Бронислав Захаров
Записки из простой жизни

Глава

Зову тебя Россиею, Единственной зову… (И. Шаферан)

Вместо предисловия

Зачем я пишу это?.. Для кого?.. Для чего? Если это записки из простой жизни простого человека, то кому они интересны? Таких простых жизней прошло, проходит и пройдет неисчислимое множество. Суета сует… Следовательно, коль появился зуд подобного писательства, во мне проснулась гордыня себя считать не совсем обычный судьбы человеком. Захотелось рассказать о себе любимом. Тогда этого не стоило бы делать. Полагаю, что всё гораздо сложнее. Необходимость высказаться о своей жизни в основе своей имеет более глубокие корни и вот какие.

Проживая в мыслях пройденные семьдесят шесть лет, начинаешь понимать, что все перипетии в моей жизни связаны с величайшим экспериментом в человеческом развитии. Речь идёт о реальной попытке создать коммунистическое общество хотя бы в одной, «отдельно взятой стране». Человечество в лице его всеобщего благоденствия. Привело это к Парижской Коммуне, а потом и к Великой Октябрьской Революции. И скажу сразу же, немедленно, недоброжелателям всех и всяческих мастей, что это был не октябрьский переворот, а воистину с больших букв Великая Октябрьская Революция. Вся беда состоит в том, что порывами ярких гуманных сердец, равно как и результатами революций, пользуются подлецы всех мастей. Последнее подтверждается непреложными фактами истории.

Родился я в августе 1936 года. Мне не было пяти лет, когда началась Великая Отечественная война. В 55 лет пришлось видеть крах коммунистических начал государственности. Всё, начиная с конца 30-х годов, что происходило внутри моей страны, провозгласившей себя страной социалистического строя, мною прожито вместе с моим народом. Вот об этом-то прожитом, как оно виделось и видится теперь, и есть желание рассказать своему потомству. Не хочу, чтобы оно судило о жизни многих поколений по писаниям, в большинстве своём, продажных журналистов, равно как и многих историков. Пишу для своих детей и внуков с желанием помощи им более правдивом восприятии прошлого своей Родины. А желающих исказить, испачкать и опорочить это прошлое – хоть отбавляй. Вот против этих «желающих» и направлено моё повествование. При этом я стремился на примере бытия своей семьи и моей личной жизни, а также окружавших меня родственников и знакомых, показать тот общий уклад жизни советских людей в условиях обещанного им «светлого будущего». Читая эти записки, надо видеть не мою жизнь, а типичную для многих моих современников!

Будущего читателя (если таковой будет) хочу предупредить, что в своих записках стремился быть самим собой: не врал, не притворялся, не льстил. Но я не считал нужным писать о том в моей жизни, что было, но не стало важным или интересным. Я сам себе судья и надо мной, кроме Господа Бога, никто не властен. Это моя жизнь и мой путь. Об этом пишу. О многом личном и сокровенном умолчал, ибо это только моё. За все поступки я отвечу перед Судом Божьим.

Не считаю нужным приносить извинения за слог, стиль, пунктуацию и нелитературность моего языка, поскольку пишу тем языком, каким одарил меня Господь и которому научили учителя старой русской классической школы. С каким языком прожил свою жизнь, таким и пишу. Это в равной степени относится к расстановке знаков препинания, включая часто встречающиеся кавычки, используемые для подчёркивания иносказательности или нелитературности применённых слов и выражений.

Мои повествования состоят их трёх частей:

– часть I – Житие, определившее сознание;

– часть II – Себя не показывал – мир посмотрел;

– часть III – Пережитое и понятое.

Деление на эти части в значительной степени условное, ибо написанное связано с жизнью одного и того же человека, а жизнь человеческую делить на части смысла не имеет.

В конце записок счёл возможным высказать свое мнение и понимание или сомнения по некоторым вопросам и проблемам дальнейшей судьбы Родины, моего родного русского народа. Эти вопросы и проблемы меня беспокоят.

Часть I. Житие, определившее сознание

Родился я 19 августа 1936 года в сельской, построенной во времена земства больнице села Усть-Волма Крестецкого района Ленинградской (позднее Новгородской) области в большой православный праздник Преображение Господне, который в наших краях назывался попросту «Спасом» или «Яблочным Спасом». С детства чётко помню, что взрослые с этого самого дня разрешали ребятишкам рвать яблоки с неказистых северных яблонь, у кого они были в огородах, и есть эти яблоки. Думаю, что у этой традиции было две причины. Первая – до этого времени яблоки просто не успевали «налиться», т. е. стать яблоками хотя бы более-менее из-за нашей северной природы, климата. Вторая – набивать детские животишки незрелой зеленью, значит, жди поноса. Вблизи села Усть-Волма река Волма впадает в Мсту. Отсюда и название села. Напротив этого села на правом берегу Мсты находится деревня Хмелёвка, где был дом моего деда. В обоих этих населённых пунктах проживало много родственных семей, так что деревня Хмелёвка всегда считалась как бы придатком села Усть-Волма. Название деревни, безусловно обусловлено наличием вокруг и внутри её зарослей хмеля, которые видел в моих детстве и юности на заборах огородов, в оврагах, ручьях, вдоль канав и во многих других местах. С конца шестидесятых годов, после усиленной хрущёвской химизации колхозных полей, плетни хмеля стали исчезать. Сейчас мало, где можно увидеть растущий хмель.

Деревня Хмелёвка расположена на остром мысу (по местному говору – колене) пологого берега реки Мста. Как видно на карте, это единственный населённый пункт Крестецкого района (ранее Крестецкого уезда) с небольшой примыкающей территорией. Ближайшие населённые пункты правого берега: вверх по течению – Воронья Гора, вниз – Кленино, – были и остаются в составе Маловишерского района. Бессмысленность отрыва единственной деревни, расположенной за рекой Мстой от Крестецкого района без моста и надежной переправы была всегда очевидна, но так сложилось исторически. При этом неоднократно предпринимались попытки ввести деревню в состав Маловишерского района, но население нашей деревни всегда отстаивало своё право не быть под новой властью. И самая первая, можно сказать, основополагающая попытка относится к середине 20-х годов прошлого века, когда советская власть всерьёз занялась упорядочением административных делений. Как мне рассказывал дед Миша, они всей деревней целую неделю поили самогонкой землеустроителей, пока не уговорили их отвести (вернее сохранить) территорию Хмелёвки в Крестецком районе.

