Артем Кузнецов
Алекс Рейн

Пролог

Дождь здесь не заканчивался. Он падал как привычка – бесконечно, без попытки измениться. Небо было низким, подсвеченным рекламой, и свет неона просачивался сквозь тучи так же упрямо, как гул метро под ногами. Бар «Слепой Пилот» держал двери открытыми для таких, как я: для тех, кто уже выбрал, чем себя губить, и ищет, где это сделать тише.

Я сидел у окна, где стекло двоило улицу. Слева – мокрые силуэты прохожих. Справа – их отражения, задержанные на долю секунды. Иногда казалось, что отражения живут по своему расписанию: отстают, спешат, зависают на миг. Я перестал говорить об этом ещё тогда, когда у меня были коллеги – уставшие люди с плохими спинами и не лучшими нравами. Коллег теперь не было. Был только кислый запах коврика у входа, кофе, который бармен уныло называл «чёрным», и моё имя, выброшенное из отдела в прошлогодний мусор. Алекс Рейн. Бывший детектив. Толстая папка с позором и подписью начальника, у которого дрожали руки, когда он вручал её.

Бармен Джей протёр стойку, косо глянул на меня: взгляд, в котором столько же участия, сколько и желания, чтобы я наконец уехал далеко и надолго. У Джея лицо, будто вырезанное из старого корабельного дерева: тёмные трещины, редкая щетина, глаза цвета размытых чернил. Он не задавал лишних вопросов – и за это я оставлял чаевые, когда мог. Сегодня я не мог.

– Хочешь по-настоящему чёрный, – сказал Джей, – придётся подождать, пока фильтр доживёт до греха.

– Греху не терпится, – ответил я. Голос хрипел, как магнитофонная лента, которую слишком часто перематывали.

Взрыв смеха с дальнего столика. Пара, у которой дождь нашёл общий язык с алкоголем. За их спинами бегал по ленте рекламный слоган фармкомпании: «Спи спокойно – время вылечит». Хорошая шутка. Я приложил ладонь к кружке, чувствуя тёплую поверхность, и попытался собрать мысли в порядок – как пустые стаканы к закрытию. Они не собирались. Мысли действуют по собственному уставу: приходят не туда, где их зовут, и остаются не с теми, кто достоин.

Я не герой. Я просто тот, кто остался, когда остальные ушли. И всё же в этом городе иногда достаточно остаться, чтобы на тебя что-то упало.

Рядом с дверью застрекотал экран новостей. Ведущая с идеально неподвижным лицом читала текст, который перемигивался под ней в бегущей строке:

– …таинственное убийство в районе Восточного Виадука. Полиция от комментариев воздерживается. Свидетели утверждают, что видели одного и того же человека в двух местах одновременно…

«Одного и того же в двух местах». Пресса любит слова, которые не обязаны подтверждаться. Но мне не понравилось, как это прозвучало. Профессиональная деформация – рефлекс, который увольнением не отрубается.

– Не ходи туда, – бросил Джей, даже не глядя. – Там дождь злее, чем здесь.

– Я всего лишь пью кофе, – сказал я.

Он молча кивнул. Ему не нужно было объяснять, что я лгу. Этот бар слишком долго видел, как люди «всего лишь» делают то, что приведёт их к следующей ошибке.

Дверь распахнулась, словно её толкнуло порывом ветра, хотя ветра не было. Вошла женщина – не та, что в криминальной хронике, не спасительница, не беда. Скорее, форзац книги: обещание, что дальше будет текст. Плащ цвета мокрого асфальта, капюшон, из-под которого выбились пряди светлых волос. Щёки тронула вода – дождь или слёзы, угадывать не хотелось. Она скользнула внутрь, огляделась и пошла не к стойке – ко мне.

Я успел заметить главное: шаг уверенный, но не прямой – как у людей, привыкших прятаться, а не просить. Пальцы на правой руке – тонкие, подушечки белые, как мел: признака оружия не видно, привычки к нему – тоже. Глаза – серо-зелёные, внимательно изучающие лицо, как будто оно в её списке «разрешённых». В таких глазах сочувствие выглядит опаснее пистолета.

– Алекс Рейн? – спросила она, не снимая капюшона.

– Зависит, кому отвечать.

Она села напротив, аккуратно поставив между нами расстояние, достаточное для безопасности и короткого разговора.

– Мне сказали, вы… – она запнулась, будто слово не прошло санитарный контроль, – умели смотреть, куда другие не смотрят.

– Кто сказал?

– Человек, которого вы не спросите.

– Обижаешь, – сказал я. – Я спрашиваю всех.

Она поправила капюшон, наконец открывая лицо. Молодая, но усталая – возраст, который не держится за годы, а держится за решения. На правой скуле еле заметный шрам. Как от аптечного лезвия – тонкий, чистый. Я видел такие на тех, кто однажды выбрал правду против себя.

– Никаких дел, – сказал я заранее. – Закрыто. Мы не работаем. Мы – это я и моя голова.

– Вы захотите это увидеть, – ответила она и вынула из внутреннего кармана прозрачный пакет. Внутри – два снимка, распечатанные на дешёвой бумаге. На первом – размытая фигура на мостовой у Восточного Виадука, плечом прижатая к перилам, лицо отвернуто. На втором – та же самая фигура, но кадр смещён на полметра, фон – те же рельсы, те же огни. Разница только в одном: на первом снимке – 23:04, на втором – 23:04, но таймкод метался, как мельтешащий насекомый хвост: 23:04:12 → 23:03:59 → 23:04:05. Цифры, будто заикающиеся.

Я почувствовал, как кожа на затылке тянется к холоду стекла. Пальцы сами взяли снимки, мозг – позже. Дважды один и тот же момент? Или две попытки понять одно и то же?

– Где взяли? – спросил я.

– Камеры техподдержки железнодорожной линии. Доступ закрытый. Я… – она чуть улыбнулась так, что улыбка сама себя отменила, – умею открывать закрытое.

– Имя.

– Лина. Просто Лина.

Просто – слово, которое обычно скрывает сложное.

С улицы донёсся звук тормозов – длинный, как место, где кончается терпение. Я перевёл взгляд на окно. И замер. На стекле – улица, люди, дождь. В реальности – улица, люди, дождь. Но в отражении прохожий в длинном чёрном пальто шёл медленнее, чем должен был. Его движение ломалось по кадрам, как будто кто-то крутил ручку старого кинопроектора. Он поднял голову – в отражении быстрее, чем в жизни – и посмотрел прямо на нас. На долю секунды его лицо совпало с моим.

– Видели? – тихо спросила Лина.

– Не уверен, – ответил я. – Но мне это не нравится.

Она положила на стол конверт. Плотная бумага, подпись маркером: «Виадук. Сегодня». Я приподнял край – внутри карта маршрутов, перечёркнутые красным несколько стрелок, и адресная наклейка с расплывающимся чернилами временем: 23:40. Чернила текли, как будто время на бумаге тоже размокало от дождя.

– Что вам нужно? – спросил я, возвращая конверт.

– Чтобы вы пришли туда и посмотрели. Просто посмотрели. И сказали мне, что именно вы увидели. Не версии, не гипотезы. Факт.

Факты – вещь жестокая. Они не умеют жалеть. Но именно они вытаскивали меня из чёрной воды, когда я сам себя туда заталкивал.

– Полиция?

– У них есть отчёты и нет глаз. Вам доверяют улицы. А улицы сейчас… – она поискала слово, – ломаются.

Я посмотрел на свои руки – на шрамах тоже дождь: тонкие серебристые колеи. Ты же обещал себе, что больше нет. Что все ночи теперь будут короткими и бессмысленными, как дешёвый чай. Зачем тебе снова туда? Потому что где-то внутри всё ещё живёт привычка – идти туда, где страшно, чтобы стало не страшно хотя бы кому-то.

– Сколько времени у меня? – спросил я.

– До того, как «это» начнётся снова? – Лина взглянула на экран у двери. Ведущая продолжала говорить, но звук пропал – будто бар сам решил сделать потише. – Меньше часа.

Джей поставил на стойку новую кружку, кивнул мне незаметно: Не делай этого. Я ответил таким же кивком: Я уже сделал. Поднялся, накинул плащ. Плащ висел на мне как чужая память – тяжёлый, промокший заранее. Снимки спрятал во внутренний карман, конверт – туда же. Лина встала, вытянулась, будто готовилась к шагу на сцену, которую не выбирала.

– Если это ловушка, – сказал я, – найдёте другой вход. Если нет – найду выход.

Мы вышли вместе. Дверь хлопнула за спиной. Улица – поток света и воды. Запах озона, мокрого бетона, дальних контейнеров с морем на борту. Я снял взгляд с неба – и на секунду город «дрогнул». Вывеска аптеки мигнула и погасла на долю мига раньше, чем это случилось в отражении. Шаги прохожих рассинхронизировались с их тенями. Поезд, проходящий по виадуку, будто растянулся в одну длинную ноту и тут же собрался обратно.

– Вы видите это? – спросила Лина.

Я кивнул. Иногда слова мешают. Мы двинулись к виадуку, и я поймал себя на том, что считаю шаги, как считали мы когда-то удары сердца на месте преступления. Раз, два, три… Дождь пытался стереть нас с асфальта и не успевал. Город пульсировал, как рана под повязкой.

Если время – это река, значит, кто-то бросил в неё камни. Если их стало слишком много, вода ищет новый путь. А те, кто стоит на берегу, думают, что река сошла с ума.

На повороте к лестнице, ведущей под виадук, я оглянулся. Бар «Слепой Пилот» в окне отражения ещё держал нас у стойки. В реальности – он уже пустел. Между двумя картинками была секунда, в которой можно потерять себя. Я почувствовал, как в эту секунду кто-то смотрит на меня из-за стекла. На меня – или на того, кто только что поднялся из-за стола и ещё не понял, что всё началось.

Вдалеке завыла сирена, оборвалась, будто её перерезали ножом. Лина крепче сжала ремень сумки. Я шагнул под бетонный свод, и вода с кромки пролилась на плечи ледяным ведром. Над нами грохотал поезд. Или два. Или один, прошедший дважды.

– Алекс, – сказала Лина уже шёпотом, – если вы увидите… себя, не подходите близко. Это опасно.

– Мне это уже говорили, – сказал я. – И это никогда не срабатывало.

Мы остановились на площадке. Часы на колонне показывали 23:39. Я смотреть не стал – услышал. Тиканье. Не громкое. Скорее присутствие звука, чем звук. Оно шло не из часов. Оно шло из воздуха – как будто город, который ломался, пытался отстучать нам: «время». Я вдохнул – влажный бетон, железо, масло. Выдохнул. Внутри всё стало ровно, как перед выстрелом, который не должен прозвучать, но всегда звучит.

– Начинается, – сказала Лина.

Я посмотрел в сторону рельсов – и увидел на перроне мужчину в длинном чёрном пальто. Он стоял так, будто уже был здесь. Как на фотографии. В то же мгновение, в отражении стеклянной стены напротив, он стоял на полметра левее, повернув голову в мою сторону. Две позиции одного человека. Два решения, принятые одновременно. Я сделал шаг вперёд – и почувствовал, как воздух вокруг меня задержал дыхание.

Если хочешь правды – иди в ту секунду, где её прячут.

Я пошёл.

Глава 1. Первая улика

Виадук стоял, как исполин, прорезающий город. Его бетонные колонны уходили в мокрую тьму, железные рельсы гремели над головой, а понизу, в сырости и отблесках, собиралась мутная жизнь – торговцы, беглецы, те, кто искал, куда спрятать следы. Я никогда не любил это место. Оно пахло слишком честно: мокрый цемент, железо, кровь, спрятанная в трещинах.

Мы с Линой вышли на площадку под сводом. Тиканье не исчезло – наоборот, будто стало громче. Не звук, а присутствие. Как сердцебиение города, который решил напомнить, что он живой.

Она шла рядом, держала сумку ближе к телу, как будто внутри было что-то, что могло исчезнуть, если на него посмотрит лишний глаз. Я же держал руки в карманах – там давно ничего не было, кроме пачки сигарет и старого зажигалки, которая не зажигалась с первого раза.

– Сюда, – сказала Лина и показала на лестницу вниз.

Там, внизу, пространство открывалось под перрон. Железнодорожные пути разделяли площадку, а по обе стороны висели тусклые лампы, подрагивающие в такт дрожи рельс. Место казалось ненастоящим, будто город сам не хотел признавать, что оно существует.

На дальнем конце платформы я увидел фигуру. Мужчина в длинном чёрном пальто. Силуэт застывший, как в замедленной съёмке. Лина вздрогнула, но я поднял руку, чтобы остановить её.

Слишком знакомо. Я видел его раньше. Не здесь, не так, но где-то.

В тот же миг из-за колонны высунулась камера наблюдения. Маленький красный глаз мигнул, и я услышал тихое жужжание. Объектив двигался, наводясь на меня.

– Не двигайтесь, – прошептала Лина.

Но я сделал шаг вперёд. И понял, что на экране камеры, в её отражении, я стою уже там, возле фигуры в пальто. Две версии меня, разделённые лишь стеклом и временем.

– Чёрт, – выдохнул я.

Камера щёлкнула – и красный глаз погас. В этот момент платформа опустела. Мужчина исчез, и мой «двойник» в отражении тоже растворился. Остались только мы и звук поезда сверху.

Я посмотрел на Лину. Она побледнела, как лист бумаги, но в её взгляде читался не страх, а решимость.

– Видели? – спросила она.

– Видел, – сказал я. – Но не уверен, что хочу это объяснять.

Мы пошли дальше. На перроне остались мокрые следы. Они были слишком чёткими, как будто оставлены недавно. Я присел, провёл пальцем по одному – ещё тепло.

Значит, он был здесь. Или я.

Лина достала планшет, быстро включила запись камер. Несколько секунд – и изображение замерло: на экране два силуэта. Один – я, второй – в пальто. Оба зафиксированы в одно и то же время, 23:40.

– Это невозможно, – пробормотала она.

– Добро пожаловать в город, где невозможное – обычное, – сказал я.

Она посмотрела на меня: серьёзно, будто я только что подтвердил её худшие догадки.

Я поднялся, ещё раз глянул по сторонам. Платформа пустая, но чувство, что мы не одни, не уходило. Кто-то смотрел – изнутри времени, изнутри этих дрожащих цифр на экране.

И тогда я впервые подумал: может, дело не в убийце. Может, дело в самом времени.

Я сделал ещё несколько шагов вперёд, чувствуя, как влажный воздух густеет, словно глоток дешёвого рома. В темноте под виадуком что-то блеснуло. Сначала я решил, что это просто лужа, отражающая дрожащий свет лампы, но когда присмотрелся – понял: это был не блеск воды, а отблеск металла.

Я присел и увидел гильзу. Свежая. Латунь ещё хранила тепло, как будто пуля только что покинула ствол.

– Здесь кто-то стрелял, – сказал я.

Лина склонилась рядом, глаза расширились. Она достала телефон, включила камеру, и мы оба увидели на экране капли крови, которые в темноте были почти невидимы. Кровь вела дальше, к противоположному краю платформы.

Я поднялся и пошёл по следу. Дождь стучал сверху, но здесь, под железными путями, всё оставалось сухим. Слишком сухим для свежих следов.

И вот – тело. Мужчина лет сорока пяти, в сером костюме, лицо разбито ударом, кровь на виске, рубашка распахнута. Его глаза были открыты, но пусты – как экраны, на которых забыли включить сигнал.

– Господи, – прошептала Лина и прикрыла рот ладонью.

Я опустился на корточки, привычка включилась сама. Проверка карманов: бумажник на месте, документы – Карл Херман, сотрудник частной охранной фирмы. Телефон отсутствует. На запястье – часы. Стекло треснуто, стрелки остановились на 23:40.

– Тот же час, – сказала Лина. – Всё крутится вокруг него.

Я хотел что-то ответить, но вдруг почувствовал, как кожа на руках покрылась мурашками. Воздух дрогнул. Сначала тихо, как эхо далёкого взрыва. Потом сильнее.

Свет лампы мигнул. Тело дёрнулось. Нет, не так – оно исчезло.

Не растворилось и не растаяло. Просто миг назад оно лежало перед нами, и вот – пустота. Только гильза, только кровь, только остановившиеся часы.

Лина вскрикнула, но я сжал её руку и прошептал:

– Тсс. Смотри.

На месте тела осталась вмятина на бетоне, словно вес исчезнувшего всё ещё давил на камень. И ещё – холод. Я протянул руку – там было ощутимо холоднее, чем вокруг, будто кусок зимы застрял в летней ночи.

– Это… невозможно, – сказала Лина.

– Ты уже сказала это, – ответил я. – Придётся придумать новое слово.

Она посмотрела на меня так, словно я должен был объяснить. Но я не мог. Даже в моём прошлом – в мире убийств, подстав и грязных дел – ничего подобного не было.

