Инна Ермошина
Михаил Булгаков и "универсальное знание" романтизма. Книга 2. Мудрость профессора Преображенского

1. Междукнижие: задачи второй книги цикла «Михаил Булгаков и «универсальное знание» романтизма», посвященной профессору Преображенскому

В повести «Собачье сердце» (далее – СС) подробно изложена история эксперимента второго булгаковского профессора – московского хирурга Филиппа Филипповича Преображенского, нечаянно создавшего гомункула в ходе своих исследований желез внутренней секреции животных и человека.

Действие повести охватывает период от предновогодних праздников 1924 г. до марта 1925 г. Житель Москвы (район Пречистенки) профессор Преображенский, в прошлом преподаватель медицины (в повести упоминается его трость с надписью «Дорогому и уважаемому Филиппу Филипповичу благодарные ординаторы в день…» [25, с. 499]), приобрел известность и в столице России, и в Европе как выдающийся хирург, возвращающий пожилым пациентам гормональный статус, свойственный молодому человеческому организму, путем пересадки клиентам желез внутренней секреции от животных. Профессор преуспел на этом поприще, в том числе и финансово, и, пользуясь своим врачебным авторитетом среди властителей ранней послереволюционной России, сумел обустроить свой быт намного комфортнее остальных жителей Москвы, что определило его трения с председателем домкома Швондером, желающим отобрать у Преображенского «излишки» жилплощади. Пречистенский мудрец не желал почивать на лаврах. Продолжая исследования желез и мозга, он провел экспериментальную хирургическую операцию по пересадке половых желез и гипофиза недавно умершего Клима Чугункина подобранному на московской улице псу Шарику. В результате операции появилась новая «человеческая единица» – московский гомункул Шариков. Однако первые восторги ассистента профессора доктора Борменталя относительно хирургической возможности создавать «высокостоящих существ» – людей – из «низкостоящих животных» быстро испарились. Гомункул Шариков, проявив худшие черты личности Клима Чугункина, не мог быть отнесен к «высокостоящему существу». Пьяница, праздный гуляка, хулиган и дебошир Шариков-Клим, быстро освоившись в квартире профессора, ретиво и агрессивно начал карьеру в административных органах Москвы с помощью Швондера – врага Преображенского, в итоге предал своего создателя, написав на него донос. В финале повести, осознав возможные тяжелые последствия выхода в жизнь гомункула Шарикова, Преображенский решается на повторную операцию и возрождает пса Шарика, вернув ему его железы.

Пример интерпретации образа булгаковского профессора Персикова в первой книге цикла «Михаил Булгаков и «универсальное знание» романтизма» доказал, что наиболее полно замысел писателя создать образ человека науки раскрывается в фаустианской теме, синтезирующей факты и логику всех видов познания мира¹, в том числе мифологического, связанного с овладением в познании еще и «внутренним огнем», чувствами и страстями самого познающего.

В первой книге цикла о булгаковских профессорах приведены признаки большого творческого потенциала и вместе с тем неопытности первого булгаковского профессора Персикова – главного героя повести «Роковые яйца». Представленный архетипически ход эксперимента Персикова в булгаковской повести, как и у Гёте в его истории странствия и овладения Фаустом стихиями природы, соотносится с алхимическим Великим Деланием. Персиков в свете герметической символики – неофит, проходящий начальные стадии Делания от нигредо, обозначаемого черным цветом, до цитредо, связанного с желтым цветом². Трагический финал эксперимента Персикова с «лучом жизни», завершившийся смертью ученого и без малого гибелью страны, повторил в булгаковской вариации первый, и тоже трагический, выход Фауста Гёте в большой мир для познания его тайн, ознаменованный смертью его возлюбленной Маргариты и тяжелым сном-забвением героя. Булгаковский вариант первого опыта в познании тайн мира трагичнее, чем у Гёте. Персиков гибнет от самосуда толпы, имя его и открытие полностью забыты. Фауст несчастен, внутренне подавлен и встревожен после гибели Гретхен, но остается жив и после глубокого сна на лугу просыпается для новых свершений.

Если в булгаковском замысле "профессорского эпоса" Преображенский – наследник задач Персикова, значит, его история должна содержать признаки большей опытности второго профессора при наличии меток связи истории его эксперимента с опытом первого булгаковского профессора. И такие знаки и метки существуют! В свете фаустианской логики, соединяющей естественнонаучный и герметический планы познания, хирургический эксперимент второго булгаковского профессора, Преображенского, даже в первом, поверхностном сравнении наследует и развивает задачи профессора Персикова.

Преображенский не зоолог, как Персиков, а хирург, его инструмент не искусственный «луч жизни», а скальпель, однако цели научной деятельности у них общие: изучение живых организмов и обретение ученым власти над живой материей, нахождение эффективных способов влиять на нее.

Оба профессора причастны к науке биологии. Булгаков не прописал прямо знание Преображенским зоологии, но специфика его омолаживающих операций, связанная с заменой желез человека на железы животных, позволяет предполагать, что второму профессору до мельчайших анатомических деталей знакомы особенности строения живых организмов разной степени сложности, иначе хирургическая операция не удалась бы. Без знания сходств и различий морфологии и биохимии организмов животных и человека эксперимент мудреца с Пречистенки был бы невозможен. Таким образом, Преображенский неявно наследует часть познаний первого булгаковского профессора Персикова и потому может быть представлен его преемником в биологии.

По ряду признаков Преображенский опытнее и успешнее Персикова в своих усилиях по преобразованию (преображению) живой материи, так как его опыт по хирургической пересадке гипофиза и половых желез человека собаке ради омоложения является не случайным открытием, как у Персикова, а вершится на основе накопленного опыта, о чем свидетельствует успешная практика профессора по омоложению пациентов в Москве. Преображенский – признанный специалист, «величина мирового значения благодаря мужским половым железам» [25, с. 433]. Случайность в опыте Преображенского тоже присутствует, но она особого рода: операция неожиданно завершается более выдающимся, чем ожидалось сначала, результатом. Первоначальная цель, согласно дневнику помощника Преображенского, – выяснение вопроса «о приживаемости гипофиза, а в дальнейшем – о его влиянии на омоложение организма людей» [25, с. 468]. В итоге вместо собаки появилось новое существо – Шариков. Также в сюжете повести СС фиксируются значительные внутренние усилия профессора Преображенского по осмыслению опасных итогов эксперимента с заменой желез, в то время как в повести «Роковые яйца» (далее – РЯ) Персиков, столкнувшись с трудностями на этапе практического внедрения своего открытия, вел себя тотально пассивно и в ситуации с передачей эксперимента в руки Рокка, и позже, когда эксперимент полностью вышел из-под контроля уже у исполнителей. Второй булгаковский профессор, осознав, к каким бедам может привести существование его детища – Шарикова, решается на отказ от эксперимента, выполняет повторную операцию и возвращает железы псу. В финале повести СС события в квартире Преображенского, как и в повести РЯ, возвращаются в нормальное, до-экспериментальное русло. Однако, в отличие от повести РЯ, где возврат к норме осуществила внешняя, природная сила, а Персиков в Москве после катастрофы был забыт, главный герой повести СС, самостоятельно исправив опасно пошедший эксперимент, продолжает исследования, и именно этим завершается повесть СС: «Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги. Упорный человек настойчиво все чего-то добивался в них, резал, рассматривал, щурился…» [25, с. 517].

Антагонистом первого булгаковского профессора, Персикова, является персонаж с именем Рокк, оказывающий внешнее и независимое от профессора влияние на продолжение эксперимента с лучом, что подчеркнуто фамилией, отсылающей к неподвластным Персикову роковым силам. В повести СС в эксперименте профессора Преображенского сила, тоже вредоносная и опасная, олицетворяется Шариковым, и сам профессор порождает эту силу (Швондер: «Ведь вы делали опыт, профессор! Вы и создали гражданина Шарикова!» [25, с. 483]), причем эта сила нивелируется самим ученым. То есть в повествовании о втором профессоре Булгаков подчеркивает и рукотворный характер угрозы, и определенную сопричастность этой угрозе экспериментатора, и его способность угрозу купировать, что указывает на мастерство второго профессора и его возросшие возможности влиять на эксперимент на всех этапах.

Также значимой в свете сравнения двух булгаковских профессоров выглядит связь между внешней силой, исправившей в календарный день праздника Преображения неудачу Персикова, и фамилией второго булгаковского профессора, которая, похоже (конечно же, это необходимо подтвердить более детально), указывает на встроенность сил Преображения уже в саму родовую суть пречистенского хирурга, т.е. можно обоснованно предполагать, что второй булгаковский профессор хорошо освоил умение преображать живую материю.

Замеченное в первом приближении превосходство второго булгаковского профессора над первым, определяет поиск ответов на вопросы:

– к каким символическим прототипам, кроме Фауста, обращается Булгаков в образе профессора Преображенского и как они наследуют и развивают многозначность образа первого булгаковского профессора – Персикова?

– есть ли сходство происходящих с профессором Преображенским метаморфоз с метаморфозами Фауста в драме Гёте?

– существует ли в повести СС, как и в повести РЯ, связь естественнонаучного измерения эксперимента Преображенского с мистически-мифологическим измерением его; можно ли зафиксировать ценность этой связи для биологии булгаковской эпохи?

– существует ли зооморфный «прототип» профессора Преображенского и развивает ли он образ амфибии и цыпленка в Персикове?

– какую роль в углублении авторских смыслов играют цветные детали в повести СС и упоминаемые в ней музыкальные фрагменты из опер «Аида» и «Дон Жуан»?

– к каким временным циклам обратился Булгаков в повести СС и в каком отношении хронотопы повести о Преображенском находятся к проявленному в повести РЯ булгаковскому синтезу циклов народно-мифологического, герметического и литургического года?

Как и в первой книге цикла, где сравнение булгаковских образов людей науки с уэллсовскими прояснило общность «двойного языка» российского и английского писателей, а также продемонстрировало разность авторских решений в раскрытии темы прогресса в науке и нравственности, сравнение булгаковских персонажей в повести СС с персонажами романа Г. Уэллса «Остров доктора Моро» позволило глубже понять содержание названных произведений, их фаустианскую суть и общность метафорического потенциала.

1. Преображенский – Фауст: углубление и развитие М. Булгаковым образа всезнающего профессора

"Фауст" стоит совсем особо. Это последнее слово немецкой литературы, это особый мир, как "Божественная комедия"; это – в изящной форме альфа и омега человеческой мысли со времен христианства.

Д. Мережковский. Пушкин.

Но несомненно, что в двадцатом веке еще перечтут творения Гёте и вычитают из них нечто иное, чем люди века минувшего

Вяч. Иванов. Гёте на рубеже двух столетий.

Фаустианская суть образа профессора Преображенского была отмечена булгаковедами не раз, о ней говорили чаще всего в связи с двумя прямыми авторскими сравнениями главного героя с Фаустом (чего нет в повести РЯ) и с фабулой повести СС, в которой главный герой решает фаустовскую по размаху проблему улучшения и омоложения человеческого рода и качества его жизни (Преображенский: «Я заботился… об евгенике³, об улучшении человеческой породы…» [25, с. 504]). Создав гомункула⁴, второй булгаковский профессор достигает заветной цели и древних мудрецов, и гётевского Фауста⁵.

Дополним существующие обоснования фаустианского контекста повести СС, рассмотрев детали, которыми Булгаков его актуализирует. Детали интересны тем, что служат отсылками и к гётевской истории Фауста, и к истории первого булгаковского профессора Персикова. Так, сравнение антуража встречи Преображенского с псом и аналогичного события у Гёте проявляет сходство и сущностную разницу одновременно. У Гёте черный пудель с вьющимся за ним огненным следом постепенно, кругами приближался к Фаусту:

Фауст

Кругами, сокращая их охваты,

Все ближе подбирается он к нам.

И, если я не ошибаюсь, пламя

За ним змеится по земле полян

<…>

Как он плетет вкруг нас свои извивы!

Магический их смысл не так-то прост… [40, с. 59].

Отметим, что Вагнеру пес кажется самым обычным:

Вагнер

…Просто пудель перед нами.

А этот след – оптический обман. [40, с. 59]

У Булгакова все наоборот. Преображенский приближается к сидящему в подворотне псу – голодному, с обваренным боком, т.е. с физической раной. У Гёте мудрец фиксирует движение пса, у Булгакова пес описывает приближение профессора: «Вот он все ближе, ближе». Шарик вглядывается все внимательнее: «Вот он рядом… Чего ищет?» [25, с. 432]. Вообще, момент встречи собаки и профессора отмечен особо. Почуяв запах колбасы в кармане профессора, пес «собрал остаток сил и в безумии выполз из подворотни на тротуар», и в этот же момент вьюга «захлопала из ружья над головой» и взметнула полотняный плакат с надписью «Возможно ли омоложение?» [25, с. 432]. Здесь перед нами явная кульминация сцены знакомства героев: происходит их прямой контакт, причем под плакатом, прямо указывающим на сферу деятельности профессора, и все это – под «оружейным салютом» вьюги, которую немного ранее в тексте Булгаков назвал «ведьмой» [25 .431]. Московский пес проявляет неожиданную смекалку и глубокие знания о приближающемся человеке: не только то, что у него нет «суши в душе» [25, с. 432], что он «ест обильно и не ворует» [25, с. 432], что он «умственного труда господин, с культурной остроконечной бородкой и усами… как у французских рыцарей» [25, с. 432], но и то, что зовут его Филипп Филиппович [25, с. 432]. А еще московская дворняга знает, что господин на вьюжной улице – «величина мирового значения благодаря мужским половым железам» [25, с. 433]. Не слишком ли осведомлен этот персонаж для обычной дворняги? Пес, умирая от раны и голода, «полз, как змея, обливаясь слезами» [25, с. 433] навстречу, как оказывается, к хорошо знакомому для него человеку, осознавая, что этот человек не просто спаситель, но и властитель для него: «О, мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля» [25, с. 432].

Сцена встречи завершается активными действиями «загадочного господина» [25, с. 433]. Проведя рукой по животу пса (явно с целью определения пола животного, что читателю становится понятно позже, при описании операции, в которой замена половых желез входила в хирургические манипуляции) и обнаружив отсутствие ошейника, он удовлетворенно произносит: «Прекрасно, тебя-то мне и надо. Ступай за мной…» [25, с. 433] – «За вами идти? Да на край света…» [25, с. 433].

О чем свидетельствует так явно проступающий в схожей фабуле булгаковской повести литературный диалог с Гёте? Прежде всего, об обращении Булгакова к той же большой и глубокой гётевской теме, но в московских декорациях середины 1920-х гг. Речь в повести СС, как и в «Фаусте» Гёте, идет о великом эксперименте персонажа-символа, стремящегося превзойти природу, перехватить и возглавить таинство творения и продления жизни. Булгаков сохранил признаки «чертовой природы» этого фаустианского эксперимента: «А на какого черта я ему понадобился?» [25, с. 444] вопрошает Шарик, попав в жилище, совмещенное с операционной московского профессора, называя его «похабной квартиркой» [25, с. 444], в которой творятся «ужасные дела» [25, с. 460], и отмечая в ней «зловещий запах» [25, с. 437]. В повести российского писателя те же главные действующие лица, что и в созданной Гёте мистерией познания мира: ученый и пес-черт. Более того, в сцене встречи на московской улице профессора и «чертовой собаки» Булгаков обозначил «змеиную природу» пса и его «всезнание» о профессоре – все как у Гёте. У черного пуделя, искавшего встречи с Фаустом в зачине драмы Гёте, был вьющийся за ним огненный след, а булгаковский дворовый пес, как змея, выполз из подворотни. У Гёте Мефистофель знает досконально род занятий Фауста и состояние его души (об этом он разговаривал с Богом в Прологе), московский пес в повести Булгакова также знаком с именем, душевными качествами и родом занятий Преображенского. Таким образом, в обеих сравниваемых сценах встречи присутствуют и ученый, и всезнающий персонаж в образе собаки, обладающей темной «змеиной природой».