В давние времена, по моим сведениям, этими землями владело семейство Татищевых, позднее семейство Пущиных, один из которых был декабристом и ближайшим другом А. С. Пушкина. Перед Октябрьской революцией на отведённой Крестецкому уезду территории правого берега Мсты, после столыпинских реформ, располагалось 34 крестьянских хозяйства и две капитализированные усадьбы немецких семейств Бахов и Кемпов. Одиннадцать крестьянских семей жили на своих хуторах, а 23 семьи оставались в деревне с прилегающими к ней земельными участками для этих семей. Вблизи деревни располагалась дача (называли Мызой) Генерального прокурора царской России. В этих местах часто в летнее время отдыхал великий русский певец Иван Васильевич Ершов.

Только предприимчивые мужики согласились на фермерский (хуторской) способ ведения крестьянских хозяйств. Им были выделены самые удалённые от деревни, далеко не самые лучшие, площади: овражистые, на крутых склонах, заросшие кустарником и нестроевым лесом. Однако к концу 20-х годов это были ухоженные, разработанные угодья, на которых каждая хуторская семья имела в полном достатке травы и сена для прокорма скота, зерна для питания и кормового зерна для лошадей и других нужд. В каждой семье было не меньше 5 человек, и я никогда не слышал от стариков, что кто-то до революции и после в этих местах голодал.

На расстоянии двух километров от деревни вверх по течению реки располагалась усадьба Бахов. Занимались они молочно-мясным промыслом на принадлежащих им заливных лугах и распаханных площадях. Основным же их богатством являлись лесные угодья. Семья Кемпов, усадьба которых находилась двумя километрами от деревни вниз по течению, также владела лесными угодьями. Основным производством этой семьи было изготовление древесного угля из берёзы для нужд Петербурга (для каминов, самоваров и т. д.), а также выгонка дёгтя и других продуктов из древесины. В двух километрах от Бахов, опять же вверх по течению, находилось именье Шмидтов. Место называлось Вороньей Горой. Шмидты имели завод по производству стекла и стеклянной посуды.

Лесные массивы с немецкой педантичностью были приведены в образцовый порядок. С семи лет я регулярно ходил в эти леса за грибами и ягодами, а со своим дедом ездил в зимнее время за дровами. Даже по прошествии более сорока лет советской власти деревенский люд не позволял себе использовать на дрова растущие деревья в непосредственной близости от деревни. У всех у них сохранялось бережное отношение к лесу. На дрова использовались только засохшие деревья. Поэтому иногда приходилось ездить за дровами за три-четыре километра в трескучие зимние морозы.

С учётом времени моего рождения можно утверждать, что я хорошо помню лес, начиная с 1943 года. Так вот, спустя 25 лет после революции 1917 года, лес скорее напоминал лесопарк, а не лес для выращивания строительных лесоматериалов. Настолько было чисто в лесу. Правда, способствовало этому и то, что до начала 50-х годов всё весеннее и летнее время (до уборки урожая с полей и окончания сенокоса) весь деревенский и колхозный скот (коровы, лошади и овцы) паслись в лесу. С этой целью вся площадь леса, колхозная и государственная части, была огорожена. Общая длина прочной изгороди из жердей равнялась примерно 10 км. Для впуска скота в лес и выгона его из леса по всему периметру изгороди было предусмотрено всего четыре проворы (промежутки со съёмными закладными жердями). Каждый год ранней весной тщательно проверяли надёжность изгороди и при необходимости подправляли. На всей лесной территории было выкопано вручную множество довольно глубоких канав для осушения наших подзольно-болотистых земель. Расположение и пересечение канав было тщательно продумано. Всё это в равной степени относилось к полям и лугам. Под пашню и покосы была разработана земля на протяжении более четырёх километров вдоль реки и на километра полтора от её берега. Сейчас эта вся территория заросла кустарником, а кое-где уже и крупным мхом. Покажи всё это кому-нибудь и скажи, что это были полезные угодья, – никто не поверит.

Для того, чтобы не «мозолить» глаза крестьянскому люду лишний раз, Бахи и Кемпы между своими усадьбами через лес проложили дорогу, которую в народе называли «прямой дорогой». На всём протяжении (около трёх километров) с обеих сторон были выкопаны канавы, а сама дорога выложена булыжником. Усадьбу Кемпов во время революции сожгли дотла, так что судить о её размерах в сороковые годы прошлого века было трудно, а вот развалины усадьбы Бахов сохранились. Дед Миша мне говорил, что три больших дома и много построек для скота из красного кирпича были с согласия советских властей разобраны на кирпичи для крестьянских и колхозных печек, позднее для оборонительных сооружений. Всё это отличалось бессмысленностью.

Из Хмелёвки были обустроены надёжные для пользования при любой погоде дороги до деревень Кленино и Воронья Гора. Такие дороги от деревни до деревни были проложены до станций Малая Вишера и Бурга. В наше время проезд из Хмелёвки в Кленино или Воронью Гору на автомобиле, да и на телеге весьма проблематичен, что говорит о запустении сельской жизни.

* * *

При рождении был назван Брониславом, в честь его хорошего друга – поляка. Имя это не православное, а еврейско-католическое. Поэтому при крещении священник наотрез отказался совершать обряд с таким именем. Я был крещен Валентином. После окончания этого церковного торжества мама понесла меня домой, а отец пошёл в сельский совет оформлять свидетельство о рождении и сказал, что я назван Брониславом. Таковым оставался всю жизнь, часто слыша удивлённые вопросы: «Как и почему». Кстати, следует сказать, что у католиков дважды в году Брониславы именинники: 19 августа и 2 сентября, т. е. в один из дней моего рождения. Удивительное совпадение.

Моя мама – Алексеева Екатерина Михайловна – родилась в 1913 году в деревне Хмелёвка в крестьянской семье. Мой папа – Захаров Николай Иванович – 1916 года рождения из мещанской семьи, проживавшей в уездном (а потом районном) городишке Крестцы, что расположен на «Большой дороге», т. е. дороге между Петербургом и Москвой. В книге А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» есть глава «Крестцы». Этот населённый пункт издавна славился изделиями мастериц изящного ручного вышивания строчки по шёлку, а также льняных и хлопчатобумажных тканях. Суть этой работы заключалась в нанесении на поверхность материала сплошных мелких или крупных, в том числе цветных швов. Особенно кооперативная артель славилась изделиями с ажурной строчкой – мелкой сетчатой вышивкой. Изделия артели экспонировались на многих международных выставках. Работа мастериц отмечалась самыми высокими наградами. На Всемирной выставке в Париже в 1936 году артель получила Гран-при. Ещё в конце 60-х годов прошлого века Крестецкая строчка (так называлась артель) имела свой магазин на Невском проспекте в Ленинграде с многообразием вышитых и строченых изделий.