В этот момент над нами загудел поезд. Его движение было странным – звук шёл волнами, то ускоряясь, то замедляясь, будто кто-то крутил ручку времени туда-сюда. Лампы мигали в такт этому ритму.

И тогда я заметил камеру. Она висела прямо над нами. Красный глаз снова мигнул.

– Надо уходить, – сказал я.

– Почему? – Лина всё ещё была в шоке.

– Потому что когда они посмотрят запись, – я кивнул на камеру, – они увидят не нас двоих. А меня. Дважды.

Она не сразу поняла. А я понял слишком быстро. В этом городе, если на камере фиксируют «двоих тебя», полиция не задаёт вопросов. Она сразу вешает ярлык: псих, убийца, фантом. И тогда твоя жизнь становится чужим досье.

Мы двинулись к лестнице, но в этот момент с другого конца платформы послышались шаги. Ритмичные, тяжёлые. Вскоре из тени вышли двое – в чёрных плащах, лица скрыты масками с неоновыми полосами. Маски мигали мягким голубым светом, словно ухмылялись.

– Ты их знаешь? – прошептала Лина.

– Знаю тип, – ответил я. – Нанятые. Убрать свидетелей.

Они приближались молча. Только гул поездов и их шаги. Я почувствовал, как сердце сжалось, но взгляд оставался спокойным.

– Держись ближе, – сказал я Лине. – Если что – беги.

Она кивнула, но я видел, что бежать она не собирается.

Двое в плащах остановились в нескольких шагах. Один поднял руку – в ладони блеснуло оружие. Не огнестрел. Что-то другое, из тех игрушек, что корпорации выпускают для своих охотников.

Я сделал шаг вперёд и впервые за долгое время почувствовал вкус прошлого. Того, что называлось работой. Того, что теперь называлось выживанием.

Именно здесь всё начнётся. С тела, которого больше нет, и с камер, которые покажут меня дважды.

Двое в масках двигались синхронно, словно их шаги диктовала одна и та же музыка. Голубые полосы на лицах мерцали, как кардиограммы: ровно, спокойно, без лишних эмоций. Таких людей не нанимают для разговоров. Таких людей нанимают, чтобы кто-то исчез – тихо и без следа.

Я знал этот тип. Наёмники корпорации «Хронос». Они редко оставляли трупы. Обычно – только пустое место, как будто человек никогда не существовал.

– Что им нужно? – прошептала Лина.

– Нас. – Я слегка усмехнулся. – Хорошая новость: значит, мы на верном пути.

Они подошли ближе. Один поднял руку – и в ней блеснуло оружие. Не пистолет, не нож. Что-то среднее между электрошокером и фонарём: металлический цилиндр, излучающий слабое свечение. Я уже видел такие штуки. Их называли разрезателями. Оружие, которое работало не с телом, а с самим временем вокруг него. Ударом можно было вырвать кусок секунды, и человек выпадал из реальности.

Я выдохнул. Лёгкие сжались от предчувствия.

– Лина, – сказал я, не оборачиваясь, – как ты бегаешь?

– Что?

– Просто ответь.

– Быстро.

– Отлично. Тогда готовься.

Я шагнул навстречу. Первый масочник поднял «разрезатель» и щёлкнул переключателем. Воздух передо мной дрогнул, словно кто-то кинул камень в невидимую воду. Волна пошла по пространству, изгибая линии света. Я отскочил в сторону, и там, где только что был, остался размытый след. На секунду я увидел своё собственное отражение – как будто я всё-таки не успел уйти.

– Беги! – крикнул я Лине.

Но она не побежала. Вместо этого достала из сумки маленький прибор, похожий на планшет с антеннами. Она включила его, и экран загорелся сетью графиков. Пространство вокруг дрогнуло, и я почувствовал, как время снова начинает течь ровнее.

– Что это? – крикнул я, уклоняясь от второго удара.

– Стабилизатор, – ответила она. – Работает недолго.

Наёмники двинулись быстрее. Их движения были чёткими, выверенными – как у людей, которые уже сотню раз делали одно и то же. У меня не было оружия. Только руки и голова.

Первый ударил снова. Я поймал его запястье, крутанул, и «разрезатель» с треском ударился об бетон. Искры вспыхнули, но оружие не погасло. Второй масочник врезался мне в спину. Я упал на колени, в ушах загудело.

– Алекс! – крикнула Лина.

Я поднялся, сплюнув кровь. В глазах плыло, но тело помнило старые приёмы. Локоть в живот, рывок за ворот плаща, удар головой в маску. Голубая полоса на лице первого треснула, и под пластиком мелькнуло человеческое – уставшее, злое.

– Уходим! – рявкнул я.

Мы бросились к лестнице. Сзади раздался визг разрезателя – время дрогнуло, и перила лестницы на секунду стали мягкими, как резина. Я почти потерял равновесие, но Лина ухватила меня за руку.

Мы взлетели вверх. Позади наёмники шли следом, но не бежали – они знали, что догонят. Они всегда догоняют.

Наверху шум города ударил по ушам. Машины проносились по мосту, неоновые вывески мигали, как нервные тики. Лина тяжело дышала, её волосы прилипли к щеке, глаза горели страхом и решимостью.

– Куда теперь? – спросила она.

Я оглядел улицу. Камеры, полицейские патрули, толпа. Всё против нас.

– В бар, – сказал я. – Там хотя бы стены слушают меньше.

Мы побежали через дорогу, пока машины сигналили и брызги грязной воды летели на сапоги. Сзади, в толпе, я заметил отражение. На экране рекламного щита. Я. Но не тот, что бежит сейчас. Другой. Стоящий спокойно, в чёрном пальто.

И он смотрел мне прямо в глаза.

Я споткнулся, но не упал. Лина не заметила – она тянула меня дальше. Я понял одно: дело не только в убийце. Дело во мне.

Мы ворвались в переулок, узкий и скользкий от дождя. Неон отсюда выглядел так, будто город кровоточил разноцветными ранами. Лина тяжело дышала, но шаг не замедляла. Я чувствовал, как сердце бьётся в висках, отзываясь эхом на каждый наш прыжок через лужи и мусорные баки.

Бар «Слепой Пилот» маячил впереди как спасение и приговор одновременно. Место, где меня знали, где могли укрыть. Но и место, где меня могли найти.

Мы влетели внутрь, дверь захлопнулась за спиной. Джей поднял глаза от стойки – и сразу понял, что мы не просто промокли. Он не спросил ни слова, только достал чистое полотенце и бросил его мне.

– Поздно гуляете, – сказал он своим деревянным голосом.

– Поздно для кого-то, – отозвался я, вытирая лицо.

Лина села на стул, согнулась, прижав сумку к коленям. Её плечи дрожали, но глаза оставались сухими. Она смотрела в никуда, будто пыталась убедить себя, что всё это ещё можно объяснить.

Джей налил два стакана дешёвого виски, поставил передо мной. Я сделал глоток, почувствовал, как огонь растекается по горлу. Он нужен был, чтобы мозг снова заработал.

– Что случилось? – спросил Джей тихо, но достаточно громко, чтобы Лина тоже услышала.

Я положил на стойку гильзу. Она всё ещё была тёплой.

– Убийство, – сказал я. – Тело исчезло.

Джей моргнул, но не удивился. Бар видел вещи пострашнее, чем исчезнувшие люди.

Лина подняла голову:

– У нас есть запись. Камеры зафиксировали.

– Камеры фиксируют то, что им велят, – заметил Джей. – А город хранит то, что ему выгодно.

Я хотел что-то ответить, но в этот момент дверь снова распахнулась. Вошли двое полицейских. В форме, промокшие, с лицами, которые давно разучились улыбаться. Старший держал планшет. На экране – стоп-кадр.

Моё лицо.

– Алекс Рейн, – сказал он, не поднимая глаз. – Вы задержаны по подозрению в убийстве Карла Хермана.

Лина резко повернулась ко мне. Её глаза метнулись от меня к полицейскому и обратно. Она знала, что я не мог, но знание – это одно. А протокол – другое.

– Вы шутите, – сказал я.

– Нет, – ответил полицейский и повернул экран так, чтобы я видел. Там было два меня. Один стоял над телом, второй уходил в сторону. Чёткая запись, без монтажных следов.

– Улики не спорят, – сказал второй. – Ты был там.

Я почувствовал, как в груди поднимается знакомое чувство – смесь ярости и отчаяния. Они снова делают из меня козла отпущения. Снова. Я обещал себе, что не дам повториться. Но город играет в те же игры.

Джей наклонился ко мне, почти шёпотом:

– У тебя есть десять секунд. Потом будет поздно.

Я кивнул. Лина вскочила, её руки сжали сумку так, будто внутри было всё её будущее.

Полицейский шагнул ближе, достал наручники.

– Алекс Рейн, вы имеете право…

Я не дал ему договорить. Схватил стакан, швырнул в светильник над стойкой. Искры, крик. Лина метнулась к двери. Я рванул следом, и мы снова оказались в объятиях дождя.

Сирена взвыла где-то совсем рядом. Город оживал против нас.

Мы побежали.

Глава 2. Старые контакты

Город стягивал улицы резиновым жгутом: чем быстрее ты бежишь, тем сильнее он тянет назад. Мы с Линой свернули с главной магистрали в проулок, где мусорные контейнеры пахли мокрым картоном и фруктовой гнилью, и только там позволили себе перейти на шаг. Дождь не отпускал – он просто менял рисунок на плаще, как нервный художник.

– Куда теперь? – Лина говорила тихо, но голос всё равно звенел на фоне сирен.

– К человеку, который должен мне «ничего», – ответил я. – Лучший тип долга.

Она посмотрела вопросительно. Я не спешил объяснять. В таких делах имена произносят как пароль, когда стоишь уже у нужной двери. Но в голове давно крутилось одно: Майкл Крейн. Мой бывший напарник. Человек, который знает, как работает этот город, потому что он давно научился работать с ним, а не вопреки.

Крейн никогда не любил ждать. И никогда не приходил туда, где его ждут. Значит, мне нужен был его маршрут, а у Майкла был один святой ритуал – ночная парковка под административной башней на Западной. Он ненавидел охраняемые жилые комплексы с электронными дворецкими, зато обожал бетонные кишки старых паркингов, где каждый поворот – как параграф уголовного кодекса: можно трактовать по-разному.

Мы пересекли два квартала, нырнули под мост, где добивали свои дни старые рекламные щиты, и вскоре оказались у въезда. Ржавые шлагбаумы торчали в дождь, как ребра подтонувшего зверя. Я провёл ладонью по влажному металлу – остался серый след. От этого места всегда пахло холодным маслом и терпением. Машинам здесь нравилось стоять. Людям – исчезать.

– Это безопасно? – спросила Лина, поправляя ремень сумки.

– Нет, – сказал я. – Зато привычно.

Мы спустились на минус второй. Лампы под потолком светили неровно: у одной внизу копилась дрожащая лужа света, другая мигала с задержкой, как сердце после длинной сигареты. Следы шин пересекались на бетонном полу, образуя карту, понятную только тем, кто умеет читать чужие маршруты. Я прислушался. Где-то далеко щёлкнуло реле, затем хлопнула дверь технического помещения. Шаги. Тяжёлые. Ровные. Я знал, как ступает Майкл: носок, пятка, пауза – будто обдумывает каждое следующее решение.

Он появился из-за колонны, такой же, каким остался в моей памяти, только чуть более отполированный дождями и должностями. Высокий, плечистый, короткая стрижка под «ничего лишнего». Пальто цвета мокрого угля. На лице – та самая экономия выражений, которой учат на лекциях по карьерной устойчивости. Взгляд, как у человека, перебравшегося на сторону тепла и теперь жалеющего только об одном: что сделать это не догадался раньше.

– Рейн, – сказал он без удивления. Имя произнес так, будто пробует на зуб простроченную нитку. – Думал, ты вымер.

– Пытаюсь, – ответил я. – Город не даёт.

Он перевёл взгляд на Лину. На секунду в глазах промелькнуло: оценить, классифицировать, пометить. Движение челюсти – щёлк! – и дело закрыто. Он кивнул ей вежливо, как кивают незнакомым свидетелям, которым лучше бы быть стенами.

– Тебя ищут, – сказал Майкл и вынул из внутреннего кармана тонкий планшет. – Камеры любят тебя сегодня. Где ты был в 23:40?

– Там же, где ты десять лет подряд: между строк. – Я чуть улыбнулся. – У Восточного Виадука. Был труп. Потом его не было. А вот я – был дважды.

Он повёл плечом, как будто сбрасывал с него мокрую ткань разговора.

– Слышал. Плохо выглядишь на записи, Алекс. И не потому, что стареешь. – Взглянул в сторону. – Половина отдела считает тебя замешанным. Вторая – что ты сошёл с ума. Профессиональная солидарность на нуле.

– Значит, ты в какой половине?

– В третьей, – сказал Майкл. – В той, которая не верит в совпадения. Кто такая?

– Лина, – сказала Лина сама. – Исследователь. Я видела то, что не должно происходить. И я не хочу, чтобы кто-то умер из-за того, что это «не должно».

Майкл чуть хмыкнул, отметил её сухой кивком – не одобрение, не скепсис, просто новая строка в его внутренней базе.

– Мне нужна помощь, – сказал я. – Не протекция, не «прикрыть хвост». Информация. Доступ к сырым лентам Восточного, без монтажных слоёв. Имена групп быстрого реагирования, которых гоняли туда сегодня. Отметки по частным контрактам охраны в периметре на тот час.

– Это незаконно.

– Мы же оба знаем, что закон – это форма. А ты любишь хорошие костюмы.

Он улыбнулся краем рта. В этой улыбке было всё, что я в нём помнил: дружба, которая умеет считать деньги; память, которая хранит, пока не попросишь забыть.

– Хорошо, – сказал Майкл после короткой паузы. – Но ты расскажешь мне всё, что видел. Без романтики и без твоих философских «если время – река». С фактами.

– Согласен. – Я кивнул. – Факты: тело мужчины, опознание по документам – Карл Херман, охранная фирма. Гильза – латунь, девять миллиметров, свежая. Часы на запястье замёрзли на 23:40. Исчезновение тела – мгновенное, без следов волочения. Камера наблюдения показывает меня в двух позициях одновременно. Присутствие двоих наёмников с «игрушками», похожими на разрезатели времени. И – это уже не факт, а ощущение – среда там «шатается», как будто её дёргают за невидимую нить.

Майкл слушал, не перебивая. Это он тоже умел: тянуть паузу так, чтобы собеседник сам хотел её разрезать.

– Разрезатели – слово из уличного сленга, – сказал он наконец. – В отчётах это называется «инерционный инструмент локальной задержки». Но ты в общем прав. Если такие штуки были на месте, туда отправляли не полицейских. Отправляли тех, кого у нас называют «партнёрами». Ты понимаешь, что это значит?

– Что мы наступили на чужую территорию. И что ты рискуешь, уже стоя тут со мной.

Он пожал плечами так небрежно, как будто уронил на пол чужую сигарету.

– Я умею ходить по канату. Ты – падать с него и вставать. У каждого свой талант.

Мы на секунду оба замолчали. Дождь барабанил по вентиляционной решётке, и этот звук делал разговор честнее.

– Доступ к сырым лентам я выбью, – сказал Майкл. – Но не бесплатно, Алекс. Не для тебя – для меня. Я должен понимать, во что лезу. Кто у тебя за спиной?

– Никто. – Я сказал это слишком быстро, и он это заметил. – Только Джей, который даёт кофе худшим людям этого города. И она, – кивнул на Лину. – Которая, похоже, единственная видит то, что происходит.

Майкл перевёл взгляд на Лину снова. Дольше, внимательней. Она выдержала.

– Хорошо, – сказал он. – Но есть проблема. Официально у меня приказ – если я увижу тебя, доставить в участок. Я не люблю ломать официальное. Оно, когда ломается, громко звенит.

– Сочувствую твоим ушам.

– Есть компромисс. – Он поднял ладонь. – Я делаю вид, что не видел тебя здесь. Ты делаешь вид, что не звонил мне. Через два часа ты получаешь место и время. Там будет копия с лент, насколько я смогу её откопать. Если я не приду – значит, разговор окончен навсегда.

– Похоже на старые добрые «пока не стреляют в спину», – сказал я.

– Они всегда стреляют в спину, – ответил Майкл спокойно. – Просто не всегда попадают.

Он уже собирался уходить, когда я добавил:

– Майкл… – Он остановился. – Скажи честно. Ты веришь в то, что я не убивал?

Он подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ был не автоматическим.

– Я верю, что ты иногда всё ещё смотришь туда, куда другим страшно, – сказал он. – А это редко совпадает с пальцем на спусковом крючке.

Он исчез за колонной, как правильно поставленная точка. Мы с Линой остались в жужжании ламп и запахе бензина.

– Он поможет? – спросила она.

– Если не передумает, – сказал я. – Или если ему не помогут передумать.

