Алексей Котейко
Балканская партия: стать пешкой

Глава 1. Стражи Морских ворот

Бой закончился, и австрийские офицеры, не желая марать понапрасну рук, стояли полукольцом в стороне, у кромки холма, куря сигары и рассматривая открывающуюся далеко внизу панораму Которской бухты и города на противоположной стороне залива. Солдаты же с усталыми, почерневшими от пороховой копоти лицами, завершали дело. Белые мундиры перемещались на фоне окружающей поместье пыльной зелени, время от времени останавливаясь – и тогда слышался глухой удар: штык втыкался в очередное обнаруженное тело.

Мальчик лет пяти с широко раскрытыми глазами наблюдал за ними. Вот один из этих белых мундиров пересёк двор и приблизился к ещё слабо шевелящемуся конюху Милошу, который попытался – безрезультатно, конечно – закрыться от удара простреленной рукой. Штык блеснул на солнце, хрустнуло, чавкнуло – и седой конюх, охнув, завалился навзничь, так и замерев со вскинутой вверх ладонью.

– Смотри, – прозвучал сверху требовательный голос. Страшный голос. Никогда ещё Драган не слышал, чтобы бабушка разговаривала с кем-либо так, как сейчас с ним: сухо, с тщательно сдерживаемой глубоко внутри яростью. В плечи впились удивительно сильные и цепкие для семидесятипятилетней старухи пальцы, и мальчик едва не вскрикнул от боли.

– Смотри!

Из распахнутой двери одного из домов, стоявших чуть левее, возле ворот поместья, с плачем выбежала девушка в изодранной нижней рубашке. Драган узнал дочь кузнеца, красавицу Лиляну. Белая ткань, изорванная и перепачканная, висела клочьями, мало что скрывая. Истерично всхлипывая, девушка пробежала десяток-другой шагов, споткнулась и растянулась в пыли посреди дороги, между двух едва намеченных колей, тянувшихся от ворот к господскому дому. Выскочивший из дома следом солдат хищно оскалился, но, заметив недоумённо оглянувшихся на крик и плач офицеров, поспешил застегнуть брюки и даже принялся было приводить в порядок мундир.

Один из офицеров отделился от группы, быстро подошёл к лежащей на земле девушке и, вынув из кобуры револьвер, прицелился. Выстрел раскатистым эхом заплясал по окрестным холмам.

– Смотри!

Солдат что-то залопотал, но дуло револьвера уже смотрело на него. Эхо подхватило и размножило ещё один выстрел. Офицер вернулся к своим товарищам, снова отвернувшимся к бухте и продолжавшим попыхивать сигарами.

В господском доме гремело, звякало, бухало. Солдаты то и дело показывались на крыльце, торопливо спускались по ступеням и грузили на подводы с высокими бортами мебель, картины, уложенную в корзины посуду. Впившиеся в плечи бабушкины пальцы заставили мальчика повернуться в ту сторону.

– Смотри!

Белые мундиры появлялись и исчезали, время от времени вспыхивали на солнце латунные двуглавые орлы на чёрных киверах. Затем двое солдат под предводительством капрала вынесли из дома и осторожно уложили на землю, чуть в стороне от подвод, завёрнутое в белую простыню тело. На простыне уже проступило большое красное пятно, продолжавшее медленно расползаться по ткани. Из-под края простыни торчали ступни, на одной всё ещё болталась расшитая золотыми нитями и бисером светло-коричневая замшевая туфелька с загнутым носком. Мамина туфелька.

Глаза Драгана защипало, он попытался было незаметно для бабушки шмыгнуть носом, но хватка старухи стала ещё сильнее, и мальчик, не выдержав, тихо ойкнул.

– Не смей! – голос звучал всё так же жёстко, яростно, но теперь эта ярость была холодной, взвешенной и точно отмерянной. – Смотри – и запомни!

Он смотрел и запоминал. Смотрел, как австрийские пехотинцы, закончив добивать раненых, принялись стаскивать тела в загон справа от дома. На этот плотно утоптанный клочок земли всегда загоняли овец для стрижки, а в другое время сюда приводили лошадей, купленных отцом. Когда-то Драган впервые проехал там по кругу на своём низкорослом коньке, которого вёл под уздцы Милош. Конька продали перед тем, как началось восстание: нужны были деньги на оружие, порох, свинец.

Из забытья воспоминаний мальчика снова вырвал голос бабушки:

– Смотри!

По лестнице с крыльца господского дома медленно сходил отец. На нём была только рубаха, изначально белая, но теперь в подпалинах и пятнах крови, изодранная почти в лохмотья. Синие шаровары на правой ноге тоже висели клочьями, и на эту ногу отец заметно прихрамывал. Шёлковый кушак ему оставили, а вот чемер – кожаный пояс, богато украшенный серебром – тот же капрал, что руководил выносом тела матери, сейчас бережно укладывал в одну из подвод. Драган заметил, как следом австриец уложил туда же отцовские револьверы: два флотских «кольта» с серебряной насечкой; а потом и саблю в чёрных ножнах, на которых у самого устья был выложен крест из маленьких рубинов.

Отца сопровождали четверо солдат: двое по бокам, двое сзади. Руки ему не связали, и мужчина шагал, сунув большие пальцы за кушак, подчёркнуто-презрительно вскинув голову, не глядя по сторонам. Конвой молча сопроводил его до боковой стены конюшни. Тут солдаты отступили на несколько шагов, к ним присоединились товарищи, и десять пехотинцев выстроились в ряд, проверяя винтовки. Все десять штыков покрывала уже начавшая запекаться на жарком солнце кровь.

– Смотри…

Офицер – тот же, что прежде «решил» дело с Лиляной и её насильником – подошёл к строю. Прозвучала короткая отрывистая команда. Десять стволов протянулись к фигуре у неровной каменной стены. Ещё команда – и десять выстрелов слились в один. Драган не увидел, куда попали пули: на рубахе отца было слишком много крови. Его собственной, жены, но куда больше – крови врагов. Сейчас вся эта кровь смешалась, заливая последние остававшиеся белыми клочки ткани, а высокая фигура у конюшни медленно падала, падала, падала навзничь…

* * *

Драган Владич вздрогнул – и проснулся.

Звук, который во сне казался мерными, тягучими ударами капель крови о землю, превратился в мягкий шелест вёсел, погружающихся в тёмную синь морской воды, и снова взлетающих из неё вверх, к бледно-голубому, будто выгоревшему на солнце, небу. Само солнце уже ушло с небосклона, и вечер вот-вот обещал накрыть бухту бархатным покрывалом. Маленькая лодочка пробиралась вдоль берега, держась настолько близко к скалам, насколько это позволяли ветер и волны. Нос её, хоть время от времени и рыскавший то влево, то вправо, неизменно вновь и вновь возвращался к единственному курсу: на северо-запад, туда, где над гладью бухты двумя крохотными зелёными холмиками поднимались острова – Святой Георгий и Мадонна на Рифе.

Мальчик шевельнулся, сонно огляделся. Губы потрескались и чуть саднили из-за попавших на них брызг, очень хотелось пить. Он оглянулся на нос, где под коротким настилом был пристроен анкерок, но потом перевёл взгляд на бабушку – и слова просьбы застряли в пересохшем горле.

Старая Милица Владич застыла на скамье, будто каменное изваяние, гордо выпрямившись, вскинув голову – и без единой слезинки в морщинистых уголках глаз. Несколько часов тому назад при ней расстреляли младшего и последнего сына, вынесли из дома тело невестки. Неделю назад двое других сыновей остались лежать на скудной траве Тиватской долины, там, где кавалерия повстанцев схлестнулась с венгерскими гусарами. Теми самыми гусарами, что ещё каких-то двадцать лет назад сами сражались против всесильного Франца Иосифа, и были усмирены только силами далёкой и грозной Российской империи.

Венгры летели лавой, с гиканьем и свистом, вращая над головой кривыми саблями и скаля усатые лица. И навстречу им с мрачной решимостью обречённых – три сотни против полутора тысяч – выехали такие же усатые, такие же смуглые, такие же темноволосые люди. И кровь, бесценная господарская кровь, щедро оросила опустошённую солнечным зноем равнину. Теперь – Милица знала это наверняка, потому что впервые увидела такое ещё девочкой на поле, где погибли её отец и старшие братья – Тиватская долина была усеяна белыми пушистым комочками. Там, где на землю упала господарская кровь, в считанные дни проросли и распустились крохотные соцветия качима.

Среди венгерских гусар не оказалось ни одного, кто был бы способен обратить себе на пользу пролитую кровь. Эти ловкие и храбрые наездники, сплошь простолюдины, сразу после битвы бросились срывать с убитых врагов богато расшитые жилеты и украшенные серебром пояса, а кое-кто не погнушался и нанизать на нитку отрезанные уши. Но собрать и вобрать силу выпущенной крови они не смогли. Может быть, поэтому восстание продолжалось ещё неделю, и последний оплот мятежников – поместье на горе Врмац – держался так долго. Ровно до тех пор, пока среди осаждающих не появился офицер из «правильной» семьи.

Её младший сын, ставший главой рода Владичей, был недостаточно умел. Он научился щедро отдавать, но так и не постиг тонкое искусство возвращать отданное сторицей. Не удивительно, что австрийцу хватило каких-нибудь суток, чтобы вспороть незримую оборону поместья. Милица кожей чувствовала, как лопаются с неслышным уху звоном невидимые нити, переплетённые в купол и до того надёжно ограждавшие защитников от вражеских пуль. Свинец застревал между камней кладки, взмывал в небо, зарывался в землю – а ответный огонь повстанцев выбивал из наступающих рядов солдата за солдатом.

Но пришёл «правильный» офицер – и всё было кончено. Будто незримый молот обрушился на поместье, вселяя в души людей ужас. Оборона была сломлена, пехотинцы в белых мундирах карабкались по коротким лесенкам на стены, стреляли и кололи штыками, а черногорцы, будто обречённые на заклание, даже не пытались толком сопротивляться. Кровь сделала своё дело, и в этот раз чужая кровь взяла верх.

– Госпожа, лодка! – раздался тихий голос старшего, сидевшего на корме у руля. В быстро сгущавшихся над водой сумерках их судёнышко уже было плохо различимо в переменчивых тенях, соткавшихся вдоль берега. Гребцы по команде рулевого несколькими движениями замедлили бег, лодочка закачалась на волнах, потом едва слышно проскрёб по левому борту выступающий из воды камень. Один из гребцов упёрся в него веслом, удерживая их на месте, и все прислушались.

Плеск вёсел приближался с юго-востока, будто вторая лодка шла по их следам. Шум был сильнее – похоже, гребли сразу четверо, или даже шестеро. Ветер, до той поры резвившийся где-то выше на склонах окружающих бухту гор, налетел резким порывом, и до затаившихся беглецов донеслись отрывистые слова на немецком языке: чуть хриплый голос вёл счет, задавая такт гребцам.

– За нами, – скривился рулевой, и его люди, оттолкнувшись от камня, направили лодку к берегу, где в залив со скалистого склона сбегал неширокий, но быстрый и полноводный, поток. Шум воды на камнях скрыл плеск вёсел, маленький Драган растерянно оглядывался назад, будто ожидая, что вот-вот из-за ближайшего мыса покажутся преследователи.

Рулевой причалил в устье речушки, и оба гребца, подхватив со дна лодки свои штуцеры, выпрыгнули на мелководье. Похожие на диких лесных котов, они бесшумно скользнули один влево, другой вправо, и исчезли среди камней. Старший, тоже вооружённый штуцером, и вдобавок к нему парой старых пистолей, помог мальчику выбраться из лодки. Он хотел помочь и Милице, но та резким движением руки остановила его, и с неожиданным для её лет проворством перелезла через борт сама. Все трое быстро пошли вверх по берегу потока и, достигнув первого же огромного валуна, укрылись за ним.

