Валерий Антонов
Философия Нового времени

ФРЭНСИС БЭКОН И ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ.

ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНИЯ БЭКОНА

Фрэнсис Бэкон (1561–1626), сын хранителя большой печати Николаса Бэкона, был предназначен своим отцом к государственной службе; избранный в Палату общин в 1584 году и назначенный чрезвычайным королевским советником Елизаветой, он достиг высших судебных должностей в царствование Якова I. Бэкон получил, таким образом, образование юриста: окончил юридическую карьеру в 1582 году, был преподавателем лондонской школы права с 1589 года; в 1599 году составил «Максимы права» (Maxims of the law), подготовительную работу для кодификации английских законов. Честолюбивый, интриган, готовый на любые политические перемены и, кроме того, льстивший абсолютистским притязаниям Якова I, он постепенно поднимался, став генеральным прокурором в 1607 году, главным прокурором в 1613 году, хранителем печати в 1617 году и лорд-канцлером в 1618 году; был возведен в звание барона Веруламского в 1618 году и виконта Сент-Олбанского в 1621 году. Он всегда защищал королевские прерогативы; добился осуждения Талбота, члена ирландского парламента, который принял идеи Суареса о законности тираноубийства; в конфликте по поводу церковных прерогатив он отстоял принцип, что судьи должны приостанавливать свои приговоры и обращаться к королю за указаниями всякий раз, когда последний считал, что его власть оказывается затронутой в pending деле. Сессия Парламента в 1621 году положила конец его карьере: обвиненный Палатой общин в лихоимстве, он признал, что получал подарки от тяжущихся сторон до вынесения приговора; Палата лордов наложила на него штраф в 40 000 фунтов с запретом занимать государственные должности, состоять в Парламенте и проживать вблизи Двора. Бэкон, состарившийся, больной и разоренный, тщетно пытался реабилитироваться и умер пять лет спустя.

Посреди столь бурной жизни Бэкон не переставал думать о реформе наук. Его творчество, взятое в целом, представляет собой нечто особенное. Он, без сомнения, очень рано задумал общий труд, который позже озаглавил «Великое Восстановление» (Instauratio magna) и план которого появился в предисловии к «Новому Органону» (1620), поскольку в письме 1625 года он говорил, что сорок лет назад составил небольшое сочинение под названием «Величайшее порождение времени» (Temporis partus maximus), касавшееся этого предмета. Это сочинение могло быть тождественно «Мужскому порождению времени, или Об истолковании природы» (Temporis partus masculus sive de interpretatione naturae), небольшому посмертному трактату, где появляется план, почти идентичный плану из предисловия к «Новому Органону». Было ли так или нет, этот последний план включает шесть разделов: 1. Разделение наук (Partitiones scientiarum); 2. Новый Органон, или Указания об истолковании природы (Novum organum sive indicia de interpretatione naturae); 3. Явления вселенной, или Естественная и экспериментальная история для основания философии (Phaenomena universi sive Historia naturalis et experimentalis ad condendam philosophiam); 4. Лестница разума, или Нить лабиринта (Scala intellectus sive filum labyrinthi); 5. Предвестники, или Предвосхищения второй философии (Prodromi sive anticipationes philosophiae secundae); 6. Вторая философия, или Деятельная наука (Philosophia secunda sive scientia activa). Реализация этого плана включала серию трактатов, которые, отправляясь от состояния науки того времени, со всеми ее пробелами (I), изучали, во-первых, новый органон, который должен был заменить аристотелевский (II); затем описывали исследование фактов (III); переходили к исследованию законов (IV), чтобы вновь спуститься к действиям, которые эти знания позволяют осуществлять над природой (V и VI). Трактаты, оставшиеся от того общего труда, который Бэкон вскоре должен был счесть неосуществимым для одного человека, подобны разрозненным членам (disiecta membra). Мы перечислим большинство из них, классифицируя согласно плану «Восстановления», хотя они и не были написаны в этом порядке. По собственному признанию, только первая часть была завершена: «О достоинстве и приумножении наук в девяти книгах» (De dignitate et augmentis scientiarum libri IX), опубликованная в 1623 году. Это произведение было развитием и латинским переводом трактата, опубликованного на английском в 1605 году: «О успехе и приумножении знания» (Of the proficience and advancement of learning). Его бумаги содержали, кроме того, несколько набросков на ту же тему: «Валерий Терминус» (Valerius Terminus), написанный около 1603 года и опубликованный в 1736 году, и «Описание интеллектуального глобуса» (Descriptio globi intellectualis), написанное около 1612 года и опубликованное в 1653 году. Ко второй части относится «Новый Органон, или Истинные указания для истолкования природы» (Novum organum sive indicia vera de interpretatione naturae), вышедший в 1620 году. Третья часть, цель которой указана в небольшом сочинении, опубликованном вслед за «Новым Органоном», «Приготовление к естественной и экспериментальной истории» (Parasceve ad historiam naturalem et experimentalem), рассматривается в «Естественной и экспериментальной истории для основания философии, или Явления вселенной» (Historia naturalis et experimentalis ad condendam philosophiam sive Phaenomena universi), опубликованной в 1622 году. Это произведение анонсировало определенное число монографий, некоторые из которых были написаны или набросаны после падения канцлера: «История жизни и смерти» (Historia vitae et mortis), опубликованная в 1623 году; «История плотного и разреженного» (Historia densi et rari), в 1658 году; «История ветров» (Historia ventorum), в 1622 году, и «Роща рощ» (Sylva sylvarum), собрание материалов, опубликованное в 1627 году. К четвертой части относятся «Нить лабиринта, или Законное исследование о движении» (Filum labyrinthi sive inquisitio legitima de motu), составленное в 1608 году и опубликованное в 1653 году; «Топики исследования о свете и освещении» (Topica inquisitionis de luce et lumine), в 1653 году, и «Исследование о магните» (Inquisitio de magnete), в 1658 году. Пятую часть составляют, помимо «Предвестников, или Предвосхищений второй философии» (Prodromi sive anticipationes philosophiae secundae), опубликованных в 1653 году, «О приливе и отливе моря» (De fluxu et refluxu maris), составленное в 1616 году; «Тема неба» (Thema coeli), составленное в 1612 году, и «Размышления о природе вещей» (Cogitationes de natura rerum), написанные между 1600 и 1604 годами. Эти три последних произведения были опубликованы в 1653 году. Наконец, вторая философия рассматривалась в «Мыслях и видениях об истолковании природы, или О деятельной науке» (Cogitata et visa de interpretatione naturae sive de scientia operativa) и в третьей книге «Мужского порождения времени» (Temporis partus masculus), опубликованных в 1653 году.