На потолке вспыхнула и погасла лампа – раз, два, три. Как сигнал. Как морзянка, которую никто не отправлял. Я поймал себя на том, что снова слушаю тиканье. Оно вернулось – не такое явное, как под виадуком, но настойчивое, как мысль, от которой отмахиваешься и всё равно возвращаешься.

– Нам нельзя оставаться, – сказал я. – Здесь слишком много бетона. Бетон запоминает следы лучше, чем люди.

Мы двинулись к лестнице. На первом пролёте Лина остановилась и, не глядя на меня, сказала:

– Он говорил о «партнёрах». Если это корпорации… значит, то, что мы видели, – не случайность. Это чьё-то «технологическое решение».

– Или чья-то ошибка, – ответил я. – А ошибки крупные игроки исправляют живыми людьми.

Наверху дождь был прежним. Но улица – другой. Машины двигались чуть быстрее, чем секунду назад, или мне так казалось. Реклама на щитах сменялась с лёгким заиканием. И в витрине автомойки я увидел нас двоих – на секунду раньше, чем мы туда шагнули.

Я вытянул руку, касаясь воздуха перед отражением.

Поторопись, Алекс. Через два часа у тебя будет шанс. Или ловушка.

Мы вышли на улицу, где дождь стёк по асфальту мутными ручьями, и каждый свет фонаря превращался в длинное размазанное пятно. Город шумел так, будто ему было нечего скрывать, хотя именно этим он всегда и занимался – скрывал больше, чем показывал.

Я втянул воздух, пахло мокрым электричеством и выхлопом. Лина шла рядом, настороженная, держала сумку так, будто там была последняя спичка в мире, который уже погас.

– Ты доверяешь ему? – спросила она после долгой паузы.

– Крейну? – я усмехнулся. – Ему доверять нельзя. Но иногда это полезнее, чем доверять.

Она нахмурилась:

– Звучит как игра словами.

– Это и есть игра, – сказал я. – В этом городе доверие – валюта. И Майкл всегда был банкиром.

Мы свернули в другой проулок, чтобы не попадаться патрулям. Сирены всё ещё выли где-то вдали, но улица вокруг нас выглядела сонной. Только автоматы с напитками мигали лампами, да старый рекламный экран пытался запустить ролик, но зависал на каждом третьем кадре. На секунду лицо модели моргнуло – и вместо улыбки на губах появилась трещина.

Лина заметила, затаила дыхание:

– Видели?

– Вижу чаще, чем хотелось бы, – ответил я. – Но не рассказываю. Люди не любят истории, в которых реклама ломается вместе с реальностью.

Мы остановились у закусочной. Внутри – пара усталых фигур, запах жареного масла и кофе из порошка. Я жестом пригласил Лину внутрь. Она колебалась, но пошла.

Взяли угол у окна. Свет бил сверху, лампа подрагивала, как нервный глаз. Я заказал два кофе. Она всё ещё держала сумку, не выпуская из рук, будто боялась, что если отпустит – исчезнет.

– Хочешь знать, что я думаю? – сказал я.

– Скажи.

– Крейн поможет. Но не нам. Себе. Он всегда так делал. Если даст запись – значит, она нужна ему. А если не даст – значит, он уже продал нас тем, кто платит больше.

Лина наклонилась ближе:

– Почему вы вообще к нему пошли?

Я посмотрел ей прямо в глаза. Серо-зелёные, упрямые. В таких глазах даже страх выглядел как вызов.

– Потому что лучше предатель, которого знаешь, чем друг, которого не понимаешь.

Она хотела возразить, но в этот момент на её планшете мигнул сигнал. Экран ожил – на нём появилось сообщение: «23:59. Время, место. Один. Без свидетелей». Координаты внизу – пустырь у старого завода.

Я выругался тихо.

– Он назначил встречу, – сказала Лина.

– Да. И сразу предупредил, что тебе там делать нечего.

Она резко отодвинула планшет:

– А если это ловушка?

– Тогда у нас будет шанс узнать, кто именно хочет меня закопать.

Мы замолчали. Кофе принесли, но вкус у него был как у бумаги, вымоченной в кипятке. Я сделал пару глотков, оставил кружку.

Почему именно я? Этот вопрос снова встал в голове. Я видел сотни людей, которых могли обвинить. Убийства, ошибки, грязные сделки. Но почему-то камеры снова выбрали меня. Может, это не случайность. Может, это та самая петля, из которой я не выбрался тогда, десять лет назад.

Я посмотрел на своё отражение в окне. В отражении я выглядел старше. Морщины глубже, глаза тусклее. Но самое странное – отражение моргнуло не вместе со мной. Оно опоздало на секунду.

Я резко отодвинулся от стекла. Лина заметила:

– Что?

– Ничего, – сказал я. – Просто кофе слишком горячий.

Она не поверила, но промолчала.

Мы вышли из закусочной. Город шевелился вокруг нас, как зверь в клетке. Где-то хлопнула дверь, где-то мигнула вывеска, где-то звук шагов эхом повторился дважды.

– У тебя есть оружие? – спросила Лина.

– Нет, – ответил я. – У меня есть привычка выживать.

Она сжала губы, кивнула.

Вдалеке громыхнул поезд. Я поднял голову. На мосту мигнули огни. Но поезд шёл странно – рывками, будто его вагон то догонял сам себя, то отставал. Я замер. Лина тоже.

– Видите? – спросила она.

– Вижу, – ответил я. – И мне это совсем не нравится.

В этот момент на экране моего старого телефона всплыло сообщение. Незнакомый номер, короткая фраза: «Твоё время кончилось».

Экран мигнул, и сообщение исчезло.

Я убрал телефон в карман, чувствуя, как внутри холоднее, чем снаружи.

Кажется, кто-то не просто играет со временем. Кто-то решил, что оно моё больше не принадлежит мне.

Я смотрел на чёрный экран телефона так, будто мог силой взгляда выжечь в нём ответ. Сообщение исчезло, но не стерлось из памяти – и моей, и устройства. Я знал этот почерк: угроза, брошенная так, чтобы не осталось улик, но остался осадок. Такие фразы не пишут незнакомцы. Их шлют те, кто слишком хорошо тебя знает.

– Что там было? – спросила Лина.

– Приглашение, – сказал я и спрятал телефон. – Только без ужина и вина.

Она прищурилась:

– Вы собираетесь пойти?

– А у меня есть выбор? – я пожал плечами. – Когда город шлёт тебе билет, он не спрашивает, поедешь ли ты. Он просто ждет, когда ты зайдёшь в поезд.

Мы двинулись дальше. Дождь усилился, словно хотел стереть нас с улиц. Свет реклам плавал по мокрому асфальту, превращая его в море дешёвых цветов. Я шёл молча, слушая, как под ногами чавкают лужи, а в голове всё громче звучал один вопрос: Почему именно я?

– Я пойду с вами, – сказала Лина вдруг.

– Нет, – отрезал я. – Если там ловушка, тебя убьют первой.

– А если нет? – её голос дрожал, но не от страха. – Если это шанс?

Я остановился, посмотрел на неё. В её взгляде было что-то, что я давно разучился видеть у людей: упрямство, за которое платят слишком дорого.

– Ты слишком молода, чтобы понимать, что шанс и ловушка – это часто одно и то же, – сказал я. – Ты останешься в тени. Если я не вернусь через два часа, ищи Джея. Скажешь ему «Река замерзла». Он поймёт.

Она нахмурилась, но кивнула.

Мы разделились у угла улицы. Лина ушла в сторону бара, а я повернул к старому заводу.

Путь туда был длиннее, чем я помнил. Или время тянулось медленнее. Я шагал мимо витрин, где манекены на долю секунды меняли позы, мимо экранов, где новости повторялись с разными концовками, мимо людей, чьи лица я узнавал и не узнавал одновременно. Город дышал аномалией.

Завод встретил меня пустотой. Огромные ангары, заросшие ржавчиной, окна, выбитые ещё до того, как я родился, запах сырости и металла. Пустырь перед главным входом казался ареной, готовой принять зрелище.

Я остановился, достал сигарету, закурил. Зажигалка, как всегда, сработала со второго раза. Огонёк дрогнул, и я заметил, что в отражении лужи сигарета у меня в руке горела ярче, чем в реальности. На секунду я увидел там самого себя – стоящего чуть ближе к ангару.

– Чёртов город, – пробормотал я.

Сзади послышались шаги. Тяжёлые, знакомые. Я не обернулся.

– Опаздываешь, – сказал я.

– Проверял, придёшь ли, – ответил голос Майкла.

Он вышел из тени, такой же собранный, как всегда. Пальто не промокло, будто дождь его обходил стороной. В руках у него был кейс.

– Здесь копия, – сказал он и поставил кейс на землю. – Сырые ленты Восточного. Я рисковал карьерой, чтобы достать их.

– Карьерой? – я усмехнулся. – Ты продаёшь свою душу с тех пор, как мы познакомились.

Он не улыбнулся. Его лицо оставалось каменным.

– Не перегибай, Алекс. Я мог не прийти вообще.

Я посмотрел на кейс. Чувство было странное. Слишком просто. Слишком гладко. Город так не работает.

– Где подвох? – спросил я.

Майкл вздохнул.

– Подвох в том, что тебя уже приговорили. Камеры – не ошибка. Они нужны, чтобы сделать из тебя пример. Кто-то очень хочет, чтобы Рейн снова стал «тем, кто виноват».

Я молчал. Дождь капал по воротнику, стекал за шиворот.

– Почему я? – спросил я наконец.

Он посмотрел прямо в глаза. И впервые за весь вечер в его взгляде мелькнула искра – живая, человеческая.

– Потому что ты когда-то зашёл туда, куда никто другой не решился. И город тебе этого не простил.

Я наклонился, открыл кейс. Металлические защёлки щёлкнули глухо, звук отдался эхом под пустыми стенами завода. Внутри – маленький чёрный накопитель, обычная коробочка, каких тысячи. Но именно в таких коробочках хранились самые опасные вещи – не оружие, не деньги, а правда.

Я достал накопитель, подключил к старому карманному терминалу. Экран ожил, полосы помех пробежали, потом появилась картинка. Сырые ленты. Без монтажа, без фильтрации. Чистое время, каким его увидела камера.

Платформа Восточного Виадука. Свет дрожит, дождь падает как рой стрел. На рельсах сверху пробегает поезд. В кадре появляется человек – я. Стою, наклонившись над телом. Мужчина в сером костюме, кровь на виске, часы остановлены на 23:40. Всё так, как я видел сам.

Но через секунду – другой кадр. Тот же я. Но в другом положении: на несколько метров левее, спиной к телу. Камера фиксирует двух меня одновременно. Один склонён, другой уходит. Оба отчётливо видны, оба чётко вписаны в картинку.

– Чёрт… – вырвалось у меня.

Лина смотрела через плечо, пальцы её побелели, так сильно она вцепилась в сумку.

– Это не подделка, – сказала она. – Я вижу помехи, они естественные. Запись не резали. Это действительно так зафиксировалось.

Я пролистал дальше. Вдруг – рывок картинки. Камера словно захлебнулась, и на секунду экран стал черным. Когда изображение вернулось, тела уже не было. Остались только гильза и пустота.

Я откинулся, провёл рукой по лицу. На экране оставалась лишь мокрая платформа и я сам, один, растерянный, как будто всё происходящее было спектаклем для постороннего зрителя.

– Теперь понимаешь? – сказал Майкл. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. – Ты в любом случае виноват. Даже если не делал ничего. Камеры сделали свою работу. А публика всегда верит глазам, даже если это глаза машины.

Я закрыл терминал, убрал накопитель обратно в кейс. Он весил теперь как тонна.

– И что ты предлагаешь? – спросил я.

– Исчезнуть, – сказал Майкл. – Спрятаться, пока не станет слишком поздно. Пусть город пережуёт сам себя. У тебя нет шансов бороться против тех, кто крутит время.

Я посмотрел на него. Его лицо оставалось бесстрастным, но я знал Майкла слишком хорошо. В глубине глаз пряталось что-то ещё. Сожаление? Зависть? Или страх?

– Спасибо за совет, – сказал я. – Но я уже пробовал исчезнуть. Это не работает.

Он усмехнулся уголком губ.

– Тогда тебя просто сотрут за секунду. Как того Хермана.

Мы оба замолчали. Дождь стучал по железным крышам завода, создавая ощущение, будто время само отсчитывает минуты.

– Я дам тебе ещё один совет, – сказал Майкл и шагнул ближе. – Не доверяй никому. Ни Лине, ни мне, ни даже себе. Потому что «ты» – это не всегда «ты».

Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Его шаги растворились в гуле пустого ангара, будто он тоже был записью, которая скоро сотрётся.

Я остался стоять с кейсом в руках. Лина молчала, её лицо было бледным, глаза – как у человека, который впервые увидел, что реальность умеет ломаться.

– Что теперь? – спросила она.

Я посмотрел на кейс, на отражение в мокром асфальте под ногами. В отражении я всё ещё держал его… но крышка была закрыта, как будто я никогда его не открывал.

– Теперь, – сказал я, – мы ищем правду. Даже если она не хочет, чтобы её нашли.

Сирена завыла где-то совсем близко. Ветер принес запах гари. Я понял, что у нас остаётся мало времени, прежде чем город снова изменит правила.

Или уже изменил.

Глава 3. Погоня в дождь

Дождь уже не казался просто дождём – он стучал по крышам и металлу, как барабанный бой тревоги. С каждой каплей город будто поднимал голову, прислушивался и спрашивал: кто следующий?

Мы с Линой шли по пустырю, за спиной оставив старый завод. Ветер тянул за ворот плаща, шумел в антеннах и колючей проволоке. Я чувствовал, как напряжение сжимается внутри, как пружина, которая вот-вот лопнет.

– Он не соврал, – сказала Лина. Голос тихий, почти потерянный в шуме. – Запись настоящая.

– Запись всегда настоящая, – ответил я. – Только правда в ней ложная.

Она посмотрела на меня, но я не стал объяснять. Есть вещи, которые можно понять только, когда сам однажды увидишь собственное лицо на экране и поймёшь, что оно живёт отдельно от тебя.

Мы свернули в переулок. Сырой асфальт блестел, как зеркало, и в этом зеркале отражались неоновые вывески, растекавшиеся по лужам красно-синими пятнами. Мир сверху и снизу будто спорил, чей из них настоящий.

Позади, из-за завода, донёсся звук моторов. Три, может, четыре. Низкий гул двигателей и хруст шин по гравию. Я обернулся – на фоне дождя показались силуэты. Машины без фар, только слабое голубое свечение в решётках радиаторов.

– Быстро, – сказал я. – Нас засекли.

Лина кивнула, сжала сумку и побежала. Мы рванули вдоль стены, где окна давно выбиты, и только вода стекала по раме, как потёкшая краска.

Первый двигатель взревел громче. Я услышал визг тормозов, потом – звук, похожий на раскат молнии. Пространство рядом со мной дрогнуло, и кусок стены, по которой я бежал, просто исчез. Камень, ржавые балки – всё растворилось, оставив дыру, за которой виднелась серо-голубая пустота.

– Они используют разрезатели! – крикнула Лина.

– Вижу! – я дёрнул её за руку, и мы нырнули под арку.

Свет голубых полос прорезал дождь, и время вокруг нас на миг остановилось. Капли зависли в воздухе, отражая неон, как ртутные бусины. В этот момент я почувствовал, как что-то холодное и липкое проскользнуло по коже – будто само время тронуло меня.

Я выдохнул, и мир снова дёрнулся вперёд. Капли сорвались, стекло рухнуло на землю, звуки вернулись.

– Если они нас догонят, – сказала Лина, – нас сотрут. Как того мужчину.

– Тогда не дадим им догнать.

Мы вылетели на другую улицу – узкий проезд между складами, где над головами тянулись канаты с неоновыми трубками. Они мигали, будто кто-то сжимал и отпускал городские вены.

Сзади загрохотали шаги. Уже не машины – люди. Наёмники. Их силуэты скользили между вспышками света, двигались слишком синхронно.

Я знал этот темп – шаг в шаг, вдох в вдох. Они шли как механизм, где каждая деталь знает, когда нужно ударить.

– Лина, направо! – крикнул я.

Она рванула, перепрыгнув через старую решётку. Я последовал за ней. Плечо ударилось о бетон, но я удержался.

На углу – лестница, ведущая вниз, к техническому туннелю. Металл проржавел, ступени скользкие.

– Вниз!

Мы спустились, прыгая через две ступени сразу. Сверху послышался треск – и кусок перил исчез, превращаясь в облако искр. Разрезатель прошёл рядом, воздух на секунду стал вязким, как мёд.

Внизу – полутёмный коридор. Вода капала с потолка, на стенах – старые вывески времён, когда здесь ещё работали склады. “Посторонним вход воспрещён”. Хорошее место, чтобы стать посторонним навсегда.