Главное отличие сцены встречи в булгаковской повести – иные, нежели у Гёте, статусы встречающихся. У Гёте пес с чертовой сущностью настойчиво ищет встречи с мудрецом, представляясь ему лекарем его душевной раны, связанной с болезненными сомнениями в собственных познаниях, помощником, готовым дать новые силы в кухне ведьмы, чтобы потом развлекать и подбрасывать подсказки в странствии-познании, в которое отправляется вместе с Фаустом после встречи:

Мефистофель

Я убежден, поладить мы сумеем

И сообща тоску твою рассеем [40, с. 71].

<…>

Тебе со мною будет здесь удобно.

Я буду исполнять любую блажь…

<…>

Я дам тебе, чего не видел свет [40, с. 74].

Мефистофель, войдя в дом Фауста в виде пса, в начале их знакомства и во многом далее – ведущий в союзе с Фаустом.

Иная ситуация воссоздана Булгаковым в повести СС. После московской встречи профессор – спаситель пса от голода, лекарь его обваренного бока (после обработки ожога «бока … как будто и не было, бок сладостно молчал» [25, с. 439]), восстановитель его сил и здоровья («В течение недели пес сожрал столько же, сколько в полтора последних голодных месяца на улице» [25, с. 457]). В научном дневнике ассистента Преображенского записано: «Питание до поступления к профессору плохое, после недельного пребывания – крайне упитанный…» [25, с. 468]. У Булгакова ведущим в союзе с самого начала и до конца является профессор.

При сохранении сути встречи ученого и помогающей ему нечистой силы Булгаков изменил статусы встречающихся. Пес необходим Преображенскому, как и Фаусту, но главенствует в выборе уже не черт. Пес необходим булгаковскому профессору для конкретной цели, и эта цель не постижение азов тайного знания, а расширение уже имеющегося у профессора опыта в области тайн омоложения. Пес из подворотни, зная о сути экспериментов Преображенского, выползает к нему под салют ведьмы-метели, чтобы предоставить свою плоть для эксперимента. Активность в поиске и уже имеющиеся у Преображенского знания и умения определяют подчиненное положение демонического всезнающего пса, отсюда и его величание профессора «властитель».

Интересно, что мистическая природа Шарика, как и суть черного пуделя в «Фаусте», открывается не всем. Найденный и приведенный Преображенским в квартиру пес в глазах близких Преображенского всего лишь «уличный неврастеник» [25, с. 456] и «черт лохматый» [25, с. 438], и в эти выражения, похоже, вложены лишь досада и раздражение на беспокойное животное, нарушившее привычный порядок в квартире.

Булгаков тонко подбирает детали, которые, оставаясь повседневными для московского быта середины 20-х годов прошлого века, узнаваемыми и понятными его современникам, в то же время перенаправляют внимание подготовленного читателя к более глубоким слоям текста, в которых обыденное перелицовывается в мистическое и символическое. Шарик читает: «АБЫР» – надпись над магазином «РЫБА» [25, с. 436], так мы знакомимся с исторически достоверной деталью московского городского пейзажа – надписями разного цвета над магазинами, торгующими рыбой или мясом. И в этой же надписи явно подразумевается христианский контекст. Рыба в христианской традиции считалась символом Христа, и то, что Шарик читает название «перелицованно», объясняет не только физиологию его зрения, но и намекает на суть его дьявольской природы: сатана в христианстве – антипод Бога. Чтение надписи задом наперед выявляет антагонистическую христианству темную природу шариковского духа⁶.

Игра Булгакова с реальным и мистическим планами в повести ведется и далее. Так, пес Шарик знает, в чем недостатки шансонного исполнения «милой Аиды» в местах гуляний горожан [25, с. 430], а профессор Преображенский любит посещать оперу «Аида» [25, с. 460], т.е. главные герои имеют одинаковые музыкальные предпочтения, что служит еще одним странным свидетельством их духовного родства. Признаки совпадений, подразумевающие мистический союз фаустианской природы, перемежаются в повести условно «обыкновенно собачьими» размышлениями Шарика о принадлежности его к тайной собачьей элите. Озвученные мысли пса поддерживают представление о нем как об уникальной особи: «Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом… Филипп Филиппович – человек с большим вкусом, не возьмет он первого попавшегося пса-дворника…» [25 .457]. В подобных мелких деталях описания персонажей в повести СС проглядывает большой булгаковский замысел – прикоснуться к теме Фауста в московских декорациях.

Дворняга Шарик, определяя опытным взглядом принадлежность Преображенского к умственному труду, упоминает его «культурную остроконечную бородку» [25, с. 432]. У Гёте Фауст длиннобород [40, с. 87], у Булгакова в повести СС черную острую бородку носит Борменталь, ассистент и ученик Преображенского [25, с. 440]. Бородка-эспаньолка может быть отнесена к дополнительному маркеру родства с чертом, на что указывал К. Юнг, современник М. Булгакова: «"Человек с остроконечной бородкой" – наш веками освященный Мефистофель, кого Фауст «нанял» и кому не позволил восторжествовать над собой в самом конце…»⁷. Судя по примерам наличия такой же бородки у персонажей других булгаковских произведений, бородка Преображенского в повести СС вкупе с эпитетом «культурная» может быть отнесена к булгаковскому «набору» общих признаков человека интеллектуальной культуры⁸.

Горничная Зина, встречая профессора, помогает ему снять «тяжелую шубу на черно-бурой лисе с синеватой искрой» [25, с. 437]. У гётевского Фауста шуба на меху – важный атрибут профессора, связанный с его ролью учителя студентов:

Фауст

…мало называться принципалом,

Иметь студентов надо под началом» [40, с. 258].

В первой части драмы Гёте в рабочем кабинете Фауста Мефистофель примеряет на себя «длинную одежду», «балахон» [40, с. 80] профессора для чтения лекции студенту:

Мефистофель

Я заменю тебя. <…>

Дай шапку мне свою и балахон.

(Переодевается.)

Я, кажется, хорош в твоем костюме? [40, с. 80]

Во второй части Мефистофель в комнате Фауста вновь видит шубу на крюке, вспоминает, как он в ней над новичком смеялся:

Мефистофель

Сниму одежду на меху,

Ведь только в одеянье этом

Вы можете с авторитетом

Молоть любую чепуху.

Но что ученому дано,

То черту не разрешено [40, с. 257–258].

Примеряя шубу профессора Фауста, Мефистофель словно влезает в «кожу» ученого, становится причастным к его статусу, и к его авторитету. Вместе с тем Гёте создает возможность связать любое человеческое учение с «чертовым душком».

В повести Булгакова Преображенский предстает перед Шариком на московской улице «чудесным видением в шубе» [25, с. 433]. Второй раз шуба упомянута в сцене торжественного введения пса в роскошную квартиру профессора: «Пожалуйте, господин Шарик, – иронически пригласил господин» [25, с. 437]. Далее пес наблюдает, как горничная помогает господину снимать тяжелую шубу. Обращение к Шарику «господин» – шутка, но она в контексте фаустианской природы союза ученого и пса, как и тема особого происхождения от элитных пород собак, поддерживает особое значение «собачьего персонажа» и его «чертов статус». То, что для Булгакова шуба на меху действительно служит одним из одеяний черта, проясняется его воспоминанием о встрече с редактором издательства: «Дверь отворилась беззвучно, и на пороге предстал Дьявол. Сын погибели, однако, преобразился. Плаща не было, его заменила шуба на лисьем меху…»⁹.

В повести СС есть и прямое сравнение Преображенского с Фаустом. Это происходит в сцене тяжелых раздумий главного героя о результате эксперимента. Интересно сопоставить ее со схожей сценой размышлений о последствиях эксперимента с лучом профессора Персикова в повести РЯ.

Оба профессора размышляют в переломный для экспериментов момент, когда зловещие последствия опытов проявились максимально и необходимы активные действия ученых по исправлению сделанного. В повести РЯ сцена размышлений Персикова предшествует его гибели, т.е. является частью финала повествования. В повести СС сцена размышлений Преображенского становится поворотным моментом в дальнейшем развитии действия, но до финала еще далеко.

Сравним детально. В повести РЯ Персиков накануне своей гибели сидит в кабинете за столом, на котором лежат газеты и телеграммы о бедствиях в республике от нашествия порожденных им змей. «Профессор не работал и не читал» [23, с. 422], «смотрел остекленевшими глазами перед собой и курил» [23, с. 423], «слоистый дым веял вокруг него» [23, с. 422].

В повести СС после осознания, какого монстра он создал, профессор Преображенский, сидя в кабинете, тоже курит: «долго и жарко светился кончик сигары бледно-зеленым огнем» [25, с. 496]. Преображенский пытается «разглядеть причину удивительных событий, перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире» [25, с. 497]. При этом у него нет остекленевшего взгляда, как у Персикова в РЯ. Персиков в итоге курения-размышления произносит: «Ишь, как беснуются… что ж я теперь поделаю» [23, с. 423]. В повести СС «тяжкая дума» [25, с. 496] Преображенского увенчана его репликой, провозглашающей намерение не опускать рук и действовать: «Ей-богу, я, кажется, решусь!» [25, с. 497]. Эти слова поддержаны булгаковской ремаркой: «очень возможно, что высокоученый человек разглядел причину удивительных событий после операции» [25, с. 497].

Размышляющий в кабинете Преображенский прямо сравнивается автором с Фаустом: он представлен «в полном одиночестве, зеленоокрашенный, как седой Фауст» [25, с. 497]. В повести РЯ подобного прямого сравнения нет, однако описание момента принятия экспериментаторами личного решения о судьбах своих опытов в обеих повестях происходит в подчеркнуто одинаковых «декорациях». Если исходить из предположения об общей фаустианской теме в повестях Булгакова и, соответственно, о преемственности историй двух булгаковских профессоров, в повести СС перед читателем предстает более совершенный московский Фауст в сравнении с первой, неудачливой его ипостасью – Персиковым.

Этот возможный вывод косвенно подтверждает также характер восхвалений учениками Персикова и Преображенского научных достижений своих учителей.

Ученик Персикова доцент Иванов говорит об открытии своего руководителя так: «Будем говорить прямо: вы открыли что-то неслыханное… вы открыли луч жизни! <…> …вы приобретете такое имя… У меня кружится голова. …Владимир Ипатьевич, герои Уэллса по сравнению с вами просто вздор…» [23, с. 368]. Борменталь описывает успех хирургического «акта творения» гомункула в операции Преображенского в научном дневнике так: «Новая область открывается в науке: без всякой реторты Фауста создан гомункул! Скальпель хирурга вызвал к жизни новую человеческую единицу! Профессор Преображенский, вы – творец!» [25, с. 474].

В приведенных оценках двух экспериментов отмечен равный по значимости размах научной деятельности ученых. Прозвучавшее в дифирамбах одного из учеников имя Фауста, похоже, выполняет ту же роль, что и схожесть «декорации» (курение в кабинете), в которой два профессора размышляли о судьбах своих опытов. Упоминание имени Фауста служит своеобразным указанием на единую символическую природу образа профессора в двух повестях, а также на эволюцию образа. Преображенский – такой же московский Фауст, как и профессор Персиков, но он – ученый в новом качестве и с иной исследовательской позицией. Неудачный опыт не приводит его к гибели, потому что Преображенский понял причину неудачи, знает, что делать, и готов исправить ошибку.

А в том, что само исправление ошибки профессором не означает его отказа от дальнейшего познания, убеждает финал повести СС. И здесь мы тоже встречаем фаустианский мотив!

Последние строки повести СС звучат рефреном гётевскому гимну вечно беспокойной и ищущей человеческой натуре и неостановимости познания, и в этом мы находим еще один маркер фаустианской темы в повести СС. В финале истории Шарик, вновь обретший собачье тело и сердце, взирает на «седого волшебника» Преображенского, упорно продолжающего творить «страшные дела»: «Руки в скользких перчатках важный человек погружал в сосуд, доставал мозги. Упорный человек настойчиво все чего-то добивался в них, резал, рассматривал, щурился…» [25, с. 517]. Сравним с гётевским:

Фауст

Нам здешний мир так много говорит!

Что надо знать, то можно взять руками.

Так и живи, так к цели и шагай,

Не глядя вспять, спиною к привиденьям,

В движенье находя свой ад и рай,

Не утоленный ни одним мгновеньем! [40, с. 425] ¹⁰

…Особенно плодотворной для понимания фаустианской сути второго булгаковского профессора и, соответственно, связи образа Преображенского со своим «идеальным прототипом» стала тема освоения в познании «внутреннего огня» познающего, связанного с качествами «сердца»/души.

В комментарии А. Соколовского к прозаическому переводу «Фауста» столетней давности (книга эта была в библиотеке М. Булгакова) названа важная особенность изучения природы отцом Фауста: «В подлиннике стоит: mit Redlichkeit, т. е. правдиво; но здесь именно намек на то, что отец Фауста изучал природу безгрешно, т. е. не ища помощи злых духов, в чем в то время подозревали всех, занимавшихся естественными науками»¹¹. И далее Соколовский поясняет, почему Гёте использовал для черта образ собаки: «По средневековым поверьям, злые духи особенно часто являлись людям в виде собак»¹².

Таким образом, появление рядом с Фаустом Мефистофеля в образе черного пуделя с огненным следом («пламя / за ним змеится по земле полей» [40, с. 59]) – олицетворенной силы совращения человека с пути праведного¹³, обусловлено тем, что Фауст, в отличие от отца, отказывается от безгрешности в познании, что у Гёте представлено как отказ от смирения в чувствах и желаниях:

Фауст

…«Смиряй себя!» – вот мудрость прописная,

Извечный, нескончаемый припев,

Которым с детства прожужжали уши…

Я утром просыпаюсь с содроганьем

И чуть не плачу, зная наперед,

Что день пройдет глухой к моим желаньям

И в исполненье их не приведет…

<…>

Бог, обитающий в груди моей,

Влияет только на сознанье.

На внешний мир, на общий ход вещей

Не простирается его влиянье.

Мне тяжко от неполноты такой,

Я жизнь отверг и смерти жду с тоской [40, с. 71–72].

В приведенном фрагменте важно высказываемое Фаустом страстное желание не просто фиксировать разумом происходящее во внешнем мире, но и освоить силу, живущую в груди. Именно это разочарованному в «сухом познании» Фаусту, разбившему «градом проклятий» [40, с. 73] старое «здание» представлений о мире, предлагают незримые злые духи-«малютки», помощники Мефистофеля, – построить «свой новый чертог» [40, с. 73], вначале погрузившись в хаос собственных чувств/страстей. Но в глубине груди находится сердце! И, судя по реплике Фауста, он верит в лучшее в своем сердце: «Бог, обитающий в груди моей…» Поскольку все, происходящее с Фаустом, архетипично, можно уверенно констатировать, что в представлении Гёте подлинное знание невозможно без овладения всеми собственным силами, живущими в груди/сердце познающего. В соответствии с новыми правилами познания Фауст начинает с того, что ему предлагает черт: он становится бездумным повесой, чтобы «изведать после долгого поста, что означает жизни полнота» [40, с. 71].

Фауст

Отныне с головой нырну

В страстей клокочущих горнило.