К великому труду относятся также и трактаты, которые не входят в его состав, как «Опровержение философий» (Redargutio philosophiarum), опубликованное в 1736 году, и, особенно, «Новая Атлантида» (New Atlantis), проект организации научных исследований, опубликованный в 1627 году. К этому следует добавить литературные произведения, среди которых выделяются «Опыты» (Essays, 1597), каждое новое издание которых (1612 и 1625) предполагало расширение предыдущего, и большое число исторических и юридических работ.

Таковой была литературная деятельность глашатая нового духа, предшественника, который намеревался пробудить умы и быть инициатором движения, призванного преобразовать человеческую жизнь, обеспечив господство человека над природой. Бэкон обладал пылом основателя, той мощной фантазией, которая чеканит предписания незабываемыми чертами; но также и духом организации, свойственным законнику и администратору, почти чрезмерной осмотрительностью, стремлением назначить каждому (наблюдателю, экспериментатору, открывателю законов) ограниченную и точную задачу в рамках многовекового труда, который он положил начало.

БЭКОНОВСКИЙ ИДЕАЛ: РАЗУМ И ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ НАУКА

Бэкон наблюдал состояние наук и интеллектуального мира, его окружавшего: поскольку, среди прочего, он игнорировал или не оценивал труды великих ученых своего времени и особенно труды Галилея, он видел в нем застой и, одновременно, конформизм, которые казались ему предвестниками их конца; и он искал способ сделать науку способной к прогрессу и росту. В чем состоял его главный упрек наукам того времени? «Их преждевременное и поспешное сведение к искусствам и методам; после чего наука прогрессирует очень мало или вовсе нет. Пока наука распыляется в афоризмы и наблюдения, она может расти и увеличиваться, но как только она замыкается в своих методах, она будет оттачиваться и шлифоваться в употреблении, но не будет расти». Таким образом, «методы» суть простые, более или менее искусственные процедуры изложения, которые фиксируют науки в их текущем состоянии; наука обладает свободой прогрессировать лишь тогда, когда, согласно процедуре самого Бэкона в «Новом Органоне», она осуществляется свободно и без предвзятого плана. Бэкон так боялся застоя, что дошёл до страха перед самой истиной. «В умозрениях, – говорил он, – если начать с истины, закончишь сомнением; если начать с сомнения и потерпеть его некоторое время, закончишь истиной». По видимости, это было методическое сомнение Декарта, но в действительности – противоположность ему, поскольку Декарт действительно «начинал» с достоверности, подразумеваемой самим сомнением, – достоверности Cogito, и эта достоверность была порождающей для других истин. В случае Бэкона достоверность не есть начало, но конец, завершающий всякое исследование.

Все критические замечания Бэкона исходили отсюда: критика гуманистов, которые видели в науках лишь темы для литературного развития; критика схоластов, которые «заключают свою душу в Аристотеле, как свои тела в кельях» и имели затвердевшие догмы (rigor dogmatum); критика всех тех, для кого наука была чем-то уже сделанным, прошлым; критика специалистов, которые, отказываясь от первой философии, замыкались в своих дисциплинах и иллюзорно полагали, что их излюбленная наука содержит всё вещей, как пифагорейцы-геометры, или каббалисты, которые, с Робертом Флуддом, видели числа повсюду. Всё, что классифицирует, всё, что фиксирует, для него плохо.

Отсюда недоверие к самому инструменту классификации, интеллекту (intellectus) или разуму; предоставленный самому себе (permissus sibi), разум может производить лишь различение за различением, как наблюдается в диспутах «интеллектуалистов», где легкость материала позволяет лишь бесплодное упражнение духа.

Бэкон никогда не знал иного интеллекта, кроме того абстрактного и классифицирующего разума, который происходил от Аристотеля через арабов и святого Фому. Он игнорировал интеллект, который видел Декарт в работе математического изобретения. По его мнению, не посредством внутренней реформы разума наука могла бы стать гибкой и обогатиться. В этом отношении Бэкон был категоричен; идеи человеческого разума не имеют и никогда не будут иметь ничего общего с божественными идеями, с которыми творец создает вещи. «Существует большая разница между идолами человеческого духа и идеями божественного разума, то есть между некоторыми тщетными воображениями и истинными знаками, которые Бог наложил на творения». Между человеческим интеллектом и истиной нет никакого природного родства: первый подобен искажающему зеркалу; он демонстрирует, без метафор, необходимость видеть равенство, единообразие, аналогию во всем; и Бэкон мог здесь справедливо думать о наиболее известных метафизиках Возрождения, о метафизике Парацельса или Джордано Бруно.

Если тонкость духа не может сравниться с тонкостью природы, необходимо обратиться к самой природе, чтобы познать ее. Опыт – подлинная учительница. Бэкон примыкал к традиции экспериментального естествознания, которая, начиная с Аристотеля, всегда сохранялась, более или менее заметно, на Западе, и которую мы вновь находим в средние века у Роджера Бэкона. Эта наука имеет два аспекта: с одной стороны, «Истории» (Historiae), собрание фактов природы, такие как «История животных» Аристотеля и, особенно, «Естественная история» Плиния, компиляция, охватывающая все царства природы и бывшая в течение веков источником вдохновения для тех, кто искал образ мира более конкретный и более живой, чем у философов. Наряду с «Историями» – оперативные техники, смешанные со всякого рода суевериями, которые претендуют на то, чтобы заставить природу повиноваться человеческим замыслам, – натуральная магия, принуждающая воли, алхимия, занятая изготовлением золота. Эти науки, как астрология, основаны на представлении о вселенной, происходящем из стоицизма и неоплатонизма: представлении о таинственных симпатиях или антипатиях, чью тайну может раскрыть только опыт. Как «истории», так и оперативные науки увлекали XV век; несмотря на все суеверия, они обладали конкретным, прогрессивным характером, который Бэкон искал в науке, и, несомненно, давали человеку надежду достичь господства над природой при условии повиновения ей (natura non vincitur nisi parendo), то есть познания ее законов. Бэкон не игнорировал того, что было доверчивости и обмана в тех науках. Тем не менее, он безоговорочно принимал их цели: исследовать «влияние вещей верхних на вещи нижние», как делала астрология; «напоминать натуральной философии и ее формам умозрения о важности оперативных практик», как натуральная магия; «отделять и извлекать гетерогенные части тел, в которых они скрыты и смешаны, и очищать их от их примесей», как химия: цели, достойные одобрения, что касается используемых средств, сколь бы абсурдными они часто ни были, дали начало плодотворным открытиям.