Мы остановились у двери с замком. Лина быстро вытащила из сумки небольшое устройство, приложила к панели. Замок щёлкнул.

– Быстро работаешь, – сказал я.

– Когда на кону жизнь, лишних движений нет.

Мы вошли внутрь. Комната – склад, заставленный ящиками. Я прижал дверь плечом, потом нашёл железный прут и подпер ручку. Вдох. Выдох. Тишина. Только дождь и собственное дыхание.

Лина села на ящик, прижала руки к лицу. Я увидел, как по её пальцам стекают капли – не от дождя.

– Всё хорошо, – сказал я, хотя сам в это не верил. – Мы живы. Пока.

Она опустила руки, посмотрела на меня.

– Алекс… то, что происходит, нельзя объяснить наукой. Это не просто сбой. Это будто кто-то вырывает куски времени и вставляет их обратно не туда.

– Кто-то умеет больше, чем должен, – ответил я. – И, похоже, им не нравится, когда кто-то лезет в их дела.

Я присел рядом, достал сигарету. Пламя зажигалки дрогнуло, отражаясь в её глазах.

– Мы не можем вечно бегать, – сказала она.

– Я знаю, – сказал я. – Но иногда бег – единственный способ остаться на месте.

Склад пах пылью и ржавым железом, но этот запах был настоящим. В нём не чувствовалось фальши – только старость, тишина и следы давно умершей работы. Я всегда любил такие места: здесь не нужно притворяться, что всё под контролем.

Я прислонился к стене, дал себе несколько секунд, чтобы дыхание вернулось. Лина сидела неподвижно, вслушиваясь в гул наверху. Шаги больше не слышались, но напряжение не отпускало.

– Они ушли? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Просто ждут. Такие не уходят, пока не получат результат.

Она кивнула, будто и сама это знала. Мы оба смотрели на старую стену с облупившейся краской. Когда-то здесь висели часы, но осталась только круглая тень и два обломанных гвоздя. Забавно. Даже время отсюда сбежало.

Я заметил у дальнего ящика треснувший экран – древний монитор, подключённый к сети, которая, по идее, давно должна быть мертва. Но светился он ровно, с лёгким жужжанием, как будто кто-то недавно его включал.

– Не трогай, – сказала Лина. – Такие системы автономные. Они могут быть частью старых временных экспериментов.

– Тем более хочу тронуть, – сказал я и подошёл ближе.

Пыльная клавиатура, на ней – отпечатки. Свежие. Я провёл пальцем. Кто-то действительно был здесь недавно. Я нажал пару клавиш. Экран мигнул, побежали строки системного кода. Потом появилось изображение.

Тёмная комната. Камера направлена на лабораторный стол, на котором лежит тело человека. Его лицо скрыто под простынёй, но по очертаниям можно понять – мужчина, средних лет. За кадром слышны голоса. Один из них я узнал мгновенно.

– Майкл Крейн.

Лина поднялась, подошла ближе.

Голос на записи был спокойный, как у человека, для которого смерть – часть протокола.

– Субъект 14. Эксперимент «Отражение». Временной сдвиг составил 6 секунд. Разделение личности произошло успешно. Вторая копия стабильна… пока.

Я почувствовал, как холод пробежал по спине.

На экране оператор отдёрнул простыню. Под ней – лицо. Моё.

Лина выдохнула так, будто ударила по стеклу.

– Это… —

– Я, – сказал я тихо. – Или кто-то, кто был мной.

Камера приблизилась. На шее – тонкий металлический браслет с маркировкой «XPN-7». Я не знал, что это значит, но где-то внутри щёлкнуло: такое я уже видел, когда-то, мельком, в старом деле, из-за которого меня и выкинули из полиции.

На экране кто-то другой подошёл к столу. Второй голос, глухой, уверенный:

– Уберите образец. Вторая версия должна быть активна. Первая – ненужный шум.

Звук выключился. Экран погас.

Я стоял, не двигаясь. В груди что-то опустело. Если это настоящая запись, значит… я – не один. Возможно, не оригинал. Может, копия. Тень, созданная вместо человека, которого уже нет.

– Алекс, – прошептала Лина. – Это могли сфабриковать. Ты сам говорил – камера врёт.

– Да, – сказал я. – Но эта ложь слишком точно знает, где бить.

Я подошёл ближе, провёл рукой по монитору. Пыль липла к ладони. Вдруг экран снова вспыхнул – белый фон, и на нём простая надпись:

ТЫ – ОШИБКА.

Монитор зашипел, из динамика вырвался свист. Лина дёрнула кабель из розетки, и комната погрузилась в темноту.

Мы молчали. Только дождь капал сквозь трещины в крыше, падал на пол, создавая тихий, неумолчный ритм.

– Теперь ты понимаешь, почему они хотят тебя стереть, – сказала Лина. – Если ты… если существуешь не один, значит, ты сбой. А сбои нужно устранять.

Я провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали.

– Значит, кто-то создал вторую версию меня. Или я – вторая версия. И кто-то решил, что ошибка – не он.

– Что будем делать?

Я поднял взгляд на дверь. За ней тихо гудело – шаги или электричество, не понять.

– Мы найдём источник этого. Если кто-то играет временем, значит, должен быть центр. Машина, лаборатория, проект – что угодно. И пока я дышу, я хочу знать: кто запустил мой двойник.

Лина посмотрела на меня, и в её глазах уже не было страха – только решимость.

– Тогда начнём с корпорации, – сказала она. – «Хронос». Если где-то и могли провернуть подобное, то там.

Я кивнул.

– А пока – надо выбраться отсюда живыми.

Из коридора донёсся звук. Мягкий, как шепот воды, но с металлическим оттенком.

Я сжал зубы.

– Похоже, время снова пришло за нами.

Воздух в подземелье вдруг изменился. Он стал плотнее, как будто город вдохнул и не собирался выдыхать. Свет фонаря, висящего под потолком, дрогнул, вытянулся в тонкую линию и застывал, словно кто-то нажал паузу на реальности.

Я поднял руку – и понял, что пальцы двигаются медленно, вязко, будто через густую воду. Лина тоже почувствовала это: она попыталась сказать что-то, но звук не вышел. Только губы двигались, беззвучно.

Потом пространство дрогнуло, как ткань под ветром, и мир, казалось, рванулся вперёд. Всё вернулось. Воздух, звуки, движение. Лина резко вдохнула и отшатнулась.

– Что это было? – прошептала она.

– Разрыв, – сказал я. Голос звучал хрипло. – Малый временной скачок. Кто-то пытается синхронизировать реальность.

Она глотнула воздух, прижимая сумку к груди, будто в ней был якорь, который мог удержать её в этом времени.

– И кто-то делает это сейчас, – добавил я.

Я подошёл к двери, убрал железный прут, приоткрыл щель. В коридоре – тишина, но не та, что бывает, когда всё спокойно, а та, что кричит. Далёкий гул шагов отразился эхом, и на секунду я не понял, откуда он – сверху или снизу.

Мы вышли. Лампы мигали с разным ритмом, будто каждая жила в своей секунде. Когда мы проходили мимо одной из них, я заметил, что наша тень на стене опаздывает. Шаг – и только потом она повторяет движение.

Лина увидела то же и сжала моё плечо.

– Это ненормально.

– В этом городе всё ненормально, – сказал я. – Главное – не привыкнуть.

Мы дошли до развилки. Две двери. На одной табличка: Сектор D. Архив. На другой – просто номер: 0.

– Что выберем? – спросила Лина.

– Там, где меньше логики, – ответил я и толкнул дверь с нулём.

Она поддалась. За ней – длинный коридор, освещённый редкими лампами. На полу – тонкая полоса воды, как жила, бегущая куда-то вдаль. Я шёл первым, считал шаги. Раз, два, три… Шестнадцать – и всё вокруг изменилось.

Стены стали другими – гладкими, без трещин. Лампы горели ярче, а воздух был тёплый, сухой. Я остановился. Позади Лина тоже замерла.

– Это не тот же коридор, – сказала она тихо. – Мы перешли.

Я кивнул. Всё выглядело слишком чисто, слишком ново. На стене – логотип: Chronos Research Division.

– Лаборатория, – прошептал я. – Та самая.

Она смотрела вокруг, поражённая.

– Как мы сюда попали?

– Разрыв открыл проход, – ответил я. – Мы просто шагнули в другую линию.

Мы двигались осторожно. Двери по обе стороны были закрыты, но за некоторыми горел свет. В одном из окон я мельком увидел тень – человеческий силуэт. Секунда – и пусто.

– Алекс, – сказала Лина, – посмотри.

На стене, рядом с нами, висел экран. Он мигал, будто хотел привлечь внимание. Я подошёл ближе. На экране – кадры из камер наблюдения. Но не из этого времени.

Я видел себя. И Лину. Мы шли по тому же коридору, но чуть раньше. Только теперь, на записи, за нами кто-то стоял. Мужчина в длинном пальто, лицом в тени. Он двигался ровно в такт нашим шагам.

Я обернулся. Коридор был пуст.

– Это запись? – спросила Лина.

– Или предсказание, – ответил я.

На экране цифры времени начали скакать: 23:42, 23:41, 23:44, 23:40… и снова 23:40. Всё замкнулось на одной секунде.

– Мы должны уйти, – сказала она. – Пока всё не схлопнулось.

Я кивнул. Мы двинулись назад, но коридор стал длиннее. Дверь, из которой мы вошли, исчезла.

Свет моргнул, и вдруг весь коридор ожил – лампы начали мигать с ритмом человеческого дыхания. Я услышал шум шагов. Не один, не два – десятки. С разных сторон.

Лина схватила меня за руку.

– Алекс…

– Я знаю, – сказал я. – Они нашли нас.

Из конца коридора выплыли фигуры. Люди в чёрных плащах, с неоновыми полосами на лицах. На этот раз не двое – целый отряд.

Я достал из внутреннего кармана металлический цилиндр – старую флеш-гранату, ещё со времён службы. Не факт, что сработает, но другого выбора не было.

– Когда скажу – беги, – сказал я.

Она кивнула.

Я выдернул чеку, бросил гранату вперёд. Вспышка – белая, беззвучная, как мгновенный полдень. Мир застыл. Всё вокруг стало прозрачным, и я увидел на секунду – весь коридор, все их лица, все временные линии, наложенные друг на друга.

И где-то среди них – себя. Стоящего посреди света, глядящего прямо на меня.

Я не знал, кто из нас настоящий.

Белая вспышка съела всё – свет, звук, даже само ощущение времени. Казалось, мир вдохнул и забыл, как выдыхать.

На миг я ощутил, что стою между двух кадров: прошлое уже закончилось, а будущее ещё не началось.

Потом реальность хлынула обратно, как вода из прорванной трубы. Гул, крики, сыплющийся потолок.

Я схватил Лину за руку и рванул к ближайшей двери, не глядя. Главное – движение. Всегда движение.

Дверь поддалась. Мы влетели в небольшое помещение, залитое мигающим красным светом.

На стенах – панели с кнопками, разбросанные инструменты, на полу – стекло от разбитой капсулы. В углу что-то булькало в пробитой колбе. Пахло озоном и железом.

За дверью слышались шаги. Они шли по коридору, синхронно, без пауз. Я знал этот звук – ритм людей, для которых время стало приказом.

– Алекс, – прошептала Лина, указывая на стену.

Я повернулся и увидел: зеркальная поверхность панели отражала нас двоих. Но в отражении я стоял чуть ближе, чем должен. И… двигался медленнее.

Отражённый я поднял голову и прошептал беззвучно:

“Не здесь”.

Я моргнул, и отражение исчезло.

Лина побледнела.

– Он… ты… только что…

– Я знаю. – Я сжал зубы. – Если отражение предупреждает – значит, мы действительно в чужом времени.

Снаружи грохнула дверь. Металл треснул, посыпались искры. Они были уже близко.

Я огляделся. В углу – вентиляционная шахта, полузакрытая решёткой.

– Сюда, быстро!

Лина забралась первой. Я подтолкнул её, потом сам влез, втянул ноги.

Через секунду в комнату вломились люди в масках. Один из них осмотрел помещение, поднял голову, и наши взгляды встретились через щели решётки.

Он не выстрелил. Просто посмотрел.

В его глазах, за стеклом маски, мелькнула странная… жалость.

Потом он сказал кому-то за спиной:

– Отражение активировалось. Они уже внутри линии.

Я понял не сразу, но смысл ударил позже: они не ищут нас, они ждут, когда мы сделаем то, что уже сделали.

Мы ползли по шахте, воздух густел от пыли и металла. Внизу слышался гул – не машин, а чего-то большего. Яркое свечение пробивалось через щели – ровный, голубоватый свет.

Мы вылезли на платформу.

Под нами – огромное помещение.

Сотни стеклянных капсул, соединённых трубками, вспыхивали поочерёдно. В каждой – человеческий силуэт.

Одни спали, другие шевелились.

На стене – символ «ХРОНОС», а под ним надпись:

Проект “Отражение”.

– Боже… – выдохнула Лина. – Это… копии.

Я смотрел вниз и искал глазами лицо, которое боялся найти.

Нашёл.

Пятая капсула слева. Мужчина с закрытыми глазами. Моё лицо. Та же щетина, тот же шрам над бровью. Только кожа бледнее.

Я почувствовал, как дыхание сбивается.

– Алекс… – Лина дотронулась до моего плеча.

– Я живой, – сказал я, не отрывая взгляда. – Значит, тот – нет. Или наоборот.

Мы услышали крики. Наверху, где-то за стеклянным куполом, мигали красные сигналы тревоги.

– Нас засекли! – крикнула Лина.

Я выхватил лом, что валялся рядом, и ударил по стеклу капсулы. Трещины пошли по поверхности, тонкие, как паутина. Изнутри посыпались пузырьки воздуха.

Лина пыталась остановить меня:

– Алекс, нельзя! Если ты разрушишь систему, может произойти откат времени!

– Пусть, – сказал я. – Если это всё иллюзия – пусть рушится.

Я ударил ещё раз. Стекло лопнуло. Голубая жидкость пролилась на пол, и всё помещение загудело, как пробуждающийся зверь.

В ту же секунду потолок ослепительно вспыхнул.

Всё дрогнуло.

Воздух стал густым, как стекло.

Капсулы начали исчезать – одна за другой. Люди внутри таяли, как дым.

Лина кричала что-то, но я не слышал.

Мир складывался вокруг нас, стены тянулись, пол уходил вниз.

Я понял: это не просто лаборатория. Это – сердце аномалии. И, разрушив её, я запустил цепную реакцию.

Последнее, что я увидел, прежде чем свет поглотил всё, – моё отражение в разбитом стекле.

Оно улыбалось.

Глава 4. Сломанное время

Я очнулся в тишине. Настоящей, плотной – той, что возникает не от покоя, а от отсутствия всего.

Ни звука, ни ветра, ни дождя. Только слабое гудение где-то в глубине черепа, будто город шептал прямо в нервы.

Я лежал на мокром асфальте. Надо мной – небо, разорванное пополам: одна половина – ночь, другая – серое утро. Между ними проходила тонкая, дрожащая линия, как порез на коже реальности.

Я сел, пошевелил пальцами – целы. Плащ мокрый, руки дрожат, но жив.

Вокруг – развалины. Лаборатория, в которой мы были, исчезла. Остались лишь куски бетона и металлические балки, торчащие из земли, как обломки гигантского механизма.

– Лина! – крикнул я.

Эхо ответило дважды. Один отклик пришёл сразу, другой – на секунду позже.

– Алекс! – голос донёсся справа.

Я повернулся и увидел её. Она стояла среди пыли, растрёпанные волосы прилипли к лицу, на лбу кровь, но глаза ясные. Она тоже выжила.

– Ты цела? – спросил я.

– Думаю, да. Хотя… – Она обернулась. – Что с городом?

Я посмотрел. И не сразу понял, что вижу.

Часть улиц двигалась. Дома на дальнем горизонте повторяли одно и то же: машины проезжали перекрёсток, поворачивали – и снова возвращались в ту же точку. Люди шли по тротуару, исчезали за углом – и появлялись снова, делая те же шаги. Один мужчина поднимал зонт, ронял бумажный стакан, наклонялся… и снова поднимал зонт.

– Петля, – сказал я. – Пространственная или временная.

– Это из-за лаборатории?

– Из-за нас, – ответил я. – Мы её разорвали. Время не выдержало и пошло по кругу.

Мы подошли ближе к улице. Воздух здесь был плотнее, как будто пропитан электричеством. Стоило сделать шаг – и я почувствовал, как кожа покрылась мурашками.

Лина достала из сумки планшет, включила анализатор. На экране побежали графики.

– Пространство нестабильно, – сказала она. – Здесь как минимум три временных слоя. Один – то, что мы видим. Второй – задержка на несколько секунд. Третий… – она замолчала.

– Что?

– Он идёт назад.