Встретились мои родители в селе Усть-Волма, куда отец был направлен работать продавцом в сельский магазин. Кстати сказать, направили его в село за провинность, которая в те времена могла повлечь куда более тяжкие последствия. Перед этим он заведовал центральным универмагом в Крестцах. Надо полагать: был неравнодушен к водочке. Однажды в конце рабочего дня, отпустив продавцов, он собирался закрывать магазин, когда в него вошла цыганка Феня. Я её встречал уже ветхой старухой в Крестцах, когда учился в средней школе. Отец, видимо, успел немножко «побаловаться» горячительным напитком, благо он стоял на полках магазина, и оказался излишне боевым и говорливым. Короче говоря, он стал подсмеиваться над Феней, что не верит в её гипнотические способности. Закончилось это тем, что отец закрыл все двери на амбарные замки и со связкой ключей в руках был усыплен цыганкой на крыльце универмага, который находился на центральной улице города, в двадцати метрах от всех районных учреждений. Он тут же был разбужен милицией и взят под «белые ручки». Поскольку оказался в здравом уме, а в универмаге не оказалось растраты (после тщательной ревизии), то, слава Богу, отделался лёгким испугом, заняв пустовавшее место продавца в селе Усть-Волма. Было это всё в 1932 году, а через год – в 1933 году мои родители поженились. Маме исполнилось 20 лет, отцу – 27. Я не знаю, скрыл он от мамы или нет до свадьбы (по многим известным мне фактам, думаю, что не скрыл), что был уже женат до этого. Знаю, у меня была сводная сестра, которую никогда не видел. Своего дома родители в Усть-Волме не имели, снимали жильё. Через полгода после моего рождения случилась беда, которую не только оправдать, но и понять невозможно. А дело было так.

* * *

Шла деревенская свадьба двоюродной сестры моей мамы. Народ вовсю гулял и веселился, хотя день был не выходной. Мой отец, родной брат мамы дядя Миша (мой крёстный отец) и двоюродный брат мамы дядя Миша (родной брат невесты) после работы (перед гуляньем на свадьбе) пошли вымыться в баню. Пока они там мылись, на гулявшей свадьбе произошла трагедия. Подвыпивший молодой скандалистый мужичонка (сосед) стал издевательски приставать к одному из парней. Тот от него всячески открещивался, но скандалисту хотелось скандала. В деревнях такие экземпляры встречаются часто. Кончилось это всё тем, что этот спокойный парень – увалень – ударил мужичонку кулаком по виску. Но в кулаке оказался зажатый ножичек, лезвие которого вошло в черепную щель. Скандалист был мёртв. Его родня взятками добилась вопиющей несправедливости: всем троим в момент скандала находившимся в бане «вклеили» по три года лагерей. Их обвинили в том, что они, якобы, научили этого парня убить сельского активиста. Так мой папа и два дяди оказались в лагере под Петрокрепостью. Отбывали они срок меньше трёх лет, поскольку добились повторного суда, который их оправдал.

Здесь надо заметить, что вся ленинградская родня моей мамы была весьма и весьма недовольна маминым замужеством. Поэтому они её старались заманить в Ленинград и выдать замуж за подходящего, по их мнению, жениха. Но она их не послушала и они с обидой затаились. Эта родня (две её родные тёти) мгновенно воспользовались подвернувшимся случаем. Меня полугодовалого оставили деду Михаилу (отцу мамы), а маму забрали в Ленинград. В течение двух лет тётки пытались сломить сопротивление мамы, бесконечно подыскивая ей женихов, не позволяя переписываться с отцом.

После освобождения папа в Ленинграде не смог найти маму, поехал в деревню, узнал у деда адрес и вернулся за ней. Мама в этот же день со страшным скандалом и проклятиями ленинградской родни (дело было в конце 1938 года) сбежала в Усть-Волму из Ленинграда. Отец снова стал работать в магазине продавцом. Мы жили в Усть-Волме, отец снимал небольшую комнатушку. В 1939 году родители решили строить свой дом. Какими-то не придуманными мгновениями это строительство до сих пор всплывает в памяти, хотя за моими плечами было всего три года. Не могу ничего сказать о том, что не удовлетворяло отца в Усть-Волме, но, прожив в своём только что построенном доме менее полугода, он перебрался заведовать хлебопекарней леспромхоза вблизи деревни Вины, что находится на дороге Петербург – Москва (у Радищева в книге есть глава с таким названием). Я на короткий срок был опять оставлен деду Михаилу. В 1940 году второго марта родился мой брат Николай.

Не знаю причины (может быть отец искал более прибыльное место), но в конце 1940 года мы всей семьей оказались вблизи Любани (опять Радищев), где папа стал заведовать крупной хлебопекарней. Семья снимала половину большого одноэтажного дома, где были кухня и две комнаты. Это время я уже хорошо, совершенно отчётливо помню. Жили мы зажиточно. Мама работала вместе с отцом. У нас была домработница, пожилая женщина, с которой у меня категорически не сложились отношения. Почему – не знаю, но знаю, что я её ненавидел. Последнее вынудило отца рассчитать её и взять в няни брату, а заодно и мне, из деревни Хмелёвки двоюродную сестру мамы. Думаю, что по тем временам наш дом – полная чаша. Количество одежды и обуви отца и матери было каким-то бесконечным. В большой комнате на обеденном столе постоянно стояло блюдо огромных размеров с печеньем, конфетами и фруктами. Редкий день у нас не был кто-нибудь из отцовских приятелей в гостях.

Надо признать, что отец был подвержен весьма и весьма зелёному змию. На жизнь и пьянки расходовались большие деньги. Мама до ужаса переживала, что при очередной ревизии будет обнаружена крупная недостача в бюджете хлебопекарни и отца посадят в тюрьму. Но, ни одного раза, даже после внезапных ревизий, никаких недостач не обнаруживалось. Видимо, в отце была жилка немалого бизнесмена, что позволяло ему всегда «выходить сухим из воды». Папа был коммуникабельным, общительным и бесконечно добрым, часто изрядно озорным, любившим и имевшим в большом количестве друзей, человеком. Часто в гости заходил месячный священник. К одному из приходов, как рассказывала мама, папа втихомолку научил меня одной похабной частушке. Под игру «пень-колода» или «тыну-пылу» на давно купленной для меня гармони, выполняя просьбу отца с подвохом, я запел для батюшки:

Сидит поп на льду,

Продает манду –

Попадья голосит,

Продавать не велит.