«Великое Восстановление» не находилось, таким образом, в линии математики или математической физики, чей прогресс характеризует XVII век. Оно состояло в том, чтобы разумно организовать тот бесформенный комплекс утверждений о природе, оперативных процедур, практических техник, которые составляют экспериментальные науки, отказавшись от наук аргументации.

РАЗДЕЛЕНИЕ НАУК

Проанализируем первую задачу «Восстановления», решенную в «О достоинстве и приумножении наук». Речь идет о классификации наук, более направленной на указание недостающих, чем на приведение в порядок уже существующих. Самое общее разделение – это разделение на Историю, или науку памяти, Поэзию, или науку воображения, и Философию, или науку разума. История и Философия имеют каждая два различных объекта: природу и человека. История подразделяется на естественную историю и гражданскую историю, а Философия – на философию природы и философию человека.

Естественная история, в свою очередь, делится на историю поколений (historia generationum), историю сверхъестественного (historia praeter-generationum) и историю искусств (historia artium). Это разделение Плиния Старшего: «история поколений» относится, как и вторая книга Плиния, к небесным вещам, к метеорам и, наконец, к массам, составленным из одного и того же элемента: море и реки, земля и вулканические явления. Далее следуют «история сверхъестественного», история монстров, и «история искусств» или история искусств, посредством которых человек изменяет ход природы: это два объекта седьмой книги Плиния (часть, заключенная между книгами II и VII, посвящена географии). Заслуга Бэкона состоит не во введении в естественную историю изучения аномальных случаев и изучения искусств, но в утверждении, что это не простое приложение любопытных фактов, но неотъемлемая часть; потому что монстры и техники выявляют силы, которые в естественных поколениях были более скрыты: природа управляет всем (natura omnia regit). В искусствах, например, человек не создает никакой силы, которой уже не было бы в природе: его сила состоит лишь в том, чтобы сближать или удалять тела друг от друга, и таким образом создавать новые условия для действия природных сил; это новое умонастроение, которое призвано оправдать тот факт, что Бэкон поместил эти два раздела среди наук, которых еще не хватало (desiderata) (Книга II, глава 11).

Что касается гражданской истории, ее разделы соответствуют историческим литературным жанрам, которые Бэкон видел в свое время и которые восходили к более или менее отдаленному прошлому: церковная история, основанная Евсевием Кесарийским, и гражданская история в собственном смысле, которая, в свою очередь, подразделяется в зависимости от используемых в ней документов; мемуары (фасты), древности, древние истории, как «Иудейские древности» Флавия Иосифа, полная или справедливая история, как биографии, хроники царствования, рассказы о том или ином событии. В действительности, Бэкон набрасывает тем самым обширный план ученых изысканий, добавляя к нему «литературную историю», которая есть, прежде всего, история прогресса техник и наук. Это будет также программой всей учености XVII века.

Рассмотрим, после истории, разделы философии. И здесь разделы традиционны, но их дух нов. «Я желаю, – заявлял Бэкон, – отдалиться как можно меньше от мнений или способов выражения древних». Бог, природа и человек (или, как он говорил, вспоминая перспективистов средних веков: светящийся источник, его преломленный луч и его отраженный луч) суть три объекта трех великих философских наук; он воспроизводил, таким образом, аристотелевское разделение между теологией, или первой философией, физикой и этикой. Но настроение совершенно иное: в случае Аристотеля первая философия или метафизика была одновременно наукой об аксиомах, наукой о причинах или принципах всякой субстанции, чувственной или интеллигибельной, и наукой о Боге. В случае Бэкона также появляются все эти элементы, но с иным расположением. Науке об аксиомах резервируется имя первой философии; науке о причинах – имя метафизики; науке о Боге – имя теологии.

Первая философия, или наука об аксиомах, есть общий ствол трех наук – о Боге, о природе и о человеке. Эти «аксиомы» суть, у Бэкона, как бы афоризмы, достаточно универсальные, чтобы применять их в равной мере к божественным, природным и человеческим вещам. Например: «То, что более способно сохранять порядок вещей (conservativum formae), есть также то, что имеет наибольшую мощь»; отсюда, в физике, – ужас пустоты, сохраняющий земную массу; в политике – преобладание форм, сохраняющих государство, над интересом частных лиц; в теологии – преобладание добродетели милосердия, которая соединяет людей между собой. Бэкон, вкратце, настаивал на том, чтобы эти универсальные понятия рассматривались «согласно законам природы, а не дискурса, физически, а не логически»; чтобы, например, афоризмы о малом и многом служили для понимания, почему такой продукт, как золото, редок, а другой, как железо, обилен.

Теология становится первой из философских наук. После нее следует наука о природе, которая подразделяется на метафизику, или науку о формальных причинах и целевых причинах, и на специальную физику, или науку о действующих причинах и материальных причинах. Как известно, средневековый аристотелизм считал, что познание форм или истинных различий вещей недоступно человеческому духу. Под именем метафизики Бэкон намеревался создать, в действительности, новую науку, тесно связанную с исследованиями о природе; далее мы увидим, в чем она состоит.

Третья и последняя из философских наук, наука о человеке, подразделяется, согласно человеческим способностям, на науку о разуме, или логику, науку о воле, или этику, и, наконец, науку о людях, объединенных в общества. Бэкон отделял, таким образом, науку об обществах от морали.