Я посмотрел на неё. В её глазах мелькнуло не просто удивление – страх, который появляется, когда понимаешь: объяснения нет и не будет.

– Если один слой движется назад, – сказал я, – значит, кто-то управляет направлением.

– Или что-то.

Мы сделали ещё несколько шагов. Мимо прошла женщина с пакетом. Я остановился, посмотрел на неё – и через несколько секунд она прошла снова. Те же движения, та же походка.

Я протянул руку и коснулся её плеча. В тот же миг мир дрогнул – и всё потемнело.

Картинка сменилась.

Я стоял на той же улице, но теперь вокруг было светло, сухо, и дождя не было. Люди спешили по делам, вывески горели ровно, как будто ничего не случилось. Только один мужчина остановился напротив, посмотрел прямо на меня и тихо сказал:

– Ты не должен был вернуться.

Я моргнул – и снова оказался в разрушенном городе.

– Алекс? – Лина трясла меня за плечо. – Что это было?

– Не знаю. Воспоминание? Прорыв времени? Или просто предупреждение.

Она смотрела на меня так, будто пыталась понять, где я был.

Я опёрся о стену. В голове шумело. Все эти циклы, отражения, сбои – город превращался в живое существо, которое теряет память и каждый раз пытается вспомнить себя заново.

– Надо найти центр, – сказал я. – Где-то должен быть узел, точка, где линии времени сходятся.

– Может, уцелела часть лаборатории. Или серверный узел.

– Если он остался, – кивнул я, – значит, там ответы.

Мы пошли вдоль улицы. Ветер донёс запах гари и чего-то сладковатого, химического.

Я поймал отражение в разбитом окне – и остановился.

В отражении я стоял немного ближе, чем в реальности. И улыбался.

– Алекс? – позвала Лина.

– Всё в порядке, – сказал я. – Просто… кажется, у нас гости.

Она повернулась.

На другой стороне улицы стоял человек. Тот самый силуэт в длинном пальто. Лицо не различалось под капюшоном, но я уже знал, кто это.

Я сам.

Он стоял неподвижно, пока город за его спиной ломался и собирался заново. Потом медленно поднял руку и указал на нас.

Мир снова дрогнул.

Он стоял посреди улицы, неподвижный, как статуя, но каждая капля дождя, падая на него, двигалась иначе – будто время вокруг него подчинялось другому ритму. Я видел, как вода зависает в воздухе на мгновение дольше, чем должна, прежде чем касаться его плаща.

– Алекс, – прошептала Лина, – это… ты?

– Не знаю, – ответил я. – Но он знает нас.

Фигура медленно повернулась и пошла. Не прочь, не к нам – просто сквозь улицу, сквозь дождь, как по сцене, где все декорации ожили. Шаги не звучали. Лишь след от подошв оставался на асфальте чуть дольше, чем следы обычного человека.

Я шагнул вперёд. Лина схватила меня за руку:

– Подожди! Мы не знаем, кто это.

– Именно поэтому надо узнать.

Я вырвался и пошёл за ним. Сердце билось ровно, почти спокойно. В таких моментах страх не мешает – он превращается в топливо. Город казался пустым, но не мёртвым – просто застывшим, как стоп-кадр между вдохом и выдохом.

Двойник шёл не спеша. Я ускорился, но расстояние не сокращалось.

Он миновал перекрёсток – и мир вокруг на секунду сдвинулся. Машины исчезли, неон потускнел, и я понял: время снова сместилось. Мы вошли в другой слой.

Лина догнала меня, её дыхание сбивалось.

– Это не просто копия, Алекс. Он двигается между моментами.

– Значит, он знает дорогу.

Мы шли за ним, как за призраком, через петляющий город.

Дома повторялись – я узнавал те же вывески, те же окна, даже ту же кошку, затаившуюся под козырьком. Всё повторялось, но чуть иначе: цвета бледнее, звуки тише.

Двойник свернул в подворотню. Когда мы вошли – его уже не было. Только открытая дверь лифта, старого, с мигающим индикатором «♥».

– Не нравится мне это, – сказала Лина.

– Мне тоже, – признался я. – Но если он хочет, чтобы мы пришли, значит, за этим что-то есть.

Я шагнул в лифт. Кабина дрожала, панели облезли, но на кнопках – странные отметки: вместо этажей – цифры времени. 23:38, 23:39, 23:40, 23:41…

– Это невозможно, – прошептала Лина.

– Мы уже перешли за грань невозможного, – ответил я и нажал 23:40.

Двери закрылись.

Металлический скрежет, дрожь, и вдруг тишина. Кабина не двигалась ни вверх, ни вниз. Свет мигнул – и исчез.

Когда снова загорелся, стены лифта были другими. Новыми. Чистыми.

Мы вышли.

Коридор. Белые панели, идеально ровный пол, мягкое освещение. И запах – тот самый, стерильный, больничный, от которого внутри всё сжимается.

На стене висела табличка:

ХРОНОС. Отдел временной синхронизации.

– Мы вернулись, – сказала Лина. Голос дрожал. – Но не в ту точку. Это… раньше.

Я смотрел на стеклянные двери, за которыми мелькали тени людей в белых халатах. У них в руках планшеты, инструменты, датчики. Они не замечали нас.

Будто мы были лишь отголоском, помехой.

– Алекс… – Лина указала вперёд.

Я увидел себя. Настоящего.

Стою у лабораторного стола, разговариваю с Майклом Крейном.

Сцена выглядела так реально, что я почувствовал, как в груди сжимается что-то тяжёлое.

– Субъект стабильный, – говорил Крейн. – Память частично сохранена, отклонений нет.

– А если произойдёт наложение? – мой голос.

– Тогда система сама скорректирует. Линия не выдержит двойного существования.

Я сделал шаг вперёд. На полу разошлись ряби, словно я наступил на воду. Картинка дрогнула. Мой двойник обернулся и посмотрел прямо на меня – сквозь время, сквозь стекло, сквозь всё.

Лина схватила меня за плечо:

– Алекс, не надо! Если ты приблизишься, может произойти слияние!

Но я уже не мог остановиться. Я подошёл к прозрачной стене, положил ладонь.

С другой стороны – он сделал то же самое.

И тогда я понял – это не прошлое. Это сейчас.

Стекло между нами треснуло.

– Алекс! – крикнула Лина.

Я отпрянул. Взрыв света ослепил. Мир рванулся.

Мы снова упали – и оказались в темноте. Только один звук остался: тиканье. Чёткое, ровное, бесконечное.

Я поднял голову. Передо мной – часы. Те самые, остановленные на 23:40. И стрелки медленно пошли назад.

Стрелки двигались назад – медленно, с тихим, почти вежливым щелчком, будто время извинялось за то, что снова приходится менять направление.

Я смотрел, как минуты возвращаются к началу, и не мог понять, где нахожусь: в прошлом, будущем или между ними.

Лина стояла рядом, её лицо освещалось тусклым светом циферблата.

– Алекс… – голос её дрожал. – Они идут назад. Мы… в откате?

– Похоже на то, – сказал я. – Но если это откат, то мы должны увидеть, как всё началось.

Я огляделся. Мир вокруг изменился. Лаборатория снова была целой, чистой. Мониторы работали, лампы горели, коридоры не разрушены. За стеклом двигались люди.

Я чувствовал, что это не просто воспоминание – всё было слишком реально: запах антисептика, жужжание серверов, отдалённый гул машин.

– Мы в прошлом, – прошептала Лина. – Но не как наблюдатели. Мы внутри.

Я кивнул.

– И если сделаем неверный шаг – станем частью цикла, который сами же запустили.

Она медленно достала планшет, подключилась к ближайшему терминалу. Экран загорелся. На нём – логотип ХРОНОС и список проектов.

Один файл был помечен красным:

Проект “Отражение – Субъект #14 (А. Рейн)”

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

– Открой.

Она колебалась, но послушалась.

На экране появились записи. Видео, даты, отчёты. Первый файл был помечен:

«Эксперимент 23:40 – попытка стабилизации временной копии»

Мы запустили.

Камера показывала лабораторию. Я – в защитном костюме – лежал на столе. Рядом стоял Майкл Крейн, молодой, сосредоточенный.

– Начинаем фазу разделения, – говорил он. – Контроль частоты 0.73.

Свет мигнул. Тело на столе дёрнулось.

Из воздуха над ним будто вытянулась тень – и приняла человеческую форму.

Моё лицо. Второе.

Я – наблюдатель – сделал шаг назад.

– Господи… это я.

Лина прикрыла рот рукой.

– Разделение прошло успешно, – сказал Крейн на записи. – Сознание делится на два канала. Один остаётся в базовой линии, второй – в зеркальной.

– Зеркальная линия… – пробормотала Лина. – Они создали не копию. Они создали альтернативное время.

– И поселили в нём меня, – добавил я. – Или наоборот.

Запись продолжалась.

– Если оба субъекта останутся активны, возникнет эффект наложения, – говорил Крейн. – Один из них начнёт вытеснять другого.

Я посмотрел на экран. Второй «я» на записи открыл глаза.

Глаза, в которых было слишком много осознания. Он сел, посмотрел прямо в камеру – и тихо сказал:

– Он не должен знать.

Кадр оборвался.

Лина медленно выдохнула.

– Алекс… выходит, ты – тот, кто выжил после разделения. А другой… где-то рядом.

– Нет, – сказал я. – Он не “где-то рядом”. Он и есть тот, кто ведёт нас. Тот, кого мы видели на улице.

Я подошёл к стеклянной стене лаборатории. Всё происходило снова – я видел себя на столе, Крейна, вспышку света. Только теперь я понимал, что этот момент – не просто прошлое. Это центр.

То место, где всё начало ломаться.

– Если мы сможем изменить здесь хоть секунду, – сказал я, – может, остановим петлю.

– Или разрушим реальность окончательно, – добавила Лина.

Я усмехнулся.

– Зато впервые почувствуем, что живём.

В этот момент лаборатория дрогнула. Пол вибрировал, стекло зазвенело. Люди за стенами бежали, что-то кричали. Свет начал мигать – неравномерно, как будто каждая лампа светила в своём времени.

– Нас заметили! – крикнула Лина. – Система восстанавливает цикл!

Я схватил её за руку.

– Назад, к лифту!

Мы рванули по коридору. Вокруг всё искажалось: двери исчезали, стены меняли цвет, пространство сжималось.

Лина споткнулась, я подхватил её. В воздухе мелькали образы – мои собственные лица, то молодые, то старые. Времена, которые больше не знали, где им быть.

– Алекс! – закричала она. – Он снова здесь!

Я обернулся. На другом конце коридора стоял он. Второй я.

Тот, что вышел из отражения.

Он поднял руку.

И в этот момент всё вокруг остановилось.

Капли дождя повисли в воздухе. Свет застыл. Воздух перестал двигаться.

Он подошёл ко мне – шаг за шагом, медленно, словно сквозь стекло.

Когда оказался в метре, заговорил.

– Мы оба – ошибка. Но только один из нас может остаться.

Его голос был моим. Только холоднее.

Я понял: петля не разрушится, пока кто-то не исчезнет.

Он стоял напротив меня – тот же рост, та же походка, даже шрам над бровью был на месте. Только глаза… другие. Холодные, как будто из них выжгли всё, что делало меня человеком.

Я смотрел на него – и видел себя таким, каким боялся стать: без сомнений, без боли, без усталости.

Лина замерла за моей спиной. Я чувствовал, как она старается не дышать.

– Что значит “остаться”? – спросил я.

Мой двойник улыбнулся.

– Времени нельзя позволить существовать в двух вариантах. Один из нас должен вернуть баланс.

– Убить меня, значит.

– Не обязательно, – сказал он спокойно. – Иногда достаточно, чтобы ты понял: ты – копия.

– А если нет?

– Тогда ты исчезнешь в любом случае.

Он сделал шаг ближе. Вокруг всё оставалось неподвижным, будто весь мир превратился в витрину, в которой замерла жизнь. Только мы двое двигались.

– Я был создан, чтобы исправить тебя, – сказал он. – Твою слабость, сомнение, жалость. Ты не смог закончить начатое десять лет назад. Из-за тебя проект пошёл не по плану.

– А из-за тебя – город разваливается, – ответил я. – Видишь, что натворил?

Он усмехнулся.

– Город был ошибкой. Я просто ускорил неизбежное.

Я почувствовал, как внутри закипает злость. Слишком много лет я убегал от прошлого, чтобы позволить кому-то – даже себе – перечеркнуть его.

Я шагнул к нему.

– Если ты и есть отражение, – сказал я, – значит, я – источник. Без меня ты ничто.

– Ошибаешься. Источник – не тот, кто появился первым. Источник – тот, кто остался.

Он поднял руку, и воздух вокруг сгустился. Пространство между нами исказилось, как будто кто-то растянул реальность, как плёнку.

Мир дрожал, гул стоял в ушах, а я чувствовал, как что-то давит на грудь – невидимая сила, втягивающая в трещину времени.

Лина крикнула что-то, но слова терялись в звуке. Она попыталась подойти, но не смогла – будто стояла за стеклом.

– Ты не победишь, – сказал я. – Мы оба – одно целое. Если исчезну я, исчезнешь и ты.

– Я переписан, – ответил он. – Мой код устойчив.

Он сжал кулак – и я почувствовал, как сердце рванулось, будто кто-то сдавил его изнутри. Всё потемнело.

Так вот как заканчивается отражение…

Но я не исчез. Вместо этого мир вокруг дрогнул. Пространство, словно почувствовав борьбу двух версий, не выдержало.

Раздался звук, похожий на хруст стекла.

И вдруг – я увидел.

Вокруг нас стояли десятки… нет, сотни версий меня.

Каждый – немного другой. В одних я был моложе, в других – старше. У кого-то были глаза, полные страха, у кого-то – холод, у кого-то – злость.

Всё пространство коридора превратилось в зеркало, разбитое на осколки времени.

Каждый осколок показывал другого «меня».

– Видишь? – сказал он тихо. – Это не город сломался. Это ты.

Я понял. Все эти аномалии, сбои, повторения – не побочный эффект эксперимента. Это я, размноженный по времени, разорванный на части.

Каждый шаг, каждая ошибка оставляла след – и теперь все следы вернулись.

– Хочешь баланс? – прошептал я. – Тогда держи.

Я шагнул вперёд, схватил его за плечо – и потянул на себя. Контакт был мгновенным.

Взрыв света, боль, будто вены наполнили раскалённым воздухом.

Мир рухнул. Все отражения вспыхнули и начали исчезать одно за другим.

Лина закричала. Я услышал, как она зовёт меня, но голос звучал где-то далеко.

Мой двойник таял, как дым. Его лицо последним исчезло в белизне, оставив только слова:

– Петля ещё не замкнулась.

И снова – темнота.

Когда я очнулся, дождь уже шёл.

Я лежал на мостовой. Город вокруг выглядел целым, но слишком тихим.

Лина стояла рядом, держала мой плащ, лицо её было бледным.

– Ты очнулся… – прошептала она. – Я думала, ты не вернёшься.

Я посмотрел на свои руки.

На левой – тонкий металлический браслет. Тот самый, что был у него.

Похоже, кто-то всё-таки остался. Только кто именно?

Глава 5. Газетные вырезки

Утро выдалось фальшивым.

Солнце вставало слишком быстро, будто кто-то проматывал кадры, а тени двигались не в ту сторону. Я стоял у окна дешёвого мотеля на окраине города и наблюдал, как мир делает вид, что снова нормален.

Лина спала, уткнувшись лицом в подушку. Наконец-то. Двое суток без сна – и даже у таких, как она, нервы сдаются. Я тихо подошёл к столику, где валялись остатки кофе, планшет и старые газеты, которые принёс ночью.

Всё выглядело обычно. Но если присмотреться – всё было не то.

Газеты разных лет. Десять, двадцать, тридцать лет назад. Разные эпохи, а заголовки – одинаковые.

“Восточный виадук. Таинственное убийство при невыясненных обстоятельствах”.

“Полиция не комментирует происшествие. Свидетели утверждают, что видели одного и того же человека дважды”.

Тот же текст. Те же слова. Только даты разные.

Я разложил страницы на кровати. Пожелтевшие, слипшиеся от влаги, но все хранили один и тот же узор.

– Каждые десять лет, – пробормотал я. – Один и тот же сценарий.

На одном снимке – размытая фигура под дождём. На другом – почти та же поза, только машины вокруг старее. И где-то между строк я чувствовал знакомый контур – как будто это всегда был я.

Внутри что-то кольнуло.

Если петля повторяется каждые десять лет… может, я – просто очередная итерация?

Я достал из внутреннего кармана браслет. Холодный металл блеснул в утреннем свете. Царапина на боковой панели – точно такая, как на том, что был у «него». Я попробовал снять – не получилось. Замок будто врос в кожу.

Лина зашевелилась, приподнялась на локтях.

– Уже утро? – спросила хрипло.

– Формально, да. Фактически – не уверен.