Опешившая от стыда, мама стала просить прощения священника, а довольный выходкой сына отец заразительно хохотал.

Все знакомые папы, для кого он когда-то сделал доброе, ко мне и брату Николаю, уже выросшим, относились приветливо и так по-доброму хорошо (когда узнавали, чьи мы сыновья), что «без комка в горле» воспринимать это было невозможно. Отец нас боготворил. Я помню, с каким восторгом сидел на его плечах, а он километрами носил и носил меня. Я любил, когда он меня мы в бане, когда катал на санках; когда (в ужасные зимние холода) сбежавшего от няни, прибежавшего через лес в хлебопекарню (не знаю, какой длины была дорога, но не менее двух километров) и, как правило, написавшего в штаны, он обмывал, отогревал, переодевал, а после на большой сковороде только для меня пёк необычайно вкусный калач. За самовольно безобразный побег от няни мама каждый раз пыталась меня хорошо отшлёпать, но всегда слышала от папы одну и ту же угрозу: «Попробуй только тронь пальцем».

К этому времени мама находилась в положении третьим ребёнком. Они с отцом в августе 1941 года собирались ехать в отпуск в Хмелёвку. Меня в Хмелёвку очень просил дед Миша, не столько он, сколько бабушка Настя, действующая через деда. Здесь надо сделать некоторые пояснения.

* * *

Мой дедушка по матери, Алексеев Михаил Алексеевич, родился в октябре 1887 года. Был третьим ребёнком из четырёх. Перед его рождением в семье случилась беда. Старшая сестра (?) по неосторожности уронила с высокого крыльца родившегося после неё брата Якова. Из-за повреждения позвоночника он вырос горбатым, неспособным к крестьянскому труду. В связи с этим после сельской четырёхклассной школы его пристроили в ученики к приказчику мануфактурного магазина в Петербурге. Так обязанность кормильца семьи перешла к моему деду. Он также окончил сельскую школу. Читающим книги я его никогда не видел, но он регулярно выписывал несколько газет и прочитывал их «от корки до корки».

Деду исполнилось 14 лет, когда он остался без отца, которого задавило в лесу огромной елью. Спиленная ель не упала на землю в снег, а в наклоненном состоянии застряла между другими елями. Прадед влез на спиленную ель, попытался её раскачать и тем самым поспособствовать падению на землю. Во время падения ель неожиданно завращалась вокруг собственной оси. Прадеда не только придавило к земле. Сломанным суком была насквозь проколота грудь. Он умер. Дед Миша поехал за мужиками в деревню, привёз их к месту гибели отца. Общими усилиями несчастного освободили из-под ели.

Первая жена деда Миши, моя родная бабушка, умерла в 1919 году, надорвавшись непосильным трудом, вскоре после рождения второго сына в 1918 году. Мамин старший брат Михаил родился в 1907 году, мама – в 1913 году. Дед остался с тремя детьми, старшим было 12 и 6 лет, последнему один год, и с престарелой своей матерью, которая пережила свою невестку на 4 года. Большое хуторское хозяйство легло на плечи этой семьи. Дед был излишне крутого характера, и дяде Мише с моей мамой жилось, ох, как не сладко. А когда умерла моя бабушка (маме исполнилось 10 лет, а дяде Мише – 16), то вся домашняя и много полевой и другой работы легло на плечи этих двух детей, без матери, без ласки, без взрослой женщины в доме. По словам мамы, у деда были любовницы, но женился он вторично после того, как женился Дядя Миша и мама вышла замуж. Дяде Николаю шёл 15-й год и через три года он был призван на действительную службу. Уже мне взрослому дед говорил, что он сознательно так долго не женился второй раз, так как не хотел, чтобы дети росли с мачехой.

По законам царского времени дед Миша после смерти отца являлся основным кормильцем семьи и не подлежал мобилизации. Временное правительство после Февральской революции отменило эти льготы, деда призвали в действующую армию. Он оказался в окопах на территории Латвии, где-то недалеко от Риги. Там ему довелось слышать выступление перед солдатами А. Ф. Керенского с призывами довести войну до победного конца. Дед не один раз говорил мне: «Ох, и говорит же хлёстко и плавно он умел». Полк, в котором служил дед, по каким-то причинам сначала оказался в Петрограде, а потом его расформировали. Дед Миша вернулся в свою родную Хмелёвку и в конце 1918 года был мобилизован в Красную армию.

С учётом семейных обстоятельств ему разрешили служить в ближайших к месту постоянного проживания уездах. Служба заключалась в наведении (поддержании) общественного порядка, в основном, в разорении (раскулачивании) трудолюбивых крестьян. Будучи сам владельцем хутора дед видел несправедливость разорения крепких крестьянских хозяйств. Однако, во имя сохранения собственной жизни приходилось всё это терпеть. Однажды его во главе небольшого отряда послали для изъятия «лишних накоплений» на хутор, хозяин которого чем-то сильно не угодил Советской власти. Приказано было хозяйство разорить «дотла». На мужика сразу надели наручники. В семье оказалось восемь детей, что называется «мал, мала меньше». Когда все пять коров приготовили для доставки в уездный центр, дед, видя такую ораву рыдающих малышей, приказал одну корову оставить в хозяйстве. В отряде нашёлся «благожелатель», донёс на деда. Его судили, обвинили в сочувствии к кулакам – «врагам» трудового народа и приговорили к расстрелу.

Никто и никогда не объяснит влияние на судьбу каждого из нас «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СЛУЧАЯ». Когда деда вели к стене для расстрела, он неожиданно увидел идущего по двору своего дальнего родственника, приехавшего из Великого Новгорода в уездный центр Крестцы. Этот человек был главным чекистом Новгородской губернии, до этого служил на Балтике, принял Революцию и перед назначением в Новгород служил в комендатуре Петропавловской крепости. Дед окликнул его. Последовал вопрос: «Михаил, что происходит с тобой?» Оставался один ответ: «Ведут на расстрел». Незамедлительно было принято решение об отмене расстрела. Родственник не только спас жизнь деда, но и сумел добиться его демобилизации из рядов чекистов.