Бэконовская логика есть не что иное, как описание естественных процессов науки: сначала, изобретение или открытие истин, открытие, которое может быть сделано только через опыт (experientia literata, то есть опыт, обстоятельства которого записываются) и индукцию, особый предмет «Нового Органона». После изобретения следует анализ предлагаемых истин, чьим главным инструментом является аристотелевский силлогизм, который имеет точную, но ограниченную функцию и состоит в сведении предлагаемых истин к универсальным принципам: логика также учит опровергать софизмы; разоблачает неправильное употребление общих терминов с множественным значением, используемых во всех дискуссиях, таких как «малое» и «многое», «то же» и «иное»; и выявляет, наконец, «идолы» человеческого духа, то есть его причины ошибок.

Мораль, как ее понимает Бэкон, противопоставляется морали древних так же, как его физика – физике Аристотеля. Он упрекает древних в том, что они не предложили никакого практического средства для достижения предлагаемой ими цели, в том, что они умозрительно рассуждали о высшем благе, игнорируя будущую жизнь, в которой христианство учит нас его искать, и, особенно, в том, что они не подчинили благо индивида благу общества, частью которого он является. Именно по этому неведению Аристотель ошибочно объявлял, что умозрительная жизнь выше деятельной, по этому вся древность искала высшее благо в безмятежности души индивида, не думая об общем благе, и по этому Эпиктет претендовал на то, что мудрец находит в себе самом принцип своего счастья; отвержение, таким образом, античного индивидуализма, с его стремлением укрыться в частной жизни, свободной от забот, и его предпочтением безмятежности величию души и пассивному наслаждению – активному благу, которое сияет в его деяниях. Мораль Бэкона, как и его наука, была более оперативной, чем умозрительной; он предпочитал тирана Макиавелли, с его любовью к власти ради самой власти, мудрецу-стоику, с его инертной и безрадостной добродетелью; вместо «Характеров» Теофраста он предпочитал подлинный трактат о страстях, материалы для которого были бы извлечены из историков. Наконец, он завершал науку о человеке политикой, отличной от морали, и которая была, прежде всего, учением о государстве и власти.

Помимо истории и философии, Бэкон допускал третью науку: поэзию, науку воображения. Известно, с каким рвением Возрождение вернулось к интерпретации мифов и басен, где оно находило науку загадок и образов: сам Декарт в молодости уделял некоторое внимание этим фантазиям, которые составляют предмет «О мудрости древних» (De sapientia veterum), где Бэкон находит, в баснях о Купидоне, идею первоначального движения атома вместе с идеей действия на расстоянии атомов друг на друга или, в песне об Орфее, прототип натуральной философии, которая ставит целью восстановление и обновление тленных вещей. Всю эту совокупность басен, истолкованных в смысле великой реформы наук, Бэкон и называет поэзией.

Но, в сущности, эти три науки – история, поэзия и философия – суть не что иное, как три последовательные стадии духа в процессе формирования наук; история как накопление материалов; поэзия как первое вмешательство, чисто химерическое и некое сновидение наук, на котором остановились древние; и философия, наконец, как солидное построение разума. Так видел Бэкон вещи всякий раз, когда думал не обо всех науках, список которых он формулировал в «О приумножении», но о единственной, которая его по-настоящему заботила: науке о природе.

4. НОВЫЙ ОРГАНОН

Для прогресса в новых науках, систематическое расположение которых указывал Бэкон, требовался столь же новый инструмент. Именно его и должен был создать «Новый Органон». Существует ли между «Новым Органоном» и «О приумножении» та же разница, что между систематическим планом наук и всеобщим универсальным методом, способным их продвигать? Ни в коем случае: в действительности содержание «Нового Органона» очень точно совпадает с определенными частями «О приумножении». Если из этого произведения убрать все, что относится к истории и поэзии, и исключить из глав философии все, касающееся теологии, и все, что в науке о человеке имеет отношение к морали и политике, останется программа науки о природе и логики. «Новый Органон» – это именно это и ничего более: программа наук о природе с относящейся к ним частью логики. Ошибки, анализируемые в теории идолов, затрагивают исключительно представление человека о природе; и органон, или инструмент, помогающий разуму, подобно тому как циркуль помогает руке, имеет дело исключительно с наукой о природе.

Описание «идолов», или ошибок духа, следующих своему естественному импульсу, описание, с которого начинается «Новый Органон», – это подходящее предисловие, которое должно привести нас к пониманию необходимости этого инструмента. Существует четыре типа «идолов»: Idola tribus (идолы рода): собственный недостаток духа – это своего рода лень и инерция; мы обобщаем, принимая во внимание лишь благоприятные случаи, и так рождаются суеверия, как астрология, потому что мы не заботимся о случаях, когда предсказания провалились. Мы претендуем на то, чтобы видеть воплощенными в природе понятия, которые в силу своей простоты и единообразия лучше всего подходят нашему духу, и так родилась древняя астрономия, не допускавшая иной траектории светил, кроме круговой, и вся ложная наука Каббалы (возрожденная в Англии во времена Бэкона Робертом Флуддом), которая воображала несуществующие реальности, чтобы они соответствовали нашим числовым комбинациям. Мы представляем деятельность природы по образцу нашей человеческой деятельности, и так алхимия находит симпатии и антипатии между вещами, как между людьми. Idola specus (идолы пещеры): в этом случае речь идет об инерции привычек, о воспитании, которое заточает дух, как в пещере Платона. Idola fori (идолы площади): слова, которые направляют наше представление о вещах. Хотим ли мы классифицировать вещи? Обыденный язык противостоит этому своей уже установленной и закрытой классификацией, и так сколько слов имеют смутный смысл, сколько не отвечают никакой реальности (как когда мы говорим о случае или о небесных сферах). Idola theatri (идолы театра): происходящие от престижа философских теорий, от теории Аристотеля, «худшего из софистов», от теории Платона, «шутника, поэта, полного тщеславия, восторженного теолога». Бэкон, впрочем, порицал также эмпиристов, которые нагромождают факты, как муравей свои запасы, и рационалистов, которые, в стороне от всякого опыта, строят паутины своих теорий. Идолы, таким образом, не софизмы, не ошибки рассуждения, но порочные склонности духа, некий вид первородного греха, который заставляет нас игнорировать природу.