Прошло минут десять, прежде чем шестивёсельный ял, подгоняемый дружно сгибавшимися и разгибавшимися на банках гребцами, выскочил из-за мыса. Пожалуй, будь это пехотинцы, пустившиеся в погоню от одной из которских пристаней – они могли бы пройти мимо, не заметив покачивавшуюся у берега лодку. Но на вёслах сидели моряки-черногорцы, а на корме, у руля, можно было разглядеть рослого, массивного мужчину.

– Будь ты проклят, – едва слышно прошептала себе под нос Милица, и внуку показалось, что она даже заскрипела зубами от злости. Драган с тревогой выглянул одним глазом из-за валуна, силясь рассмотреть, кого же увидела бабушка. Рулевой преследователей вдруг замер, подался вперёд, всматриваясь в берег – и отдал короткий приказ, махнув рукой.

Ещё прежде, чем ял успел сбросить ход и повернуть, раздались два выстрела, и двое гребцов с передней банки, вскрикнув, попадали в воду. Мужчина на корме выругался на родном языке, но потом снова скомандовал что-то по-немецки. Умелые матросы развернули ял почти на месте, и тот птицей полетел к устью речушки. На носу завозился человек, и когда прогремели ещё два выстрела, выбивая следующую пару гребцов, выстрелил в ответ. Где-то справа на берегу лязгнул оброненный на камни штуцер, а потом следом с глухим шорохом осело бездыханное тело.

Преследователи потеряли четверых, но ещё четверо оставались на ногах. Уцелевший стрелок, видимо, прекрасно понимал, что его ждёт, но всё же в третий раз зарядил штуцер и выстрелил, целясь в фигуру на носу. Ответный выстрел прогремел почти мгновенно, и когда где-то слева среди камней на берегу захрипел умирающий, человек с носа яла качнулся и упал головой вперёд в воду, тут же придавленный весом навалившейся лодки. Глубина была уже совсем небольшой, и затянутое под киль тело хрустнуло, зажатое между днищем и камнями.

Ял резко остановился, наткнувшись на это неожиданное препятствие, но рулевой уже прыгнул за борт, а с ним и оставшиеся двое гребцов. Прежде, чем троица успела зашагать к берегу, штуцер старшего, укрывшегося за валуном вместе с Милицей и мальчиком, выплюнул пулю, и один из гребцов со стоном упал на колени, а потом и набок, скрывшись под водой.

Перезаряжать штуцер времени уже не было, и рулевой с двумя пистолями в руках выпрыгнул из-за камня. Он целил в здоровяка, теперь стоящего по колено в воде и похожего на поднявшегося на задние лапы медведя. Снова по скалам заплясало эхо слившихся в единый раскат выстрелов, однако старым пистолям было далеко до точности долго перезаряжаемых, но зато бьющих без промаха, штуцеров. Одна пуля ушла в воду у ног врага, подняв фонтанчик брызг, вторая просвистела правее, и впилась в бок последнего гребца. Зато оба преследователя не промахнулись, и старший, отброшенный двойным попаданием на валун, теперь медленно сползал по шероховатой поверхности камня, глядя на преследователей уже стекленеющими глазами.

– Славный вечер, госпожа Владич! – в голосе «медведя» слышалась откровенная насмешка. Его гребец зажимал рану в боку, из которой бодрой струйкой бежала кровь. Не будучи в состоянии перезарядить штуцер, он забросил его на ремне на плечо, и достал свободной рукой из-за пояса широкий изогнутый кинжал.

– Петар Урош, – спокойно произнесла старуха, выходя из-за камня. Драган хотел было последовать за ней, но в последнюю секунду бабушка резким тычком в плечо вернула внука за валун.

– Спешишь куда? – с той же издёвкой поинтересовался мужчина. Теперь он тоже повесил штуцер на плечо, но, в отличие от гребца, вытянул из ножен у пояса саблю. Милица, не удостоив «медведя» ответом, с шумом втянула ноздрями вечерний воздух – и демонстративно сморщилась.

– Псиной несёт. С каких это пор господари ходят в псах у австрийцев?

Усмешка медленно сползла с лица врага. Насупившись, тот быстро зыркнул по сторонам, и поинтересовался:

– Где мальчишка?

– Утопила, – фыркнула старуха, делая шаг вперёд и останавливаясь рядом с телом своего рулевого. Старший наполовину лежал, наполовину сидел, прислонившись к валуну, и по камню сверху вниз протянулся широкий кровавый след, отмечая, как оседало на землю мёртвое тело. Драган, испуганно таращившийся на бабушку из своего ненадёжного укрытия, вдруг заметил, как та с силой сжала кулаки, будто собираясь броситься на противника. Однако старуха продолжала спокойно стоять на месте, зато через несколько мгновений между побелевшими костяшками пальцев выступили крохотные капельки.

– Сейчас я снесу тебе башку, старая дура, – спокойно пояснил Урош, – а потом найду твоего щенка – и приволоку в Цитадель. Кончились стражи Морских ворот Владичи. До донышка кончились.

– Да уж. Кончились, – кивнула Милица, и вдруг, растопырив все пять пальцев, с силой ударила окровавленной ладонью по валуну, смешивая свою кровь из разодранных ладоней с кровью убитого рулевого.

Драган не увидел и не услышал, но скорее почувствовал где-то внутри себя, как мир вокруг на мгновение всколыхнулся, и сам воздух, кажется, стал свиваться в тысячи прочных канатов, вроде тех, которыми оснащают большие парусные корабли.

– Тварь! – взревел Петар Урош, кидаясь вперёд и замахиваясь саблей. Его гребец, будто пригвождённый, застыл на месте, рассеянно уронив руки. Кинжал с плеском упал в воду, из не зажатой теперь раны на боку снова бодро побежала кровь.

Бабушка ударила о валун второй ладонью, и невидимые канаты расплелись в тысячи опасных змей, своими кольцами мгновенно перевивших «медведя». Тот нелепо замер на полушаге, подавшийся вперёд, с перекошенным от бешенства лицом и выпученными глазами, в которых ярость уже начинала сменяться ужасом.

Милица недобро сощурилась и края старческих губ чуть поднялись вверх, обрисовывая хищную, странно не вязавшуюся с обликом пожилой женщины, усмешку. Мальчику показалось, что его волосы сами собой шевелятся, порываясь встать дыбом, и он теснее прижался к шероховатой поверхности камня, почти не удивившись, что от валуна теперь исходит ощутимое тепло. Бабушкины ладони, расцарапанные её собственными ногтями и всё ещё плотно прижимавшиеся к кровавому следу, резко дёрнулись вниз по камню.

Драгану показалось, что он даже слышит звук вспарываемой об острые грани кожи, и ощущает металлический запах крови в воздухе – тот самый запах, что преследовал его в этот долгий день с рассвета, и обещал преследовать всю оставшуюся жизнь. Бабушка теперь стояла полусогнувшись, а поверх кровавой дорожки, прочерченной телом рулевого, в неверном свете загоравшихся на небе звёзд поблескивала свежая полоса крови из ладоней Милицы.

Петар Урош захрипел, мощное тело мужчины попыталось вырваться из державших его пут, но тщетно. Захрустели стиснутые запредельной силой кости, с противным чавкающим звуком подалась хрупкая человеческая плоть. Мальчик зажмурился, не желая видеть происходящего, но стоявшая спиной к нему, полусогнувшаяся над убитым рулевым бабушка, всё ещё опиравшаяся на валун, всё ещё с хищным оскалом на благородном старческом лице, зашипела:

– Смотри!

И он смотрел.

Глава 2. Лето 1866 года

Только на рассвете лодка, в которой на вёслах сидела старуха в чёрном платье, с забинтованными полосками ткани ладонями, прошла мимо селений-побратимов: Горни Столива и Доньи Столива, отмеченных полуразрушенным силуэтом церкви Святого Ильи с чуть накренившейся колокольней. На крутых склонах вокруг маленького и явно нуждающегося в ремонте храма, среди колючих зарослей ежевики и утёсника, выступали к морю сложенные уступами каменные террасы, а над ними время от времени можно было разглядеть крохотные, будто начерченные палочкой на песке, силуэты каменных крестов заброшенного кладбища.

Милица ничего не объясняла внуку, но Драган и без того знал: случившееся ночью – это кровь. Дар и одновременно проклятье господарей, и таких, как господари, которых в иных землях называют по-своему. Дар – потому что это великая сила, и проклятье по той же причине, потому что чем большую силу подчинял себе «правильный» человек, тем выше была цена, тем труднее было расплатиться за прикосновение к крови. Бабушка потеряла сознание сразу после того, как оставшееся «медведя» упало на прибрежную гальку, и понадобилось около трёх часов, чтобы госпожа Владич пришла в себя.

Сейчас она налегала на вёсла, морщась от боли в разодранных ладонях, и одновременно размышляя о том, кем был «правильный» австрийский офицер в поместье Врмац. Едва младший сын Милицы упал после залпа, она хотела подойти к нему, но австриец мягко, и в то же время решительно, преградил дорогу старухе. То ли он знал, на что способна эта безобидная с виду женщина, то ли просто обезопасил себя и своих людей. Петару Урошу, к примеру, недостало ни искусства, ни силы воли, чтобы преодолеть то, что напустила на него старая Владич – хотя и он был господарского рода.

Господарского. Милица презрительно фыркнула. Мальчик, разглядывавший ещё погружённый в сон посёлок, с удивлением оглянулся на бабушку. Та впервые за всё время позволила себе поглядеть прямо в глаза внуку, и Драган замер, не в силах отвести взгляд. Впрочем, где-то глубоко в его душе постепенно нарастала и крепла уверенность, что отвести взгляд именно сейчас никак нельзя. Истерзанные руки на вёслах застыли, лодка медленно скользила по инерции, рассекая спокойную, как зеркало, гладь залива, а бабушка всматривалась и всматривалась в него. Прошло несколько долгих минут прежде чем она улыбнулась, и эта улыбка, разительно не похожая на хищный ночной оскал, заставила мальчика неуверенно улыбнуться в ответ.

– Кто ты?

Драган лишь на мгновение замешкался с ответом.

– Господарь Владич.

– Не забывай об этом. И о том, что видел.

* * *

В саду бенедиктинского аббатства на острове Святого Георгия, среди молодых, недавно только высаженных, а потому пока совсем невысоких, кипарисов, прогуливались старик и старуха. Мальчик лет пяти сидел на каменной скамье в отдалении, под присмотром молчаливого монаха. Монах, казалось, задремал, но Драган не решался оставить своего сопровождающего и подойти ближе к бабушке и настоятелю, которые уже больше часа вели какой-то важный и, похоже, непростой, разговор.

– Я хочу знать всех, – повторила Милица, медленно вышагивая рядом с аббатом. – Уроши наверняка не единственные.

– Наверняка, – спокойно согласился с ней бенедиктинец. Он был на голову выше, с резко очерченными чертами лица, в которых сквозила та же гордость и строгость, что и в облике госпожи Владич.

– И я хочу знать, не было ли предательства. Мы так ничего и не услышали об отрядах из Никшича и Цетине.

– Ты всерьёз полагаешь, что тут требовалось предательство, сестрица? – скептически скривился настоятель. – По-моему, было вполне достаточно наших плохих дорог, нашей плохой организации и нашего безмерного бахвальства. Черногорцы, – он предупреждающе поднял руку, потому что Милица, яростно полыхнув глазами, вознамерилась было что-то возразить брату, – черногорцы – храбрый народ, способный сражаться до последней капли крови. Но иногда одной только храбрости недостаточно, и куда больше приобретает тот, кто действует хитростью.

– Подлостью, – проворчала госпожа Владич.