* * *

К этому времени прошло около года, как у деда умерла жена. Его престарелой матери с тремя внуками (старшему не было 13-ти лет, младшему – двух лет) было не под силу вести хуторское хозяйство. Создавшееся семейное положение послужило обоснованием демобилизации. В документах зафиксировали службу деда чекистом, что впоследствии сыграло с ним злую шутку. Когда наступила коллективизация сельского хозяйства, деду за это пришлось расплачиваться. Его вызвали в волостной совет и сказали: «Будешь в своей деревне организовывать «колхоз». Отказаться от такого «лестного» предложения – подвергнуть себя смертельной опасности. Так моему деду, «липовому» подневольному председателю вновь создаваемого колхоза пришлось показывать пример расставания со своей собственностью, в первую очередь, с домашним скотом. Уже повзрослевшему мне он говорил: «Знаешь, сдав в колхозное стадо овец, двух коров и молодого сильного жеребца, вернулся домой и в хлеву выл «волком», грыз зубами провонявшие брёвна и горько плакал. Вот такой была моя добровольность вступления в колхоз». «Добровольно» пришлось сдать и 30 гектаров ухоженной пашни, сенокосных угодий и делянки со строевым лесом. При этом следует помнить, что отцу деда (моему прадеду) пришлось не только выкупить эту землю, но и непосильным трудом привести ее в порядок. Всё подобное касалось тех, кому «добровольно» по принуждению пришлось вступать в колхозы. Многие семьи были разорены и высланы за Урал.

Камнем преткновения в человеческом обществе всегда будет являться право на собственность: личную или общественную через общину (государство). В силу своего деревенского воспитания я подсознательно ценил и оправдывал право частной (семейной) собственности. С малых лет видел и понимал неодинаковое отношение людей к труду и к накоплению собственных жизненно необходимых благ. В связи с этим, чем старше становился, тем всё с большим и большим осознанием размышлял о нелёгкой судьбе не только моего деда Михаила, но и всего русского народарождения до 1900 года. Это были сложившиеся характеры, люди, которым к началу повсеместной коллективизации было более 30 лет. Они хорошо понимали, что с ними происходит.

Руки у моего деда были неплохие. Он делал не только для семьи, но и на заказ много кадок, больших и малых размеров из еловых, берёзовых и можжевельных заготовок (колотых досок чистых от сучков). Подавляющее число крупных цветов (их было много у нас) росло в деревянных цветочниках на ножках, изготовленных дедом. Для хранения съедобных припасов все кадки – дело рук деда. В школьные годы мне доводилось помогать ему. Обычно я строгал доски из просушенных заготовок. Крепились кадки, набранные из отдельных досок, несколькими рядами деревянных обручей. Изготавливали обручи из тонкоствольных берёзовых побегов диаметром около 3-х см. С одной стороны заготовку на обруч срезали для получения плоской поверхности с целью плотного прилегания обруча к наружной поверхности кадки. Вся сложность скрепления между собой отдельных досок, из которых набиралась кадка, заключалась в выборе такой длины обруча, которая исключала бы наличие протечек во всех пазах между досками. Иными словами, внутренний диаметр обруча должен обеспечивать максимальное обжатие досок между собой. Концы согнутого в кольцо обруча между собой соединялись простым замком крест-накрест. Перед тем, как гнуть обруч в равномерное кольцо, его распаривали в горячей воде.

Все, что требовалось иметь в крестьянском хозяйстве, дед Миша мог изготовить сам. Он делал телеги, дровни обычные и дровни-американки, насаживал косы на косовище (в нашей деревне – косавьё), деревянные грабли для сенокоса и даже станок для изготовления дранки с конским приводом. Необходимые металлические детали для всех своих изделий дед заказывал в кузнице. Весь столярный инструмент, топоры, ножовки и пилы содержались в идеальном порядке.

Дед Миша был крепкого здоровья. В начале апреля 1948 года (в возрасте 61-го года) единственный раз в жизни его положили в больницу с тяжелейшей пневмонией. Переоценил обманчивость раннего весеннего тепла: в одной рубашке весь день работал на сборке амбара. Ночью на вторые сутки он сбежал из больницы в одном исподнем. Его одежда была в кладовке под замком. В таком виде задворками деревни добрался до Мсты, на берегу нашёл лодку и глубокой ночью переправился в Хмелёвку. Умер в 82 года в 1969 году. Случилось это так. Проснулся в 7 утра, позавтракал, проводил домашний скот в поле. В девять утра взял небольшую корзинку и ушёл в лес. Вернулся с пустой корзинкой в час дня. Уверен, что он прощался с лесом, с жизнью. Грибы его уже не интересовали. Пообедал. Взял косу и пошёл косить осоку для подстилки скоту. Косил до семи вечера. Накосил, как потом выяснилось, большой стог. Пришёл домой, поужинал, посмотрел телевизор и в десять вечера лёг спать. Утром его увидели в кровати мёртвым. Такую смерть у Господа надо заслужить.

Как и почему, но он осознавал приближение смерти. В 1969 году из-за сложившегося графика работ мне не удалось быть весь август в отпуске. Пришлось детей на этот месяц оставить в Хмелёвке на попечении мамы и деда. В конце августа я за ними поехал на автобусе. При расставании произошло то, что потом меня обескуражило. Дед Миша сидел на скамейке вблизи двери из кухни в коридор. Я и дети говорим ему: «До свидания». Двигаемся к выходу. Неожиданно он прижимает к груди Сашу и впервые в моей жизни плачет навзрыд. «Я больше вас не увижу», – его слова. «Ну, что ты, дед, будет лето, и мы снова все приедем», – пытаюсь его успокоить его. «Нет, Броня, я вижу вас последний раз», – твёрдо заявляет он снова. Увозил детей 29-го августа, а 6-го сентября мама позвонила мне на работу и сообщила о смерти деда.

Курил он с 14-ти лет «со страшной силой» ядрёную махорку и самосад в течение пятидесяти лет. Почувствовал, что от курения ему становится всё хуже и хуже. Однажды, в присутствии племянника, жаловавшегося деду на невозможность бросить курить, достал пачку махорки и кармана, разорвал её и выкинул. «Учись поступать так», – сказал парню. В последующие 14 лет жизни он никогда не закурил, даже в крепком опьянении. Я видел как первый месяц после этого разговора с племянником деду было откровенно плохо, он ходил с почерневшим лицом, но выдержал эти муки до конца. Только люди с сильным характером могут поступать так.