Со всей безудержностью пыла

В пучину их, на глубину…». [40, с. 77]

Его конечная цель – понять, возглавить и перехватить власть над природой и прояснить все возможности своих внутренних сил. С внешней стороны это выглядит и как желание получить личное, в том числе чувственное удовлетворение, – конкретную пользу от познания. Стремясь в литературном творчестве к типизации, в истории своего главного героя Гёте отобразил одну из заметных особенностей познания в Новое время: оно приобретало черты бунта против ограничений прежних форм знания, и важную роль в нем стали играть человеческие желания, страсти и насущные потребности¹⁴. С точки зрения прежнего знания, которое опиралось только на рациональное начало, в ситуации, когда для познающего, по утверждению Мефистофеля, «со всех приманок снят запрет» [40, с. 201], познание становилось делом грешным, «нечистым».

Спутник, появившийся в начале странствия Фауста в виде черного пуделя, вертится перед ним, томит, беспокоит, раздражает своей горячкой [40, с. 35]. Демон отрицания Мефистофель, «отец сомнений и помех» [40, с. 241], является еще и демоном-искусителем, ввергающим Фауста в различные виды активности, испытывая его связь с Богом. В этом суть миссии черта согласно «Прологу на небесах» в драме Гёте, причем миссия эта одобрена Господом, с помощью черта испытывающим Фауста, но одновременно твердо верящим в его стойкость. В «Прологе» Гёте точно обозначает, что за силами в человеческой груди стоят разные «кураторы».

Союз Фауста с черным псом, за которым при первой встрече вьется огненный след, выглядит как соединение двух огней: внутренней «горячки» главного героя и демонического пса, добавившего своего «темного огоньку» к полыхающей страсти Фауста познать все в мире до донышка. Но и Бог верит в конечную победу Фауста над демонами, внешними и внутренними:

Господь

Он служит мне, и это налицо,

И выбьется из мрака мне в угоду.

Когда садовник садит деревцо,

Плод наперед известен садоводу [40, с. 34].

В свою очередь, Фауст осознает сложную природу своего внутреннего огня. Он говорит о раздвоенности своей души, о своих высоких и низких устремлениях:

Фауст

Но две души живут во мне,

И обе не в ладах друг с другом.

Одна, как страсть любви, пылка

И жадно льнет к земле всецело,

Другая вся за облака

Так и рванулась бы из тела… [40, с. 57–58]

<…>

В придачу к тяге ввысь,

Которая роднит меня с богами,

Дан низкий спутник мне [40, с. 138].

Этот двусоставной «внутренний огонь» героя – основа его бунтарства против сухого и «мертвого» знания, стремления к познанию всей глубины страстей и сердца, желания стать центром силы и власти в мире.

Огонь, роднящий Фауста и Мефистофеля (у Гёте звучит, что они «братья», безумцы, бунтари с жилкой творческой [40, с. 254]), – это «чертово пламя», телесный жар, чувства, страсти. И вместе с тем в груди Фауста есть место и для Божьего, «высокого» огня. Именно эту часть души в финале ангелы забирают на Небо, в Божьи пределы: «Подымаются к небу, унося бессмертную сущность Фауста» [40, с. 437]. «Темный» огонь души, связанный с чувствами и страстями, таким образом, соотносится с жизнью тела и гаснет вместе с его смертью, а светлый, «чистый», огонь возвращается к Отцу Небесному. С точки зрения герметизма после смерти Фауста происходит финальная дистилляция его духовной составляющей, разделение сущностей и последующее соединение с породившими их стихиями и силами. Куда «уходит» «низкая» часть души? Очевидно, в глубь земли, в «ведомство» природы и черта…

У Гёте в начале странствия Фауста «чертово пламя», связанное с жизнью тела, его силой и возможностями, в том числе любовными, требуется обновить. К этому прилагает усилия Мефистофель. Он ведет Фауста к ведьме, чтобы омолодить его, укрепить его жизненные силы, помочь «три десятка сбросить с плеч» [40, с. 101]. В кухне ведьмы Фауст пробует зелье (вино), причем оно имеет огненную природу: «Когда Фауст подносит его к губам, оно загорается» [40, с. 110]. После пития зелья Мефистофель отмечает, что тело Фауста достаточно «жару набралось» [40, с. 111] для начала трудного странствия. Также в кухне ведьмы проявляется направление дальнейших действий Фауста, определяется важнейшая точка приложения его возросших сил, явно чувственной природы: он видит в зеркале образ Елены Прекрасной, в нем вспыхивает страсть к этой женщине:

Фауст

Кто этот облик неземной

Волшебным зеркалом наводит?

Любовь, слетай туда со мной,

Откуда этот блеск исходит.

Кто эта женщина вдали?

<…>

Пропал! Я как в бреду.

<…>

Я страстию объят горячей! [40, с. 104–105]

Мефистофель обещает Фаусту, что теперь, «глотнув настойки, он Елену / Во всех усмотрит непременно» [40, с. 111]. В непристойной шутке Мефистофель обрисовывает пространство активности Фауста – погружение в любовную страсть. Таким образом, можно утверждать, что прибыток «чертова огня», который Мефистофель дает Фаусту с помощью ведьминого зелья, фактически связан с омоложением лет на тридцать и с возрастанием половой силы.

…Известное в современном булгаковедении сравнение квартиры Преображенского с «кухней мира»¹⁵ перекликается с возможностью сравнить его с кабинетом гётевского Фауста и с «кухней ведьмы»: Фауст стремится стать богоподобным и с помощью магии сотворить чудо, привлекая в помощники самого черта-Мефистофеля, а ведьма у Гёте способна омолодить и прибавить половой силы своим зельем; в квартире Преображенского, в приемной и операционной за «волнистым и розоватым стеклом двери» [45, с. 436], знают рецепты омоложения и помогают пациентам профессора, пожилым мужчинам и женщинам, получать прилив половой силы после хирургических манипуляций¹⁶.

Особо отметим, что Преображенский упоминает клинику, где он тоже делает операции («Ляжете в клинику с утра, мой ассистент приготовит вас…» [25, с. 444]), но основная его деятельность происходит в квартире, где есть превосходно оборудованная операционная с «целой бездной предметов» [25, с. 440]. Такая же «бездна» приборов, шкафов, столов и ламп была и в лаборатории профессора Персикова. Так с помощью ряда деталей Булгаков демонстрирует преемственность мест, где трудятся его профессора.

Получая от Преображенского вожделенное обновление «телесного жара», его пожилые клиенты рассыпаются в благодарностях: «Хе-хе… Мы одни, профессор? Это неописуемо <…> двадцать пять лет ничего подобного! <…> Верите ли, профессор, каждую ночь обнаженные девушки стаями…» [25, с. 441]. Преображенский по своей признанной в Европе схеме хирургической операции по пересадке половых желез способен омолодить человека на 25 лет, это следует из восхищенного признания его пациента, которое заканчивается словами: «Вы – кудесник!» [25, с. 441].

Операционная и приемная Преображенского видятся псу Шарику сверкающими от света ламп пространствами мага, чародея и волшебника [25, с. 440, 441], пес прямо характеризует их как «похабное местечко» [25, с. 444], которое отмечено «зловещим запахом» [25, с. 437], и эта характеристика схожа с описанием запаха колдовского варева из котла на кухне ведьмы у Гёте:

Мефистофель (ведьме)

Нужда у нас в твоем вине…

Ведьма

Вот есть немножко во флаконе,

Понюхайте, какой букет.

Теперь оно совсем без вони… [40, с. 108]

В кухне ведьмы Фауст глядит в зеркало и вдохновляется обликом Елены Прекрасной [40, с. 104] также в приемной Преображенского пациент профессора воодушевляется образом красивой девушки: «из карман брюк вошедший выронил на ковер маленький конверт, на котором была изображена красавица с распущенными волосами. Субъект подпрыгнул, наклонился, подобрал ее и густо покраснел» [25, с. 441].

Итак, топосы зловещих и колдовских мест, где происходит омоложение и усиливаются возможности телесной любви у Гёте и Булгакова, по ряду деталей, а главное, функционально схожи.

А теперь сравним пространства для исследовательской деятельности первого булгаковского профессора – Персикова и второго, – профессора Преображенского. У первого, Персикова, было два кабинета, и основную свою работу ученый проводил в административном помещении зооинститута. Второму профессору писатель возвратил фаустовскую «норму»: как и Фауст, Преображенский действует вне административных пространств, в кабинете, операционной, приемной, являющихся частью его жилища. Интересно также пожелание профессора, высказанное в споре со Швондером: «Я один живу и работаю в семи комнатах… и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку» [25, с. 446]. Это означает, что книг у Преображенского очень много, и это тот же признак фаустианского пространства, что у профессора Персикова, книги у которого были «до потолка». Отметим, что комнат у Преображенского больше – у Персикова было пять.

Успешная деятельность героя булгаковской СС в делах омоложения позволяет увидеть в нем не просителя телесного жара, подобно Фаусту в произведении Гёте, а дарителя молодых жизненных сил и телесных благ страждущим. Так получают полное обоснование эпитеты в адрес Преображенского: «маг», «кудесник», «волшебник» [25, с. 456], «божество» [25, с. 457], каковые совершенно отсутствуют в характеристиках профессора Персикова. Преображенский, как и гётевская волшебница-ведьма, способен увеличивать жизненные силы/телесный жар своих пациентов, следовательно, обладает высоким магическим статусом. Если у Булгакова второй профессор – «Фауст», то следует искать соответствия образа Преображенского и его гётевского прототипа не на самом первом этапе странствия-познания, как Персиков, в образе которого подчеркнута лишь его потенциальная способность постигать тайны мира (персиковский «гениальный глаз» [23, с. 426] и «что-то особенное, кроме знания, чем обладал в мире только один человек – покойный профессор Владимир Ипатьевич Персиков» [23, с. 426]), а позже.

Взаимодействие Фауста Гёте на всем протяжении его странствия-познания с женщинами в разных их ипостасях: ведьмами Брокена, Маргаритой, Матерями на дне мира, сивиллами, Персефоной, Еленой Прекрасной, – поддерживает тему телесного, полового жара как основополагающего источника сил героя-мудреца, движимого страстью стать богоподобным властелином тайн мира, научиться создавать живые формы самостоятельно. Фауст жаждет оживить-воссоздать телесно и духовно идеальную женщину – Елену Прекрасную, и эта цель героя Гете схожа с результатом эксперимента Преображенского, созданием московского гомункула. Все варианты общения Фауста с реальными и мифическими женщинами (олицетворяющими способность рождать) у Гёте сопровождаются непременным прямым или косвенным упоминанием кухни ведьмы. Так, перед первым и неудачным «отелесниванием» Фаустом Елены и Париса, перед спуском его «из мира форм рожденных» [40, с. 244] на Дно к Матерям, в мир «прообразов» всех вещей [40, с. 244], звучит вопрос Мефистофеля, готов ли Фауст встретиться с новой могущественной силой в женском обличье, которую уже нельзя, как в кухне ведьмы, увидеть глазами. Это о том, что богини-Матери невидимы и живут в абсолютной пустоте, в нехоженном, девственном, недосягаемом для человека мире. И Фауст отвечает:

Такой вопрос излишен.

В нем отголосок «кухни ведьмы» слышен [40, с. 242].

Перед проявлением зрелого магического могущества Фауста, выраженного в способности оживить Елену для брака с нею, герой Гёте общается с сивиллой Манто и опускается в мир мертвых, к Персефоне. В диалоге с сивиллой о необходимости «вылечить» его от сумасбродства, Фауст опасается, что в нем потухнет огонь: «Лечиться, чтоб огонь во мне потух? / Чтоб стал я рассудителен и сух?» [40, с. 288]. И это явная отсылка к его словам в кухне ведьмы: «Я страстию объят горячей!» [40, с. 105].

Все эти детали у Гете позволяют убедиться, что поворот от сухого рационального знания в пучину страстей у Фауста не хаотичен. Перед Фаустом в его странствиях путеводной «звездой» является образ Елены Прекрасной, в античности олицетворявшей идеалы красоты, совершенство формы, и силой, помогающей преодолеть все трудности и преграды в познании тайн природы, является любовная страсть к Елене. Фауст-мудрец, отринув мертвое знание, в странствии – любовном приключении обретает новое знание о себе, своем сердце; познание для него неразрывно с поиском личного счастья в союзе с идеальной женщиной. С провалами, преступными ошибками, он восходит к олицетворенному в мифах Идеалу женщины. О Елене он говорил так:

Фауст

Неужто я ее одну,

Божественную, молодую,

Как я ее себе рисую,

Всей страстью к жизни не верну? [40, с. 288].

Пройдя ряд испытаний с помощью Мефистофеля, Фауст обретает статус мага, вызывает Елену к жизни и вступает с нею в брак, плодом которого становится их сын Эвфорион – символ окрыленного духа поэтов. Вот как писал об этом этапе жизни Фауста литературный критик, современник М. Булгакова Л. Шепелевич: «Елена… высокий символ чистой красоты. Фауст рядом с нею оказался представителем северной германской культуры, впервые постигшим тайны классической красоты, a Эвфорион – дитя этого союза – окажется символом поэзии творчества, происшедшего от соединения начал, имеющих столь мало общего» ¹⁷. Сам Гёте говорил об Эвфорионе так: «Эвфорион… не человек, а лишь аллегорическое существо. Он олицетворение поэзии, а поэзия не связана ни с временем, ни с местом, ни с какой-нибудь определенной личностью»¹⁸.

Погружение Фауста в пучину страсти оказывается опытом использования жара тела и чувств для осознанного творения новых живых форм, и самым ярким примером такого творчества становится оживленная Елена и рожденный ею сын.

У Гёте природа творческого мастерства Фауста, отмеченного браком с Идеалом красоты, связывалась с владением духовными возможностями, своим внутренним огнем. Так, Фауст после первой неудачи воплотить Елену в земном мире, демонстрируя великую веру в то, что в будущем осуществит мечту, восклицал:

Фауст

Здесь собственный мой дух сплотит тесней

Двоякий мир видений и вещей… [40, с. 256].

Особую духовную силу, способную «скреплять» видения и земные вещи, Гёте уравнивал с мастерством воплощать мечту, «отелеснивать» образы, как это происходит в поэтическом творчестве, оживляющем нафантазированных героев, дающем им жизнь в веках. Фауст в финале своих странствий, испытаний и уроков обрел и статус гениального инженера, когда смог, покорив земные стихии, отвоевать у моря большой кусок суши, и статус гениального поэта, получив после смерти сына Эвфориона его лиру и плащ («гения наряд» [40, с. 371]), наделявшие его способностью парить в небесах (не здесь ли корень булгаковской фразы о создании романа «МиМ»: «Мы совершим с тобой последний полет»¹⁹?).

Таким образом, освоив в странствии-научении «высокую» часть огня своего духа при опоре на «темный» огонь страсти к Елене, Фауст, как маг, инженер, поэт, – научился творить подобно Богу живые формы, что у Гете уравнено со способностью парить в небесах, как птица.