Цель Бэкона – не собственно познание, но господство над природой, деятельная наука (scientia operativa). Но познание – это средство, чьи правила подчинены поставленной цели. Бэкон провозглашает эту цель так: «Вызвать в данном теле одно или несколько новых свойств и облечь его ими». Под «свойствами» он понимает здесь специфические свойства, как плотное и разреженное, горячее и холодное, тяжелое и легкое, летучее и устойчивое, одним словом, те пары свойств, список которых предлагал Аристотель в IV книге «Метеорологики» и которые служили моделью всем физикам. Оперативная техника, и в частности техника алхимиков, состоит в том, чтобы породить одно или несколько этих свойств в теле, которое их не обладает, превратить его из холодного в горячее, из устойчивого в летучее и т.д. И Бэкон думал, также как и Аристотель, что каждое из этих свойств есть проявление некой формы или сущности, которая его производит. Предполагая, что мы владеем формой, мы будем, следовательно, владеть и свойством. Но мы сможем владеть формой лишь тогда, когда познаем ее.

Здесь и вставляется позитивная задача «Нового Органона»; ее цель – познание форм, чье присутствие производит «свойства». Мы уже видели, почему Аристотель потерпел неудачу в этом деле и как эта неудача была освящена томизмом: различия, посредством которых мы определяем род для определения видовой сущности, не есть «истинные различия». И именно эти истинные различия Бэкон похваляется достигнуть. Форма, истинное различие, сама вещь (ipsissima res), природа сама по себе (natura naturans), источник эманации, определение чистого акта, закон – все это эквивалентные выражения, с полной ясностью выявляющие намерение Бэкона. Вспомним также, что одним из средств, используемых Аристотелем для определения сущности и закона, была индукция; это также то умозаключение, которое применяет Бэкон с той же целью.

«Новый Органон» имеет тот же внешний профиль, что и древний: познание форм или сущностей, исходя из фактов, посредством индукции. Но он претендует на успех там, где Аристотель потерпел неудачу; кроме того, он превращает познание форм не в удовлетворение умозрительной потребности, но в прелюдию к практическому действию. Как это возможно?

Бэкон сравнивал поиск форм с действием алхимика, который посредством серии операций отделяет чистую материю, которую желает получить, от той, с которой она смешана. Наблюдение, в самом деле, представляет нам природу, чью форму мы ищем, смешанной в неразрешимой путанице с другими природами. Она там, но мы сможем получить ее, лишь отделив от всего того, что не есть она. Индукция есть процедура исключения.

Как надо обращаться с наблюдением, чтобы прийти к осуществлению этого исключения? Это его фундаментальная забота. Бэкон никогда не спрашивает, каковы условия хорошего наблюдения, взятого само по себе, и какие критические предосторожности надо принять; на этот счет у него лишь смутные и поверхностные идеи; на практике он готов собирать данные любого происхождения, что ему живо ставили в упрек ученые по профессии, как Либих. Что его заботит – это умножать и разнообразить опыты, чтобы помешать духу закрепиться и обездвижиться. Отсюда процедуры охоты Пана (venatio Panis) или охоты за наблюдениями, где главную роль играет проницательность охотника; как в древней басне, проницательность Пана служит ему, чтобы найти Цереру. Необходимо варьировать опыты (variado), прививая, например, дикие деревья так же, как плодовые, видя, как изменяется притяжение янтаря, когда его нагревают трением; изменяя количество веществ, используемых в опыте. Необходимо повторять опыт (repetitio), перегоняя, например, жидкость, полученную при первой дистилляции; распространять его (extensio), удерживая, например, с помощью некоторых предосторожностей, воду отдельно от вина в одном сосуде и пытаясь, если можно, отделить также в вине тяжелые части от более легких; переносить его (translatio) от природы к искусству, как производят искусственно радугу в струе воды; обращать его (inversio), исследуя, после того как проверили, что тепло распространяется с восходящим движением, не распространяется ли холод с нисходящими движениями; подавлять его (compulsio), выясняя, например, не подавляют ли некоторые тела, помещенные между магнитом и железом, притяжение; применять его (applicatio), то есть пользоваться опытами для открытия какого-либо полезного свойства (определять, например, здоровость воздуха в различных местах или в различные сезоны по большей или меньшей скорости гниения); наконец, соединять несколько опытов (copulatio), как когда Дреббель в 1620 году понизил точку замерзания воды, смешивая лед и селитру. Остаются случайности (sortes) опыта, которые состоят в том, чтобы слегка изменять его условия, производя, например, в закрытом сосуде горение, которое обычно происходит на открытом воздухе.

Эти восемь процедур экспериментирования не означают способы произвести определенный результат; потому что заранее не известно, какой эффект произведут вариации, повторение и т.д. Например, под рубрикой variado Бэкон предлагает исследовать, увеличится ли скорость падения тел, когда увеличится их вес; и (производя впечатление, что он не знает знаменитого опыта Галилея) думает, что не следует предвидеть a priori, будет ли ответ положительным или отрицательным. Опыты охоты Пана не являются, таким образом, плодоносными опытами (fructifera), поскольку нельзя было бы предвидеть, будет ли результат соответствовать ожидаемому, но светоносными опытами (lucifera), способными дать нам увидеть, прежде всего, ложность связей, которые мы предполагаем, и подготовить исключение.

Еще более явно связана с целью индукции распределение опытов в три таблицы: присутствия, отсутствия и степеней. В таблице присутствия или сущности записываются, со всеми их обстоятельствами, опыты, в которых производится природа, чью форму ищут; в таблице отсутствия или отклонения – те, в которых та же природа отсутствует; в таблице степеней или сравнения – те, в которых природа изменяется. Кроме того, в таблицу присутствия вводятся опыты, в которых природа существует в самых разнообразных аспектах; а в таблицу отсутствия заносятся опыты, которые являются максимально похожими на опыты из таблицы присутствия.