* * *

Вторую жену деда, мою неродную, но бесконечно любимую бабушку, звали Анастасией. Её отчества не помню. Если быть откровенным, то надо сказать, что у меня было две мамы: одна мама родила меня и была мне мамой 68 долгих лет, а другая (бабушка Настя) меня наполнила всем тем, что во мне есть. И если быть совсем откровенным (а им надо быть), то вторую маму я любил больше, очень больше, чем первую. Эти две женщины (до самой смерти бабы Насти) постоянно рвали меня на две части. Я знал, что у меня есть родившая меня мама, но моё сердце было отдано навсегда другой женщине, для которой я был всем на свете, наполнял её жизнь каким-то смыслом. Баба Настя была моложе деда на 16 лет. В 1936 году, когда я родился, ей было 33 года. Деревенская серость и непробиваемая глупость (только так можно объяснить) «не позволяли» родить ребёнка этой женщине при только что переженившихся сыне и дочери мужа. Это чушь собачья, но это факт. В общем, незадолго до того момента, когда меня годовалого оставили деду с бабой Настей (мама уехала в Ленинград, а отца посадили в лагерь) бабушке сделали аборт деревенскими подпольными методами при многомесячном ребёнке. Наверное, можно понять состояние молодой женщины лишившейся своего кровного ребёнка и получившего на руки чужого, но маленького человечка. Я стал ей сыном. Она меня растила, пока мама и отец не вернулись в Усть-Волму.

С таким маленьким бабушке было очень нелегко. Никто её не освобождал от домашнего хозяйства (корова, овцы, поросёнок, курицы, огород 27 соток) и от работы в колхозе. Никаких нянек она ко мне не подпускала. Вопрос решался просто. На все полевые работы она меня брала с собой, расстилала ватное одеяло на земле, что служило местом моих игр и сна под открытым небом. Рядом со мной всегда был огромный чёрный пёс Буян. Бабушка мне рассказывала, что один раз чудом не умерла от сковавшего её ужаса. Она услышала лай Буяна, сначала редкий, а потом отчаянно злой с диким завыванием, что заставило её бросить работу и через всё поле бежать ко мне. Увиденное привело её в шок, ибо у кромки одеяла ползала огромная змея, а Буян перед её головой на согнутых передних лапах исходил на лай, не подпуская змею ко мне. Этот пёс был большим другом моего младенчества, но он предал деда.

Оказавшись в мае 1941 года снова в деревне, когда мне исполнилось около пяти лет, добавил бабушке Насте забот. Часто из-за плохой погоды или характера предстоящей в этот день работы в колхозе она вынужденно оставляла меня в доме под замком на двери в коридор. Хорошо помню: не было случая, что она не оставляла меня без Буяна. Нередко, наревевшись от тоски и заброшенности, засыпал в обнимку со своим закадычным другом. Он добродушно терпел мои выходки.

Дед Миша меня никогда не тронул меня пальцем. Любил по-своему, но назревали неоднократные попытки выдрать меня вполне заслуженно. Баба Настя его побаивалась, но когда видела, что дед близок к срыву, становилась «стеной» на защиту и не позволила ни разу наказать меня ремнём.

* * *

Характер у деда был весьма импульсивный. Внешне он постоянно производил впечатление сурового человека. Я не помню ни одного случая его громкого или заразительного смеха. Однако добрая ухмылка – частый гость на его лице. Юмор деда, как правило, был едким и колким. Он относился к одним из тех редких мужиков, которые чем больше хмелеют, тем добрее становятся. Сострадание к попавшим в беду и большая доля сентиментальности ему были также не чужды. Он боготворил природу, бережно и с уважением к ней относился. По этому поводу приведу пару примеров.

По четырём углам палисадника перед соседним домом, стоявшим на высоком кряжу, хозяин в своё время посадил берёзки. В конце сороковых годов семья разъехалась, дом продали. Берёзы-красавцы продолжали расти и к концу пятидесятых превратились в могучие деревья. Домом на соседней улице, строго напротив нашего, завладел зловредный мужичонка. Каково же было удивление деда Миши, когда он увидел спиленной одну из этих берёз на дрова. Только боязнь тюрьмы остановила деда от убийства этого пакостника. Ссора была более чем грандиозной.

Задворки огорода этого непутёвого семейства находились (через дорогу) строго напротив нашего дома. В створе их изгороди росла старая высокая ель. Дед Миша говорил мне, что он помнит эту ель с самого раннего детства. Под надуманным предлогом (якобы от ели много тени в огороде, что снижает урожайность) негодяй захотел спилить её. Узнав об этом намерении, дед предупредил: «Клянусь своей жизнью, если ты прикоснёшься к ели топором или пилой, я застрелю тебя как последнюю собаку». К этому времени дед купил мне для охоты берданку. После этого ель простояла ещё более 30-ти лет. Следует заметить: этого пакостного мужика вся деревня глубоко презирала. В июле 1941 года он якобы попал в плен. Но все были уверены, что сдался при первой возможности. В противном случае вряд ли он мог служить денщиком немецкого офицера. Сумел остаться живым, каким-то образом избежал расстрела. Отсидел положенное в лагере и в 1953-м году появился в нашей деревне, где жили его отец и жена с детьми.

В конце мая, перед самым началом войны, наша корова наелась травы с ржавыми кровельными гвоздями. Крыши обычно покрывались дранкой. Когда дом разбирали для перевозки на новое место, дранку лопатами вместе с гвоздями соскабливали с опалубки. На месте перегнившей дранки вырастала сочная буйная трава, к которой тянулись коровы. Пастух не доглядел, а корову пришлось забить.

Перед уходом на фронт в июле 1941-го года дядя Миша попросил деда взять к себе его жену с двумя детьми. У них была хорошая корова, которую они привели на двор деда Миши. Корову доила жена дяди Миши, бабушку не подпускала к дойке. Можно было постоянно наблюдать одну и ту же картину. Тётя Нюша приносила на кухню полное ведро парного молока, наливала по огромной кружке своим дочке и сыну этого молока, а я, глотая слюни с тоскливой обидой смотрел, как они пьют этот божественный напиток. Никогда она мне не предложила хотя бы стакан этого молока. Я часто видел, как у бабушки текут по щекам слёзы, но она никогда ничего не сказала этой женщине, жадность которой вынудила бабу Настю на воровство. Она ловила моменты отсутствия тёти Нюши, бежала с трёхлитровой банкой в хлев, быстро надаивала около литра молока и заставляла меня его немедленно выпить. В связи с этим вспоминаются картины фильма А. Тарковского «Зеркало». В этом фильме очень много как будто списанного с меня.