В финале судьбы Фауста он, вознесшись к Богоматери в Ее Славе, становится частью Небесной сферы под названием Вечная женственность [40, с. 446], т.е. обретает место в вечности в составе Творящих сил, не утративших атрибут женской природы. Вообще, не будет ошибкой определить, что именно женское начало как олицетворение производительных сил природы определяет цели и содержание фаустианского «грешного» познания. Тема любовной страсти Фауста раскрывается в трех этапах его взаимодействия с женским началом:

– начинается со слепой страсти к земной Гретхен (очень важно здесь упоминание переводчиком Соколовским, что у Гёте в подлиннике Мефистофель называет Гретхен «das affenjunge Blut», т.е. буквально «молодая обезьянья кровь»²⁰, что позволяет определить суть первой страсти Фауста и Маргариты как животное влечение, и в этой связи интересно упоминание в булгаковской повести СС пересадки Преображенским старой даме яичников обезьяны, кажется, здесь видна прямая аллюзия на гётевский текст);

– проходит через Брокенский шабаш ведьм с их темными и грязными телесными страстями; благодаря интермедии «Сон в Вальпургиеву ночь или Золотая свадьба Оберона и Титании», «задержавшей» развитие действия, Гёте изящно сопоставляет золотой юбилей брака духов земли и шабаш ведьм: эти события совпадают по времени – первое мая, а их общая основа – энергии, обеспечивающие плодородие (совокупление, брак), которые могут быть высокими и низкими (любовь-похоть). Так Гёте создает возможность неоднозначности оценки шабаша. В частности, в применении к судьбе Фауста развивающая роль шабаша кажется несомненной²¹;

– приносит результат в отелеснивании Фаустом Елены Прекрасной и вступлении его в брак с нею;

– наконец, после смерти Фауста завершается соединением «высокой» части его духа с небесной Вечной Женственностью и вхождением в состав творящих сил в образе Богоматери на Небе. Совершенствование чувствований Фауста наряду с все возрастающим его умением скреплять видения и земные вещи в этом ясно обозначенном стремлении от слепой животной («обезьяньей») страсти к высокому союзу с Высшим женским началом на Небесах невозможно отрицать²².

Если Преображенский – следующая после Персикова ипостась Фауста у Булгакова, если второй московский профессор – уже состоявшийся маг и волшебник, со знанием дела и уже без помощи спутника-подручного Мефистофеля управляющийся с телесным, чувственным жаром, умеющий его усиливать и даже «пересаживать» от низшей органической формы (собаки) высшей (человеку), значит, в повести СС обязательно должны быть детали, связанные с темой и низкого, и высокого взаимодействия с женским началом. Также следует присмотреться к образу Преображенского и определить возможные признаки способности его к «парению», «полету», что у гётевского Фауста как раз связывалось с достижением высокого уровня мастерства в создании жизнеспособных творений, сплавлении духа и материи, «видений и вещей».

К деталям, связанным с темой любовного влечения к женщинам в повести СС к женщинам, с полным правом можно отнести музыкальный фрагмент, повторяющийся в повести неоднократно, – романс «Серенада Дон Жуана» П. Чайковского на слова поэта А. Толстого из поэмы «Дон Жуан» (1862 г.).

Музыка к «Серенаде Дон Жуана» была написана П. Чайковским в 1878 г. «Много крови, много песен!..» [25, с. 442], – напевает профессор фразу из романса, обсуждая операцию своего клиента, улучшившую его мужские способности. Пациент, судя по его рассказам о себе и фривольным фотокарточкам, выпавшим из кармана, вполне может быть назван московским Дон Жуаном. Он подпевает профессору: «Я же той, кто всех прелестней!..» [25, с. 442].

Слова романса объединяют врача и пациента, жаждущего получить новые силы в любовных утехах. В поэме А. Толстого они звучат в сцене признания Дон Жуана в страсти к легкомысленной городской красавице Нисете с призывами к ней и обещанием готовности отдать за нее жизнь в сражении с соперниками. Вот фрагмент романса:

От Севильи до Гренады,

В тихом сумраке ночей,

Раздаются серенады,

Раздается стук мечей;

Много крови, много песен

Для прелестных льется дам, –

Я же той, кто всех прелестней,

Песнь и кровь мою отдам!…²³

«От Севильи до Гренады», – эти слова профессор Преображенский напевает и в разговоре с клиентом – стареющим ловеласом, признавшимся профессору в возвращении молодой страсти после лечения, и при обсуждении операции с пожилой дамой, скрывающей свой настоящий возраст и жаждущей омоложения, чтобы не потерять молодого любовника («Я знаю, что это моя последняя страсть… Ведь это такой негодяй! <…> Он не может пропустить ни одной гнусной модистки. Ведь он так дьявольски молод!» [25, с. 443]). Таким образом, слова романса, являясь ироничной, пожалуй, даже саркастичной «меткой» для московского варианта донжуанства, еще и подкрепляют тему «всегдашности» любовных страстей и человеческих устремлений к вечной молодости. Увиденная в таком ракурсе тема Дон Жуана, опосредованно присутствующая в деятельности профессора Преображенского, расширяет горизонты сюжета до большой темы «омута страстей и чувств», влияющих на каждого человека, в том числе на тех, кто поставил своей целью исчерпывающее познание мира. Так донжуанство в повести Булгакова обретает статус части фаустианского грешного познания, актуализируя задачи овладения силами, живущими в груди/сердце познающего.

Близкое к булгаковской эпохе определение понятия сердце в Толковом словаре В. Даля гласит: сердце – это «нутро, недро, утроба, средоточие… нравственно оно есть представитель любви, воли, страсти, нравственного, духовного начала, противоположно умственному, разуму, мозгу…»²⁴. В соответствии с возможностью трактовать сердце как средоточие «низких» (плотоядные страсти) и «высоких» (любовь, духовные порывы к совершенству) качеств живого существа, слово «сердце» в названии повести Булгакова о втором профессоре можно отнести к обозначению писателем той области знания, которую так жаждал освоить гётевский Фауст и к тайнам которой оказался причастен в ходе своего эксперимента с созданием человека из собаки профессор Преображенский. Соответственно, мы можем констатировать, что тема познания при сравнении образов двух профессоров, представленных Булгаковым в повестях РЯ и СС, дана писателем в развитии: от первого профессора – сухого естествоиспытателя, чуждого полнокровной жизни души и сердца, который вне своей области (зоологии, эмбриологии, анатомии, ботаники и географии) ни о чем не говорил, газет не читал, в театр не ходил [23, с. 357], жил без семьи и близких («жена профессора сбежала от него с тенором оперы» [23, с. 357]), ко второму, имеющему близких и друзей (Борменталь, Зина, Дарья Петровна), заядлому театралу, любителю опер, принявшему, по сути, сердечное решение нивелировать сомнительные итоги своего эксперимента, породившего «паршивое сердце» Шарикова/Клима,.

Классический образ Дон Жуана в описании литературного критика булгаковской эпохи А. Веселовского охарактеризован так: «Блеск и красота, смелость, доходящая до дерзости, чувство безнаказанности и презрения к людям, вера в свою счастливую звезду, сознание, что “смерть еще далеко и до нее осталось много наслаждений”, злая насмешливость и веселость, умение схватить добычу с налету и тонкое притворство в нежности и любви…»²⁵. История ловеласа, ставшего героем легенд, в определении многих литературных критиков рубежа XIX–XX в. – это романская ветвь предания о мятежнике, разбившем рамки обыденности и привычной морали, отказавшемся от будничной скуки и устремившемся к полному, бесконечно разнообразному личному счастью, что сближает его историю с северной, германской легендой о Фаусте: обоих «мятежников манит все неизведанное, они идут вперед с отвагой завоевателей», оба хотят стать подобными Богу (eritis sicut deus)²⁶. Связь образов Фауста и Дон Жуана прослеживается и у Гёте. «В истории с соблазнением Гретхен не устами ли Дон Жуана говорил Фауст?»²⁷ – вопрошал А. Веселовский, а критики рубежа XIX–XX вв. отмечали, что истории Фауста и Дон Жуана – это вариации темы вечно неудовлетворенного человеческого духа, где Фауст – трагедия духа, а Дон Жуан – трагедия чувственности²⁸, причем тип Фауста универсальнее типа Дон Жуана, потому что чувственность входит как элемент и в Фауста²⁹.

Интересно, что Преображенский напевает слова из серенады Дон Жуана также в сценах, не связанных с темой плотских утех. Как было отмечено в первой книге нашего цикла, булгаковское «оплотнение» текста многочисленными говорящими деталями требует погружения в смысл сцен, в которых встречается приметная поэтически-музыкальная цитата, и обязательного сопоставления его со смыслом произведения, цитируемого Булгаковым: в этом случае проявляются моменты согласия либо опосредованной дискуссии Булгакова с цитируемым автором.

Так, строки романса на слова А. Толстого из поэмы «Дон Жуан» звучат из уст Преображенского во время откровенного разговора с ассистентом Борменталем в ситуации, когда Шариков уже проявил свою подлость и низость. Борменталь намекает на возможность обращения эксперимента вспять, что подразумевает убийство Шарикова: «Ведь это единственный исход. Я не смею вам… давать советы, но, Филипп Филиппович, посмотрите на себя, вы совершенно замучились, ведь нельзя же больше работать!» [25, с. 501]. Профессор в этом разговоре вспоминает слова серенады сразу после признания о том, что он «так одинок… "От Севильи до Гренады…"» [25, с. 501] и на предложение Борменталя отвечает так: «И не соблазняйте, даже и не говорите… и слушать не буду. Понимаете, что получится, если нас накроют. Нам ведь с вами на "принимая во внимание происхождение" отъехать не придется, невзирая на нашу первую судимость» [25, с. 501]. В этой сцене коллизия, в которой оказались герои булгаковской повести, отчасти совпадает с ситуацией из поэмы А. Толстого «Дон Жуан» – той самой, серенаду из которой напевает в разговоре Преображенский. Дон Жуан (имя его в поэме Толстого Тенорьо де Маранья), сознавая свое одиночество в борьбе с церковью и законом, отвергает предложение своего слуги Лепорелло убить и сдать властям и инквизиции в качестве свидетельства «покаяния» некоего Боабдила – неудачливого убийцу, которого подослали к Дон Жуану члены Святого братства (familiares – инквизиция). Предложение расправиться с Боабдилом от Лепорелло схоже с предложением Борменталя Преображенскому:

Лепорелло

Формальный вам готовится процесс;

Арестовать должны вас очень скоро.

Меж тем разосланы во все концы

Глашатаи, чтоб ваше отлученье

От церкви и закона объявить.

Пропали мы совсем!

<…>

…бродяга этот,

Отступник, шельма, висельник и вор,

На вас беду накличет. Средство ж есть

Не только избежать беды, но пользу

Из шельмы этого извлечь, когда вы

Послушаетесь моего совета

И в рассужденье вникнете мое.

<…>

…схватить его сейчас

И на дворе публично сжечь. Мы этим

Докажем всем, в ком есть на нас сомненье,

Что добрые мы христиане³⁰.

Де Маранья отвергает предложение Лепорелло, более того, дает Боабдилу деньги на покупку корабля и снаряжения для морского разбоя.

В повести Булгакова одинокий и уже знакомый с преследованием судебной системой Советской России «пречистенский мудрец» Преображенский, помощник московских Дон Жуанов, знающий секреты возрождения любовной страсти, демонстрирует ту же силу духа и порядочность, что и де Маранья в поэме А. Толстого, отказываясь от подлых действий в отношении своего подопечного, охарактеризованного тоже как образчик низости.

Случайно ли это обращение М. Булгакова в целом к содержанию поэмы А. Толстого о Дон Жуане, а не только к смыслу романса из этой поэмы – любовного призыва к красотке Нисете? Как показал анализ повести РЯ, у Булгакова не бывает случайностей, все рассчитано и работает на углубление, символизацию персонажей. Сближая образ Преображенского с образом Дон Жуана, писатель акцентирует одну из важных тем фаустианского познания – донжуанство – как метку вектора познания главного героя, направленного в глубины человеческих страстей, тайн сердца. Это булгаковское сравнение тем более важно и интересно, что финалы многочисленных вариантов легенды о Дон Жуане, созданных в XIX в., различались, и мы можем попытаться восстановить один из этих вариантов, выбранный автором «Собачьего сердца».

А. Толстой писал о своем герое так: «Каждый, впрочем, понимает "Дон Жуана" на свой лад, а что до меня, то я смотрю на него так же, как Гофман: сперва Дон Жуан верит, потом озлобляется и становится скептиком; обманываясь столько раз, он больше не верит даже и в очевидность»³¹. Великим скептиком, особенно в первое знакомство его с Мефистофелем, считался и Фауст, и в свете этого факта важным для литераторов XIX –начала XX в. был вопрос: достоин ли Дон Жуан создаваемых им бурь любовных чувствований, нередко имеющих трагический финал для женщин и их близких, блаженства, коего была удостоена у Гёте бессмертная часть духа Фауста? Можно ли признать благим поиск любовного идеала Дон Жуаном, бегущим от очередной покоренной им женщины к новой женщине, новой любви?

Вопрос этот волновал многих больших авторов в литературе и решался двояко.

В первом варианте Дон Жуан представал как неисправимый грешник, «человек под властью исключительной чувственности, развратный, беспринципный, безбожный и посему достойный самой тяжкой кары – вечных адских мучений»³². Именно этот вариант, как отметил литературный критик Н.Я. Котляревский в 1909 г., избрал А.С. Пушкин в «Каменном госте», где сюжет разрешается при помощи Божьего суда (посредством ожившего Командора) и наказания Дон Жуана смертью и низвержением в ад³³.

Во втором варианте оценки судьбы Дон Жуана акцент был сделан на теме Божьей милости и благодати. Бегство Дон Жуана от женщины к женщине связывалось с поиском вечного идеала, т.е. связывалось с силой человеческого духа и свободой его проявления. Оправдание вольностей Дон Жуана сторонниками второго варианта оценки его судьбы требовало признать необходимость искупления Дон Жуаном тех страданий, которые он причинял другим людям. Осознанное очищение от грехов должно преобразить грешника в праведника, вести к перевоплощению его сердца и помыслов. Критик булгаковской эпохи Н.Я. Котляревский, противопоставляя такой вариант судьбы Жуана пушкинскому финалу «Каменного гостя», в 1909 г. писал: «Рядом с Дон Жуаном, беспечным, жизнерадостным и сатанински гордым, мы встречаем другого Дон Жуана, который, нагрешив вдоволь, начинает помышлять о покаянии, в конце концов превращается в кающегося грешника, достигающаго в своем покаянном рвении иногда высокой степени святости»³⁴.

А. Толстого, цитируемого Булгаковым в повести СС, безусловно, следует отнести к приверженцам гуманистичного варианта оценки судьбы Дон Жуана. В этом выборе А. Толстой следовал по стопам Э.Т.А. Гофмана³⁵, впервые в литературе смягчившего отношение к Дон Жуану, а также, похоже, примеру А. Дюма, из пьесы-мистерии которого «Дон Хуан де Маранья или Падение ангела»³⁶(1836 г.) заимствовал имя главного героя для поэмы, как и идею Дюма о демонической природе донжуановских страстей, что органично воспроизводит гётевское родство Фауста, бросившегося в омут чувств, с чертом-Мефистофелем. Для нашей интерпретации образа профессора в булгаковской повести СС важна связь образа Жуана (Хуана) у А. Дюма и А. Толстого с образом гётевского Фауста. У А. Дюма действие пьесы предваряет спор Доброго и Злого ангелов о возможностях главного героя совершить злое либо доброе деяние; у А. Толстого Злые духи хвастаются способностью «шевелить» Хуана де Маранья и сподвигать его на все новые поиски идеальной любви в ущерб и себе, и влюбленным женщинам, – и все это повторяло суть спора Бога и Мефистофеля о душе и судьбе главного героя в Прологе у Гёте [40, с. 34–35].