– Называй как хочешь, – пожал плечами аббат. – Это вопрос власти, а власть не даст рукам остаться чистыми.

– Я похоронила трёх сыновей, Стефан, – женщина сощурилась, глядя в лицо собеседника. – Я похоронила невестку и едва не потеряла внука. Где ещё две мои невестки? Где три внучки? Не знаю.

– Я постараюсь их разыскать и спрятать, – пообещал настоятель.

– Благодарю. А ты не думаешь, что тебе самому пришло время бежать и прятаться?

– С чего бы вдруг? – удивлённо приподнял брови Стефан.

– Ты же мой брат.

– Да. Но это ты – Владич. Я же остался Деяновичем. К тому же, – он с показным смирением обвёл рукой вокруг, будто призывая взглянуть на ухоженный сад, невысокое здание церкви с колоколенкой и длинный, приземистый келейный корпус обители, – кому интересен старый, не вылезающий с острова, аббат?

Вместо ответа Милица фыркнула и на несколько секунд устремила взгляд на дальний угол сада. Там, вровень со стеной, поднималось строение голубятни. Один монах возился внутри огороженного проволочной сеткой вольера, второй снаружи отмерял ковшиком корм и доливал в поилки воду.

– Австрийцы тоже прекрасно знакомы с голубиной почтой.

– Разумеется. У коменданта Котора есть три моих птицы, на случай срочной связи со мной.

– Вот как? – старуха перевела задумчивый взгляд на брата.

– Я, в отличие от тебя, не хочу и не буду прибегать к крови, – лицо настоятеля посуровело. Милица снова хотела было что-то сказать, но бенедиктинец снова остановил её, подняв раскрытую ладонь. – Я тебя вовсе не осуждаю. Ты спасла мальчика – а женщина в священном праве защищать жизнь ребёнка любыми средствами. Но я прекрасно понимаю, что это значит. Господарь Владич, верно?

Она нехотя кивнула, и впервые на морщинистом лице промелькнуло нечто вроде смущения, как бывало в детстве, когда брат ловил её за недозволенными для женщин занятиями. К коим относилось, в частности, изучение книг, посвящённых дару и проклятью крови. Милица таскала тяжёлые тома из отцовской библиотеки и тайком читала их – конечно, те, что были на сербском. К её великому сожалению, куда больше на полках было книг, выпущенных в Лондоне, Париже, Праге или Санкт-Петербурге, и недоступных девушке, не владевшей иностранными языками.

– Как ты себя чувствуешь? – мягко спросил Стефан, беря в свои руки сестрины, и поворачивая их ладонями вверх. На раны наложили свежие повязки, пропитанные мазью, основными компонентами которой были розмарин, листья эвкалипта и оливковое масло.

– Хорошо.

– Я серьёзно.

– Правда хорошо, – она задумчиво посмотрела на свои ладони, перекрещенные чистыми полосами ткани. – Твоя мазь чудесно заживляет, руки перестали зудеть почти сразу.

– Я спрашивал не про руки, – уточнил аббат, пристально глядя на сестру. Милица с недовольным видом окинула взглядом сад, монастырские здания, церковь – избегая только смотреть в глаза настоятелю.

– Не знаю, – наконец нехотя призналась она. – Но я не жалею, – теперь их глаза встретились, и старый бенедиктинец усмехнулся, заметив в когда-то синих, а теперь бледно-голубых, будто выгоревших за годы на солнце глазах, знакомый упрямый огонёк.

– Ещё бы ты жалела, – вздохнул он.

Они снова двинулись по аллее.

– Мы здесь не останемся.

– Я ведь не отказывал вам в гостеприимстве.

– Господарь Деянович, – в голосе Милицы зазвучала лёгкая насмешка, – если австрийцы найдут нас в твоём монастыре, не помогут и почтовые голуби, которыми ты снабжаешь коменданта Котора. На то, чтобы взять твою островную обитель, им потребуется от силы несколько часов, причём большая часть времени уйдёт на то, чтобы погрузить на корабли солдат в городе и доставить их сюда. А потом ты вместе с братьями окажетесь висящими рядком на стене сада. Скорее всего, с наружной стороны – в назидание прочим.

– Это вряд ли, – спокойно отозвался Стефан. – Такое… ммм… «назидание» произвело бы прямо противоположный эффект.

– Это не жители ли Пераста в своё время убили одного из твоих предшественников?

– Было дело. Но сейчас, когда всё Королевство Далмация похоже на пороховую бочку с ужё зажжённым фитилём, со стороны австрийцев было бы глупо ещё и дуть на этот фитиль, приближая взрыв.

– Взрыв будет непременно, – мрачно предсказала старуха.

– Взрыв будет непременно, – согласно кивнул аббат. – Но мне кажется, что ни ты, ни я сейчас даже и предположить не можем, где и как он произойдёт. Зато я точно знаю, что в ближайшее время австрийцам будет не до моей скромной персоны.

– Почему?

– Вчера они потерпели поражение при Кёниггреце. Телеграф принёс эту новость в Котор, а поскольку мои почтовые голуби есть не только у коменданта… – настоятель развёл руками, показывая, что всё произошло как бы само собой. – Ходит слух, что сейчас император Франц Иосиф I договаривается с императором Наполеоном III о передаче французам Венеции. Не хочет, чтобы итальянцы могли потом заявлять, будто захватили её силой оружия. Поражение от пруссаков это одно, но от итальянцев…

– Венеция будет французской?

– Венеция будет итальянской. Наполеон III передаст им город, как только будет подписан мирный договор, и эта война закончится.

– Главное, что она не будет в руках Габсбургов, – качнула головой Милица, будто отметая несущественное в быстро выстраивающейся в её мыслях схеме.

– Ой, нет… – бенедиктинец сморщился и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь смахнуть накопившуюся усталость. – Нет-нет-нет, прошу тебя.

– Стефан…

– Я не буду ему писать!

– Но это ведь твой старый друг.

– Да. Которому ты в своё время разбила сердце, предпочтя Лазаря Владича. Нет, Лазарь был замечательный человек, я вовсе не собираюсь его осуждать. И твой отказ тоже был облечён во вполне приличную форму. Однако ты не находишь, что это жестоко – объявиться после стольких лет и просить помощи?

– Я прошу не для себя! – Милица стиснула руки, и едва сдержала крик боли: она в запальчивости забыла о своих ранах. Аббат вздохнул и принялся поправлять повязки на ладонях сестры. – Я прошу для мальчика! И если нужно, буду просить на коленях!

– Ты? – в глазах Стефана мелькнули насмешливые искорки. – Ты не умеешь просить на коленях.

– Ради мальчика я научусь, – отчеканила старуха и, отстранив руки брата, пошла прочь по садовой дорожке.

– Верю… – самому себе вполголоса сказал аббат, провожая взглядом фигуру в чёрном.

Глава 3. Серениссима

Стефан оказался прав: поражение под Садовом фактически закончило войну. Две недели спустя прусские армии уже стояли у порога Вены, но Бисмарк был слишком искусным игроком в большой политике, чтобы позволить генералам потешить своё самолюбие взятием вражеской столицы. Тем более что сам канцлер не рассматривал австрийцев как непримиримых врагов – конфликт носил сугубо политический характер. В немецких землях всего лишь наступала эпоха нового лидера, который достаточно вежливо, но настойчиво, дал понять старому, что пришла пора уступить место.

Новый же лидер строил свою власть, в том числе, на даре и проклятье крови, которыми Бисмарк искусно владел, и которыми Франц Иосиф не владел вовсе. Конечно, в австрийской армии хватало «правильных» офицеров, однако у немцев над всеми ними стоял тот, кто мог удержать любого такого офицера в узде, как бы ни были велики амбиции последнего. В итоге прусские генералы, поворчав, были вынуждены отказаться от взятия Вены: их лидеру требовались переговоры, а не озлобление союзной нации на несколько поколений вперёд.

Тем временем венгерские гусары вылавливали остатки повстанцев на хребте Врмац, а в поместье Владичей на вершине горы был расквартирован один из австрийских пехотных полков. Которское восстание, одно из многих, вспыхнуло и погасло тем беспокойным летом 1866 года, почти не замеченное в большой политической игре, из-за которой уже начинала перекраиваться карта Европы. И как сам Котор был лишь крошечной точкой, затерявшейся на вечно беспокойных Балканах, так и остров Святого Георгия для Котора был пятнышком в заливе, где монахи-бенедиктинцы, отрешённые от всего мирского, проводили дни в молитвах, да в заботах о голубях и саде.

В послевоенном хаосе никто не обратил внимания на йол «Сирена» – хорватского контрабандиста, не первый год промышлявшего в северной Адриатике. В начале августа он отправился в Венецию, и без каких-либо затруднений доставил письмо в дом у моста Святого Франциска, на краю довольно широкого, но от этого ничуть не менее вонючего канала, где волны Венецианской лагуны день и ночь накатывали на позеленевшие кирпичи древних стен.

Письмо попало точно в руки адресата, худощавого старика с длинными вислыми усами и волосами, заплетёнными в моряцкую косицу. И усы, и волосы его давным-давно стали белоснежными, ведь владелец дома разменял уже восьмой десяток. Он начинал свою службу ещё на кораблях Серениссимы, а завершил в 1849 году, когда последняя самостоятельная попытка венецианцев вернуть себе былое величие закончилась триумфальным въездом в город австрийского фельдмаршала Радецкого.

С тех пор отставной капитан Вук Балач преподавал в школе навигаторов, а на дому – потихоньку, не привлекая лишнего внимания и не создавая ненужной шумихи – обучал молодых людей из благородных семейств дару и проклятью крови. Старик тщательно выбирал себе учеников, и из тех немногих, кто попадал к нему, ещё меньше заканчивали обучение. За прошедшие годы от силы десятка два «выпускников» Балача разъехались по разным концам света, но зато это были лучшие, и их имена всё чаще начинали звучать в парадных залах дворцов и на полях сражений.

Теперь Милица Деянович, первая и, говоря начистоту, единственная настоящая любовь в его жизни, просила капитана взять на воспитание её внука. К просьбе присоединялся и старый друг Вука, аббат Стефан. Три дня потрёпанный йол терпеливо ожидал ответа, а когда, наконец, отправился в обратный путь, то в доверенном контрабандисту письме было приглашение приехать в Венецию.

«Сирена» и в третий раз проделала тот же путь, через неприветливую, щедрую на штормы и встречные ветра, сентябрьскую Адриатику. В конце первого осеннего месяца йол, ещё больше потрёпанный и обшарпанный, высадил своих пассажиров прямо у дома Балача, среди пёстрой восторженной толпы, в которой главной темой для обсуждений было предстоящее подписание в Вене мирного договора между Австрией и Италией.

* * *

Небо над Венецией расцвечивали красочные пятна салюта. Палили пушки всех фортов, с каждой площади запускали ракеты, и горожане радовались, будто им объявили, что после десятилетий забвения Серениссима вновь воспрянет, как феникс из пепла. Капитан Вук сидел за круглым столиком на маленьком балкончике своего дома, рассеянно рассматривая толпы празднующих венецианцев и задумчиво водя ложечкой по стенкам пустой кофейной чашки. Напротив него, также погружённая в свои мысли, сидела Милица.

Всё, что следовало сказать об их общем прошлом, было сказано ещё в первый вечер, и больше они к этой теме не возвращались. Теперь же Балач, проведя со своим потенциальным учеником несколько пробных тестов, мысленно анализировал полученные результаты и готовился подвести итог. Госпожа Владич, в девичестве Деянович, деликатно старалась не мешать ему в этой задаче.

– Мальчик слаб, – наконец выдал капитан, пристукнув ложечкой о край чашки. Зелёные глаза, действительно чем-то напоминающие волчьи, впились в блёкло-голубые, которые он помнил синими. – Нет, он не безнадёжен. Но он слаб. Ты уверена, что действительно хочешь направить его по этому пути?