В конце сороковых годов баба Настя заболела. Это был рак желудка. Лечения практически никакого. Окончив семилетнюю школу в Усть-Волме, осенью 1951 года я стал учиться в Крестецкой средней школе №1, в тридцати километрах от Хмелёвки. Через неделю или две приезжал на попутных грузовых машинах, на велосипеде или пешком, за продуктами. Весной 1953 года, перед майскими праздниками, приехал домой очередной раз. Бабушка была совсем плоха. Только вошёл в избу, слышу её слабый голос: «Бронюшка, сынок, иди ко мне». Подошёл, поцеловал, сел на кромку её кровати. Она посмотрела долгим-долгим взглядом на меня и говорит: «Вот дождалась, чтобы последний раз посмотреть на тебя. Две недели не давала себе умирать. Теперь спокойно сегодня умру». «Бабушка, но что ты говоришь такое, ты ещё поживёшь», – пытался её утешить. «Нет, только тебя хотелось дождаться», – был ответ. Молодой был, уснул крепким сном, а под утро слышу стон деда: «Настя, умерла…» Так, в ту ночь не стало бабушки Насти, самого доброго ко мне человека на всём белом свете.

Во время войны дед Миша работал бригадиром в соседней с Хмелёвкой деревне. Буян каждое утро убегал за дедом и весь день был с ним. Домой они возвращались поздно вечером. Вблизи этой деревни находился большой аэродром, а в самой деревне квартировались лётчики и была столовая для них. Буян повадился навещать эту столовую, где ему регулярно перепадали вкусные объедки. Видимо, к каким-то лётчикам он привык. Когда погнали немцев вспять, они его позвали с собой. Деревенские видели, как спокойно Буян оказался вместе с лётчиками в кузове грузовой машины. Пёс ради вкусной кормёжки совершил подлое предательство. Надо было видеть переживания деда и слышать его истошные крики о том, что в нашем доме никогда больше не будет собаки. И её не было около пяти лет.

В первые послевоенные годы, в отличие от довоенных лет, в наших деревнях появилось воровство. Пришлось дома закрывать на замки, чего раньше не бывало. В деревне завелось несколько собак.

Однажды в Усть-Волме оказался какой-то бродячий мужик с собакой, которой предстояло вот-вот ощениться. Она уже с трудом передвигалась. Мужику удалось уговорить местного охотника приютить бедное животное. Но как только собака принесла шесть щенков, через неделю её пристрелили. У охотника были свои три, для разных видов охоты, собаки. Четвёртую содержать не собирался. Сыну охотника (моему приятелю) поручили, как можно быстрее, пристроить щенков. Увидев этих крошек, от одного и них не мог «оторвать глаз». Моим сильнейшим натиском на бабушку Настю удалось заручиться её поддержкой. Вдвоём мы сломили упорное сопротивление деда. Щенок был ещё настолько глупеньким, что не умел хлебать молока из блюдца. Однако, голодным он всё время скулил.

Выпросил у бабушки вырезанный из старой шубы кусок подстилки и постелил на пол за печкой. Надо заметить: овчину для своей шубы дед Миша дубил в растворе со сборки корьём из собственных овец. Для этого с овец долго не стригли шерсть и убивали овцу тогда, когда длина шерсти была более пяти сантиметров. Выделанная овчина с такой длинной шерсть. Хорошо удерживала тепло изнутри.

Глубокой ночью, видимо от голода, щенок невыносимо громко заскулил. Дед вскипел: «Или как хотите успокойте его, или я немедленно выброшу вашу радость в снег». В минуты чрезвычайной опасности в людях часто возникает защитная реакция, неординарное решение. Испуганный до полусмерти возможной потерей щенка, я мгновенно принял единственно правильное такое решение. Схватил горшок с молоком и вылил какую-то часть в шерсть подстилки. Щенок стал сосать мокрые пряди шерсти и быстро успокоился и мирно спал до утра.

Не помню как появилась кличка «Люмпик», но она была присвоена моему щенку, из которого вырос большой и сильный дворовый пёс со светло-бежевым шерстным покровом и небольшим количеством чёрных пятен. Надо сказать, что собаки хорошо знают кому они обязаны своей собачьей жизнью. Люмпик был настоящим преданным другом. Когда я три года учился в Крестцах, мы виделись почти каждую неделю, максимум через две недели. При этих встречах он от меня не отходил. Но надо было видеть, как Люмпик встречал меня во время студенческих каникул. Бросался навстречу, вставал на задние лапы, передние клал мне на плечи и лизал языком лицо до тех пор, пока я не уговаривал его успокоиться. От радости он в этот момент обязательно писался.

Люмпик был добрым умным псом, понимал всё сказанное ему, только что говорить не умел. Поведение его всегда было осознанным. Например, всех знакомых и незнакомых ему людей он спокойно пропускал в наш дом, но, если человек с крыльца сходил без сопровождения кого-либо из нашей семьи, Люмпик прижимал его к стене, грозно рычал, приводя посетителя в ужас, и ждал появления любого из нас. Смерть свою он встретил геройски. Во время одного из зимних посещений своих подруг в соседнем селе в поле на него напала стая волков. Дед Миша мне говорил: «Судя по измятому окровавленному снегу, Люмпик отчаянно сражался. Я подобрал кусок лапы и одно ухо и захоронил, когда весной сошёл снег». Надо полагать: дед забыл свои обиды на Буяна и привязался к Люмпику.

В соседней деревне молодой мужик промышлял охотой и категорически отказывался работать в колхозе. Советской власти такое независимое поведение не пришлось по вкусу, его судили и сослали в Сибирь. Перед судом мужик уговорил деда взять у него крошечную собачонку по кличке «Муська», большую специалистку по охоте на белок. Она стала закадычной подругой деда. Они не расставались даже ночью. Муська по ночам всем портила кровь. Она отличалась повышенной чуткостью. Если в любое время ночи кто-то тишайшим образом проходил мимо нашего дома, собачонка из-за спины деда поднимала лай, способный разбудить мёртвого. Все по очереди спросонья грозились убить её.

После смерти Муськи дед Миша завёл щенка, который вырос в большого дворового пса. Назвали его Трезором. Дед и пёс – пара «не разлей вода», друг без друга не могли существовать. Однажды, во время сенокоса дед снял с себя старый пиджак (коса греет также как топор зимой) и положил на прокос. Забыл о нём, когда уходил вечером с покоса. Подумалось: собака убежала домой без него. Но Трезор не объявился ни ночью, ни на следующее утро. Дед снова пошёл на покос и увидел лежащего рядом с пиджаком пса. Он голодный почти сутки стерёг «добро» хозяина. Трезор долго сердито урчал, выговаривая порицание своему хозяину. Дед, понимая свою вину, вынужден был лишиться принесённых с собой на обед припасов.