Индукция состоит точно в изучении этих таблиц. Достаточно сравнить их между собой, чтобы они сами собой и с некоей механической надежностью исключили из искомой формы большое число явлений, сопровождающих природу. Ясно, что будут исключены все те, которых нет во всех опытах таблицы присутствия; затем будут исключены, из оставшихся, все те, которые присутствуют в таблице отсутствия; наконец, будут исключены все те, которые в таблице степеней неизменны, когда изменяется природа. Форма необходимо найдется в остатке, который остается «после того как осуществлены отбрасывания и исключения надлежащим образом». Предположим, что требуется определить форму тепла: Бэкон определяет двадцать семь случаев, в которых производится тепло; тридцать два, аналогичных первым, в которых оно не производится (например, солнце, которое нагревает землю, случай присутствия, противопоставляется солнцу, которое не плавит вечные снега, случай отсутствия), и сорок один, где оно изменяется. Дрожательное движение (motus trepidationis), чей эффект проверяется в пламени или в кипящей воде, есть остаток, который остается после исключения, и который Бэкон определяет так: экспансивное движение, направленное снизу вверх и достигающее не всего тела, но его мельчайших частей, и которое отражается, так что становится альтернативным и дрожательным.

Легко проверить, чем отличается эта операция от индукции Аристотеля, которая осуществляется путем простого перечисления. Аристотель перечислял все случаи, в которых некое обстоятельство (отсутствие желчи, например) сопровождало явление (долголетие), чью причину он искал, ограничиваясь лишь случаями, занесенными Бэконом в его таблицу присутствия. Использование негативных опытов было, во всяком случае, подлинным открытием Бэкона.

5. ФОРМА: МЕХАНИЦИЗМ БЭКОНА

Одно из условий успеха индукции – то, что форма не есть та загадочная вещь, которую искал Аристотель, но элемент, оцениваемый в опытах, который можно эффективно проверить чувствами или инструментами, помогающими чувствам, как микроскоп. Форма не скрыта, но является объектом наблюдения: индукция лишь позволяет сужать поле наблюдения, в котором она находится.

Добавим, что во всех проблемах этого типа, в которых Бэкон наметил решение, остаток, который оставался, был всегда, как в случае тепла, некое определенное постоянное механическое расположение материи: если мы ищем, в чем состоит форма белизны, которую мы видим появляющейся в снеге, в пенистой воде, в измельченном стекле, мы увидим, что во всех этих случаях есть «смесь прозрачных тел с неким простым и единообразным расположением их оптических частей». Более того, в пассаже, который Декарт воспроизвел почти дословно в своих «Правилах для руководства ума», он видит «форму» цветов в некоем определенном геометрическом расположении линий. Мы замечаем, что индукция имеет своим эффектом, для нахождения формы, устранить все качественное, все специфически чувственное в нашем опыте. До определенной степени можно сказать, что Бэкон был механицистом, поскольку видел сущность каждой вещи природы в постоянной геометрической и механической структуре. Иногда пытались отличать форму от того, что Бэкон называл скрытым схематизмом (schematismus latens), то есть внутренним строением тел, которое ускользает от нас из-за малости его элементов: форма добавлялась бы тогда к механической структуре, к схематизму, который был бы ее материальным условием, а не ее субстанцией. Но Бэкон их формально отождествляет. Кроме того, когда он говорит о скрытом процессе (progressus latens), то есть о незаметных операциях, посредством которых тело приобретает свои свойства, речь снова идет о механическом процессе: скрытые структуры и движения (occulti schematismi et motus), которые являются подлинными объектами физики. Его мысль входит, таким образом, в великую традицию механицизма, установившуюся в XVII веке. Если бы в ней оставалось что-то от аристотелевского понятия формы, разве стал бы он называть бесплодной девой исследование конечных причин, которое у Аристотеля было неотделимо от исследования формы?

Но это довольно особый механицизм: во-первых, он появляется как нечто неожиданное, как простой результат индукции; механическая структура – это то, что остается после «отбрасывания и исключения». Кроме того, существует столько форм и столько механических структур, которые ставятся как необъяснимые абсолюты; и в то время как для Декарта или Гассенди эти структуры суть вещи, которые надо объяснять, для Бэкона они как раз вещи, которые объясняют. Также математика не имеет у него доминирующей роли, какую она имеет у Декарта; он не доверяет ей, особенно после того, как проверил, что произвело математическое представление о природе у его современника, каббалиста Роберта Флудда, который довольствовался осуществлением в природе самых произвольных комбинаций цифр и чисел; Бэкон хочет, чтобы математика оставалась «подчиненной» физике, то есть ограничивалась снабжением ее языком для ее измерений.

6. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ПРОВЕРКА

Вернемся к органону. Бэкон говорил, что индукция позволяет сужать поле, в котором надо искать форму; но если индукция указывает нам исключения, которые надо сделать, очевидно, что она не может указать нам, когда они завершены; новые факты могут вынудить нас к новым исключениям. Результат индукции provisional; это своего рода первичный сбор урожая (vindemiatio prima).

Бэкон обещал объяснить, как прийти к окончательному результату, говоря о «наиболее мощных ресурсах», которые он собирался предоставить рассуждению. Он разработал список из девяти таких «ресурсов», но коснулся лишь первого, который он называл «прерогативы фактов» (prerrogativae instantiarum); он указал двадцать семь видов «привилегированных фактов». Что означает это выражение? Почему эти факты не вошли в подготовительные таблицы индукции? Рассмотрим, например, «одинокие доводы» (instantiae solitariae), то есть опыты, в которых искомая природа проявляется без каких-либо обстоятельств, которые обычно ее сопровождают (например, производство цветов светом, проходящим через призму): это факт, который надо занести в таблицу присутствия; есть также instantiae migrantes, случаи, в которых природа проявляется внезапно (белизна в пенистой воде); instantiae ostensivae и clandestinae, случаи, в которых природа появляется в своем максимуме и минимуме, входят в таблицу степеней; instantiae monodicae и deviantes, в которых данная природа показывается под исключительным аспектом (магнит среди минералов, монстры), принадлежат таблице присутствия; instantiae divortii, которые показывают нам разъединенными две природы, обычно соединенные (например, малая плотность и тепло: воздух мало плотен, даже не будучи горячим), имеют свое место в таблице отсутствия. Не остаются более, кроме знаменитых решающих фактов (instantiae crucis), которые не входят в таблицы. Когда мы сомневаемся между двумя формами для объяснения данной природы, решающие факты должны показать, «что соединение одной из этих форм с природой есть нечто постоянное и нерасторжимое, тогда как соединение другой – изменчиво». Как интерпретировать эту формулу? Очень хорошо понимается, что факты таблицы отсутствия доказывают эту изменчивость (в instantiae divortii); но трудно понять, в бэконовской логике, как можно доказать постоянное и нерасторжимое соединение; можно сузить поле, где надо искать форму, но никогда нельзя будет сказать, можно ли его сузить еще более. Например, согласно Бэкону, будет доказано, что причина или форма гравитации есть притяжение земли к телам, если проверить, что маятниковые часы идут быстрее, когда приближаются к центру земли; но ясно, что это простой факт, регистрируемый в таблице присутствия, и он будет служить доказательством лишь до тех пор, пока не будет опровергнут другим; у Бэкона никогда нет решающего доказательства для утверждения; доказываются лишь отрицания. Таким образом, эти «прерогативы фактов» не добавляют ничего к новому инструменту, созданному Бэконом; и когда он цитирует среди них instantiae lampadis, которые суть простые средства для расширения нашей информации, будь то посредством инструментов, помогающих чувствам, как микроскоп или телескоп, или посредством знаков, как пульс при болезнях, его больше заботят средства сбора материалов, чем их возможное использование.