Милица молча кивнула – медленно, чуть настороженно, давая понять, что осознаёт всю важность и тяжесть такого выбора.

– Лучше бы ему стать художником или поэтом, – проворчал Балач, снова принимаясь по кругу обводить ложечкой стенки пустой чашки. – В этом его натура. Созидать красоту. Надо сказать, не самое плохое призвание. Я, правда, не великий ценитель картин, скульптур и стихов…

Губы женщина, сидящей напротив, дрогнули, продемонстрировав заговорщицкую улыбку. Капитан понимающе хмыкнул:

– Ну, хорошо. Я не могу наверняка судить, сулит ли ему стезя искусства успех и признание. Но ты хочешь толкнуть внука на стезю воина. Даже не воина – мстителя. Зачем, Милица?

– Его отец и мать погибли. Два его дяди и одна тётка тоже. Двоюродная сестра была изнасилована и сошла после этого с ума. Сейчас бедная девочка в Берово, и останется там в обители Архангела Михаила до конца своих дней, если только не случится чуда. Ещё одна тётка с двумя своими дочерьми бежала из страны, и бежала так отчаянно, что остановилась только в Петербурге, где до неё уж никак не смогут добраться посланцы Франца Иосифа. Впрочем, я не думаю, что император вообще знает о существовании этой моей невестки. Ирония судьбы, не правда ли? – старуха склонила голову набок, глядя на прогуливающихся на противоположной стороне канала венецианцев. Двое юношей, остановившись у входа на мост, беседовали и перешучивались с двумя девушками, и до сидящих на балконе доносились отрывочные фразы и весёлый смех.

– В чём же ты видишь иронию?

– В том, что мой род – дети, невестки, внучки – был уничтожен человеком, который даже, скорее всего, не подозревает о существовании каких-то там Владичей. Когда-то предки моего покойного мужа носили гордый титул стражей Морских ворот Котора, а теперь этот титул звучит как насмешка, потому что к воротам Котора ни одного из нас и на пушечный выстрел не подпустят.

– И теперь, потеряв всех родных, в могиле или в разлуке, ты готова пожертвовать внуком?

– Он не станет жертвой, если его обучишь ты.

– Хорошо. Он не станет лёгкой жертвой. Но что насчёт его собственных желаний, стремлений? Пятилетний мальчик ещё толком не понимает, чего он хочет и что за жизнь его ждёт.

– Он сможет изменить свою судьбу, если этого захочет, – поджала губы Милица, и чуть вздрогнула, когда сухощавая, в узелках вен, ладонь капитана хлопнула по столу.

– Не сможет! – отчеканил Вук. – Тот, кто прикасается к крови, уже никогда не сможет повернуть назад. Ты это знаешь не хуже меня, Милица Деянович. Стефан написал, как ты управилась с тем, кто вас преследовал.

– Стефан слишком много болтает, – фыркнула старуха.

– Допустим. Это к делу не относится. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду: мальчик, даже уйди он от меня недоучкой, всё равно будет обречён на ту судьбу, к которой мы – и ты, и я – его подтолкнём. И чем это всё закончится – никто не знает. Может быть, он в самом деле покончит с теми, кто приложил руку к падению твоего рода, – эти два слова капитан выделил голосом, и женщина напротив быстро взглянула на него, но тут же снова отвела взгляд. – Хотя гибель безымянного австрийского офицера не вернёт из могилы твоих сыновей и невесток. А может статься, что мальчик даже не доберётся до этого офицера, и его пристрелят где-нибудь по пути в Котор – хотя бы даже родственники того, кого ты оставила лежать на берегу. Я, конечно, с нашей юности не бывал в родных краях, но что-то мне подсказывает, что традиции кровной мести там всё так же в моде.

– Это не мода, – теперь в голосе Милицы зазвучали упрямство и раздражение. – И это не вопросы чести. Это – кровь. Он рождён господарем, а значит, от рождения наделён не только правами, но и обязанностями. Пусть простолюдины возятся с красками и чернилами, а этому мальчику суждено вести за собой людей. Как любому из нас.

– Далеко не всякая попытка вести за собой людей заканчивается для этих самых людей благом. Я бы даже сказал, что успешных попыток кратно меньше, чем провальных, – Вук скептически хмыкнул и, оставив ложечку в чашке, потянулся к серебряной подставке из трёх расположенных друг над другом тарелочек, закреплённых на общем стержне. Оторвав от кисти, лежавшей в верхней тарелочке, одну виноградину, капитан закинул её в рот, тщательно прожевал и только потом решительно кивнул:

– Хорошо. Будь по-твоему. В конце концов, я уже достаточно стар, чтобы не дожить до того дня, когда мне придётся раскаиваться в этом решении. А, может, даже и просто до конца обучения. Потребуется примерно десять лет, чтобы раздуть из тлеющих в нём искорок настоящее пламя, но я сделаю это.

– Благодарю тебя, – вполголоса проговорила Милица, склоняя голову.

* * *

Дни сливались в месяцы, месяцы составляли годы. Над венецианскими каналами всходило и снова закатывалось солнце, в стены старого дома били осенние дожди и холодные зимние ветра. Случалось, что город укутывался на день-другой в снежное покрывало, но чаще бывало, что нагонная волна, идя по каналам, на несколько недель поднимала их уровень, и тогда набережные и первые этажи домов уходили под воду. В такое время Вук, Милица и Драган переселялись на верхние два этажа, уступая первый морю. После наводнений в нижних комнатах долго пахло сыростью и нечистотами, и капитан Балач, равнодушно пожав плечами, нанимал нескольких рабочих, чтобы они вычистили как следует пострадавшие комнаты и заново оштукатурили их.

Старик строго следовал данному слову, и последовательно обучал мальчика дару и проклятью крови, действительно раздувая те искорки, что, благодаря благородному происхождению, были в нём от природы. Выдающихся способностей в этой области у Драгана не имелось, здесь Вук оказался совершенно прав – но зато юный Владич показал себя как усердный и старательный ученик. Там, где кое-кто из прежних воспитанников брал наглостью, или даже просто верой в свою удачу, мальчик предпочитал последовательность. Он словно шаг за шагом взбирался по очень длинной лестнице, и Балач порой только диву давался, насколько у Драгана хватало терпения методично, день за днём, придерживаться однажды выбранного пути.

Впрочем, капитан не знал о том, что как минимум раз в месяц его воспитанник просыпается посреди ночи с бешено колотящимся сердцем, а потом долго лежит – иной раз до самого рассвета – с широко раскрытыми глазами, уставившись в потолок и не в силах больше уснуть. Потому что стоит только прикрыть глаза, как вспышками встают перед ним впечатавшиеся в память образы: одинокая замшевая туфелька, почти соскользнувшая с безжизненной ступни, и украшенный серебром пояс, исчезающий за высоким бортом подводы. А следом – вспышки ружейных выстрелов, расплывающийся, заполняющий целый мир алый цвет крови, и далёкое эхо вечного бесстрастного: «Смотри!».

Иногда сразу после такого пробуждения тело начинал сотрясать мелкий противный озноб, который было невозможно унять, как Драган ни старался. Сначала по коже будто бежали мурашки, но вскоре они усиливались, и вот уже пальцы рук и ног, а за ними и сами руки и ноги, подёргиваются и подрагивают, словно его бьёт лихорадка. Вот зубы, как ни стискивай их, начинают выстукивать барабанную дробь, а в ушах ухает, отдаётся глухим набатом собственное сердце. Длилось это всего минуту-другую и отступало внезапно, как отхлынувшая морская волна, оставляя после себя только усталость и опустошённость.

Иногда мальчик, выбравшись из постели, открывал окно, и подолгу стоял возле низкого подоконника, разглядывая раскинувшееся над городом небо. Звёзды казались ему глазами далёких небесных зверей, а луна – старым другом, потому что она светила не только здесь, над Венецией, но и там, над Котором. Над родной для него землёй, облик которой с каждым годом всё больше выветривался из памяти господаря Владича.

Глава 4. «Князь Пожарский»

Кролик был пушистым и тёплым. Он доверчиво позволил взять себя в руки и принялся обнюхивать куртку мальчика. Тот же, держа на руках зверька, недоумённо посмотрел на наставника, но почти сразу недоумение на лице сменилось испугом.

– Да, – кивнул капитан Балач, подтверждая догадку ученика.

– Я не смогу, – неуверенно произнёс Драган, невольно опуская голову и вглядываясь в большие глаза кролика.

– Посмотри на меня.

Зверёк прижал уши и, похоже, вознамерился задремать на руках маленького человека.

– Посмотри на меня, мальчик.

Мальчишечьи глаза встретились с глазами старого моряка.

– Это необходимо. Ты не узнаешь, что такое кровь, пока не коснёшься крови. Сейчас это кровь животного, но у человека она тоже красная, а тебе, может быть, придётся когда-то убить человека. Или ты предпочтёшь умереть сам?

Десятилетний Драган снова посмотрел на зверька и прерывисто вздохнул, не зная, что ответить. Кролик закрыл глаза.

– Посмотри на меня, господарь Владич.

Это обращение заставило ученика вздрогнуть. Снова взгляд его встретился со взглядом наставника.

– Каждый выбирает сам, каким ему быть – жестоким или милосердным. Этот выбор никто не может отнять и никто не может сделать его за тебя. Ты помнишь, чему я тебя учил?

– Да, – тихо пробормотал Драган.

– Не слышу.

– Да!

– Убивай, если требуется, но убивай без жестокости, – отчеканил наставник, протягивая ученику свой кортик. – Боль, страх, мучения отдают гораздо больше силы, но эта сила чаще всего сжигает того, кто пытается ею овладеть. Сжигает дотла. Исключения бывают, но крайне редко. К тому же, – капитан Балач провёл рукой по прижатым ушам кролика, на миг задержал ладонь на пушистой спине, – если ты убиваешь без ненависти, быстро и чисто, однажды ты сумеешь договориться со своей совестью.

Мальчик, сжав в ладони рукоять кортика, непонимающе нахмурился. Старик невесело усмехнулся:

– Отнятая жизнь – это всё равно отнятая жизнь. Даже если это жизнь заклятого врага.

Узловатые пальцы цепко впились в загривок кролика, и в ту же секунду Драган, прикусив губу, чтобы не закричать в голос, полоснул кортиком по горлу зверька. Следом мальчик резанул лезвием по собственной ладони – от волнения глубже, чем требовалось – и мир вокруг него взорвался, рассыпаясь на мириады осколков, как рассыпается ударившаяся о каменный пол стеклянная ваза.

* * *

– Спит, – коротко пояснил Вук, неспешно зажигая свечи в массивном подсвечнике.

– Как всё прошло?

– Лучше, чем я ожидал.

– Он справился? – Милица с тревогой всматривалась в лицо капитана. Балач передёрнул плечами:

– Справился, конечно.

– Тогда почему ты такой?

– Какой?

– Недовольный.

Старик хмыкнул, искоса поглядел на собеседницу, потом медленно прошёл к креслу и тяжело опустился на мягкие подушки.

– Пожалуй, пора обзавестись тростью, – пожаловался он. – Ноги стали плохо слушаться.

– Дело ведь не в ногах.

Капитан поморщился, массируя ладонью правое колено – слишком тщательно и демонстративно, чтобы Милица поверила, будто колено в самом деле доставляет ему столько хлопот.

– Помнишь, когда вы приехали, я предупреждал тебя, что мальчик слаб?

– Конечно.

– Сейчас я могу добавить к этому, что он боится.

– Чего? – непонимающе заморгала старуха.

– Крови. Он попросту боится вида крови. Когда сегодня он резал кролика, то чуть не потерял сознание. Может быть, это пройдёт со временем, а, может, не пройдёт никогда.