Цитирование Булгаковым поэмы А. Толстого в напевании главным героем повести СС фраз из романса в свете приведенных сравнений можно рассматривать как достаточно верное указание на идеальный прототип образа профессора Преображенского. Это, несомненно, Фауст³⁷ с милосердным уточнением М. Булгакова, что он способен, как и Дон Жуан в интерпретации Э.Т.А. Гофмана, А. Толстого и А. Дюма к покаянию и преображению собственного сердца, к спасению бессмертной части своей души. У А. Толстого де Маранья, болезненно пережив самоубийство своей последней возлюбленной донны Анны, остаток жизни провел в монастыре, чем заслужил прощение Бога перед смертью. Де Маранья у А. Дюма в последнюю секунду перед смертью кается и просит у Бога прощения, чем спасает душу и обретает, как и Фауст, вечное блаженство на Небесах. У Булгакова финал профессорского эксперимента демонстрирует способность главного героя к осознанию своих ошибок: вторгшись в «ведомство» самого Бога, пытаясь найти человеческие пути к поддержанию молодости и страсти, Преображенский совершил ошибку, вернув к жизни сердце Клима Чугункина, – «самое паршивое из всех, которое существует в природе» [25, с. 505], но нашел в себе силы отказаться от достигнутого и признал наилучшим естественный путь совершенствования живых организмов, т. е. путь Бога/Природы. В рамках религиозной картины мира, с которой явно связаны сюжеты с Добрыми и Злыми Ангелами у А. Толстого и А. Дюма, поступок Преображенского вполне может быть соотнесен с признанием московским Фаустом собственного греха, что, в свою очередь, косвенно обличает М. Булгакова в прикосновении в теме Фауста-Жуана к религиозной материи.

Отметим еще один важный нюанс обращения Булгакова к теме Фауста-Дон Жуана в повести СС. Тема жизни сердца главного героя представлена Булгаковым в повествовании не на уровне ее бытования, т.е. не в описании любовных похождений профессора, как сделал Гёте в истории соблазнения Гретхен Фаустом. У Булгакова присутствуют намеки на возможную активную погруженность главного героя в гущу чувствований, вот пример: «Хозяин вваливался в черно-бурой лисе, сверкая миллионом снежных блесток, пахнущий мандаринами, сигарами, духами, лимонами, бензином, одеколоном, сукном, и голос его, как командная труба, разносился по всему жилищу…» [25, с. 457]. Но позже происходит уточнение, что профессор был в театре, т.е. месте, где как раз происходит высокое осмысление чувствований людей («…если в Большом театре не было «Аиды» и не было заседания Всероссийского хирургического общества, божество помещалось в кресле…» [25, с. 460]). Все описания проявлений донжуанства в повести связаны не с Преображенским, а с его клиентами, а также Шариковым, который неудачно привел в квартиру к профессору машинистку Васнецову с намерением с ней расписаться, и поварихой профессора Дарьей Петровной, вечерами принимавшей у себя в кухне страстного черноусого пожарника.

Не донжуанствуя, профессор Преображенский обладает знаниями и умениями донжуанство поддерживать, иными словами, он в определенной степени – актор донжуанства, владеющий тайнами усиления «внутреннего жара» жизни, что превращает его в персону, поднявшуюся над бытованием донжуанства к «высоким этажам» творцов и мыслителей, исследующих проблемы феномена любовной страсти и влияющих на этот феномен. А. Веселовский назвал Дон Жуана жрецом чувственности³⁸ – булгаковский Преображенский тоже назван жрецом [25, с. 462]. Умело усиливающий чувственность, возрождающий ее, научившийся властвовать над чувствами на пользу своему духу и творческому созиданию, он вполне может быть назван жрецом для Дон Жуанов, мастером, магом, еще не в полной мере (поскольку крупно ошибся), но в целом овладевшим тайнами производительных сил природы, олицетворяемых в женских образах древних богинь.

У Гёте достижение магического могущества Фауста, овладевшего тайным свойством природы приносить нужные плоды, представлено в декорациях античности и Средневековья с использованием образов мифов и легенд, магических практик древности, в метафорах утонченного эзотеризма. Иное выведено на первый план в повести М. Булгакова СС, где решение фаустианско-донжуановской темы происходит в декорациях Москвы 1924 г. с привлечением реалистичного хирургического опыта самого автора³⁹. Так Булгаковым актуализируется принцип романтической иронии: разбивание сложной и многогранной темы повести на массу «осколков», имеющих знаки, отсылающие к вариантам темы в прошлых эпохах. Цель – полноценное ментальное погружение читателей в современную писателю эпоху и одновременно с этим – в архетипичные ситуации, связанные с процессом познания. Булгакову удалось отобразить в повествовании об эксперименте Преображенского наиболее заметные тенденции в естествознании первой трети ХХ в. в России и мире – значимый прогресс в изучении желез внутренней секреции и хирургии. Второй профессор Булгакова – «маг», «колдун», «волшебник», и он же – «великий ученый» [25, с. 504], «величина мирового значения» [25, с. 433], «не имеющий равных в Европе» [25, с. 465], «Москве, Лондоне и Оксфорде» [25, с. 502], создатель собственного метода омоложения в хирургии. Возросшее умение профессора Преображенского обновлять и усиливать любовный жар у своих пациентов, что вполне подходит под определение магии, зависит в первую очередь от хирургического опыта главного героя.

Итак, в отличии от первого булгаковского профессора Персикова, случайно обнаружившего луч, усиливающий и ускоряющий рост живой материи, второй булгаковский Фауст, профессор Преображенский, заметно ближе в познании живой материи к тайнам ее рождения, что демонстрирует его эксперимент, итогом которого стал гомункул. Какую роль играл в этом открытии пес с сатанинским душком и жрецом какого божества можно считать Преображенского? Какое искушение преодолел второй булгаковский профессор? В чем предложенный Булгаковым метод создания гомункула в Москве в 20-е годы ХХ в. в научном и мифолого-герметическом измерении отличается от методов, представленных Гёте в истории Фауста и Г. Уэллсом в романе «Остров доктора Моро»?

Вперед, читатель!

2. Отображение достижений в области хирургии и эндокринологии в повести М. Булгакова «Собачье сердце» и романе Г. Уэллса «Остров доктора Моро»

В системе человеческих знаний о природе, носящих название «науки о природе», заложена грандиозная потенция, которой не видно предела.

Завадовский М.М. Страницы жизни.

Литература отражает действительность как верное, иногда даже как пророческое зеркало. То, что в жизни еще смутно предчувствуется, в искусстве уже совершается.

Мережковский Д. С. Неоромантизм в драме.

Повесть М. Булгакова «Собачье сердце» (1925 г.) и роман Г. Уэллса «Остров доктора Моро» (1896 г.) объединяет тема гомункула и ее связь с возможностями современной английскому и российскому писателям медицины в искусственном воссоздании живого существа.

В романе Уэллса повествуется о невероятном приключении почитателя естествознания мистера Прендика, который после кораблекрушения становится невольным гостем затерянного в океане безымянного острова. Хозяин небольшого поселения на острове – известный доктор Моро, проводивший хирургические эксперименты с животными для превращения их в людей. Изгнанный с «большой» земли за жестокость в своих исследованиях, доктор бежал на остров и основал научную лабораторию с операционной, назвав ее Дом страдания. Моро был уверен, что мучительные переживания боли зверями во время и после операций (доктор осознанно не пользовался обезболиванием) должны способствовать быстрому очеловечиванию. Прендик наблюдает довольно сомнительные успехи доктора на острове: Моро удалось создать несколько десятков так называемых «зверолюдей», соединив, как в живом конструкторе, хирургически отдельные части тел и внутренних органов разных животных. Однако все они внутренне остаются зверями, подчиняясь доктору лишь из страха новой боли и в силу принудительного ежедневного заучивания правил человеческого поведения. Главным препятствием в создании человека из зверей для Моро стал так называемый центр эмоций, который оказался полностью неподконтрольным ему в ходе экспериментов. Прендик попадает на остров Моро в момент, когда доктор осуществляет свой наиболее дерзновенный замысел – создает человека из пумы. Финал эксперимента трагичен: человек-пума убивает Моро, на острове начинается бунт зверолюдей против сотрудников лаборатории, люди гибнут, и лишь Прендику удается спастись. Его рассказы о Моро в последующем воспринимаются окружающими как легенда

Сравнение отношения английского и российского писателей к тонкостям и деталям темы искусственного воссоздания человека представляется не просто интересным, но и необходимым для детализации и углубления понимания научного и герметического диалога, который вел Михаил Булгаков со своим собратом по перу, таким же знатоком естествознания и герметизма, что уже продемонстрировало сравнение булгаковской повести РЯ и уэллсовского романа «Пища богов»⁴⁰.

В романе «Остров доктора Моро» Уэллс отчасти стремится затемнить конечную цель экспериментов с живой плотью и ее внутренними настройками. На вопрос Прендика доктору Моро, почему именно человека он так последовательно, раз за разом, воплощает из «звериного» исходного материала, он отвечает, что переделку одних животных в других тоже осуществлял и что выбор человека как главной цели «был совершенно случайный… есть в человеке нечто приятное эстетическому чувству» [144, c. 206–207]. Однако конечная цель Моро – создание из зверя хирургическим путем живого существа с усиленной «умственной жаждой» [144, c. 208], сравнение им своих опытов с попытками средневековых магов-докторов создать искусственным путем человека [144, c. 205], как и цель профессора Преображенского в повести СС – превратить собаку в «чрезвычайно высоко стоящее» существо» [25, с. 481, 503], – несомненно, связана с темой создания гомункула. Опыты ученых в романе Г. Уэллса «Остров доктора Моро» и в повести М. Булгакова «Собачье сердце» явно объединяет общая область научного знания и практических манипуляций, которая в романе Уэллса емко названа «пластичностью живых форм»⁴¹ [144, c. 205], и, судя по цели и размаху экспериментов в романе и повести, они связаны с фаустианством.

Оба автора прибегли к описанию хирургического метода преобразования живого природного материала, что не выглядит случайным. Именно на рубеже XIX–XX вв. оформился «физиологический этап развития хирургии»⁴², в котором перед хирургами открывалось широкое поле и для помощи больным людям, и для экспериментирования/манипуляций с живыми организмами. Благодаря применению асептики и антисептики (прежде всего карболовой кислоты), обезболивания (чаще всего хлороформом), а также возможности восполнять кровопотери во время операции переливанием крови выживаемость прооперированных пациентов резко возросла⁴³. И Булгаков, и Уэллс прибегли к фабуле, раскрывающей фантастические возможности хирургии, явно апеллируя к огромным ожиданиям современниками чудес в этой быстро развивающейся практической области медицины.

Доктор Моро в романе Уэллса в своих экспериментах использует все новейшие достижения хирургии. Свой путь к созданию экспериментальной лаборатории по хирургическому созданию людей из животных он начал с опытов по переливанию крови [144, c. 171], затем Моро «вооружает» свою хирургию антисептиками [144, c. 206], после чего пробует себя в роли создателя человека. Исходя из убеждения, что «хирургия … способна не только разрушать, но и созидать» [144, c. 204], Моро в созданном им опытном «городке» на затерянном острове в океане пытается создавать новых существ, пересаживая и приживляя части тела, органы и ткани одного животного другому. Моро утверждает: «Физиология, химическое строение организма … могут быть подвергнуты значительным изменениям, примером чему служит вакцинация и другие всевозможные прививки, которые, без сомнения, вам хорошо известны. Подобной же операцией является и переливание крови, с изучения которой я, собственно, и начал. Все это родственные случаи» [144, c. 205]. В его опытах теория подтверждена практикой: пересадка органов тела от одного живого существа другому приводила к смене биохимических процессов в организмах подопытных животных, в результате их тела превращались в человеческие [144, c. 204–205]. Опять, как и в романе «Пища богов», Уэллс описал возможные последствия вполне реальных новшеств в медицине своего времени, немного выйдя за пределы уже имеющихся достижений, что вновь подтверждает использование писателем естественнонаучной базы как источника творческой фантазии особого вида с достоверными деталями из медицинской практики.

Особо отметим, что сцен, подробно описывающих хирургические манипуляции доктора Моро, в романе Уэллса нет. Уровень хирургии в лаборатории доктора представлен в общих чертах. Тазики с кровью в операционной, запах антисептика (названа карболка [144, c. 186]), дикие крики от боли оперируемых животных и единожды упомянутый операционный стол-станок, залитый кровью, видит герой-рассказчик Эдвард Прендик – человек, «увлеченный естественными науками» [144, c. 151, 185–186]. Суть опытов доктора Моро и их теоретические обоснования проясняются в его диалогах с Прендиком, а искушенность Прендика в вопросах естествознания, безусловно, подтверждает желание автора романа придать этим беседам флер научной авторитетности.

В булгаковской повести СС заметно больше медицинских деталей, чем в романе Уэллса, причем стремление акцентировать научную сторону опыта Преображенского российский писатель осуществляет неординарно: события в операционной московского «волшебника» переданы в записях медицинского дневника ассистента профессора доктора Борменталя. Этот прием воспроизводит эксперимент (пересадку половых желез и гипофиза умершего человека живой собаке) максимально детально, чем отчасти предоставляет возможность хирургам булгаковской эпохи профессионально оценить хронологию (за 14 мин. московский хирург выполнил сложнейшие манипуляции с семенными железами [25, с. 465]) и в целом детальное описание операции с собакой, превращаемой в человека. При этом повествование у Булгакова не превращается в скучный научный отчет, хотя описание операции по превращению пса Шарика в «новую человеческую единицу» пестрит хирургическими терминами. Писатель щедро делится своими медицинскими познаниями, полученными им на должности земского врача в селе Никольском в 1916-1918 гг.

Описание операции начинается с выстрижения живота и черепа пса Шарика – «подготовки операционного поля» [25, с. 464]. Далее в ходе операции упомянуты крючья, ножницы и скобки для раскрытия операционного разреза, зажим краев раны торзионным пинцетом, шитье влажными струнами и кривыми иглами в зажимах, вскрытие черепа Шарика трепаном-коловоротом [25, с. 465]. В описании хода операции профессором Преображенским явно со знанием дела представлены вид и цвет открытого мозга собаки и манипуляция с янтарной нитью в турецком седле – части мозга, расположенной «между распяленными полушариями» [25, с. 466].

Часть деталей, касающихся сути операции, описываются, конечно же, как в литературном, а не научном произведении: Шарику залепляют морду ватой, и он видит «веселых загробных, небывалых, розовых псов» [25, с. 463]; профессор начинает операцию «маленьким брюхатым ножиком» [25, с. 464]; после замены семенных желез Преображенский одним приемом наводит красный венец на лбу Шарика [25, с. 465], вставляя затем в турецкое седло «белый комочек», болтающийся на нитке, с помощью каких-то «распялок» [25, с. 466]. При этом все метафорически описанные детали операции затем дублируются в дневнике доктора Борменталя в виде научных комментариев к действиям хирурга Преображенского: «…Под хлороформенным наркозом удалены яички Шарика, вместо них пересажены мужские яички с придатками и семенными канатиками, взятыми от скончавшегося… мужчины 28 лет… Непосредственно вслед за сим удален после трепанации черепной крыши придаток мозга – гипофиз и заменен человеческим от вышеуказанного мужчины» [25, с. 468].

Уэллс в части научной подкладки фантастических опытов Моро использовал значительный, наработанный десятками хирургов за несколько десятилетий опыт вивисекции – отдела хирургии, развивавшегося с 60-х гг. XIX в., в границах которого учеными-биологами и медиками на практике исследовались функции органов живых существ. Вивисекция – живосечение⁴⁴ – удаление органов у живого животного с последующим фиксированием изменения в состоянии и поведении искалеченного организма. Таким способом биологи узнавали предназначение в организме различных внутренних органов. Само понятие эксперимента в биологии как активного вмешательства человека в явления и процессы в живом организме, целенаправленное испытание исследуемых объектов появилось именно в связи с развитием вивисекции⁴⁵. В ситуации искусственной инвалидизации животного его страдания были неотъемлемой частью эксперимента. Описаниями в своем романе мучительности для животных хирургических удалений и приживлений различных органов и тканей в лаборатории доктора Моро, названной Домом страдания, Уэллс, безусловно, обозначал в том числе нравственное измерение вивисекции⁴⁶ (вспомним, в повести РЯ Булгаков также обозначил жестокость этого метода, красочно описав смерть лягушки на препарационном столе профессора Персикова).