7. ПОСЛЕДНИЕ ЧАСТИ «ВЕЛИКОГО ВОССТАНОВЛЕНИЯ»

«Новый Органон» есть, таким образом, лишь описание одной из фаз конституирования наук о природе. Четыре последние части «Восстановления» должны были конкретизировать естественную науку, от ее отправной точки, Истории, до ее пункта прибытия, деятельной науки. Третья часть относится к Historiae: это была работа, которой Бэкон особенно посвятил последние годы своей жизни, с 1624 по 1626 год, когда, помогаемый своим секретарем Роули, он занимался в «Роще рощ» (Sylva sylvarum) всеми любопытными фактами, которые мог найти в книгах путешествий, по физике, химии или медицине. Авторитеты, на которые он опирается, не лучшие; он много берет у Парацельса; берет у алхимиков рецепты для изготовления золота. В противовес этому, он находит лучшего руководителя в работах Гильберта о магните или в опытах по термометрии Дреббеля. «Роща» – это общая история. Бэкон советовал составлять частную историю для каждого «свойства» и сам составил некоторые из них, например, «Историю жизни и смерти», которая иногда противоречила Гарвею, который посредством решающих опытов только что доказал кровообращение. Мало заботясь о прямом наблюдении, он совершил в своей «Истории» ту же ошибку, что и Роджер Бэкон, примыкая к традиции (восходящей к Плинию) некоего предполагаемого опыта, более чем к самому опыту.

Четвертая часть «Восстановления», «Лестница разума» (Scala intellectus), должна была взять, применяя его, тему «Нового Органона». Ее заглавие, «лестница разума», отсылает к необходимости не прыгать от частных наблюдений к общим аксиомам, но приходить к ним постепенно, проходя через промежуточные аксиомы.

Пятая часть, опираясь на общие аксиомы, подготавливает деятельную науку, которая материализуется в шестой и которая должна сделать человека властелином природы. Но по мере продвижения к этой цели работа все более сводится к чистому наброску, более или менее смутному. Бэкон понял, что его цель не может быть достигнута посредством слепого эмпиризма, но ценою интеллектуальной революции, предтечей которой он себя назначил; и он думал вернуться к действию, когда эта революция осуществится. Он понял, что научная работа должна быть коллективной задачей, распределенной между множеством исследователей, и посвятил одну из своих последних работ, «Новую Атлантиду», описанию некоей научной республики, в которой он назначал каждому его задачу: сначала, искатели фактов, mercatores lucis, которые едут за границу искать любопытные наблюдения; depraedatores, которые грабят древние книги; venatores, которые выведывают секреты ремесленников; fossores, пионеры, которые устанавливают новые опыты. После идут те, кто распределяет факты по трем таблицам, divisores; затем те, кто извлекает из них временный закон; потом те, кто воображает опыты, которые должны его доказать; и, наконец, те, кто осуществляет эти опыты под руководством предыдущих. Даже в этом воображаемом видении Бэкон все еще очень далек от деятельной науки, для которой, однако, сделано все остальное.

8. ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ ФИЛОСОФИЯ В АНГЛИИ

Вольтер в своих «Философских письмах» высказал мнение о Бэконе, которое, должно быть, было довольно распространено в Англии начала XVIII века: «Самое своеобразное и лучшее из его произведений сегодня наименее читаемо и наиболее бесполезно: я говорю о его "Новом Органоне". Это леса, с помощью которых было построено новое здание философии, и когда это здание было возведено, по крайней мере частично, леса больше ни для чего не пригодны. Канцлер Бэкон еще не знал природу, но он знал все пути, которые ведут к ней». Действительно, в Англии примерно с 165 года произошло восхитительное развитие того, что называли новой философией, экспериментальной философией или действенной философией (effective philosophy), то есть совокупности экспериментальных наук о природе. Лондонское Королевское общество, основанное в 1645 году и официально признанное в 1662 году, труды физика Роберта Бойля (1627–1691) и, особенно, труды Ньютона (1642–1727) отмечают ключевые моменты этого развития. Коллективный труд Королевского общества, каталог, который оно намеревалось составить о явлениях природы, пытался выполнить первое требование бэконовской науки: Историю; и Глэнвилл в своем «Scepsis scientifica» (1665) видел «в "Новой Атлантиде" пророческий проект Королевского общества». Сам Глэнвилл хорошо передавал в этом труде дух общества, показывая ненадежность наших знаний по всем вопросам, которыми занимается картезианская философия: соединение души и тела, природа и происхождение души, происхождение живых тел, незнание причин («мы не можем знать, – говорил он раньше Юма, – что одна вещь есть причина другой, иначе как поскольку мы этого ожидаем; этот путь еще не безошибочен»); но он противопоставлял этому плодотворность открытий практической и экспериментальной части философии, той «новой философии, к которой направляет его речь». Всякая демонстрация должна быть экспериментальной – таков был существенный предcept Общества, которое, исходя из этого, могло приходить лишь к provisional результатам, поскольку «вероятно, что опыты будущих веков не будут согласоваться с опытами настоящей эпохи, но, напротив, будут противодействовать и противоречить им». Гук, секретарь Общества, почитатель «непревзойденного Веруламского», увещевал «тех, кто хочет лишь переписывать свои мысли, чем они подвергаются риску выдавать за общее то, что является частным». Бойль был самым важным членом Общества до появления Ньютона. Но Бойль, посвящавший себя главным образом химии, был, конечно, теоретиком материи, сторонником корпускулярной теории и механицизма и выводил «вторичные качества» из первичных, каковыми являются протяженность и непроницаемость. Это был механицизм английского экспериментального философа; он говорил о механицизме Декарта теми же терминами, что и Гук. Очень particular точка зрения: «Механическое объяснение, которое дает Декарт качеств, зависит столь сильно от его частных понятий о тонкой материи, о шариках второго элемента и других подобных вещах, и эти понятия у него столь переплетены с остатком его гипотезы, что едва ли можно воспользоваться ими, если не принимать всю его философию». Мысль Декарта, слишком систематическая и личная, препятствует свободной игре мысли, которая должна формироваться по образцу опыта. Отправная точка механицизма Бойля – экспериментальная: это математическая теория машин, теория, «которая позволяет применять чистую математику к производству или модификации движений в телах».