– Я могу чем-то помочь?

Балач покачал головой:

– Лучшее, что ты можешь сделать – не вмешиваться. И, пожалуй, не быть к нему чрезмерно строгой. Наши занятия и без того выматывают мальчика, а если ему ещё приходится сталкиваться с холодностью с твоей стороны, это тяготит вдвойне. Уж я-то знаю, – чуть тише добавил Вук и отвернулся, разглядывая пляшущие на лёгком сквозняке огоньки свечей.

– Меня так воспитали, – Милица, обняв себя за плечи, принялась расхаживать перед большим столом на массивных резных ножках, который обычно накрывали только к обеду. – И своих сыновей я воспитала так же. Лишняя нежность ослабляет душу.

Капитан фыркнул и старуха с удивлением оглянулась на него.

– Какая чушь, – заметил Балач, принимаясь разминать левое колено. – И какое счастье, что твой внук – это всё-таки не твой сын.

– О чём ты?

– О том, что он успел узнать нежность материнской любви. Да, мальчик боится крови, и потому действует несколько торопливо. Он выполняет порученное с таким же отчаянием, с каким бросаются в заранее проигранный бой. Но он в него всё-таки бросается.

Милица остановилась, размышляя над словами капитана.

– А когда он уже там, внутри – начинается совершенно другая песня, – многозначительно добавил Балач. – Если я проживу достаточно долго, чтобы завершить его обучение…

– То что?

– То я ещё, возможно, возьму назад свои слова о его слабости.

* * *

Двенадцатилетний подросток и его наставник возвращались из школы навигаторов, куда сегодня официально был зачислен молодой сеньор Гаспар Вакка, уроженец Сардинии, прибывший, чтобы пройти трёхлетнее обучение гардемарина. В худом высоком пареньке с тёмными волосами и сосредоточенно нахмуренными бровями не осталось ничего от пятилетнего мальчишки, убежавшего с бабушкой из разорённого поместья. Изменились даже глаза: в карих радужках перестал появляться страх, редко стала мелькать в них и нерешительность. Чаще всего взгляд молодого господаря Владича был спокойным и внимательным, но при этом совершенно бесстрастным.

Как и пророчил капитан Балач, мальчик перестал бояться крови. Внутренне он не испытывал никакой приязни к необходимости резать кроликов, кур или молочных поросят, но рассматривал это именно как необходимость. Драган научился вбирать источаемую кровью силу без остатка, направлять её и формировать так, как этого требовал на занятиях наставник, и как желал он сам. Однако жажда мести так и не проснулась в нём, к великому разочарованию старой Милицы. Внук видел это и понимал, хотя они с бабушкой никогда не говорили ни о Которе, ни о потерянном доме, ни о тех, кто остался лежать там, в вытоптанном овцами загоне и на прибрежной гальке, отдав свои жизни, чтобы мог жить Драган.

Он знал, что однажды придётся вернуться и выплатить сполна накопившийся долг, на который уже семь лет росли проценты – но для господаря Владича это не было чем-то глубоко личным, затрагивающим тончайшие струны души. Скорее его мысли о будущем напоминали тщательно просчитанную шахматную партию, а конечная цель походила на счёт, выставляемый после долгого праздника ресторатором. Вежливый и безукоризненно точный, вплоть до последней чентезимо.

– Гаспар! Эй, Гаспар!

Драган, погружённый в свои мысли, не сразу сообразил, что наставник обращается к нему. Подросток оглянулся на старика, а тот указал своей тростью на море:

– Посмотри, какая красота.

Они успели обогнуть по периметру гавань Арсенала и добраться до протяжённой и неширокой горловины её входа, откуда был прекрасно виден внешний рейд. Здесь, бок о бок с двумя приземистыми мониторами, стоял на якоре великолепный трёхмачтовый корабль. Между фок-мачтой и грот-мачтой над чёрными бортами возвышалась массивная жёлтая труба с чёрной полосой поверху. На мачтах и на палубе копошились крохотные фигурки матросов.

– Что это, учитель? – Драган с интересом рассматривал необычного вида судно с почти прямым, будто срубленным, форштевнем, и такой же кормой. Неожиданно для него, ответил не Балач, а человек, который как раз выбирался на пирс из причалившей шлюпки.

– Это – будущее, сеньоры.

Голос незнакомца произносил итальянские слова правильно, но с каким-то странным акцентом, немного напоминающим акцент самих черногорцев. Вук с некоторым подозрением посмотрел на говорящего.

Человек был молод – лет двадцати, не больше – и одет в гражданское. Один матрос, выскочив на пирс первым, помогал незнакомцу вылезти из шлюпки, остальные бесстрастно замерли с поднятыми вертикально вверх вёслами. На корме шлюпки сидел офицер в чёрном мундире с золотыми эполетами, и с не меньшей подозрительностью, чем старый капитан, рассматривал стоящих на пирсе. Драган с удивлением заметил, что надписи на чёрных лентах матросских бескозырок выполнены кириллицей, хотя и несколько иной, чем привычная ему сербская. Он попытался было прочесть название, однако незнакомец опередил старания подростка:

– Его Императорского Величества Балтийского флота броненосный крейсер «Князь Пожарский», – мужчина слегка кивнул, и Балач поклонился в ответ – ровно настолько же опустив подбородок, насколько это сделал чужеземец. Тот, оценив педантичность Вука, усмехнулся.

– Я слышал об этом проекте, – заметил старик. – Говорят, в английском Адмиралтействе пришли в бешенство, когда узнали, что впервые за несколько веков кто-то опередил Альбион.

Незнакомец слегка прищурился, но в этой гримасе сквозило скорее нечто сообщническое и весёлое, чем недоброе:

– Да, я тоже что-то такое слышал, – согласился он. – При всём уважении к британским морякам, в этот раз они пришли вторыми.

И, снова слегка склонив голову в знак прощания, мужчина зашагал прочь по пирсу. Офицер в шлюпке продолжал с подозрением рассматривать старика и мальчика, и те тоже, не спеша, направились прочь.

* * *

Миновала неделя или две, когда Вук Балач получил приглашение на приём, который устраивали в Арсенале в честь посетившего Венецию российского корабля. Приглашение это было в большей степени признанием его прежних заслуг, чем отражением нынешнего скромного положения. Каким-то чудом в многочисленных канцеляриях не упустили из виду, что старый преподаватель из навигацкой школы сражался плечом к плечу с Манином и Томазео, а поскольку и десятилетие освобождения от австрийцев было не за горами, поводов позвать капитана на праздник оказалось предостаточно. Вук же взял с собой Драгана, решив, что мальчишке будет полезно хотя бы в таком виде соприкоснуться со светской жизнью.

Приём, впрочем, оказался для молодого Владича на редкость скучным. Он переминался с ноги на ногу позади наставника, который беседовал то с одним, то с другим знакомым – Балач, основательно пустивший корни в Венеции, знал многих из гостей на этом вечере. Ровесников же Драгана на приёме было совсем немного: два-три ученика выпускного класса из навигацкой школы (разумеется, самых блестящих, призванных продемонстрировать заморским гостям, что и Италия идёт в ногу со временем в вопросах морских наук), да четвёрка гардемаринов с корабля.

Последними явно верховодил невысокий широкоплечий брюнет, по виду только на два-три года старше самого Владича. Лицо парня, в целом приятное, из-за выдающейся вперёд нижней челюсти и изогнутой правой брови постоянно имело полунасмешливое-полупрезрительное выражение. Он уже несколько раз оглядел зал, и ученик Балача успел заметить, как брюнет, рассматривая его через толпу прогуливающихся и беседующих гостей, что-то сказал приятелям. Те рассмеялись.

Ужин, по воцарившейся сравнительно недавно моде, был организован в виде фуршета. Под строгим взглядом наставника Драган, протянувший было руку к рюмке с отливающим рубином кампари, замер на мгновение, а затем взял стакан апельсинового сока – и почти тут же снова услышал чуть позади и правее себя разноголосое хихиканье. Обернувшись, он встретился взглядом с предводителем русских гардемаринов, приятели которого продолжали ухмыляться. Брюнет, ничуть не смущаясь, в два шага оказался рядом с молодым Владичем и, подхватив рюмку с кампари, которую тот прежде намечал для себя, с лёгким поклоном отсалютовал черногорцу:

– За дружбу наших стран, сеньор!

Драган молча приподнял свой стакан.

– Жаль, что ваш батюшка так строг в отношении напитков, – небрежно заметил собеседник, осушая рюмку. – Отменный кампари.

– Это мой наставник, а не батюшка, – с равнодушным видом пояснил Владич, в свою очередь делая глоток из стакана.

– Вот как?

– Именно.

– С кем же тогда имею честь?

– Гаспар Вакка, к вашим услугам. А вы, сеньор?

– Борис Протасов, – гардемарин прищёлкнул каблуками.

– Простите, я плохо знаю российские родословные. Вы из благородного дома?

По лицу брюнета скользнула тень неудовольствия.

– Разумеется. Мой дед, граф Протасов, был обер-прокурором Святейшего синода.

Драган чуть склонил голову, показывая, что принял это к сведению. Ему надоел скучный приём, а ещё больше надоели гардемарины, почему-то избравшие паренька объектом своего интереса и, видимо, шуток. Поэтому в наклоне головы господаря была точно отмеренная доля сарказма – и собеседник эту долю заметил.

– Видимо, вы не знаете, что такое Святейший синод? Впрочем, возможно, это и ни к чему любителю говядины…

Подколка вышла бы отличной – Драган даже внутренне оценил попытку Бориса, ведь «vacca» в самом деле означало «корова», и вполне могло сойти за фамилию простолюдина. Но «Гаспар Вакка» был всего лишь маской, так что черногорец и носил эту личность, как маску – а потому не питал к ней ровным счётом никаких чувств. Однако в долгу ученик Балача не остался:

– Да, я предпочитаю говядину. А вы, наверное, свинину?

Чёрные глаза Протасова вспыхнули, и на какое-то мгновение Драгану показалось, что тот прямо сейчас попытается ударить его. Однако гардемарин сдержался. С деланным равнодушием он обвёл взглядом зал, потом снова посмотрел на собеседника и сказал:

– Здесь жарко, столько народу собралось. Не желаете ли составить нам компанию в саду?

– С удовольствием, – усмехнулся «Гаспар Вакка». Пожалуй, в этот момент он бы безмерно удивился, если б посмотрел на себя со стороны: впервые в жизни в движении губ подростка проскользнуло нечто от хищного оскала, который он сам лишь один-единственный раз видел на лице бабушки.

Глава 5. Зумпата

Сад был просторным – по венецианским меркам. Хотя весь он вполне мог поместиться на пространстве перед господским домом поместья Владичей. Однако здесь было десятка два довольно рослых деревьев, аккуратно подстриженные кустарники между ними и центральный пятачок с небольшим мраморным фонтаном, изображавшим девушку, сидящую на спине дельфина.

После многолюдного зала, где в воздухе висел несмолкающий гул голосов, тишина пустого сада оглушала. Кроме того, здесь было куда прохладнее, и это ощущение усиливалось из-за ветра, задувавшего сегодня с востока, вдоль двух узких проходов, связывавших сад с расположенными рядом строениями Арсенала.

– Я слышал, что в Италии принят обычай под названием зумпата, – заметил Борис вроде бы рассеянно.

– Был. Сейчас эти поединки очень редки. Французы во время своего недолгого владычества сумели искоренить и их, и чиччиату, – возразил Драган.

– Жаль.

Черногорец пожал плечами:

– Мой наставник говорит, что в этих стычках не было ничего достойного. По крайней мере, в чиччиате.

– Он их застал?

– Да.

– Сколько же ему лет? – удивлённо спросил гардемарин, в голосе которого невольно промелькнуло уважение.