И Уэллс, и Булгаков в своих произведениях профессионально точны в части сугубо медицинской, в описаниях хирургических приемов работы с живыми организмами в ходе естественно-научных экспериментов. Причем вновь, как и в сравниваемых повести «Роковые яйца» и романе «Пища богов», писатели повышают научный статус сцен экспериментов, прибегая к описанию их научно подготовленными героями, причем у Булгакова наукообразность происходящего в эксперименте московского профессора особенно заметна.

Московский хирург Преображенский воспитан в лоне естественной науки, и самохарактеристика его в повести СС явно близка булгаковскому кредо: «Я человек фактов, человек наблюдения. Я враг необоснованных гипотез. <…> Если я что-то говорю, значит, в основе лежит некий факт, из которого я делаю вывод» [25, с. 452]. В этой связи особого внимания заслуживает предложенный Булгаковым способ превратить собаку в человека путем пересадки псу особых органов тела человека – желез внутренней секреции, производящих гормоны. При описании эксперимента своего профессора Булгаков использовал достижения бурно развивавшейся с начала ХХ в. эндокринологии – науки, изучавшей «внутреннюю химию» живых организмов: особые вещества, вырабатываемые эндокринными железами, влияющие на скорость развития организмов, их форму и функционирование⁴⁷. Именно на соединении методов хирургии с познаниями в области эндокринологии сделал акцент Булгаков в описании методики создания московского гомункула профессором Преображенским в противовес уэллсовской опоре на вивисекционистскую хирургию доктора Моро с расплывчато и поверхностно описанными элементами биохимии живых тканей и органов в романе Уэллса. Булгаковский профессионализм в области медицины проявился в повести СС более ярко и более детально, нежели медицинские познания автора в романе Уэллса. Впрочем, во многом это было связано с невысоким уровнем развития тех областей знания в медицине, факты из которых задействовал Уэллс в своем романе о волшебнике-хирурге, способном из пантер и свиней сделать человеческое существо: наука о «внутренних соках» организма во времена написания «Острова доктора Моро» делала лишь точечные успехи.

Эндокринология зародилась во второй половине XIX в. Понятие «внутренняя секреция» в биологии появилось в 1857 г. ⁴⁸, именно оно подразумевается в романе Уэллса «Остров доктора Моро» (1896 г.), в котором экспериментатор рассуждает об особых веществах, вырабатываемых организмом, способных изменить телесный облик живого существа и внутренние «настройки» его организма. Уэллсовские «особые вещества» находятся в шаговой близости от эндокринологии. «Соки тела» упомянуты в достаточно смутном контексте, что связано с таким же обобщенным представлением о них в реальной науке, а вот в романе «Пища богов» (1904 г.), написанном позже, Уэллс явно неслучайно описал четкую научную специализацию героев: один ученый исследовал внутренние химические процессы в организме (Бенсингтон – специалист по биохимии тела), а другой – рефлексы живых тканей (Редвуд – специалист по биомеханике тела). Переход от смутных определений предмета научного интереса к четкой детализации научных занятий героев «Пищи богов» свидетельствует о неустанном внимании английского писателя к прогрессу в науке.

Вещества, вырабатываемые железами внутренней секреции (в частности, поджелудочной, щитовидной, половыми железами и гипофизом), на рубеже XIX–ХХ вв. и в начале ХХ в. находились в центре научного интереса биологов, исследования которых привлекали большое внимание широкой публики в связи с выраженным влиянием этих веществ на функционирование организма. Так, большой резонанс вызвали эксперименты француза Шарля Броуна-Секара, в 1889 г. сделавшего себе шесть инъекций вытяжки из семенников собак и кроликов и отметившего улучшение своего общего состояния, а также активизацию умственной и половой деятельности⁴⁹. «Соки тела», производные от особых желез организма, оказались тесно связаны с идеями омоложения и шире – с мечтами о возможности человека масштабно влиять на пластичность живой материи, кроя по своему разумению и плоть, и дух.

Булгаковское обращение к эндокринологии в описании опытов Преображенского связано с ее взрывным развитием и публикацией результатов ошеломительных опытов именно в 20-е гг. XX в. Опыты с пересадкой желез внутренней секреции в этот период стали рассматриваться как база для евгеники, активно изучавшей факторы, влияющие на физические и психические свойства потомства, с целью изыскания законов и мер его улучшения⁵⁰. Целью евгеники в начале ХХ в. было содействие воспроизводству людей с ценными для общества признаками: отсутствие наследственных заболеваний, хорошее физическое развитие, высокий интеллект, – такое определение наряду с отнесением евгеники к естествознанию дано в Словаре иностранных слов Т. Капельзона, изданном в 1933 г. В Советской России при Академии наук в 1920-е гг. было создано «Бюро по евгенике», писались труды, среди которых особо выделялись работы биолога М.М. Завадовского, имевшего прозвище «доктор Моро»⁵¹: он экспериментировал с пересадкой половых желез и сумел превратить кур в петухов⁵². В предисловии к изданию в России романа «Остров доктора Моро» М. Завадовский поддержал пыл широкой общественности, ожидавшей от гормонов чудес по омоложению и продлению жизни, говоря о не столь далеком наступлении эры, когда человек «научится творить животные формы по желанию» и появится профессия «инженер-биотехник»⁵³. Собственно, эта фраза Завадовского, российского «доктора Моро», активно вовлеченного в реальные эксперименты с пластичностью живой материи, выглядит прекрасной мотивацией для литератора, медика и хирурга Булгакова высветить и представить широкой публике все возможные прогнозы и последствия новых открытий на стыке бурно развивавшихся хирургии и эндокринологии. Вообще, задачи зоологов-практиков, подобных М. Завадовскому, и ученых, занимавшихся евгеникой в 20-е гг. ХХ в., аналогичны задачам второго булгаковского профессора в повести СС – не только омолаживать, но еще и искусственно создавать «вышестоящих существ», подобных Ломоносову и Спинозе (в повести звучат эти имена [25, с. 503]), так как именно разгадку природных механизмов появления талантливых людей и наследования их качеств ставил задачей евгеники ее основатель Ф. Гальтон, написавший труд «Наследование таланта» («Hereditary Genius», 1869 г.)⁵⁴. В булгаковской повести, написанной в 1925 г., московский профессор определяет свою научную деятельность так: «Я заботился…об евгенике, об улучшении человеческой породы. И вот на омоложении нарвался» [25, с. 504].

Операция Преображенского связана с пересадкой не только половых желез, но и гипофиза, который к 1920 гг. был третьим по популярности в поле научного интереса после щитовидной и поджелудочной желез. И здесь мы приближаемся к самым интересным фактам в эксперименте Преображенского с точки зрения научных достижений в реальной эндокринологии. Хронология основных открытий, касающихся гипофиза, такова:

– первые выводы об участии гипофиза в регуляции роста тела были сделаны к концу XIX в.⁵⁵;

– в начале XX в. описательный и экспериментальный этапы развития эндокринологии сменились новым этапом, связанным с выделением гормонов, расшифровкой их химической структуры и механизмов биологического действия. В 1905 г. продукты желез внутренней секреции были названы гормонами, а наука о железах внутренней секреции была названа эндокринологией⁵⁶ итальянским врачом Н. Пенде в 1909 г.; с этого времени началось исследование гормонов гипофиза, растянувшееся на 30 лет;

– статья «Гипофиз» в Большой медицинской энциклопедии 1929 г. под редакцией Н.А. Семашко содержит достаточно скудные сведения дискуссионного характера о количестве гормонов в гипофизе и о роли этой железы в регуляции функций организма; отмечено, что с 1915 г. исследовано только одно вещество, названное «тетелин», производимое передней долей гипофиза, стимулирующее рост молодых мышей и заживление ран⁵⁷. В стадии гипотезы в 1929 г. пребывало предположение о том, что кроме тетелина в гипофизе есть другое вещество, названное «пролан», связанное с «мотором сексуальности»; с 1919 по 1927 г. ученые вели дискуссию о том, сколько специфических гормонов мог выделять гипофиз: «если прежде выделяли 4, позже 3 и 2 различных гормона, то Эбель говорит уже об одном-единственном»⁵⁸;

– в 1926 г. ученые доказали влияние гипофиза на половые железы, а гормоны гипофиза (именно гормоны, а не органолептику вытяжки из самой железы) последовательно открывали в 1929–1942 гг.⁵⁹;

– первый учебник «Основы эндокринологии» под редакцией В.Д. Шервинского появился в 1929 г.⁶⁰;

– в 1929 г. под большим сомнением оставался вопрос участия гипофиза в регуляции психических функций организмов (по-старому – «души): «Изучение влияния гипофизектомии на центральную нервную систему не дает никакого подтверждения для гипотезы о гипофизе… как месте, откуда исходит “регуляция психических функций”»⁶¹;

– вывод о том, что гипофиз, благодаря способности вырабатывать большое количество разных гормонов, участвует в балансировке всех остальных эндокринных желез по принципу «плюс-минус» (т.е. что гипофиз – это своего рода «дирижер» в гормональном оркестре организмов), был сформулирован российским ученым М.М. Завадовским в его трудах 1933 г. и 1941 г.⁶²., им же было введено понятие «морфогормоны» в отношении гормонов гипофиза, влияющих на морфологию тела (т.е. облик конкретного организма), а также доказана тесная связь морфогормонов с наследственной информацией организма⁶³.

Итак, научные выводы о количестве гормонов в гипофизе и конкретном влиянии его на организм приобрели определенность и системность лишь к 1929 – началу 1940-х гг.

Соотнесем представления о гипофизе булгаковского профессора Преображенского (а значит, и самого Булгакова) из повести, написанной в 1925 г., с научными реалиями.

В повести помощник профессора доктор Борменталь записывает в научный дневник осознанную им после операции Преображенского роль гипофиза: «Пересадка гипофиза дает не омоложение, а полное очеловечение (подчеркнуто три раза)» [25, с. 472]; «Отныне загадочная функция гипофиза – мозгового придатка – разъяснена! Он определяет человеческий облик! Его гормоны можно назвать важнейшими в организме – гормонами облика!» [25, с. 474]. Позже в ученой беседе Преображенский говорит: «Гипофиз – закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо <…> Это в миниатюре сам мозг» <…> Этих гормонов в гипофизе, о господи…» [25, с. 504]. Заметно, что содержание всех реплик героев повести, касающееся функций и роли гипофиза в живом организме, выходит за границы фактов, научно подтвержденных к 1925 г., когда Булгаковым писалась повесть о «московском волшебнике» и ученом – мировой величине в области омоложения и евгеники. Профессор Преображенский не просто знает известный к 1914 г. факт влияния гипофиза на все функции живого организма, но и явно оперирует представлениями, причем подчеркнуто, что добыл он их опытным путем: о присутствии в гипофизе множества гормонов, об особой связи между гипофизом и половыми железами (в этом суть операции Преображенского, заменившего одновременно и гипофиз, и половые железы одного организма на железы другого организма), о влиянии гипофиза на морфологию (телесный облик) организма и о равноценности гипофиза и мозга («Гипофиз – “мозг в миниатюре”» [25, с. 504], – записал Борменталь в научном дневнике). Все эти сведения тесно связаны с сутью эксперимента Преображенского, в котором пересадка гипофиза и половых желез человека собаке приводит к кардинальной смене и облика, и наследственной информации нового организма, к появлению новой «животной формы»/«лабораторной единицы» Шарикова. То есть профессор Преображенский оперирует теми сведениями, которые появились и были опубликованы в научной эндокринологии на два-пять лет, а некоторые на семь лет позже (в 1926, 1929–1942 гг.).

Преображенский: «Я хотел проделать маленький опыт, после того как два года тому назад впервые получил из гипофиза вытяжку полового гормона» [25, с. 504]. «Два года назад» – это 1922 г., так как в повести описаны события декабря 1924 – весны 1925 г. В реальности связь гипофиза с половыми железами была доказана в 1926 г. Преображенский: «Я пять лет сидел, выковыривая придатки из мозгов… Этих гормонов в гипофизе, о господи…» [25, с. 503]. На самом деле вытяжка одного из гормонов гипофиза была получена только в 1929 г. (остальные – последовательно – к 1942 г.) Пять лет до операции Преображенского – это 1919 г. В эксперименте с Шариком профессор практически доказывал уже имеющиеся у него предположения о связи гипофиза с половыми железами, а также определял, что гипофиз – центр производства многих гормонов, влияющих и на телесный облик, и на мозг организма, и на наследственную информацию.

Сравнение реальных достижений в эндокринологии с достижениями профессора Преображенского в повести СС свидетельствует о способности Булгакова делать качественные прогнозы о перспективах развития биологии. Влияние гипофиза и половых желез на облик человека и его наследственную информацию в общих чертах было понятно для науки начала XX в., однако представление о влиянии гормонов гипофиза и половых желез на морфологию тела и о том, что гипофиз – «дирижер» в «симфонии гормонов» в каждом живом организме окончательно оформилось только в 1930-е гг.

Прогностическая успешность Булгакова служит доказательством емкости литературного произведения, созданного по лекалам «универсальной науки» романтизма, когда писатель стремится отобразить все новые явления во всех сферах жизни своей эпохи, став «зеркалом», в том числе и в области науки⁶⁴. Сопоставление хронологии открытий в эндокринологии и деталей операции по Преображенскому в повести СС ясно показывает: эксперимент московского хирурга в описании Булгакова нельзя рассматривать только как экзотический опыт, приблизительно отображающий научные реалии. В теме создания гомункула, раскрываемой в повести СС, прослеживается обращение писателя к самым передовым на момент ее написания открытиям в хирургии и эндокринологии. Более того, судя по приведенному в научном дневнике Борменталя утверждению, что эксперимент открыл «новую область в науке» [25, с. 474], сам Булгаков прекрасно понимал новаторство и научную ценность эксперимента, так тщательно конструируемого героем произведения. Хвалебные речи в адрес Преображенского, которых много в повести, – «не имеет равных в Европе… ей-богу» [25, с. 466], «…я полагаю, что вы – первый не только в Москве, а и в Лондоне, и в Оксфорде!» [25, с. 502], – как видим, отчасти имеют значение и для реальной науки⁶⁵.

Подход Булгакова как профессионального медика к отображению в повести научных фактов позволяет нам оценить масштаб писателя. Качество «отделки» научных деталей указывает на неослабевающее внимание автора к самому «горячему» материалу его современности, и не только социально-политическому.

3. «Душа» и «тело» в таинстве создания гомункулов в «Фаусте» И-В. Гёте, «Острове доктора Моро» Г. Уэллса и «Собачьем сердце» М. Булгакова

Проанализируем информационное пространство, в котором пересекаются познания Гёте, Булгакова и Уэллса, касающиеся тайн рождения живой материи. Опираясь на приведенные переводчиком «Фауста» на русский язык А. Соколовским слова Гёте о том, что в интермедии с гомункулом будет много работы для филологов/археологов, потому что в нее вошла чуть ли не половина мировой истории⁶⁶, а у Гёте в этой части драмы почти сплошь мифологические персонажи, – обратиться следует к корпусу древних, в том числе неоплатонических и производных от них герметических⁶⁷ представлений о живом существе. Важным в этой связи будет также прояснение сути уникального метода хирурга Преображенского в повести СС и его возможной связи с древними знаниями о морфологии человеческого тела и роли «души»/«сердца» в живом существе, так как в повести ведется речь не только о человеческом, но и о собачьем сердце.