Заключение.

Фрэнсис Бэкон осуществил радикальный разрыв с предшествующей философской традицией, прежде всего с аристотелизмом, превратившимся в догматический каркас схоластики. Он подверг критике абстрактно-классифицирующий «интеллект», порождающий бесплодные диспуты, отверг силлогистику как метод открытия и переосмыслил индукцию, превратив её из простого перечисления в методический процесс исключения через таблицы Присутствия, Отсутствия и Степеней. Его подход означал отказ от исследования конечных причин в пользу действующих и материальных, понимаемых в механистическом ключе. Бэкон занял двойственную позицию по отношению к натурфилософским традициям Ренессанса: отвергая суеверный характер магии и алхимии, он ценил их оперативную направленность, одновременно выступая против неоплатонической концепции «симпатий» и представляя природу как механизм, чьё поведение определяется скрытыми структурами и движениями. Его механицизм существенно отличался от картезианского: если у Декарта он выводился из ясных идей разума, то у Бэкона механическая структура была результатом индуктивного исследования, «остатком» после исключения, при этом математике отводилась подчинённая роль инструмента измерений. Сомнение Бэкона также было противоположно картезианскому – не мгновенный акт, разрешающийся в достоверность Cogito, а длительная процедура очищения разума, где достоверность являлась не началом, а конечной целью исследования. Историческое значение Бэкона заключается в провозглашении программы экспериментальной науки, ориентированной на практическое господство над природой. Его апология коллективного научного труда, выраженная в «Новой Атлантиде», вдохновила создание Лондонского Королевского общества, а эмпирическая установка заложила фундамент британской философской традиции, предвосхитив скептицизм Юма. Бэкон совершил интеллектуальную гигиену, отделив зарождающееся естествознание от догм аристотелизма и спекуляций натурфилософии, положив начало традиции, для которой единственным legitimate источником знания стал методически организованный опыт.

ГЛАВА II. ДЕКАРТ И КАРТЕЗИАНСТВО

1. ЖИЗНЬ И ТРУДЫ ДЕКАРТА

Рене Декарт (1596-1650) происходил из семьи дворян Турени; его дед, Пьер Декарт, участвовал в религиозных войнах; его отец, Жоаким, ставший советником в парламенте Бретани в 1568 году, имел от своей жены, Жанны Брошар, дочери генерал-лейтенанта Пуату, троих детей: старший, Пьер Декарт, унаследовал положение отца, а Рене был третьим ребенком. С 1604 по 1612 год он обучался в коллеже Ла-Флеш, основанном Генрихом IV и управляемом иезуитами. Там он получил, в течение последних трех лет, философское образование, состоявшее из изложений, конспектов или комментариев к произведениям Аристотеля: «Органон» в первый год, книги «Физики» во второй, «Метафизика» и «О душе» – в третий; обучение, которое, согласно традиции, было предназначено для подготовки к теологии. На втором году он изучал математику и алгебру по недавнему трактату П. Клавиуса. В 1616 году он сдал в Пуатье свои юридические экзамены. Свободный, благодаря своему скромному состоянию, от любых материальных забот, как и многие дворяне его эпохи, в 1618 году он поступил на службу в армию принца Морица Нассауского. Там он подружился с доктором медицины университета Кана, Исааком Бекманом, родившимся в 1588 году, чей дневник показывает нам Декарта, занимающегося вместе с ним математическими или физико-математическими проблемами. В 1619 году Декарт, освободившись от своих обязательств перед протестантом Морицем Нассауским, поступил в армию, которую католик Максимилиан Баварский собирал против короля Богемии, и присутствовал во Франкфурте на коронации императора Фердинанда. 10 ноября 1619 года, в одной немецкой деревне в окрестностях Ульма, «полный энтузиазма, он открыл основы удивительной науки» – выражение, которое, без сомнения, относится к универсальному методу, способному установить единство наук. Декарт переживал в тот момент период мистического энтузиазма: он вступил, возможно, через посредничество математика из Ульма Фаульхабера, в Общество Розенкрейцеров, которое предписывало своим членам бесплатное занятие медициной; названия рукописей того времени, от которых осталось лишь несколько строк, знаменательны: «Experimenta» трактовали о чувственных вещах; «Parnassus» – о области Муз; «Olympica» относились к божественным вещам; и, наконец, в ту же эпоху ему приснился пророческий сон, в котором он читал этот стих Авсония, в хрестоматии латинских поэтов, которую он изучал, будучи школьником: «Quod vitae sectabor iter?» («Какой путь жизни я изберу?»), стих, который он истолковал как знак своего философского призвания.

С 1619 по 1628 год он посвятил себя путешествиям, с 1623 по 1625 год был в Италии и совершил паломничество к Богоматери в Лорето, как и обещал в момент своего сна. Между 1626 и 1628 годами он оставался в Париже, занимаясь математикой и диоптрикой. Без сомнения, тогда же он написал небольшой трактат, который остался неоконченным: «Правила для руководства ума», опубликованные в 1701 году и из которых «Логика» Пор-Рояля (IV, гл. II, 1664) перевела XII и XIII правила. Также в ту эпоху кардинал Пьер де Берюлль, основатель Оратории, побудил его продолжить философские исследования для служения делу религии против вольнодумцев.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.