– Понятия не имею. Но он служил ещё на кораблях Серениссимы.

– То есть…

– То есть он служил последнему дожу Венеции. А после – только Венеции.

– Чтоб меня! – пробормотал с восхищением кто-то из приятелей Протасова.

– Если вы, граф, хотите на себе попробовать зумпату, я доставлю вам такое удовольствие, – Владич чуть склонил голову. – Кто-нибудь из ваших друзей одолжит мне свой кортик?

– Мне казалось, все итальянцы ходят с ножами?

– Это ведь в России говорят: «Кажется – перекрестись»?

Борис усмехнулся, показывая, что оценил подколку. Потом повернулся к самому невысокому из гардемаринов, остроносому пареньку, то и дело нервно поглядывавшему на крыльцо, с которого компания спустилась в сад.

– Барон, могу я попросить вас одолжить сеньору кортик и быть его секундантом?

Остроносый едва заметно вздрогнул, ещё раз оглянулся на дверь в дом, потом сделал шаг к Драгану и склонил голову:

– Барон фон Бергер, к вашим услугам.

– Благодарю, – молодой Владич взвесил на ладони предложенный кортик; примериваясь, сжал и разжал пальцы на рукояти.

По настоянию капитана Вука, мальчика с первых же дней в Венеции учили драться – сначала сам Балач, а последние пару лет – приходивший четыре раза в неделю в дом наставника сеньор Карло Маджоре, владелец фехтовального зала недалеко от церкви Мадонны в Саду, на северном краю города.

Маленький, щуплый и подвижный, с огромными усами и вечно вздёрнутой верхней губой – результат полученного когда-то сабельного удара – этот пьемонтец познакомился с Вуком во время революции 1848 года. Тогда остатки армии, разбитой под Кустоцей, заняли оборону в Венеции, а капитан Балач приобрёл преданного друга.

Маджоре учил желающих фехтованию на шпагах и саблях, но Драгана – по просьбе старика – обучал настоящему бою. Той науке выживать в бешеной свалке, когда противники пускают в ход всё, что только подвернулось под руку, сходясь так близко, что видны красные прожилки в выпученных от ярости или ужаса глазах.

Правда, до сих пор пареньку не доводилось опробовать своих знаний в реальном деле, но зато он с удивлением понял, что не чувствует сейчас ни капли страха, несмотря на то, что успевший скинуть мундир граф Протасов был выше и шире его в плечах. Драган передал фон Бергеру свои сюртук и жилет, тоже оставшись в одной лишь рубашке.

– Каковы ваши правила? – поинтересовался Борис, чуть встряхивая руками, чтобы разогреть мышцы.

– Если цель убить противника…

– Не вижу в этом смысла.

– Тогда – до первой крови. Или ровно три минуты, независимо от количества порезов. Колоть воспрещается.

– Три минуты. Если вас устроит.

– Устроит.

Гардемарин кивнул и обернулся к другому своему приятелю, плотному крепышу:

– Господин Левашов, вы ведь обзавелись в Портсмуте новыми часами, с секундной стрелкой? Не сочтите за труд дать сигнал. А вы, господин Рушиньский, в таком случае будьте моим секундантом.

Третий гардемарин, сонного вида блондин, согласно кивнул. Крепыш достал часы на серебряной цепочке, открыл крышку.

– Приготовьтесь… Начали.

Дуэлянты закружили друг против друга, время от времени делая выпад. Борис двигался медленнее, но зато руки у него были длиннее, и каждая атака Драгана натыкалась на защиту гардемарина. Сам черногорец более или менее легко уворачивался от большинства ударов русского, хотя раз или два кортик графа едва не пропорол ткань рубашки на Владиче.

Первую кровь пустил Протасов: он вдруг ринулся вперёд, насел на противника, и после серии обманных выпадов резанул «Гаспара Вакку», целя в левую щеку. В последнее мгновение тот успел вскинуть вверх левую руку, и глубокий порез, предназначенный лицу, остался на предплечье. Однако прежде, чем гардемарин снова ушёл в оборону, Драган разъярённым лесным котом проскочил у него под рукой и с ходу раз, другой, третий полоснул по боку, с удовольствием наблюдая, как белая ткань тут же расцвела алыми пятнами. Протасов зашипел от боли, попытался ещё раз достать противника, но не успел: Владич уже оказался вне досягаемости клинка.

Внезапно воздух в саду словно сгустился. Подросток видел троих гардемаринов, наблюдавших за схваткой, видел Бориса, замершего в полуобороте, припав на левую ногу – но время будто остановилось. Чёрные глаза русского полыхали яростью, и прежде, чем черногорец успел что-либо сказать или сделать, невидимый кулак впечатался ему в солнечное сплетение, вышибив из паренька весь дух.

Драган согнулся пополам, кашляя и хватая ртом воздух. Потом посмотрел на противника, и в янтарных, доставшихся ему от матери, глазах, начал разгораться ответный гнев. Он ещё успел заметить, как на лице Протасова отразилось недоумение: то ли граф не ожидал, что его атака окажется эффективной, то ли вовсе не планировал никакой атаки. Но Владичу было уже всё равно:

– Так мы не договаривались, сеньор, – он вытянул вперёд левую ладонь и, как на уроках с Вуком, спокойно и уверенно, рассёк её кортиком. Затем плавно повёл ладонью, и алые капельки тонким бисерным следом повисли в загустевшем воздухе. Глаза Бориса озадаченно расширились, а в следующую секунду гардемарин схватился за уши, скривившись от боли. Трое остальных закричали, кто-то бросился к черногорцу, Протасов упал на колени, сжимая голову руками и крепко зажмурившись: в его уши, похоже, врывался слышимый лишь ему одному звук.

– Достаточно.

Голос наставника прозвучал как холодный душ. Левая рука Драгана тут же бессильно повисла вдоль туловища. Гардемарин, всё ещё зажимая уши, но уже с расслабившимся лицом, тяжело дышал и продолжал стоять на коленях. Трое других замерли где были. Фон Бергер – у чаши фонтана, с сюртуком и жилетом Владича, перекинутым через предплечье. Левашов – чуть левее, подняв взгляд от своих часов. Рушиньский – он-то как раз и кинулся к черногорцу – в двух шагах от подростка, с поднятой и протянутой вперёд рукой, будто в намерении схватить Владича. Сам молодой господарь стоял, тяжело дыша и растерянно глядя на лестницу, по которой в сад спускались четверо.

Командующего Арсеналом подросток знал в лицо – хотя теперь на губах у седовласого, но крепкого на вид мужчины, не было той добродушной улыбки, с какой он соглашался принять в навигацкую школу воспитанника Балача. Знал Драган и другого – молодого человека, который сошёл на берег с «Князя Пожарского», когда крейсер две недели назад бросил якорь в Венеции. Четвёртого паренёк не знал, но мундир на нём был русским, и судя по тому, как разом побледнели гардемарины, это был кто-то из старших офицеров.

– Гауптвахта, по десять суток всем троим, – бросил он сквозь зубы свидетелям дуэли. – Что же касается вас, Протасов…

– Двадцать суток, господин капитан первого ранга? – предложил молодой человек.

Борис хмуро покосился на говорившего, но тут же потупился.

– Господин Протасов, вы отдаёте себе отчёт, что мы находимся с дипломатической миссией в дружественной стране? И ваше поведение наносит прямой ущерб этой миссии – следовательно, и интересам государства? Десять суток в кандалах. Никаких увольнительных на берег. А по возвращению я поставлю вопрос о разжаловании вас из гардемаринов в матросы.

Парень заметно вздрогнул. Молодой человек, предлагавший двадцать суток гауптвахты, прикусил нижнюю губу и, похоже, собирался что-то сказать, но тут вмешался командующий Арсеналом:

– Сеньор капитан, позвольте, как представителю дружественной страны, заметить, что это всё-таки чрезмерно сурово. В конце концов, никто ведь не пострадал.

– На флоте наказание за убийство – смерть, – спокойно заметил капитан первого ранга.

– Конечно-кончено. Но мы ведь сейчас на суше, и вы все мои гости. Могу я попросить вас смягчить наказание? Уверен, молодой человек искренне сожалеет о случившемся.

Всё это время Драган разглядывал бывшего противника, и не мог не отметить, с каким достоинством держится Борис. В глазах гардемарина, которыми он после оглашения приговора впился в своего капитана, читалось полное крушение всех надежд и безмерное отчаяние, но лицо вместе с тем приобрело вид застывшей отстранённой маски. Черногорцу показалось, что этот ещё недавно насмешливый и задиристый русский сейчас же, по возвращению на крейсер, пустит себе пулю в лоб, чтобы только избежать надвигающегося позора.

– Сеньор капитан, – неожиданно для самого себя шагнул вперёд Владич. – Это целиком моя вина.

– Простите? – офицер с удивлением взглянул на подростка.

– Это я вызвал сеньора графа, он всего лишь был вынужден защищаться.

Старый Балач едва слышно хмыкнул. Командующий Арсеналом нахмурился:

– Сеньор Вакка, вы знаете, что вас ждёт? Двадцать розог за вопиющее нарушение дисциплины и неделя карцера.

Драган молча вытянулся по струнке, так сильно сжав челюсти, что на скулах заиграли желваки. Командующий секунду-другую внимательно рассматривал паренька, затем едва заметно усмехнулся и повернулся к русскому офицеру:

– Сеньор капитан, я приношу вам свои извинения за опрометчивость моего подопечного. И позвольте предложить в этой ситуации общее решение: раз уж оба виновных схвачены у меня в саду, давайте определим им наказание в Арсенале?

Капитан первого ранга некоторое время молчал, потом медленно кивнул и, в свою очередь, покосился на молодого человека:

– Если господин секретарь не возражает…

– Благодарю, – тут же отозвался тот с явным облегчением. Затем чуть поклонился командующему Арсеналом. – Благодарю вас, сеньор.

– А вы что скажете, сеньор Балач? – спросил хозяин у старого капитана. Тот на протяжении всего разговора продолжал спокойно, даже с некоторой рассеянной отстранённостью, разглядывать обоих участников дуэли.

– Я бы всё-таки порекомендовал розги, – равнодушно заметил Вук. – Но если все заинтересованные стороны считают, что дело вполне можно решить иначе – пусть будет так.

– Ну что ж, сеньоры, – командующий посмотрел на бывших противников. – Завтра в семь утра на северном причале. «Князь Пожарский» покинет нас только через две недели, ровно столько и продлится ваше наказание. Но учтите: если кто-либо из вас в любой из дней опоздает хотя бы на минуту – и я, и сеньор капитан всегда можем передумать.

Глава 6. Три дня и три года

Назначенное наказание длилось уже третий день, и если первые два оно состояло в перетаскивании разнообразных ящиков, бочек и тюков, то теперь интендант – дородный, вечно хмурый тип с презрительно оттопыренной нижней губой – решил, что двое наказанных нужнее всего у канатного склада. Здание это стояло на дальнем конце Арсенала, почти у выхода из внутренней гавани, а поручение состояло в том, чтобы перебрать и расплести целую груду старых истрёпанных канатов.

Работа, на первый взгляд несложная, оказалась монотонной и изматывающей понемногу, исподволь. После первого часа парни смотрели на канатные обрывки с нескрываемым отвращением. После второго, когда пальцы начали кровоточить из-за множества заусенцев, задание понемногу стало превращаться в настоящую пытку. Вдобавок солнце, с утра то и дело скрывавшееся за быстро бегущими облаками, всё-таки выбралось на небосклон и, подходя к зениту, принялось жарить нещадно.