Она села, посмотрела на газеты.

– Что это?

– Хроника. Или предупреждение. Каждые десять лет – одно и то же убийство. Один и тот же виадук. Даже время совпадает.

– 23:40, – сказала она, устало улыбнувшись. – Это число теперь везде.

Я кивнул.

– Вопрос в том, кто начинал цикл раньше. Мы или они.

Она потянулась за планшетом, пролистала файлы, нашла архив полицейских отчётов.

– Здесь есть упоминание о деле 1984 года. Тогда в городе тоже зафиксировали “аномалии восприятия времени”. Камеры показывали несостыковки. Люди жаловались, что часы отстают или спешат на минуты.

– И чем всё закончилось?

– Закрыли лабораторию. На бумаге – «корпоративная утечка». На деле – проект “Отражение” заморозили. До следующего раза.

Я провёл рукой по лицу. Пульс бился в висках.

– Значит, всё повторяется. И всегда есть кто-то вроде меня.

Лина посмотрела внимательно.

– Алекс… ты ведь не помнишь, что было до увольнения? Ни подробностей, ни даты.

Я замер.

– К чему ты ведёшь?

– Что, если твоя “прошлая жизнь” – тоже результат цикла? Что, если каждый раз, когда город сбрасывает время, один из вас остаётся?

Я усмехнулся, но внутри похолодело.

– Получается, я – не первый. Просто следующий номер.

Она подошла ближе, положила ладонь мне на плечо.

– Может, наоборот. Может, ты – последний. И если мы разорвём цепь, больше никто не появится.

Я посмотрел в окно. На улице всё ещё шёл дождь. Люди двигались быстро, одинаково, как актёры, отыгрывающие сцену в сотый раз. Вдалеке, у перехода, стоял мужчина с зонтом. Я прищурился.

– Лина, – сказал я тихо. – Посмотри туда.

Она подошла, взглянула в ту же сторону.

Мужчина стоял, не двигаясь. Потом опустил зонт – и посмотрел прямо на нас.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод.

Он был слишком похож на меня. Опять.

Только теперь – старше. Седеющие волосы, морщины, но тот же взгляд.

– Господи… – прошептала Лина. – Ещё один?

Я не ответил. Мы стояли у окна, а он просто смотрел, не моргая, пока неоновая вывеска напротив не мигнула и не погасла.

Когда свет снова зажёгся – его уже не было.

Лина отступила.

– Алекс, если он – из следующего цикла, значит, петля уже запущена.

– Или только готовится, – сказал я. – Но в любом случае… у нас мало времени.

Я взглянул на часы.

23:39.

Опять.

Виадук стоял над городом, как ржавое ребро старого мира.

Когда-то по нему шли поезда – теперь только ветер, дождь и редкие шаги тех, кто искал ответы в неправильных местах.

Мы с Линой поднялись по бетонной лестнице. Каждый шаг отзывался эхом, словно город слушал.

Часы на моём запястье показывали 23:39. Цифры будто светились изнутри, едва заметным пульсом.

– Осталась минута, – сказала Лина, – если всё повторяется, именно здесь произойдёт сбой.

– Именно здесь и началось десять лет назад, – ответил я. – И, возможно, не только тогда.

Площадка была пустой. Только фонари дрожали в ветре, и неоновый свет отражался в лужах. Где-то внизу шумел город – слишком ровно, как записанный звук.

Я присел, осмотрел место, где когда-то нашли тело. Куски бетона, ржавые перила, следы старой краски.

Лина включила сканер. На экране мелькнули волновые пики.

– Есть резонанс, – сказала она. – Пространство тут нестабильно. Время буквально тоньше, чем должно быть.

Я кивнул.

– Вопрос только – кто его порезал.

На земле что-то блеснуло. Маленький металлический круг. Я поднял – жетон, старый полицейский жетон.

Мой.

С обломанным номером и засохшей каплей крови.

– Алекс… – Лина посмотрела на находку. – Это невозможно. Ты потерял его в тот день, когда тебя уволили.

– Значит, я уже был здесь, – сказал я. – Может, именно сейчас и повторяю этот момент.

Она нахмурилась.

– Ты хочешь сказать, что через минуту случится то же убийство?

– Или тот же выбор.

Ветер усилился. Небо почернело, молния осветила дальний конец виадука. Там, в тумане, стоял человек.

Тень, но слишком узнаваемая, чтобы ошибиться.

– Опять он, – прошептала Лина.

Я вгляделся. Да, тот самый силуэт – длинное пальто, опущенная голова.

Он не двигался, просто стоял и ждал.

Я сделал шаг вперёд.

– Оставайся здесь.

– Алекс, подожди!

Но я уже шёл. Каждый шаг отдавался звоном в ушах. Фонари мигали, будто не выдерживали давления времени. Мир слегка дрожал – словно вся реальность балансировала на грани срыва.

Он стоял спиной ко мне. Дождь падал на плечи, стекал по вороту.

Я подошёл ближе.

– Кто ты? – спросил я. – Очередная копия? Следующий я? Или тот, кто всё это начал?

Он повернулся.

И я замер.

Лицо – моё. Но не просто старшее, не просто уставшее. Это было лицо человека, который прожил все мои ошибки до конца.

Глаза – тусклые, без жизни. Голос тихий, но в нём звучало что-то окончательное.

– Всё уже случилось, Алекс, – сказал он. – Ты просто ещё не догнал момент, когда поймёшь.

– Объясни.

– Петля – не наказание. Это система защиты. Город не хочет умирать. Он использует нас, чтобы перезаписать себя.

Я шагнул ближе.

– А кто запускает цикл?

Он посмотрел на меня, медленно, как человек, которому жаль говорить правду.

– Ты. Каждый раз.

Я почувствовал, как внутри всё холодеет.

– Ложь.

– Это не ложь. Каждый раз ты приходишь сюда, пытаешься остановить убийство, но именно это и запускает сброс. Ты стреляешь. Ты убиваешь.

Он посмотрел вниз, на ржавое покрытие, где оставалось тёмное пятно – то самое место преступления.

– Это всегда ты, – повторил он.

Я покачал головой.

– Нет. Не в этот раз.

Он усмехнулся.

– Каждый “не в этот раз” уже случался.

Лина подбежала, ветер рвал её волосы.

– Алекс! Не слушай его! Это ловушка!

Я поднял взгляд. Старший я стоял в двух шагах, руки опущены, но я знал – сейчас что-то произойдёт.

И в этот момент – выстрел.

Один.

Эхо ударило о бетон и исчезло в небе.

Я не понял, кто стрелял первым – он или я.

Только звук падения остался.

Фигура рухнула на колени, потом навзничь.

Лина закричала.

Я стоял с пистолетом в руке, дыхание сбивалось.

Подошёл.

На асфальте – я. Седой, безжизненный, с пробитой грудью.

И кто из нас теперь оригинал?

На запястье его руки – браслет, такой же, как мой. Только стрелки встроенного таймера начали отсчёт.

Секунды – назад.

23:40.

Мир вокруг меня начал рушиться – не физически, а по законам, которые никто не должен был видеть.

Воздух дрожал, как натянутая струна, и каждый звук отдавался эхом сразу в нескольких секундах. Фонари мигали с разным ритмом: один горел в прошлом, другой – в будущем.

Я стоял, глядя на своё тело, лежащее на холодном бетоне.

Старшая версия меня.

Его глаза были открыты.

И я почти поклялся бы, что зрачки двигались – будто он всё ещё видел.

– Алекс! – крикнула Лина, подбегая. – Нужно уходить!

Она схватила меня за руку, но я не шелохнулся.

Я смотрел на браслет мёртвого. Цифры на нём шли назад: 00:21, 00:20, 00:19…

Отсчёт шёл до нуля.

– Это сброс, – сказал я. – Новый цикл начинается отсюда.

Лина в ужасе посмотрела на таймер.

– Тогда мы должны выбраться отсюда до нуля!

– И куда, если город сбросит всё? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Она не ответила.

Ветер усилился. Вдалеке послышался скрежет металла. Город стонал. Дома на горизонте будто начали плавиться, превращаясь в неоновые силуэты, которые шевелились и исчезали.

Всё повторялось, как плёнка, которую кто-то крутит назад.

– Алекс, пожалуйста! – Лина дёрнула меня сильнее. – Ты хочешь, чтобы всё началось снова? Чтобы ты снова убивал самого себя?

Я оторвал взгляд от тела.

– А если выбора нет? Если цикл держится только потому, что кто-то должен сделать этот выстрел?

Она покачала головой.

– Тогда сломай правило. Впервые. Не стреляй. Не запускай.

Я посмотрел на свои руки. Пистолет дрожал.

Металл казался горячим, будто в нём текло не электричество, а само время.

– Ноль приближается, – прошептал я.

00:08. 00:07. 00:06…

В этот момент воздух рядом разорвался светом. Вспышка – и прямо из трещины в пространстве вышла фигура.

Я сразу понял: ещё один я.

На этот раз – молодой, без шрама, в полицейской форме. Тот самый Алекс, каким я был до всего этого.

Он стоял с оружием наготове, глаза широко раскрыты.

– Замри! – крикнул он. – Вы оба под арестом!

Я усмехнулся.

– Вот и полный набор. Прошлое, настоящее и будущее.

Лина отступила, глядя то на одного, то на другого.

– Алекс, ты должен выбрать! Если все три линии пересекутся, пространство не выдержит!

00:03. 00:02.

Молодой я прицелился.

– Опусти оружие!

Я смотрел ему прямо в глаза.

– Послушай, если ты выстрелишь – всё начнётся заново. Если нет – может, впервые всё закончится.

Он замер, рука дрожала.

На мгновение наши взгляды совпали – и я понял, что он чувствует то же самое. Усталость. Цепь, которую никто не может разорвать.

00:01.

Я бросил оружие на бетон.

Мир затаил дыхание.

Цифры на браслете мигнули – и… остановились.

Лина выдохнула, но не успела улыбнуться.

Город вздрогнул. Тишина разорвалась звуком, похожим на хруст стекла.

Петля не запустилась. Она сломалась.

Вместо сброса – откат.

Всё пошло не назад и не вперёд – в стороны.

Лампы расплавились, улицы растянулись, небо раскололось, как зеркало.

– Алекс! – закричала Лина. – Уходи из линии разрыва!

Я схватил её, потянул к лестнице.

Позади гудело время – как водопад, который падает сразу во все стороны.

Молодой я остался стоять на месте, глядя на нас. И в его глазах было не осуждение – облегчение.

Потом свет поглотил его.

Мы выбежали вниз, по ступеням, в мокрый, переломанный город.

Позади виадук горел. Не огнём – временем.

Каждый метр, каждая секунда вспыхивали и исчезали, как старые киноплёнки.

Когда всё стихло, остался только дождь.

Мы стояли среди обломков. Я поднял взгляд – браслет на руке больше не тикал.

Стрелки остановились на 00:00.

Лина улыбнулась сквозь усталость.

– Кажется, ты сделал невозможное.

Я посмотрел на город.

В небе висели линии света, похожие на нити – оборванные, но ещё живые.

– Нет, – сказал я тихо. – Я просто разорвал одну петлю. А остальные… ещё ждут.

Когда всё закончилось, город будто выдохнул.

Дождь стих, фонари погасли, и на несколько минут небо стало полностью чёрным – без звёзд, без света, без времени.

Мы стояли среди руин, промокшие, ослеплённые вспышками недавнего отката.

Лина первой пришла в себя.

– Мы живы, – сказала она, но голос звучал так, будто сама не верила.

Я огляделся. Виадук исчез – остались только обломки и рваные тени, застывшие в воздухе, словно куски плёнки.

На мгновение я подумал, что мы попали в другую версию города. Но потом понял – нет. Это всё тот же. Только без циклов. Без хода. Время здесь остановилось.

– Смотри, – сказала Лина, указывая на землю.

Среди обломков валялся планшет. Старый, покрытый пеплом, но экран ещё горел.

На нём – логотип ХРОНОС и мигающее сообщение:

ДОСТУП: ОСНОВНОЙ СУБЪЕКТ. ИМЯ – РЕЙН, А.

ФАЙЛ: НАЧАЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ.

Я взял планшет, включил.

Экран дрогнул, и на нём появилось видео.

Комната – стерильная, лабораторная. Камера слегка дрожит. В кадре – мужчина в белом халате. Майкл Крейн, только моложе, лет на десять.

– Проект «Отражение». Протокол один. Субъект выбран. Имя – Алекс Рейн.

Испытуемый добровольно согласился участвовать в эксперименте по стабилизации временного сдвига.

Я замер.

– Цель проекта: создать автономного наблюдателя – человека, способного существовать между временными линиями и фиксировать аномалии, не теряя связи с исходной реальностью.

Но при первом испытании произошёл сбой. Субъект разделился.

На экране мелькнули снимки – мой профиль, медицинские данные, отметки: «Субъект жив», «Субъект нестабилен», «Отражение активировано».

– После разделения вторая копия утратила память о своём происхождении.

Мы решили позволить ей существовать самостоятельно, чтобы наблюдать за поведением.

Я почувствовал, как сердце сжимается.

Значит, они знали. С самого начала.

Лина стояла рядом, бледная, но сосредоточенная.

– Они не просто клонировали тебя. Они сделали тебя инструментом. Наблюдателем, который должен был видеть сбои.

– И не помнить, что сам их причина, – добавил я.

Видео продолжалось.

– В случае активации временной петли копия возвращается в исходную точку и перезапускает цикл.

Цель – стабилизировать город. Цена – повторение.

Пауза.

– Если ты это видишь, Алекс… значит, цикл нарушен.

И тогда у тебя осталась только одна задача.

Завершить наблюдение.

Изображение погасло.

Мы стояли молча. Только гул ветра где-то вдалеке.

Я держал планшет, и в груди медленно зарождалось то чувство, которого не было уже давно – не злость, не страх, а понимание.

– “Наблюдатель”. Вот кем я был. Не детективом. Не жертвой. Механизмом, который сам себя расследует.

Лина коснулась моего плеча.

– Тогда теперь ты свободен. Петля разрушена. Никто больше не заставит тебя начинать заново.

– Может быть. – Я посмотрел на браслет. Он был пуст, стрелки исчезли. Но металл оставался тёплым. – Или свобода – просто ещё одна форма наблюдения.

Вдруг планшет мигнул снова. На экране появилось новое сообщение – не от Крейна, не от системы.

Только одно предложение, без подписи:

“Если наблюдение завершено – кто наблюдает за тобой?”

Экран погас.

Мы переглянулись.

Лина выдохнула:

– Это не может быть…

– Может, – сказал я. – Потому что город жив. И, возможно, теперь он смотрит сам на себя.

Далеко за горизонтом что-то сверкнуло. Неоновые линии, пересекающиеся в форме спирали.

Новый свет. Новое время.

Я шагнул вперёд.

Впервые – не чтобы расследовать, не чтобы бежать. А просто идти.

Глава 6. Первая петля

Ночь снова пахла электричеством и дождём.

Только теперь город был другим – будто кто-то снял с него слой пыли, но под ним оказалось то же самое лицо.

Неон снова светился, улицы дышали, люди спешили, будто ничего не случилось. Но я чувствовал: время здесь не шло вперёд. Оно повторяло шаг, просто чуть тише.

Мы с Линой стояли на крыше старого отеля. Внизу мерцали вывески, машины скользили по мокрым дорогам, оставляя за собой следы света.

Я не мог отделаться от мысли, что всё это – не город, а проекция. Временная тень, застывшая между циклами.

– Сколько прошло с момента сброса? – спросил я.

Лина посмотрела на планшет.

– Если считать по показаниям датчиков – тридцать два часа. Но на обычных часах – всего десять минут.

Я усмехнулся.

– Время решило пошутить.

Она подняла глаза.

– Ты думаешь, цикл действительно разрушен?

– Нет, – ответил я. – Он просто сменил форму. Теперь мы не в петле. Мы до неё.

Лина нахмурилась.

– Как это “до”?

– Всё, что мы видели – последствия. Но должна быть исходная точка. Первая петля, когда всё началось. И если мы найдём её, может, поймём, кто нажал на кнопку в первый раз.

Я достал жетон – тот самый, что нашёл на виадуке. Старый, с обломанным номером.

На обратной стороне под слоем ржавчины проступили буквы: “D-1 ARCHIVE”.

– Архивный уровень, – сказала Лина. – Под городом, под старой центральной станцией. Его закрыли лет двадцать назад. Там хранились данные всех экспериментов Хроноса.

– Вот туда мы и пойдём.

Она кивнула, хотя я видел по глазам – ей страшно.

И мне тоже.

* * *

Станция “Центральная” встретила нас запахом пыли и масла. Эскалаторы не работали, свет мигал.

Подземелье жило своей жизнью – капли падали с потолка с идеальной периодичностью, как маятник, отсчитывающий чужое время.

Мы прошли через платформу, по туннелю, к старым служебным дверям.