У Гёте не сам Фауст, а его ученик Вагнер создает искусственного человечка, который выглядит как светящийся огонек в прозрачной алхимической колбе. Вагнеровский гомункул создан в результате соединения многих веществ в этой колбе и возгонкой их (т.е. путем нагревания):

Вагнер

…в комбинации известной

Из тысячи веществ составить смесь…

И человеческое вещество

С необходимой долей трудолюбья

Прогреть умело в перегонном кубе. [40, с. 266]

<…>

В стекле стал слышен нежной силы звон,

Светлеет муть, сейчас все завершится.

Я видом человечка восхищен,

Который в этой колбе шевелится [40, с. 267].

Вагнер уверен, что природный способ появления человека на свет отныне предоставлен животным: «прежнее детей прижитье… – нелепость, сданная в архив» [40, с. 266]. Однако гомункул Вагнера пока еще не полностью самостоятельная единица. Он, хотя и называет Вагнера «папенька» [40, с. 267], создан только наполовину, как «мыслящая единица» с огненной природой без тела, и потому вынужден отправиться в странствие, в которое увлекает за собою Фауста и Мефистофеля, чтобы найти способ родиться полностью, т.е. воплотиться еще и телесно:

Гомункул

Мне в полном смысле хочется родиться,

Разбив свою стеклянную темницу [40, с. 300].

О недовоплощенности светящегося человечка в колбе говорят философ Фалес и мифический старец Протей, к которым гомункул обратился со своей проблемой «полностью на свет произойти» [40, с. 300]:

Фалес (о гомункуле)

Духовных качеств у него обилье,

Телесными ж его не наградили…

Как сделаться ему как все тела? [40, с. 315]

<…>

Протей (о гомункуле)

Дух без плоти [40, с. 318].

Сам гомункул утверждает, что «папенька» Вагнер не до конца разгадал загадку рождения живого существа, и потому предлагает ему продолжать систематизировать «начала главные живого мира, происхожденья жизни и души» [40, с. 271]. Отметим, что в напутствии Вагнеру упомянуты вещества и душа как отдельный «компонент» живого существа.

Жизненный путь гомункула начинается встречей сразу после вылета из рук Вагнера со спящим Фаустом⁶⁸. Фаусту снится сон про обнаженную красавицу, к которой подплывает царственный лебедь [40, с. 268]. Мефистофель, тоже присутствующий при этом, не понимает, что происходит, а гомункул предлагает искать разъяснение сна Фауста среди «классических призраков» Древней Греции [40, с. 269], известных тем, что «будили чувственное в человеке» [40, с. 271]. Гомункул предлагает Мефистофелю переправить Фауста на землю Греции в Вальпургиеву ночь, чтобы вернуть ему бодрость. Так и происходит: к Фаусту, перенесенному на плаще Мефистофеля в Грецию на Фарсальские поля, возвращается бодрый свежий дух [40, с. 274]. Особо отметим, что в этом втором «приникании» Фауста к земле (первое – ожививший его после казни Гретхен сон на цветущем лугу [40, с. 195]) силы ему дают не только леса, луга и горы, но еще и дух древней греческой культуры, сказки старины глубокой, просвещающие его. И в этот раз Фауст отправляется в земли Греции не только чтобы излечиться, но и чтобы понять тайну рождения Елены Прекрасной, так как видения, мелькающие вокруг Фауста в начале истории гомункула, связаны с мифом о Леде и Зевсе-лебеде – родителях Елены.

В словаре классических древностей Ф.Г.Х. Любкера суть мифа изложена так: «Зевс снизошел в виде лебедя к Леде, которая снесла два яйца: из одного вышла Елена, из другого – Кастор и Полидевк»⁶⁹. Фаусту снится момент, фактически, предшествующий зачатию Елены Прекрасной: царственный лебедь вьется вокруг красавицы. Миф о Зевсе, воспылавшем страстью к Леде, представлял таинство соединения плотского, земного, материального начала, олицетворенного Ледой, и Небесного Огня/Духа, носителем которого считался Зевс. О героях этого мифа, детях Зевса, как о «боготворах», несущих «божественное семя» в результате соединения вещей силы Земли и могущества энергии Неба, писал в 1907 г. петербургский профессор Ф. Зелинский⁷⁰.

Миф о родителях Елены и способ зачатия как таинство соединения «нижней» земной материи (плоти) в образе прекрасной Леды и «высокой» небесной субстанции – духа, родственного богам, возвышенно повествует о «старом», природном «рецепте» рождения человека. Именно его гомункул предлагает изучить подробнее, предлагая Мефистофелю с Фаустом отправиться на родину мифа о лебедем рожденной, к древним грекам с их развитой чувственностью. Таким образом, сон Фауста актуализирует тему естественного способа рождения человека как соединения материального «вещества» и «души», и такую же задачу гомункул оставляет Вагнеру после отлета как нерешенную его «папенькой». А Гёте, противопоставляя эксперименту Вагнера древнее понимание таинства рождения в чувственном сне Фауста по мотивам мифа о родителях Елены Прекрасной, сталкивает искусственный и естественный способы создания живых существ, превратив этот конфликт в движущую силу истории с гомункулом ⁷¹. Естественный вариант рождения живого существа, представленный в античном мифе, видится во сне Фаусту и заинтересовавшемуся сном гомункулу как загадка, требующая объяснения; искусственный вагнеровский способ показан несовершенным, поскольку гомункул рожден только наполовину, духовно. Фауст, бредящий желанием воссоздать для себя живую Елену Прекрасную, воспринят гомункулом как союзник и берется в странствие за нужными им обоим знаниями. Мефистофель, соблазненный предложением гомункула познакомиться с фессалийскими ведьмами, летит с ними, предоставив свой плащ для полета. Гомункул освещает Фаусту и Мефистофелю путь в этом полете: «светя в пути, я полечу вперед» [40, с. 271].

Итак, странствие троицы начинается «под знаменем» мифа о родителях Елены Прекрасной, т.е. Гёте обозначил вектор поисков – вникнуть в тайну рождения той, к которой страстно устремлен Фауст на протяжении почти всей драмы, а попутно решить задачу космического масштаба, – понять, как рождаются/соединяются «души» и «тела» в природе.

Образ Елены Прекрасной в драме Гёте – один из главных двигателей сюжетного действия, связывающий разнородные отрезки странствия главного героя в одно целое и придающий странствию смысл длящегося и все более глубокого проникновения в тайны живой материи. Страсть к Елене ведет Фауста ко все новым открытиям тайн мира, и гомункул со своей светящейся колбой в этой части драмы (а это опять тьма Вальпургиевой ночи, только теперь «классическая» тьма, связанная с Древней Грецией) выступает в роли путеводного маячка. Он зовет Фауста: «В путь! К новым чудесам и дивам!», – и при этом его стекло сильно звенит и светится [40, с. 274]. В первую Вальпургиеву ночь Фауста и Мефистофеля на гору Брокен к похотливым ведьмам вел «блуждающий огонек», который, как прояснил Ф. Зелинский, тоже связан с Еленой. Блуждающие огни в старину считались аналогом так называемого «Еленина огня», который у моряков считался предвестником спасения в шторм и имел вид огненной кисти на вершине мачты⁷². Так, и в первую Вальпургиеву ночь, и во вторую Фауста ведет светящаяся сущность, связанная с образом Елены, – в первый раз суматошная, во второй – целеустремленная. В истории страсти Фауста и сменяющихся образах все более четко определяющегося светового «коридора», ведущего к разгадкам тайн, Гёте воссоздает древний сюжет исканий героем связи с природными источниками силы, олицетворенными великими богинями, маску которых нередко надевала Елена Прекрасная. На это указывал булгаковский современник Ф. Зелинский: « …Именно Елена была "царицей демонов", владычицей чар, богиней магии: кто стяжает Елену, тот получит власть над всеми силами подлунного мира <…> Фауст – герой нового времени… греховным путем стремящийся к совершенству; …он подпадает власти врага-превращателя, воскрешающаго для него Елену как предмет его пламенных желаний»⁷³.

В первую Вальпургиеву ночь среди похотливых ведьм Фауст познает практическую сторону земной, телесной («обезьяньей») страсти, погрузившись в шабаш. Во вторую Вальпургиеву ночь Фауст «охлаждает» свою страсть к Елене Прекрасной, общаясь с персонажами из классических мифов, рассказывающими ему о «составе» и способах появлениях всех земных форм, в том числе живых существ.

Гёте использовал хронологический порядок при описании знаний о таинстве рождения живых форм, на что указал А. Соколовский. Начав со сфинксов, грифов, он переходит к изображению античных мифических существ: сирен, нимф и, наконец, богини красоты⁷⁴. Поэтическое «путешествие» гомункула с Фаустом представляет в сжатом виде историю исканий человеком тайны зарождения жизни, начиная с языческой древности с ее мистериями и заканчивая явно чтимыми Гёте античными философами Анаксагором и Фалесом.

Фауст знакомится с «нептунизмом» Фалеса, уверенного, что «вся жизнь проистекла из влаги» [40, с. 301] и «вулканизмом» Анаксагора, настаивающего, что причина всех форм на земле – подземная деятельность хозяина подземного огня и вулканического жара Плутона [40, с. 302]. Внешне выглядя попутной, эта мудрость двух дискутирующих о главной причине рождения земных форм античных философов на самом деле позволяет Гёте сформулировать универсальное правило рождения чего-либо/кого-либо на Земле как необходимость взаимодействия богов небесных и подземных:

Анаксагор

Молился я подземным божествам, –

Небесным надо поклоняться нам.

Луна, Диана и Геката!

Я обращаюсь в высоту…» [40, с. 303]

В рождении земных форм встречаются силы «нижние» и «верхние», это теперь понимают и гомункул, и Фауст:

Гомункул

Я хвалю тот творческий почин,

Который сверху действуя и снизу… [40, с. 304]

Рассуждения философа Фалеса о зарождении всех начал живого, зачинов, ростков, зародышей в воде, во влаге, а также о существовании «ряда законного» в эволюции живых организмов от простого к сложному и гибельности резкого искусственного вмешательства в эти процессы, завершают просвещение Фауста:

Фалес

Природы превращенья шире,

Чем смена дня и ночи в мире.

Во всем большом есть постепенность,

А не внезапность и мгновенность [40, с. 301].

<…>

Начни творенья путь сначала,

С разбегу двигаться легко.

Меняя формы и уклоны,

пройди созданий ряд законный,

– до человека далеко [40, с. 318]⁷⁵.

После общения с греческими философами гомункулу и Фаусту остается только убедиться в силе их истин на практике, отправившись к «высоким небесным инстанциям» – морским богам Протею, Нерею и его дочери Галатее.

Нерей, «мудрец пучины, старец водяной» [40, с. 310], и Протей, старец, владеющий умением принимать формы самых разных живых существ и, что интересно, мифически тоже связанный с Еленой Прекрасной⁷⁶, отсылают гомункула в естественный ряд развития природного, читай, задуманного Богом, рождения-развития-становления телесного и духовного, который проходит все живое на Земле:

Протей

В море, средь движенья

Начни далекий путь свой становленья.

Довольствуйся простым, как тварь морей.

Глотай других, слабейших, и жирей.

Успешно отъедайся, благоденствуй

И постепенно вид свой совершенствуй [40, с. 316].

Поиск путей окончательного рождения для искусственно созданного духа гомункула, согласно древнейшим знаниям, на которые ссылается Гёте, заканчивается гимном «ряду законному» рождений, естественной эволюции живых существ и призывом следовать божье-природному пути рождения как самому лучшему.

Мистический полет-путешествие гомункула завершается у Гёте тем, что его колба разбивается о раковину-колесницу богини Галатеи на границе моря и суши. Цитируем этот фрагмент в прозаическом переводе А. Соколовского, в котором более ясно названы силы и стихии, присутствующие при мистерии преображения гомункула: «Стекло его разобьется, столкнувшись с блестящим троном Галатеи. Он горит, сверкает… он уже разливается… Какое сияющее чудо совершается в волнах, набегающих с искрами одна на другую! Они колеблются, блестят! Все охватывается огнем! Так властвует Эрос – начало и конец всего. Слава морю! Слава волнам, вступившим в союз со священным огнем! Слава воде! Слава огню! Слава чудному событию! Общий хор. Слава тихо веющему воздуху! Слава таинственным глубинам земли! Воздайте торжественные почести всем четырем стихиям!»⁷⁷

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. подробнее: Ермошина И.И. Михаил Булгаков и «универсальное знание» романтизма. В 4 кн. Майкоп, 2024. Кн. 1. Трагедия профессора Персикова. С. 36–41.

Вернуться

2

Ермошина И.И. Указ. соч. С. 154–157.

Вернуться

3

«Евгеника (от eugenes – хорошего рода, породистый) – наука, изучающая факторы, влияющие на физические и психические свойства потомства, с целью изыскания законов и мер улучшения человеческой расы». Цит. по: Словарь иностранных слов, вошедших в русский язык / Под ред. Т.М. Капельзона. М.: Советская энциклопедия, 1933. С. 412.

Вернуться

4

«Гомункулус – “искусственный человек”, который, по средневековому поверью алхимиков, может быть получен химическим путем в колбе». Цит. по: Словарь иностранных слов… С. 313.

Вернуться

5

Отмечено не раз литературоведами (см., например, Казакова И.Б. Алхимический смысл образа Гомункула в трагедии Гёте «Фауст» / Интеграция образования. 1999. № 4; Дёринг С. Чудовища из незримого – Гомункулус в «Фаусте» Гёте // Балтийский филологический курьер. 2009. № 7. С. 120–131. URL: https://docplayer.ru/27398866-Chudovishcha-iz-nezrimogo-gomunkulus-v-fauste-gyote.html.

Вернуться

6

Отмечено Менглиновой Л.Б. (см. Менглинова Л.Б. Апокалиптический миф в прозе М.А. Булгакова. Томск, 2007. С. 265).

Вернуться

7

Юнг К. Индивидуальный символизм сновидения в отношении к алхимии / Юнг К. Сознание и бессознательное. СПб., 1997. С. 356, 544.

Вернуться

8

В пьесе Булгакова «Зойкина квартира» загримированный для похода в квартиру Зои Буяльской милиционер считает бородку, названную им «наркомпросовской», «под Главполитпросвет», признаком человека, занимающегося просвещением (см. Булгаков М.А. Зойкина квартира / Пьесы 1920-х годов. Л.: Искусство (Санкт-Петербургское отделение),1989. С. 388.

Вернуться

9

Булгаков М.А. Тайному другу. URL: http://bulgakov.lit-info.ru/bulgakov/proza/rasskaz/tajnomu-drugu.htm.

Вернуться

10

См. утверждение Гёте на эту же тему: «Нет большей радости, …чем та, которую нам дарит изучение природы. Глубина ее тайн непостижима, но нам, людям, дано и дозволено все глубже заглядывать в них. То же, что в конце концов они все равно остаются непостижимыми, вечно манит нас вновь к ним подступаться, вновь и вновь заглядывать в них и делать новые открытия». Цит. по: Эккерман И. П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни / Пер. с нем. М.: Художественная литература, 1981. С. 631.

Вернуться

11

Гёте И.-В. Фауст. Трагедия / Пер. с нем., объяснит. примеч., вступ. статья A.Л. Соколовского. М.: Комсомольская правда, 2007. Примечания переводчика. С. 349.

Вернуться

12

Там же. С. 348.