Когда из маленькой траттории, спрятавшейся за церковью Сан-Бьяджо, пришёл сын хозяина с корзинкой – в полдень «арестантам» полагался обед и получасовой перерыв – русский и черногорец с жадностью набросились на разлитый по грубым глиняным мискам рыбный суп и толстые ломти хлеба. Горшочек с варевом, принесённый мальчиком, опустел в несколько минут, как и кувшин сильно разбавленного красного вина. Посуда была уложена в корзинку, посыльный ушёл, а Драган и Борис устроились у стены склада, где была хоть какая-то тень.

Ни вчера, ни позавчера они не заговаривали друг с другом, и даже не встречались взглядами, так что Владич изрядно удивился, когда Протасов, пошарив у себя по карманам, вдруг протянул ему раскрытый портсигар:

– Позвольте вас угостить, сеньор Вакка?

Кинув растерянный взгляд на бумажные «гильзы», аккуратно уложенные в два ряда, Драган лишь развёл руками:

– Я не курю.

Гардемарин, секунду-две исподлобья рассматривавший собеседника, посмотрел на портсигар, потом вздохнул, закрыл его и убрал в карман.

– Я тоже, – признался он.

– А…

– Это брата. У него их пять штук, вот я один и позаимствовал.

– Это сигареты?

– Папиросы. Русское изобретение, – не без гордости заметил Борис, снова искоса взглянув на коллегу по несчастью.

– Ваш брат разве не заметит пропажу? – поинтересовался «Гаспар Вакка».

– Не заметит, – небрежно махнул рукой Протасов. – Он их для того и держит, чтобы дарить.

– То есть как это?

– Нет ничего проще, как в процессе беседы достать портсигар, предложить угоститься, а когда собеседник похвалит вещицу – вручить в качестве подарка.

– Не накладно ли будет, одаривать всех встречных? – черногорец не смог сдержать усмешки.

– Не накладно, – в свою очередь ухмыльнулся граф. – Это посеребрённая латунь, а не чистое серебро. Но дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. К тому же портсигары в самом деле выполнены со вкусом – вот, взгляните на крышку, – он снова достал металлическую коробочку и протянул её черногорцу. На крышке был выбит гордо вскинувший голову олень с ветвистыми рогами, замерший среди лесной чащи. – А для курильщика и сами папиросы интересны.

– Ловко, – оценил Владич, возвращая портсигар. – Кто же ваш брат, что ему так необходимы подарки для собеседников?

– Секретарь посольства. Вы его видели. Он предлагал капитану отправить меня на двадцать дней на гауптвахту, – гардемарин нерешительно протянул портсигар коллеге по наказанию. – Может, всё-таки возьмёте?

– Я же не курю. Да и портсигар не ваш.

Протасов нахмурился и с минуту молчал, прикусив нижнюю губу и о чём-то напряжённо размышляя. Потом, резко вскинув голову, глаза в глаза посмотрел на сидящего рядом черногорца.

– Хочу извиниться, сеньор Вакка.

– За что?

– За свою несдержанность.

Драган настороженно прищурился:

– Вы извиняетесь за дуэль?

– Нет. Дуэль вышла знатная, – Борис залихватски хлопнул себя по боку, но тут же поморщился. Владич знал, что под матросской курткой тело гардемарина туго перебинтовано, и что раны, оставленные кортиком молодого господаря, только-только начали заживать. У самого черногорца точно такая же повязка стягивала предплечье до сих пор саднящей левой руки.

Русский помолчал секунду-две и продолжил:

– Хочу извиниться именно за несдержанность, из-за которой я во время дуэли… Вышел за рамки правил.

– А… – понимающе кивнул «Гаспар Вакка».

– Да.

– Так это не было намеренно?

– За кого вы меня принимаете?! – Борис даже дёрнулся, будто собираясь вскочить на ноги.

– Не кипятитесь, сеньор граф. Вы же только что извинялись за несдержанность.

Сердито сопящий Протасов разом остыл и, коротко хохотнув, снова опёрся спиной о прохладную кирпичную стену:

– Ваша правда. Эдак мне нужно будет извиняться дважды.

– Не нужно. Я подозревал, что там, в саду, всё вышло случайно, так что извинения приняты.

– Если извинения приняты – я бы также хотел вас поблагодарить за ваше заявление капитану. Вы ведь спокойно могли промолчать. Почему не промолчали?

– Потому что это было бы подло, – медленно, будто рассуждая, сказал Драган. – В конце концов, я жаждал этой стычки не меньше вашего.

– При этом мы оба знаем, что причин для неё не было ровным счётом никаких, – рассеянно заметил Борис, отрывая с каната, на котором сидел, комочек затвердевшей смолы, и кидая его в воду.

– Пожалуй.

Гардемарин вдруг снова принялся рыться по карманам, а потом протянул черногорцу наваху с широким, чуть изогнутым лезвием.

– Что это? – непонимающе нахмурился Владич.

– Это – моё. Примите в подарок.

– Вам непременно хочется меня чем-то одарить?

Складной нож на раскрытой ладони русского слегка качнулся, словно тот взвешивал его – или свои слова.

– Думаю, человека чести нельзя одарить за то, что он поступает как человек чести.

Молодой господарь склонил голову в знак согласия.

– В то же время я обязан вам жизнью. Надеюсь, когда-нибудь мне представится шанс оплатить этот долг – а пока пусть нож будет у вас. Как напоминание.

– Не уверен, что смог бы вас убить, – тихо заметил черногорец.

– Счастье, что мне не пришлось проверить. И даже если так – не забывайте: мне обещали кандалы и разжалование, а это… – гардемарин покачал головой.

– Я слышал, что в России считается дурной приметой дарить клинок? – Драган рассматривал наваху, но не делал ни малейшего движения, чтобы взять её.

– Суеверия, – усмехнулся Борис, но тут же посерьёзнел. – Впрочем, на такой случай у нас принято давать взамен мелкую монетку.

Владич улыбнулся и, в свою очередь пошарив по карманам, извлёк серебряную лиру. Монета легла на ладонь русского, сложенный нож рукояткой вперёд перекочевал в руки черногорца.

* * *

Пятнадцатилетний гардемарин последнего курса навигацкой школы повис на левой руке, уцепившись за карниз крыши. Правой рукой нашарил ниже по стене массивный оконный сандрик, перехватился, повис уже на нём – и сразу вслед за тем нащупал ногой подоконник. Носком сапога осторожно открыл скрипучие деревянные ставни, толкнул остеклённые створки – и шагнул в раскрытое окно. Метрах в десяти ниже этого окна, едва различимое в темноте по редким проблескам луны на острых рёбрах мелких волн, тихо шелестело море.

Парень неслышно, как кошка, соскользнул с подоконника на паркет, оглянулся не без самодовольства на распахнутое окно, потом потянулся и шагнул к постели.

– Нет смысла ложиться всего на пару часов.

Скрипнуло колёсико, и едва тлеющий на фитиле керосиновой лампы огонёк разгорелся, осветив стол и кресло возле него. Капитан Балач, которому шёл уже девяносто первый год, поднялся на ноги. Двигался он медленно, с трудом. Усы и волосы за минувшие десять лет стали длиннее, морщины глубже врезались в кожу, и мелкая дрожь рук, похожая на лихорадочный озноб, не оставляла слабеющее тело ни на секунду. Только глаза остались такими же, как прежде – зоркие глаза моряка, привыкшего всматриваться в просторы бескрайней сини неба и моря, сливающихся у горизонта в единое целое.

– Я не хотел разбудить вас, наставник, – молодой Владич говорил спокойно, хотя тем временем лихорадочно соображал, как ему лучше поступить, и что именно известно хозяину дома, а о чём тот может только догадываться.

– Очень любезно с твоей стороны, – кивнул Вук. Движение головы получилось каким-то птичьим, чуть дёрганым и неровным. – Полагаю, ты также не забыл, что сегодня у тебя экзамен?

– Я помню, наставник.

– В таком случае, мы имеем дело с обычной беспечностью юности, – вздохнул капитан и взял в правую руку узловатую трость, прислонённую к подлокотнику кресла. Опираясь на неё, Балач сделал несколько шагов, и теперь их с учеником разделял какой-то метр. – Ты, разумеется, уверен в своих силах и в том, что справишься не хуже других?

Драган почёл за лучшее промолчать. Длинные усы старика шевельнулись, обозначая насмешливую улыбку:

– Благоразумно. Не говори, если нечего сказать. Люция – красивая девушка.

Парень ожидал расспросов, но прямое утверждение застало его врасплох, и гардемарин с тревогой взглянул на наставника. Ухмылка Вука стала шире:

– Я не собираюсь поучать тебя, а тем более осуждать. Хотя несколько неразумно возвращаться после свидания по ночным крышам и пробираться в свою комнату через окно. Тебя могли бы принять за вора.

– Не одни лишь воры гуляют ночью по венецианским крышам, – осторожно заметил Драган.

– Как ты намерен поступить?

Молодой Владич задумался. Наставник терпеливо ждал, опершись обеими руками на свою трость. Наконец, парень заговорил, тщательно выбирая слова:

– Я не могу жениться на Люции.

– Не можешь, – согласился Балач.

– Сегодня последний экзамен. Через неделю я получу назначение и, скорее всего, уеду из Венеции. Может быть, я уже никогда сюда не вернусь.

Глаза под белоснежными бровями недобро сощурились:

– Ты хочешь сказать, что собираешься попросту скрыться?

Драган хотел было заметить на это, что он не давал никаких обещаний, и потому не имеет обязательств. Но что-то в тоне старика заставило его передумать, и вместо оправданий парень хмуро заявил:

– У меня ничего нет, кроме имени. Да и имя не моё, это лишь слова в паспорте.

– Сегодня твоя бабушка получила письмо. Её брат, аббат Стефан, взят под стражу и заключён в Цитадель в Которе.

– За что? – изумился Драган.

– В Далмации неспокойно, – пожал плечами Вук. – Австрийцы, хоть и играют сейчас роль арбитра между османами и повстанцами, на деле сами не прочь отхватить для себя кусок Боснии или Герцеговины. А то и от обеих разом. Проблема в том, что в их собственных владениях в любую минуту может начаться очередной бунт, ведь под боком такой соблазнительный пример почти что успеха. Думаю, арест Стефана – просто превентивная мера. Не удивлюсь, если в Цитадели сейчас оказались все, кто занимает хоть сколько-то видное положение в Далмации, но при этом не поддерживает австрийцев.

– А как же мартовское перемирие?

– Перемирие – это не настоящий мир. Из двух месяцев один уже прошёл, и к тому времени, когда в мае начнутся переговоры, закончится второй. Пушки могут загрохотать на следующий же день после встречи делегатов.

– Похоже, что дома заваривается основательная каша, – задумчиво пробормотал гардемарин, садясь на край кровати. – Только что с того? Это уже не раз было и, наверное, ещё не раз будет. Бунт, множество мелких стычек, одно-два крупных сражения. Потом склоки между вождями, поражение и казни тех, кто не успел погибнуть в боях. Даже удивительно, что османы раз за разом высылают против повстанцев армии – ведь достаточно было бы просто немного подождать, чтобы те передрались друг с другом.

– Верно, – кивнул капитан Балач. – Однако есть одно обстоятельство, которое отличает нынешние события.

– Какое?

– Сегодня ты сдашь экзамен. Получишь свой патент гардемарина и простишься с Люцией. А завтра – отправишься домой.

Глава 7. Улов «Дельфина»

Потрёпанный годами и морем кеч крался вдоль далматского побережья, пользуясь северо-восточным ветром и пасмурной ночью. Вечером облака ещё давали луне время от времени выглядывать в разрывах, но к ночи пелена стала плотнее, так что на небосводе теперь остались лишь редкие звёзды, то и дело ныряющие в белёсых клочьях. Драган, устроившись на крышке люка, вглядывался в темноту по левому борту, где, как он знал – хотя не мог сейчас видеть – был берег. Пока ещё хорватский, но за ним, вглубь материка, уже начиналась черногорская земля.