На одной табличка почти стерлась, но я смог прочитать: ARCHIVE D-1.

Замок был механический, древний.

Лина достала набор инструментов, присела.

– Дай мне минуту.

Я стоял рядом, вслушиваясь в гул под землёй.

Там, в глубине, что-то двигалось. Не механика. Не люди.

Время само.

– Готово, – сказала она.

Дверь со скрипом открылась. Мы вошли.

Помещение встретило тьмой. Только когда я включил фонарь, луч выхватил ряды серверов, опутанных кабелями.

На полу – пыль, старые документы, обрывки лент.

Всё казалось мёртвым, пока не ожил один экран.

Тусклый, зелёный.

На нём – надпись:

ПРОТОКОЛ “ПЕРВАЯ ПЕТЛЯ”.

Я подошёл ближе.

– Вот она.

Лина включила запись.

Экран дрогнул, и на нём появилось видео.

Камера показывала знакомую лабораторию, только ещё целую, блестящую.

На переднем плане – человек в белом халате. Не Крейн. Старше, с сединой и усталым взглядом.

На табличке у него на груди: Доктор Р. Вейсман.

– Протокол “Первая петля”. Город подвержен хронологическим колебаниям. Временной континуум нестабилен.

Мы создаём первый “якорь” – живой субъект, способный удерживать структуру времени через личное восприятие.

– “Якорь”… – прошептала Лина. – То есть человек, который будет держать весь поток?

– Субъект выбран. Им станет сотрудник полиции, участвующий в расследовании убийства на Восточном виадуке. Имя: Алекс Рейн.

Я почувствовал, как всё внутри обрушивается.

– Нет…

Видео продолжалось.

– Мы должны запустить процесс, прежде чем город окончательно рассыплется. Если эксперимент успешен, время будет удерживаться искусственно, но каждые десять лет потребуется перезапуск.

Лина побледнела.

– Ты не просто часть эксперимента, Алекс. Ты – его начало.

Я стоял, не в силах дышать.

Я был якорем. Тем, кто должен был удерживать время, но сам стал его узником.

Видео оборвалось.

Экран мигнул, и на нём появились новые строки, уже без звука:

Сбой в системе. Протокол зациклился. Субъект потерял контроль. Первая петля активирована.

Я отступил, чувствуя, как гул усиливается. В воздухе запахло озоном.

– Мы пробудили то, что должно было остаться закрытым, – сказала Лина.

Я поднял взгляд.

На дальнем конце зала загорелись ещё экраны – десятки. На каждом – моё лицо. Разного возраста, с разными выражениями.

И под каждым надпись:

Субъект 1. Активен.

Субъект 1. Активен.

Субъект 1. Активен.

Экраны светились всё ярче, как будто архив просыпался после долгого сна.

Каждый из них показывал меня – разные версии, разных лет, разных миров. Одни сидели в тени, другие шли по коридору, кто-то стрелял, кто-то кричал, а кто-то просто смотрел прямо в камеру, молча.

Воздух дрожал от перегрузки. Я чувствовал запах пыли, электричества и чего-то ещё – как будто горело само время.

Лина шагнула ко мне.

– Алекс, это не просто запись. Это потоки. Каждая версия тебя всё ещё активна. Архив удерживает их как резервные линии.

– Значит, я… всё ещё множусь, – сказал я, глядя на десятки своих лиц. – Даже после того, как петля рухнула.

– Возможно, она не рухнула, – ответила она. – Возможно, ты просто вытянулся из неё, а остальное осталось внутри.

Я подошёл к центральному терминалу. Клавиши были покрыты пылью, но работали. На экране – запрос:

Введите ключ доступа.

Я ввёл номер с жетона: D-1-AR-0.

Система подумала и открыла новое окно.

На экране появилась камера наблюдения – старая, чёрно-белая.

Комната – пустая. Только стол, на нём прибор с проводами, и человек, сидящий напротив камеры.

Он поднял голову.

И я замер.

Это был я.

Но не тот, кого я видел раньше.

Этот был… первый.

Настоящий. Без шрама, без усталости, с тем взглядом, который я когда-то имел, когда ещё верил, что время можно победить.

Он начал говорить. Голос хриплый, но уверенный.

– Если ты видишь это, значит, ты – один из нас. Или тот, кто остался.

Я – первый. Оригинал. Я сам согласился стать якорем, не понимая, что это значит.

Он посмотрел прямо в камеру.

– Они обещали, что я смогу остановить время, чтобы никто больше не умирал. Чтобы город жил вечно. Но я не знал, что для этого придётся умереть самому.

Лина стояла рядом, затаив дыхание.

Я слушал свой собственный голос, и каждая фраза звучала, как удар.

– В тот день, когда произошёл первый сбой, я должен был закрыть цикл. Но вместо этого… я спас женщину. Её звали Лина.

Этот выбор сломал уравнение. И теперь каждый из нас проживает последствия.

Я повернулся к ней.

Она смотрела на экран широко раскрытыми глазами.

– Нет, – прошептала она. – Это невозможно…

Но внутри я уже знал, что это правда.

Она была в каждом цикле.

Иногда – коллегой. Иногда – свидетельницей. Иногда – тем, кого я не успевал спасти.

И каждый раз – именно она меняла всё.

На экране «первый» продолжал говорить:

– Система “Хронос” построена на жертве. Чтобы город жил, кто-то должен быть внутри цикла.

Если ты это видишь – ты тот, кто выбрал остаться.

Разорвёшь петлю – город умрёт. Сохранишь – потеряешь себя.

Видео дрогнуло, но он успел добавить последнее:

– И помни: наблюдатель не должен влюбляться. Это ломает время.

Экран погас.

Тишина.

Я стоял, не в силах произнести ни слова.

Лина шагнула ко мне, попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

Я видел в её глазах – страх, вину, боль. Всё сразу.

– Значит… всё это из-за нас, – сказал я тихо. – Мы стали ошибкой в системе.

– Нет, – прошептала она. – Мы стали людьми.

Я усмехнулся, но в голосе не было радости.

– А людям здесь не место.

Из глубины архива донёсся гул. Экраны начали мигать, искажаться. По полу побежали тонкие линии света, будто кто-то включил невидимый контур.

– Алекс, – сказала Лина, – что происходит?

Я взглянул на центральный монитор. На нём снова появилась надпись:

АКТИВАЦИЯ ПРОТОКОЛА “ПЕРВАЯ ПЕТЛЯ”.

СУБЪЕКТ 1 ОБНАРУЖЕН. ВОЗВРАТ ИСХОДНОГО СОСТОЯНИЯ.

– Они запускают всё заново, – сказал я. – Архив пытается вернуть первый цикл.

– Мы должны уйти!

Я взял её за руку.

Пол под ногами задрожал, пыль поднялась вихрем.

В воздухе пахло озоном и железом.

Перед нами в стене открылась трещина – не физическая, а временная. За ней я видел отблеск лаборатории, где всё начиналось.

– Алекс! Не делай этого! – крикнула Лина.

Я посмотрел на неё.

– Если я не войду – всё повторится. Если войду… может, всё закончится.

Она прижала мою руку к себе.

– Тогда вернись. Как бы ни сложилось – просто вернись.

Я кивнул.

И шагнул в свет.

Свет был ослепительным. Он не грел – наоборот, обжигал холодом.

Когда я шагнул в трещину, пространство будто вывернуло меня наизнанку. Ни вверх, ни вниз – только чувство, что всё вокруг растянулось в бесконечную нить, где секунды звенели, как стальные струны.

Потом – тьма.

И медленно, очень медленно, мир собрался обратно.

* * *

Я стоял посреди улицы.

Ночь была ясная, без дождя, воздух – свежий, как перед грозой. Машины проезжали мимо, свет неона отражался в мокром асфальте. Всё выглядело… слишком нормальным.

– Центральный виадук, – прошептал я.

Слева виднелись ещё целые здания, чистые вывески, не было обвалов, не было трещин во времени. Город жил.

На руке – никаких браслетов, никаких меток. Только кожа, холодная и влажная.

Я понял: я действительно вернулся.

Не просто во времени – в тот самый день. В начало цикла.

Издалека донёсся свист поезда.

Я пошёл на звук.

Лестница вела на виадук. Металлические ступени скрипели под ногами.

Наверху – платформа, залитая светом прожекторов. Всё будто вычищено, идеально ровно.

Но я знал – через несколько минут здесь всё изменится.

Я видел это слишком много раз, чтобы не узнать.

На платформе стоял человек в длинном пальто, у ног чемодан. Он нервно оглядывался, будто чего-то ждал.

Я знал, кто он – первая жертва. Мужчина, имя которого из всех дел и газет давно стерлось.

Сотрудник корпорации Хронос, техник, участвовавший в проекте «Отражение».

Я остановился в тени.

С этого всё началось.

Поезда ещё не было. Воздух дрожал от натянутой тишины.

И вдруг я услышал шаги.

С другой стороны платформы поднялся человек – молодой, в полицейской куртке.

Я узнал его сразу.

Я сам.

Он шёл уверенно, с оружием в кобуре, взгляд прямой. Ещё не сломленный, ещё не подозревающий, что всё это – ловушка.

Я сжал кулаки.

Я пришёл слишком рано.

Молодой я подошёл к мужчине у чемодана, сказал что-то. Я не слышал слов, но помнил разговор.

Он должен был передать доказательства. Запись, которая разоблачала проект «Хронос».

Через минуту – вспышка, выстрел, смерть.

Начало петли.

Я сделал шаг вперёд, но что-то остановило меня.

Голос.

Женский.

– Алекс?

Я обернулся.

Лина.

Но не та, что была со мной в архиве. Молодая, растерянная, в сером плаще. В руках – папка с документами.

Она выглядела так, как в первый день нашего знакомства, до всего этого.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

Она нахмурилась.

– Простите, вы… мы знакомы?

Я закрыл глаза.

Конечно. Для неё я – никто. Для неё это только начало.

Снизу донёсся звук тормозов – подъезжал поезд.

Всё совпадало. Время шло ровно к 23:40.

– Послушай меня, – сказал я, хватая её за руку. – Что бы ни случилось, не подходи к виадуку. Слышишь? Просто уйди.

Она вырвала руку.

– Кто вы вообще?!

Я хотел ответить, но не успел.

Грохот.

Выстрел.

Я обернулся – и увидел, как мой молодой я падает на колени.

На его лице – ужас и непонимание.

Мужчина с чемоданом валяется на платформе, кровь растекается под ним.

Секунда – и всё вокруг вспыхивает светом.

Тот самый взрыв. Первый сбой.

Время сжалось. Всё пошло вразнобой. Поезд застыл в воздухе, капли дождя замерли в падении, свет дрожал, превращаясь в густую белую массу.

Я бросился к молодому себе.

Он поднял голову, глядя на меня, и прошептал:

– Кто ты?..

– Тот, кто пытался всё исправить, – ответил я. – И провалился.

В этот момент пространство над нами разорвалось. Из него вырвался голубой свет – тот же, что я видел в лаборатории.

Внутри него мелькали кадры – другие циклы, другие я, другие смерти. Всё сразу.

Я понял: время схлопывается.

Первая петля замыкается.

Я схватил Лину за руку, крикнул:

– Уходи!

Она кричала моё имя, но я толкнул её прочь, в сторону лестницы.

Свет поглотил всё.

* * *

Тишина.

Пустота.

И только один звук, едва слышный, словно далёкое эхо:

тик… тик… тик…

Я открыл глаза.

Небо было другим.

Серое, неподвижное, без солнца.

Я стоял один на платформе.

Ни Лины, ни тел. Только чемодан.

На его крышке – выгравировано: ХРОНОС. ПРОТОКОЛ #1.

И под ним – три слова:

“С возвращением, Алекс”.

Чемодан стоял на краю платформы, как забытая деталь сцены после финального акта.

Он был покрыт ржавчиной, но ручка и замки блестели – словно их недавно кто-то трогал.

На металлической табличке – эмблема корпорации ХРОНОС, под ней гравировка:

ПРОТОКОЛ #1. С возвращением, Алекс.

Я не шелохнулся.

Сердце билось неровно, в голове гудело. Вокруг – мёртвый город, серое небо, беззвучный ветер.

Никакого дождя. Никаких людей.

Только я и чемодан.

– Всё начинается и кончается здесь, – прошептал я.

Руки дрожали, когда я потянулся к замку. Щелчок отозвался эхом, которое не исчезло, а будто застряло в воздухе.

Крышка приподнялась, и изнутри вырвался слабый, голубой свет.

Внутри не было бумаг. Ни записей, ни оружия, ни улик.

Только один предмет – круглый механизм, похожий на карманные часы.

Но вместо стрелок – жидкий, живой свет, пульсирующий в такт моему сердцу.

На ободе выгравировано:

“Якорь-1. Запуск временного цикла”.

Я замер.

Вот оно.

Начало и конец.

Тот самый механизм, который удерживал город.

Я поднял устройство. Оно было тёплым, как кожа, и почти дышало. Внутри я видел крошечные шестерни, вращающиеся с идеальной синхронностью, но каждая секунда шла в обратную сторону.

И тут я услышал голос.

Тихий, словно исходящий прямо из воздуха.

Мой собственный голос.

– Если ты это читаешь, значит, всё вернулось на исходную.

Ты выполнил задачу, Алекс. Время снова стабилизировано.

Я обернулся, но вокруг никого. Только гул платформы, будто отдалённое эхо шагов.

– Ты – якорь. Не наблюдатель. Не копия.

Без тебя город развалится. С тобой он застрянет.

Я смотрел на устройство, чувствуя, как внутри что-то ломается.

– Значит, выхода нет.

Голос ответил:

– Есть. Отпусти время. Пусть оно течёт, как должно. Без якорей. Без циклов. Без нас.

– И тогда всё исчезнет, – сказал я.

– Или впервые станет настоящим.

Молчание.

Только лёгкое биение света в моих руках.

Лина. Её лицо всплыло в памяти – живое, напуганное, но полное веры.

Если время действительно остановилось из-за меня… тогда, возможно, её мир всё ещё ждёт снаружи.

Я закрыл глаза.

Сжал устройство обеими руками.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть идёт.

Я нажал на центральную пластину.

Сначала – тишина. Потом воздух вокруг загудел.

Платформа задрожала, как будто город сам вдохнул впервые за сотни лет.

Свет из устройства вырвался наружу, пронизывая небо. Оно начало меняться – серое становилось голубым, потом золотым, потом снова ночным.

Мир крутился, как гигантский циферблат, а я стоял в центре, чувствуя, как каждая секунда проходит сквозь меня.

Голос говорил снова – уже шёпотом, будто издалека:

– Ты отпустил время. Теперь оно само решит, что с тобой делать.

Я улыбнулся.

– Это справедливо.

Свет стал ослепительным. Всё растворилось – платформа, город, небо.

Я почувствовал, как теряю опору, и в последний момент подумал: лишь бы она выжила.

* * *

Когда я открыл глаза, мир был другим.

Я сидел в кафе.

Тепло. Люди разговаривали, смеялись. За окном – дневной город.

Никаких аномалий. Никаких петель.

На стене телевизор транслировал новости.

“Сегодня исполняется десять лет с момента закрытия проекта ‘Хронос’. Город полностью восстановлен, а последствия временных сбоев устранены”.

Я коснулся запястья – пусто. Браслета больше не было.

На столе лежали газеты – свежие. Заголовок:

“Алекс Рейн: герой, которого никто не помнит”.

Я усмехнулся.

– Идеальное наказание.

Рядом звякнула чашка. Я поднял глаза.

Передо мной стояла девушка с каштановыми волосами, знакомая улыбка, лёгкий акцент.

– Простите, – сказала она. – Вы Алекс, верно? Вы оставили это у стойки.

Она протянула маленький предмет – круглый механизм, тот самый “якорь”.

Но теперь он был пуст. Без света. Мёртвый.

Я взял его, посмотрел на неё.

– Мы знакомы?

Она покачала головой.

– Кажется, нет. Но… не знаю, почему, у меня чувство, будто уже видела вас где-то.

Я улыбнулся.

– Бывает. В этом городе время любит повторяться.

Она рассмеялась – тихо, по-настоящему.

И в тот момент я понял: время действительно пошло дальше.

Без петель. Без наблюдателей. Без якорей.

Только жизнь.

Глава 7. Эхо прошлого

С тех пор, как я “проснулся” в новом городе, прошла неделя.

Я старался не думать, не вспоминать, не искать ответы. Но память – упрямая тварь: она всегда возвращается, особенно в тишине.

Город жил привычной жизнью. Люди спешили, реклама мигала, дождь шёл по расписанию.

И всё же… что-то было не так.

Мир стал слишком ровным.

Каждый вечер в одно и то же время уличные фонари загорались на секунду раньше, чем должны. Кофе в автомате всегда был одной температуры, даже если я выбирал разные кнопки. И лица прохожих – казались знакомыми.