Вернуться

13

«Христианские представления создали синоним черта “нечистая сила” и придали ему характер искусителя, соблазнителя, совратителя душ, сеятеля зла…». Цит. по: Энциклопедический словарь. Издатели: Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. В 86 т. СПб., 1890–1907. URL: https://www.vehi.net/ brokgauz/index.html. Ст. «Черт». Сравним: у Гёте в «Фаусте» ч. 2, акт 1: Канцлер говорит Мефистофелю: «Дух и природа не для христиан… / Природа – грех. Дух – сатана. И оба / Родят сомненье, недоверье, злобу…». Цит. по: Гёте И.-В. Фауст: Трагедия / Пер. с нем. Б. Пастернака. М.: Московский рабочий, 1982. С. 201.

Вернуться

14

Кажется, исчерпывающе стремление людей нового времени к пользе от знания, причем сугубо личной, представлено в повести А. Куприна (cм. Куприн А.И. Молох / А.И. Куприн. Собр. соч. В 9 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1971).

Вернуться

15

Е. Савина справедливо относит к месту деятельности профессора Преображенского всю его квартиру, а не только кабинет, утверждая, что вся квартира связана с миром преображений и с потусторонним миром тоже (см. Савина Е.А. Мистические мотивы в прозе М.А. Булгакова (повесть «Собачье сердце») : автореф. дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. М.: Мос. гос. пед. ун-т., 2005. С. 95, 101–102).

Вернуться

16

Очевидно, по аналогии с гетевским образом «нечистого пространства» кабинета чудо-профессора в булгаковской повести РЯ Рокк в черной кожанке приходит в кабинет Персикова и видит в полутьме камеры с лучом, в которых, как в аду, мерцает малиновый луч. В повести СС профессор Преображенский приводит в свою квартиру с кабинетом и операционной всезнающую говорящую собачку с узнаваемыми мефистофельскими признаками.

Вернуться

17

Шепелевич Л. «Фауст» Гёте / Историко-литературные этюды. Сер. 2. СПб.: Тип. Стасюлевича, 1905. С. 80.

Вернуться

18

Эккерман И.П. Указ. соч. С. 340.

Вернуться

19

«Булгаков надписывает Елене Сергеевне “Дъяволиаду” так: «Тайному другу, ставшему явным – жене моей Елене. Ты совершишь со мной мой последний полет. Твой М.». Цит по: Яновская Л.М. Последняя книга, или Треугольник Воланда. М.: ПРОЗАиК, 2013. С. 495.

Вернуться

20

Гёте И.-В. Указ. соч. Примеч. А. Соколовского. С. 359.

Вернуться

21

О золотой свадьбе Оберона и Титании в Вальпургиеву ночь у Гёте рассуждают различные персоны, и спектр оценок свадьбы широк, но укладывается между двух реплик Флюгера, полярных по содержанию: «Вот общество, лучше какого нельзя пожелать! Женщины точно рой непорочных невест; а юноши многообещающие молодцы», «Если не откроется земля, чтобы поглотить их всех, то я одним прыжком брошусь в ад сам». Цит. по: Гёте И.-В Указ. соч. Примеч. А. Соколовского. С. 158, 366.

Вернуться

22

Эта мысль была высказана проф. Ф. Зелинским в 1907 г.: «Народность, античность, христианство – эти три главные культурные силы современнаго человечества вступили в союз между собою; …Гретхен, Елена, Mater glorіosa – последовательно направляют Фауста на его пути через борьбу и страдания к спасению». Цит. по: Зелинский Ф.Ф. Елена Прекрасная /Зелинский Ф.Ф. Соперники христианства. Статьи по истории античных религий. СПб., 1907. С. 185.

Вернуться

23

Толстой А.К. Дон Жуан. Драматическая поэма. URL: http://az.lib.ru/t/tolstoj_a_k/text_0040.shtml.

Вернуться

24

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М.: Русский язык, 1980–1981. Т. 4. С. 174.

Вернуться

25

Веселовский А.Н. Легенда о Дон Жуане / А.Н. Веселовский. Этюды и характеристики. М., 1886. С. 78.

Вернуться

26

Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 50, 51.

Вернуться

27

Там же. С. 50.

Вернуться

28

Там же. С. 52, 125; см. также: Фришмут М.Я. Тип Фауста в мировой литературе / М.Я. Фришмут. Критические очерки и статьи. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1902. С. 3, 4, 5, 10.

Вернуться

29

Шахов А.А. Гёте и его время. СПб., 1903. С. 150 (см. также: Гофман Э.Т. Дон Жуан / Э.Т. Гофман. Фантазии в манере Калло. Рассказы. URL: https://etagofman.ru/knigi/donjuan.html.)

Вернуться

30

Толстой А.К. Дон Жуан…

Вернуться

31

Толстой А.К. Письмо к Б.М. Маркевичу от 10 июня 1861 г. / А.К. Толстой. Собр. соч. в 4 т. М.: Художественная литература, 1980. Т. 4.

Вернуться

32

Котляревский Н. «Каменный гость». В кн.: Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 6 т. / Под ред. С.А. Венгерова. СПб.: Брокгауз – Ефрон, 1907–1915. Т. 3. С. 138.

Вернуться

33

Там же. С. 140.

Вернуться

34

Котляревский Н. Указ. соч. С. 141.

Вернуться

35

Отмечено А.Н. Веселовским: «…новое время искало примиряющей развязки легенды: Гофман начал в своем рассказе, который переосмыслил Алексей Толстой, показав полное раскаяние и искупление Дон Жуаном своих грехов…Алексей Толстой, вполне следуя в свой пьесе объяснениям Гофмана, ввел даже чудесное возрождение грешника, заставил его преклониться перед задушевным призывом умирающей Анны, покаяться и пойти в монастырь…». Цит. по: Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 57.

Вернуться

36

Дюма А. Дон Жуан де Марана. Мистерия в пяти действиях, в девяти картинах. URL: https://proza.ru/2023/11/24/638.

Вернуться

37

Дон Жуана в пушкинском «Каменном госте» А. Белинский определил как лицо мифическое – «испанского Фауста» (см.: Белинский В.Г. Сочинения Александра Пушкина. В 11 ст. Ст. 11. URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Сочинения_Александра_Пушкина_(Белинский)/Статья_одиннадцатая_и_последняя). В нашем литературоведении сходство Фауста и Дон Жуана отмечала Г.А. Шор.

Вернуться

38

Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 56.

Вернуться

39

Впервые легенду и современность именно в образе Дон Жуана совместил в своей пьесе «Дон Жуан» Мольер: «Мольер сделал вот что: прикоснувшись к завещанному веками легендарному материалу, он сумел оживить его единой мыслью, на место правдоподобных силуэтов поставить живых людей и настоящую бытовую среду, смог, заглянув в душу Дон Жуана, впервые разгадать его». Цит. по: Веселовский А. Н. Указ. соч. С. 84.

Вернуться

40

Подробнее см. Ермошина И.И. Указ. соч. С. 43–83.

Вернуться

41

Известный в 20-е гг. ХХ в. в России биолог М.М. Завадовский охарактеризовал усилия ученых в этой области как стремление человека овладеть формотворчеством в живой природе (см.: Завадовский М.М. Страницы жизни. М.: Изд-во МГУ. С. 144).

Вернуться

42

«Особенность физиологического этапа: хирурги, уже не очень опасаясь летальных осложнений наркоза и инфекционных осложнений, могли позволить себе не только спокойно… оперировать в различных областях и полостях человеческого организма, проводя порой очень сложные манипуляции, но и применять хирургический метод… как альтернативный способ лечения заболеваний, непосредственно не угрожающих жизни пациента». Цит. по: Петров С.В. Общая хирургия: учебник. М., 2010. URL: http://vmede.org/sait/?page=2&id=Xirurgiya_objaya_petrov_2010&menu=Xirurgiya_objaya_petrov_2010.

Вернуться

43

«Вплоть до XVIII-го столетия хирургия в сравнительно незначительной степени участвовала в разнообразных успехах медицины. Поворот в этом отношении наступил лишь с постепенным обнаружением более тесной внутренней связи между хирургией и медициной <…> Причина этого прогресса лежала в введении… трех важных факторов: наркоза, антисептики и искусственного обескровливания». Цит. по: Мейер-Штейнег Т., Зудгоф К. История медицины / Пер. с нем. Под ред. В.А. Любарского и Б.Е. Ершуни. М.: Гос. изд-во, 1925. С. 435.

Вернуться

44

Энциклопедический словарь… Ст. «Вивисекция».

Вернуться

45

Шкурлатовская К. М., Кистенева О. А., Чернавин Д. А. История биологических экспериментов.URL: https://cyberleninka.ru/article/n/istoriya-biologicheskih-eksperimentov/viewer.

Вернуться

46

Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Эфрона, универсальный компендиум рубежа XIX–XX вв., в этой связи информирует читателя, что во Флоренции и Англии с 1870-х гг. ширилось общественное движение за гуманизацию операций с требованиями хотя бы обесчувстливать животных и убивать их сразу после опытов (см. Энциклопедический словарь… Ст. «Вивисекция»).

Вернуться

47

«Эндокринные железы, как выяснилось за последнее десятилетие, представляют собой мощные регуляторы жизнедеятельности организма, определяющие не только функцию, но и развитие форм организма». Цит. по: Завадовский М.М. Указ. соч. С. 143. Фраза взята из Предисловия М. Завадовского к роману Г. Уэллса «Остров доктора Моро».

Вернуться

48

Большая медицинская энциклопедия / Под ред. Н.А. Семашко. В 35 т. 1928–1936. Т. 35. Ст. «Эндокринология». С. 436.

Вернуться

49

Большая медицинская энциклопедия / Под ред. Н.А. Семашко… Т. 35. С. 436.

Вернуться

50

Так определяли евгенику в России в «Словаре иностранных слов…» 1933 г., а в годы Второй мировой войны евгеника была скомпрометирована действиями нацистов, уничтожавших «недолюдей» в концлагерях в силу якобы их расовой неполноценности (см. Словарь иностранных слов… С. 412).

Вернуться

51

Завадовский М.М. Указ. соч. С. 139.

Вернуться

52

См. об этом: Завадовский М.М. Указ. соч. С. 139–145; Филипченко Ю.А. Пути улучшения человеческого рода (Евгеника). Л.: Государственное издательство, 1924.

Вернуться

53

Завадовский М.М. Указ. соч. С. 145. Необходимо отметить, что М. Завадовский создал обучающий курс «Экспериментальная зоология» в 1921–1922 гг. после того, как на опытах убедился, что метаморфоз амфибий осуществляется под воздействием щитовидной железы. Этот факт обретает особо значение в свете прослеживаемой связи между первым булгаковским профессором, занимавшимся амфибиями, и вторым, исследующим железы внутренней секреции как раз в целях научного управления метаморфозой (преображением) организма. Факт, приведенный М. Завадовским, указывает не столько на возможное знакомство Булгакова с деятельностью Завадовского, сколько на точное отображение писателем логики развития естествознания в 1920-е гг. (см.: Завадовский М.М. Указ. соч. С. 117).

Вернуться

54

Филипченко Ю.А. Указ. соч. С. 18; Большая медицинская энциклопедия / Под ред. Н.В. Петровского, изд. 3-е, 1974–1989. URL: https://бмэ.орг/. Ст. «Эндокринология».

Вернуться

55

Там же. Ст. «Гипофиз».

Вернуться

56

Эндокринология. Учебник для студентов медвузов / Под ред. Н.В. Воробихиной. СПб.: СпецЛит, 2019. С. 20.

Вернуться

57

Большая медицинская энциклопедия… С. 192.

Вернуться

58

Там же. С. 193.

Вернуться

59

Гормоны гипофиза (но не все) обнаружены в гипофизарных исследованиях Б. Цондека (1926, 1931) и Р. Смита (1926) (см. Большая медицинская энциклопедия… Ст. «Гипофиз»).

Вернуться

60

Шервинский В.Д. Основы эндокринологии: учение о внутренней секреции и клиника заболеваний гормонотворного аппарата. Л.: Практическая медицина, 1929.

Вернуться

61

Большая медицинская энциклопедия… С. 197.

Вернуться

62

Эндокринология… С. 21.

Вернуться

63

Белозеров О.П. М.М. Завадовский и динамика развития организма, или Oб одной забытой программе изучения индивидуального развития // Историко-биологические исследования. 2018. Т. 10. № 4. С. 40, 45.

Вернуться

64

О принципах «универсальной науки» романтизма подробнее см. Ермошина И.И. Указ. соч. С. 15–18, 21–23.

Вернуться

65

Во Франции опыты с железами внутренней секреции, подобные опытам М. Завадовского, проводил Эжен Глей в конце 1920-х гг. (см. Белозеров О. П. Указ. соч. С. 45, 46).

Вернуться

66

«Мифы древности изображены в интермедии во множестве самых ярких картин. Гёте настолько ценил эту сторону своего произведения сам, что, читая его отрывки Эккерману, самодовольно говорил: “Тут будет над чем поработать археологам”. Гёте И.-В. Указ. соч. Примеч. А. Соколовского. С. 387.

Вернуться

67

Можно было бы ограничиться сугубо античными представлениями, однако, памятуя о характеристике К. Юнга «Фауста» Гёте как произведения с алхимической подоплекой, именно герметические знания позволяют надеяться на релевантный гетевскому замыслу анализ его произведения.

Вернуться

68

Эккерман в разговорах с Гёте об этой сцене говорит не столько о сне, сколько о параличе героя, связывая это состояние с неудачной попыткой обнять призрака Елены, вызванного со Дна мира в предыдущей части «Фауста» (см.: Эккерман И.П. Указ. соч. С. 336).

Вернуться

69

Любкер Ф.Г.Х. Реальный словарь классических древностей. СПб.: Об-во классич. филологии и педагогики, 1885. Ст. «Леда». С. 727.

Вернуться

70

Зелинский Ф.Ф. Указ. соч. С. 154.

Вернуться

71

На особую роль сна и связь его с историей брака Фауста и Елены после интермедии с гомункулом указывал Эккерман – секретарь Гёте (см. Эккерман И.П. Указ. соч. С. 337).

Вернуться

72

Зелинский Ф. Указ. соч. С. 162. Связь светящихся живых существ, ведущих Фауста в первую Вальпургиеву ночь и во вторую отметил также А. Соколовский в примечаниях к «Фаусту» (см. Гёте И.-В. Указ. соч. Примеч. С. 386).

Вернуться

73

Зелинский Ф. Указ. соч. С. 179, 184–185. О связи фаустианской темы с легендой о Елене и Симоне (чета, предшествующая в легендах о всезнающем маге Фаусту и Елене) писал Е.А. Яблоков (см. Яблоков Е.А. Художественный мир Михаила Булгакова. М.: Яз. славян. культуры, 2001).

Вернуться

74

Гёте И.-В. Указ. соч. Примеч. А. Соколовского. С. 387.

Вернуться

75

А.Ф. Лосев назвал учение Фалеса точкой кристаллизации подлинной философии вообще: «Здесь первые полеты грандиозных вне-эмпирических обобщений». Цит. по: Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. URL: http://psylib.org.ua/books/lose000/txt006.htm.

Вернуться

76

В пьесе Еврипида «Елена» Гермес привел похищенную Парисом Елену к Протею, между тем как за Парисом последовал призрак, похожий на Елену. Позже Менелай, супруг Елены, получил ее от Протея назад в целости и сохранности (см. Любкер Ф.Г. Указ. соч. Ст. «Елена». С. 1119).

Вернуться

77

Гёте И.-В. Указ. соч. Примеч. А. Соколовского. С. 259–260.

Вернуться