«Австрийская», – поправил себя молодой господарь, с горечью перекатывая на языке это слово.

У штурвала стоял хозяин судна, уже немолодой и грузный мужчина. Казалось, он ведёт кеч, ориентируясь только на едва различимые, и понятные ему одному, перемены в плеске волн о прибрежные скалы. Ещё в Венеции, когда контрабандист появился в доме капитана Балача, лицо его показалось Драгану знакомым. Чуть позже бабушка представила их друг другу: Лазарь Стоянович оказался младшим братом того самого рулевого, что погиб, защищая последних Владичей от преследователей. Того, чьей кровью Милица разделалась с Петаром Урошем.

Фигура у штурвала, едва различимая в темноте, поманила молодого господаря рукой. Драган поднялся, подошёл и встал позади капитана, наклонившись к нему, чтобы разобрать глухой сиплый шёпот, похожий на шелест волн на прибрежной гальке.

– Превлака, господарь, – Лазарь махнул рукой влево. – Австрийцы укрепили её и увеличили гарнизон. Но это не беда – там нет пристани и судов, а в такую ночь они нас и не разглядят с берега. Мамула будет опаснее.

Мимо них проскользнули безмолвными тенями двое матросов, чтобы взять рифы на гроте. Едва слышно хлопнула буровато-красная дублёная парусина. Владич, старательно вспоминая уроки географии в навигацкой школе и наставления Вука, нахмурился:

– Что не так с Мамулой? Там же голые камни.

– Были. Теперь там вторая крепость, и за островом есть пристань с паровыми катерами.

«Очень вовремя», – недовольно подумалось парню.

Стоянович будто прочёл его мысли.

– С Мамулы нас тоже не увидят, если только ветер не разгонит облака, – снова засипел Лазарь. – Но даже если обнаружат, то всё равно не станут сразу топить судно.

Ещё двое матросов поднялись из трюма. Один тащил небольшой бочонок, второй – плетёный короб, зашитый в просмоленную парусину.

– Виски и сигареты, – пояснил капитан. – Вы верно сказали: на острове только голые камни. Ни выпивки, ни табака, – торчащие жёсткими распушёнными щётками усы контрабандиста дёрнулись, приоткрыв оскаленные в усмешке зубы. – Ну а если не поможет и это, тогда…

Он мимоходом похлопал по рукоятке заткнутого за широкий пояс кинжала. Драган молча кивнул и снова вернулся на крышку люка.

В серьёзном, сосредоточенном подростке с трудом можно было узнать недавнего гардемарина итальянского флота – и в первую очередь потому, что теперь Владич был одет в традиционный черногорский костюм. Этот прощальный подарок неожиданно преподнесла ему бабушка. Милица шила одежду тайком, так что даже Вук Балач не подозревал о существовании комплекта.

Денег у изгнанников, несмотря на время от времени присылаемую аббатом Стефаном помощь, было немного, так что о золоте и серебре пришлось забыть. Чёрное сукно жилета украшали ряды латунных пуговок, между которыми змеился узор, вышитый алой нитью. Такой же нитью была расшита белая суконная куртка, спрятанная теперь в сундучке в маленькой каюте, вместе с полосатым пледом-струкой. Чёрные штаны обошлись без вышивки, только под коленами у них тоже было по ряду пуговок.

Больше всего неудобств молодому господарю доставили опанки, так не похожие на привычные ему, хоть и более жёсткие, итальянские туфли. Поэтому парень был вдвойне признателен бабушке за толстые вязаные гетры, благодаря которым всяческие неровности и грани менее сильно ощущались через нетолстую подошву опанок. Драган нередко оскальзывался в своей новой обуви, но всё время плавания упрямо продолжал носить опанки изо дня в день, прекрасно понимая, что ему ещё предстоит свыкнуться с ними на берегу, где на смену доскам палубы придут камни, веточки и колючки.

Испанская наваха Бориса сейчас была спрятана в складках кушака: только сунь руку, и уже готов к драке. На этот длинный и широкий отрез алого шёлка, да ещё на кожаный пояс с накладками, бабушка, должно быть, откладывала деньги несколько месяцев – хотя всё равно ей хватило только на посеребрённую латунь, а не на чистое серебро. Зато капу, круглую черногорскую шапочку, Милица Владич расшила настоящей золотой нитью. Сейчас её внук задумчиво вертел подарок в руках, ощущая под пальцами рельеф шитья: вставшего на дыбы и оскалившего пасть дракона. Символ их рода, до сих пор – сам Драган этого не помнил, и знал только по рассказам – украшавшего один из камней Морских ворот.

Стоянович, то вглядываясь в темноту, то прислушиваясь, а то и принюхиваясь, постепенно поворачивал штурвал, и кеч послушно забирал всё сильнее влево, приводясь к ветру. Миновало ещё с четверть часа, когда капитан тихонько свистнул, и матросы метнулись к мачтам: судно готовилось сменить галс. Остров Мамула с его новой крепостью был, как понял Драган, где-то впереди по правому борту.

Молодой господарь снова встал позади капитана и услышал, как тот шепчет сквозь зубы:

– Иисус, Мария, Иосиф…

Кеч теперь едва полз, на ощупь, будто слепой нищий, входя в горловину Которской бухты. Парень внешне старался сохранять спокойствие, хотя сердце гулко ухало, время от времени замирая. Он облизнул губы, ощутил во рту привкус соли – и в этот миг где-то позади запыхтело и зашипело, и звук, нарастая, покатился вслед судну контрабандистов.

– Катер, господарь, – сипло бросил Лазарь, отворачивая влево в попытке уйти с фарватера ближе к берегу. Драган машинально сунул руку в складки кушака, проверяя, на месте ли наваха.

Пыхтение паровой машины приближалось. Теперь уже все матросы были на палубе кеча – восемь человек, молчаливых, крепких, жилистых, по большей части уже седых. Самому младшему из них было едва ли меньше сорока, и Владич вдруг подумал, как в глазах австрийцев должно выглядеть судно, пробирающееся в бухту ночью, без опознавательных огней, и имеющее в своём экипаже почти ещё мальчишку. Он невольно провёл тыльной стороной ладони по губам, стирая соль, и ощущая редкий пушок щетины, которого всего-то дважды касалась бритва.

Над водой вспыхнул красно-оранжевый шар мощной карбидной лампы с широким отражателем, и жадной рукой скряги потянулся через ночь, обшаривая темноту – пока, наконец, не выхватил из мрака силуэт кеча.

– Чтоб тебя… – Стоянович с такой яростью сжал рукоятки штурвала, что одна из них едва слышно хрустнула. – Говорить буду я. Ждите, пока не свистну, – шёпотом отдал он распоряжения матросам.

Катер приблизился, удерживая контрабандиста в пятне света от своего прожектора.

– Назовите себя! – приказали в рупор по-немецки.

– Он требует назвать себя, – вполголоса перевёл Драган капитану. Лазарь фыркнул:

– Да понятное дело.

Затем гаркнул во всю мочь на сербском:

– Рыбаки! «Дельфин» из Прчани!

На катере несколько голосов забормотали, потом один из них выругался по-немецки, а другой коротко хмыкнул и на правильном сербском, хотя и с сильным акцентом, спросил:

– И как улов?

Стоянович оскалился:

– Так себе. Поднимайтесь, посмотрите.

С катера бросили конец и двое матросов Лазаря подтянули патрульное судно к чёрному борту кеча. По трапу взобрался человек в офицерском мундире, следом за ним двое рядовых, тут же насторожённо наставивших карабины на команду. Контрабандисты с деланным безразличием оставались на своих местах: кто стоял у мачты, кто сидел на крышке люка, кто прислонился к рубке.

– Много рыбы? – светским тоном поинтересовался офицер.

– Да какая там рыба, герр капитан, – Стоянович небрежным жестом указал на пристроенные у его ног бочонок и короб. – Одно разочарование.

Офицер спокойно окинул Лазаря взглядом, затем оглядел команду, и только потом мельком, будто походя, присмотрелся к «улову». Едва заметно кивнул – и один из рядовых, закинув на плечо карабин, склонился над бочонком. Ловко извлёк пробку на торце, принюхался и, удовлетворённо крякнув, по-немецки отчитался перед командиром:

– Виски.

Потом, достав из ножен на поясе штык, одним движением вспорол парусину по периметру короба, быстро развязал кожаный шнурок, притягивавший крышку, и заглянул внутрь.

– Сигареты. Английские.

– Сигареты, – спокойно подтвердил Лазарь, услышав знакомое слово.

– Рыбачите в Англии? – иронично осведомился офицер.

– Да что вы, герр майор, – «наградил» его званием Стоянович, растерянно разводя руками. – Мы здешние. А это – не поверите, какого только мусора не плавает в Адриатике!

Офицер хмыкнул, потом снова кивнул, и солдаты, подхватив бочонок и короб, потащили их к борту.

– Не многовато ли людей для рыбалки? – австриец скептически приподнял бровь, ещё раз окинув взглядом деланно-равнодушную команду кеча.

– Сети тяжёлые, герр полковник, – «повысил» собеседника Лазарь. – Да и немолодые мы уже, один только сынишка мой младший на что-то годится, – он кивнул на Драгана, стоявшего позади и внимательно рассматривавшего офицера.

Владич силился вспомнить виденное когда-то в детстве лицо, и гадал, а что если это тот самый, здесь, сейчас? Хотя понимал в глубине души, что такое попросту невозможно. Офицер, владевший даром крови, едва ли оказался бы на простом патрульном катере, или даже на посту коменданта крепости Мамула.

И действительно, австриец равнодушно взглянул на подростка, потом пожал плечами и, глаза в глаза уставившись на Стояновича, отчеканил:

– В другой раз будет вдвое.

– Как скажете, герр полковник, – оскалился Лазарь.

Офицер развернулся и, не спеша, направился к трапу. Драган продолжал сверлить взглядом спину в австрийском мундире, пока она не скрылась за планширем. Паровая машина заработала активнее, катер отвалил от борта кеча и, пыхтя, пошёл назад к пристани за островом.

– Другого раза, даст Бог, не будет, – процедил вполголоса Стоянович. – А будет – так ещё поглядим, кто кого.

Матросы уже снова занялись такелажем. Кеч опять сменил галс и заскользил по тёмной воде на северо-восток, оставляя по левому борту далёкий огонёк маяка, установленного австрийцами десять лет назад над Южным бастионом Херцег-Нови.

Драган только теперь понял, что всё ещё держит правую руку в складках кушака, сжимая наваху. Он отпустил нож, поправил ткань и сцепил руки в замок за спиной, силясь сдержать мелкую нервную дрожь, которую ощущал во всём теле. Капитан Лазарь покосился на своего пассажира, и встопорщенные усы снова приподнялись в усмешке.

Глава 8. Обратный отсчёт

Кипарисы в саду бенедиктинского аббатства превратились в рослых красавцев, метров по пять высотой. Эта внутренняя зелёная стена, поднимавшаяся позади наружной, каменной, плотным занавесом скрывала сад от посторонних глаз, и даже от окружавших бухту гор – если бы кто-то вздумал забраться туда с подзорной трубой.

Драган стоял, заложив руки за спину и сцепив в замок ладони. Эту привычку он перенял у Вука: старый Балач в своё время провёл немало времени на капитанском мостике, широко расставив ноги, похожий на упрямую морскую скалу, которую не могут сдвинуть с места ни ветры, ни волны. К тому же поза заставляла расправить плечи и держать прямо спину, так что вся фигура подтягивалась и будто становилась чуточку выше, внушительнее.

Монах, направлявшийся к подростку по садовой дорожке, помедлил несколько секунд, прежде чем с поклоном приблизиться:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.