Не теми, кого я знал, а теми, кого уже видел когда-то, где-то.

Я пытался отмахнуться. Но на третий день начались сны.

В них я снова стоял на виадуке.

Ночь, дождь, 23:40.

Но там не было тела, не было выстрела. Только я – и девушка с каштановыми волосами, стоящая на другом конце моста.

Она произносила что-то, но я не слышал слов.

А потом – тишина и белый свет.

Каждый раз я просыпался с ощущением, что опоздал на секунду.

* * *

Утром я зашёл в то самое кафе. Оно стало для меня якорем – забавно, учитывая, чего стоило избавиться от настоящего.

Бариста – та же девушка, Лина, хоть и не помнила ничего.

Она улыбнулась, увидев меня.

– Доброе утро, детектив.

– Я не детектив, – ответил я.

– Всё равно звучит, – она улыбнулась. – Чёрный, без сахара?

Я удивился.

– Я не говорил, что пью чёрный.

– Серьёзно? – она замерла, задумчиво нахмурившись. – Странно. Просто… показалось, будто я знала.

Она ушла за стойку. А я остался смотреть в окно.

На улице кто-то проходил мимо – мужчина в длинном пальто.

Обычный, но его шаги были чересчур знакомы.

Я вышел.

Толпа двигалась быстро, но его силуэт выделялся. Он шёл уверенно, не оглядываясь. Я прибавил шаг.

С каждым поворотом он будто отдалялся, хотя я ускорялся.

Потом – исчез.

Я остановился посреди улицы, дыхание сбилось.

И тогда заметил витрину напротив.

Отражение.

Я стоял, но в стекле моё отражение шло дальше.

Медленно, спокойно, не замечая, что я остался позади.

Холод пробежал по коже.

Я поднял руку – отражение не повторило.

Вместо этого оно посмотрело на меня.

И улыбнулось.

Всё вокруг будто замерло. Люди шли, машины ехали, но без звука.

Только я и отражение.

Оно шагнуло ближе к стеклу, прижало ладонь изнутри.

На его запястье – браслет. Тот самый.

Стрелки стояли на 00:00.

Я отступил. В этот момент кто-то дотронулся до моего плеча.

Я обернулся – Лина.

– Алекс, вы в порядке?

Её голос вернул мир в движение.

Шум, свет, звук – всё вернулось разом.

Отражение исчезло.

– Просто… показалось, – сказал я.

Она нахмурилась.

– Вы бледны. Может, вам нужно отдохнуть?

Я кивнул, не находя слов.

* * *

Вечером я вернулся домой. Квартира была простой: бетон, неон за окном, книги, которых я не читал.

Я открыл окно – воздух был свежий, но в нём ощущалась та же фальшь.

Как будто кто-то сшил этот мир по шаблону.

На столе лежал тот самый круглый механизм – “якорь”.

Без света, без звука, мёртвый.

Но сегодня… он дрожал.

Слабо, как пульс под кожей.

Я осторожно взял его в ладонь.

И услышал тихий, глухой звук – тик.

Только один.

И экран устройства вспыхнул на секунду.

На нём – короткая фраза:

ПРОТОКОЛ ВОССТАНОВЛЕН.

Я замер.

– Нет…

На экране появились цифры.

23:39.

Я вскочил, глядя на часы на стене.

Они показывали 23:38.

Всё повторяется.

Снаружи раздался звук поезда.

Я подошёл к окну. Вдалеке, над городом, виадук снова сиял.

Свет фонарей, как старый кадр фильма, повторял знакомую сцену.

Лина шла по мосту.

Одна.

– Нет, – прошептал я. – Только не снова.

Я схватил плащ, выскочил из квартиры.

Дождь начинался. Ветер пах озоном.

Город возвращал долг.

Дождь усиливался.

Капли били по плащу, по мостовой, по неону – всё сливалось в один ритм, монотонный и тревожный.

Я бежал, не думая. Каждая улица казалась знакомой, каждая вывеска – повторением чего-то уже пережитого.

Всё повторяется. Только я снова опоздаю.

Вдалеке виднелся виадук – тот самый, где началась первая петля.

Он был цел, чист, будто никто и никогда здесь не умирал.

Но время вокруг него уже шло не так: фонари мерцали в разных ритмах, звук шагов отставал от движений, а воздух переливался, как вода.

Я добежал до лестницы, взлетел по ступеням.

На вершине – Лина.

Она стояла посреди платформы, под проливным дождём, и смотрела вниз, где в тумане мерцал город.

– Лина! – крикнул я, но голос утонул в шуме.

Она не обернулась.

Я сделал шаг ближе, потом ещё.

– Лина, уйди оттуда! – снова крикнул я.

На этот раз она повернулась.

И я увидел – в её руках тот самый круглый механизм.

Якорь.

– Откуда он у тебя?! – выдохнул я.

Она смотрела на него, словно не слышала.

– Он сам включился. Я не хотела… но когда я дотронулась, он показал твоё имя.

Я подошёл ближе.

На поверхности устройства горели цифры – 23:40.

Осталась минута.

– Лина, послушай меня. Это не просто прибор. Он удерживает время. Если цикл снова запустится, всё начнётся заново.

Она подняла взгляд. В её глазах – страх и что-то ещё.

– Алекс… я видела сон. Там ты погибал. Снова и снова. А я стояла рядом и ничего не могла сделать.

– Это не сон, – сказал я. – Это воспоминание. Остатки старого времени.

Она покачала головой.

– Нет. Это предупреждение.

Я почувствовал, как внутри всё сжимается.

Снова предупреждение. Снова выбор.

– Отдай его мне, – тихо сказал я, протягивая руку. – Пожалуйста.

Она сделала шаг назад.

– А если именно это и нужно времени? Чтобы ты взял его? Чтобы всё пошло по кругу?

Я молчал.

Она смотрела на меня сквозь дождь, и её голос дрожал.

– Алекс, я не хочу, чтобы ты снова исчез.

Я шагнул ближе.

– И я не хочу, чтобы ты осталась в петле.

В этот момент воздух вокруг загудел.

Металл платформы завибрировал. Сверху сверкнула молния, и на мгновение я увидел – из тумана на другом конце виадука кто-то идёт.

Тень.

Силуэт.

Слишком знакомый.

– Господи… – прошептал я. – Нет.

Он был в пальто, с поднятым воротником.

Шёл медленно, уверенно.

Я понял, кто это.

Я.

– Лина, отойди! – крикнул я.

Она замерла между нами, сжимая “якорь” в руках.

Две версии одного человека – с двух сторон моста.

Я и мой отражённый двойник.

Он остановился, поднял голову.

Лицо – моё, только холодное, безэмоциональное.

Голос звучал ровно, без интонаций:

– Цикл восстановлен. Система требует баланс.

– Нет, – сказал я. – Баланс не нужен, если он убивает всех.

Он не ответил.

Только поднял руку – и из воздуха сорвался поток света, как разрез пространства.

Лина закричала.

Мир дрогнул, небо стало рваться на полосы. Всё вокруг теряло цвет.

Я бросился к ней, выхватил “якорь” из её рук.

Устройство дрожало, цифры мелькали быстрее: 23:40:59 → 00:00:00.

– Алекс! – кричала она, но я уже не слышал.

Всё утонуло в реве ветра и гуле времени.

Я прижал устройство к груди.

– Если хочешь баланс, – прохрипел я, – получай.

И ударил его о бетон.

Мгновенно – вспышка.

Свет вырвался наружу, как живое существо. Он окутал всё: платформу, Лину, моего двойника, небо.

Секунда – и время разорвалось.

Я увидел, как мой двойник исчезает, будто растворяясь в воздухе.

Лина закрыла лицо руками.

А я… я больше не чувствовал тела. Только свет.

И странное ощущение – будто я не исчезаю, а расслаиваюсь, становлюсь частью чего-то большего.

Может, так и должно быть.

Последнее, что я услышал, был её голос:

– Алекс… не исчезай.

* * *

Когда я открыл глаза, был день.

Платформа пуста.

Никакого дождя, никакого света.

На месте, где стояла Лина, – лежал “якорь”.

Только теперь внутри него горело не голубое, а золотое свечение.

И на экране – новая надпись:

ПРОТОКОЛ ЗАВЕРШЁН.

Я поднял устройство.

В отражении металла мелькнуло лицо – моё, но другое.

Я моложе. Спокойнее.

– Значит, всё-таки выбрался, – сказал я.

Но ответил не я.

Голос прозвучал позади:

– Нет, Алекс. Ты просто стал частью времени.

Я обернулся.

На другом конце моста стояла Лина.

Живая.

Только в её глазах отражался тот самый золотой свет.

Тишина.

Не такая, как после взрыва или смерти. Настоящая – плотная, вязкая, будто звук здесь не рождается вовсе.

Я лежал на холодной поверхности, и первое, что почувствовал, – отсутствие веса.

Тело было, но будто из воздуха. Ни боли, ни дыхания, ни даже сердцебиения.

Вокруг – серое пространство, без горизонта и без неба.

Свет шел отовсюду и ниоткуда сразу.

Я попытался встать. Ноги слушались с трудом, как будто я учился ходить заново.

Каждый шаг отдавался эхом – не звуковым, а временным. Отголоски шагов тянулись следом, запаздывая на секунду.

Так вот она, временная тень.

Мир между моментами, где живут те, кого вычеркнули из истории.

Я осмотрелся.

Вдалеке виднелись силуэты – расплывчатые, как голограммы. Люди, застывшие в движении, в полушаге, в полувздохе.

Кто-то тянул руку, кто-то кричал, кто-то просто стоял, глядя в пустоту.

Стертые версии себя.

Я понял – это те, кто погиб в петлях.

Каждая аномалия оставляла копии, и теперь они все были здесь.

Вечная галерея тех, кто когда-то жил, но никогда не существовал.

– Алекс.

Голос раздался за спиной.

Я обернулся.

Из тумана вышел человек. Высокий, в длинном пальто. Лицо – моё. Только без возраста. Без времени.

Глаза – спокойные, бесконечно усталые.

– Я ждал, что ты придёшь, – сказал он.

– Кто ты? Очередное отражение?

Он покачал головой.

– Нет. Я – тот, кто остался после всех. Последний наблюдатель.

– Значит, ты… оригинал?

– Был, – сказал он. – Но теперь “оригинал” ничего не значит. Все мы – отголоски одной ошибки.

Я подошёл ближе.

– Где Лина?

Он посмотрел вверх.

– Там, где течёт время. Она теперь его часть. Новый якорь, но живой.

Я опустил взгляд.

– А я?

– Ты здесь, между. Место, где нет ни прошлого, ни будущего. Только память.

– То есть я умер.

Он усмехнулся.

– Время не знает смерти. Оно просто забывает.

Мы стояли напротив друг друга, одинаковые, как зеркала.

– Значит, всё кончилось, – сказал я.

Он посмотрел на ряды силуэтов вокруг.

– Для города – да. Для нас – нет. Мы остались хранить то, что нельзя рассказать.

Я шагнул ближе.

– И сколько таких, как мы?

Он оглянулся.

В тумане появились сотни фигур. Мужчины, женщины, дети. Все неподвижные, но живые в каком-то ином смысле.

Каждый из них – фрагмент, отблеск чужого выбора.

– Все, кто хоть раз оказался не в своём времени, – ответил он. – Все, кого город вычеркнул ради новой реальности.

Я почувствовал странное спокойствие.

Больше не было боли, страха, даже сожаления.

Только знание.

– Значит, я теперь часть этой памяти.

– Да, – сказал он. – Но ты можешь выбрать, кем быть здесь. Забвением – или голосом.

– Голосом?

Он кивнул.

– Время слушает. Иногда. Если достаточно громко.

Я посмотрел на свои ладони. Свет проходил сквозь них, как через стекло.

И тогда я понял, что могу говорить – не словами, а мыслями.

Мир откликался на каждую эмоцию, каждый всплеск сознания.

– Если я заговорю, кто услышит?

– Те, кто ещё ищет.

Он улыбнулся.

– Каждый раз, когда кто-то почувствует, что время идёт не так, это будет ты.

Эхо.

– Эхо прошлого, – произнёс я.

Он кивнул.

– Добро пожаловать домой.

Всё вокруг вспыхнуло золотым светом. Фигуры растворялись, превращаясь в линии, сходящиеся к одной точке.

Я чувствовал, как исчезаю вместе с ними – но не в небытие, а в сам поток времени.

Бесконечный, бесформенный, живой.

И когда всё стало тьмой, я услышал голос Лины – не рядом, не внутри, а где-то сквозь время:

– Спасибо, Алекс. Теперь город дышит.

Я улыбнулся.

Пусть дышит.

* * *

Когда-то, где-то, в мире, где время снова текло, мальчик стоял на платформе и смотрел на старые часы.

Механизм тихо тикал, и стрелки двигались ровно, как положено.

На обратной стороне корпуса была гравировка:

“А. Рейн”.

Глава 8. Город, который проснулся

Утро в новом городе было иным.

Не потому, что солнце светило ярче – оно просто впервые светило настоящим светом. Без глюков, без пульсации неона, без скачков секунд.

Небо стало голубым, а не серым, и ветер пах не железом, а морем – хотя моря здесь никогда не было.

Лина стояла у окна своей квартиры, держа в руках старый жетон полиции.

Номер почти стёрся, но гравировка читалась: R-01.

Раньше она не знала, кому он принадлежал.

Теперь знала.

С тех пор, как город “проснулся”, прошло три дня.

Энергосети перезапустились сами, системы синхронизации вернулись в норму. Никто не помнил, что произошло.

Люди говорили: “Молния ударила в виадук, пропало электричество, а потом всё стало как прежде”.

Только Лина знала, что “прежнего” больше нет.

Она не спала эти три ночи.

Каждый раз, когда закрывала глаза, слышала его голос – не слова, а отголоски.

Эхо, будто ветер шепчет имя.

Алекс.

На столе, рядом с жетоном, лежал тот самый механизм – теперь золотистый, тёплый, будто внутри билось сердце.

На экране – одна строка:

ПРОТОКОЛ ЗАВЕРШЁН.

Лина коснулась его пальцем. Экран дрогнул, и на долю секунды высветилось:

СОЕДИНЕНИЕ: ЭХО 01.

Она затаила дыхание.

– Алекс?..

Но ответа не было.

Только лёгкое колебание воздуха – как будто кто-то прошёл совсем рядом.

* * *

Город медленно возвращался к жизни.

На улицах снова появились продавцы кофе, машины, детский смех.

Газеты писали: “Восстановлен центральный архив корпорации ‘Хронос’. Городские власти объявили его музеем научной памяти”.

Лина прочла заголовок и усмехнулась.

Память… забавно.

Если бы они знали, что там на самом деле.

Она решила туда пойти.

Не как исследователь. Не как свидетель. А просто – чтобы убедиться, что всё действительно закончилось.

* * *

Архив встретил её тишиной.

Залы теперь сияли чистотой, а вместо мрака – мягкий свет ламп.

На центральной стене – мемориальная плита. На ней выгравированы имена учёных проекта “Хронос”.

И одно имя без даты.

Алекс Рейн.

Она подошла ближе.

Под стеклом стоял тот самый чемодан, внутри которого когда-то лежал первый “якорь”.

Теперь он пуст.

Только табличка снизу:

“Никто не удержит время. Оно само выбирает, кого помнить”.

Лина почувствовала, как в груди сжимается.

Слёзы подступили, но она сдержалась.

Она знала – где-то, в трещинах между моментами, он жив.

Просто… не здесь.

Она провела ладонью по стеклу и шепнула:

– Если слышишь… спасибо.

На мгновение свет ламп дрогнул.

Совсем чуть-чуть.

И в этом коротком мигании ей показалось, что за отражением – его силуэт.

Тот самый – в плаще, с усталой улыбкой.

А потом – ничего.

* * *

Вечером Лина вышла из архива и пошла по улице.

Дождь начинался, но теперь он был мягким, тёплым.

Город дышал ровно.

На перекрёстке она остановилась – перед ней мигнул светофор, и его зелёный свет на секунду стал золотым.

Она улыбнулась.

– Эхо…

В ответ – лёгкий ветер. Почти не слышный, но с отчётливым голосом:

“Не опаздывай”.

Она замерла.

Смех сорвался сам собой.

– Всё-таки ты здесь, – прошептала она.

И пошла дальше, растворяясь в шуме ожившего города.

* * *

А где-то далеко, за пределами времени, в бесконечном коридоре световых линий,

Алекс Рейн стоял среди тысяч теней.

Но теперь они больше не блуждали.

Они двигались вместе, в едином ритме, как дыхание.

Он посмотрел вверх – над ним струились золотые потоки, как нити нового мира.

И в каждом шёпоте ветра, в каждом колебании секунд он слышал её имя.

Лина.

Он улыбнулся.

– Кажется, теперь всё на своих местах.

И пошёл по свету – туда, где секунды не кончаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.