Мама мне говорила о том, что она видела и понимала нежелание Трезора продолжать жить после смерти деда. Каждый день с раннего рассвета до поздних сумерек он лежал на кряжу с тоской и слезами на глазах неотрывно смотрел в ту сторону, куда перевезли гроб. На челне через Мсту. Наступившая зима оказалась снежной, вьюжной и холодной. Волки обнаглели, каждую ночь обкладывать малонаселенную деревеньку. Собаки исходили лаем, но ни одна не отважилась покинуть закрытые сени. По твёрдому убеждению мама была уверена в том, что Трезор не хотел жить без деда. Однажды он бесстрашно наскочил за деревней на волчью стаю и был мгновенно разорван на куски.

Господи! Если бы люди были так преданны друг другу, как собаки своим хозяевам.

Теперь вернёмся к началу 1941 года, когда дед Миша и баба Настя стали просить меня у родителей в деревню. Дед приехал за мной и 19-го мая 1941 года мы с ним уехали из Любани по железной дороге до станции Мстинский мост. Вдоль правого берега Мсты от станции до Хмелёвки надо было пройти 28 километров. Совершенно отчётливо помню: после пяти километров идти дальше у меня желания не просматривалось, о чём заявил деду. Никакие его просьбы и уговоры не действовали. Ему пришлось, в дополнение к большой тяжёлой котомке за плечами, нести меня на руках перед грудью. Дед Миша (в свои 54 года на тот момент) был сильным и выносливым мужиком. Однако, через несколько километров даже ему стала не под силу такая ноша. Он умудрился в какой-то момент соорудить плот из собранных в речной тине брёвен, надеясь на нём плыть вниз по течению реки. Но был очень сильный встречный ветер, гнавший встречные волны, которые препятствовали движению плота. Пришлось отказаться от этой затеи и продолжить пеший ход вдоль реки. С частыми остановками для отдыха. Для того, чтобы я меньше уставал, дед меня часто брал на руки. Вот этим попеременным способом кое-как добрели до Хмелёвки.

Затея с плотом таила в себе огромную опасность для нас обоих. Только Господь Бог спас наши жизни. Если бы не было встречного ветра, и дед вывел узкий плот из скользких брёвен, слабо скреплённых между собой прутьями из ивы, на течение подальше от берега, мы оба через короткое время оказались бы на дне реки.

Накануне, перед отъездом, зять с тестем крепко гульнули. Дед был на непонятное число крепче папы, поэтому утром, когда мы уходили, отец спал беспробудным сном. Мама обратилась к деду: «Папа, папа, я сейчас разбужу Николая, пусть попрощается с Броней». На что последовал ответ: «Через пару месяцев приедете, зачем беспокоить человека, пусть спит». Так мы ушли. Потом мне мама говорила, что когда папа проснулся, первыми его словами были: «Почему ты меня не разбудила проститься с сыном, я его больше никогда не увижу». Вскочил с кровати и первый и единственный раз в их совместной жизни (видимо спьяна) ударил её по щеке и заплакал. Через месяц, когда мама его на Московском вокзале Ленинграда провожала на войну, он без конца ей говорил, что никогда не простит того, что она не разбудила его в день нашего с дедом отъезда. Он знал, что больше никогда не прижмёт меня к себе, а я не прижмусь к нему. До конца дней своих буду проклинать и ненавидеть всех тех нелюдей, кто отнял у меня отца. Только выросшим без родного отца понятна та обездоленность, которую носит в себе безотцовщина.

Так, в неполные пять лет, снова оказался на руках бабы Насти и деда. У них не было общего ребёнка, я стал им для них.

С самого начала войны долгое время ничего не знал о родителях. Немцы быстро подошли к Ленинграду, и узнать что-либо о них было невозможно. Как потом выяснилось, события развивались так. Мама, будучи в положении и имея на руках полуторагодовалого ребёнка, вместе с няней (своей родственницей семнадцати лет), не сразу решила пробираться в Хмелёвку вдоль Мсты около 80 км. Способ передвижения один – пешком, ибо ни о каком транспорте в период лихорадочных оборонительных работ под Ленинградом в это время не могло быть и речи. Две молодые деревенские женщины, даже с той поклажей и маленьким ребёнком, что мешало им быстро передвигаться, могли бы добраться до места назначения менее, чем за три недели. Но время было потеряно, так как мама боялась «такой компанией» сдвинуться с места, не хотелось бросать имущества, не знала, что ожидает их в оккупации. Решилась она уходить в начале августа, когда ближайший сосед по дому ей с перекошенным лицом заявил: «Осталось ждать недолго, когда мы вас с вашими выродками перевешаем, как только немцы придут сюда. Вы служили коммунистам». Мама говорила мне, что этот человек много раз занимал деньги у отца, редко когда возвращал долг. Вот такой род людской.

Всё хорошо, понятно и ясно, как говорится, задним числом. Даже в этом случае (уходя в начале августа) можно было не только избежать встречи с немцами, но коренным образом сократить дорогу домой. Для этого надо было дойдя до Спасской Полисти (опять глава Радищева), свернуть на Грузино, здесь переправиться на другой берег Волхова и просёлочными дорогами дойти до Хмелёвки. К тому же эти просёлочные дороги маме были знакомы. Она в десятилетнем возрасте по ним прошла дважды, когда вместе со старушками ходила на богомолье в храм вблизи Новгорода. Но две перепуганные растерявшиеся женщины не могли и подумать, что такая прямая и понятная дорога (через Новгород) грозит опасностями, что в ближайшее время западная половина Новгорода будет занята немцами. Но случилось именно так.

* * *

Вытекающий из озера Ильмень Волхов (строго с юга на север) делит Новгород на две части, восточную и западную. Когда мама добралась до Новгорода, Волхов служил линией фронта. Немцы с западной, а наши с восточной части, беспрерывно «поливали» друг друга прямой наводкой. Город был превращён в полупыль. На той и другой сторонах виднелось много (очень много) церквей и соборов, чудом уцелевших. Всё остальное было разрушено в прах. Эту жуткую картину я видел ещё в 1949 году.

Мама решила, что ничего не остается другого, как попытаться ждать ледостава на Волхове и в ночное время по льду переправиться на восточный берег. Это опять были иллюзии, но человек для себя всегда выбирает, казалось бы, кратчайший путь, который часто (очень часто) оказывается не только самым долгим, но и самым тяжелым. Когда Волхов замёрз, стало совершенно очевидно, что переход через него – мечта несбыточная. Оставалось одно, обходить озеро Ильмень вокруг. Мама решилась на этот шаг в конце ноября 1941 года. К этому времени какие-то крохи взятых с собой вещей были обменены на хлеб. Срок маминого положения увеличился до 7 месяцев. Все трое были истощены до предела. У брата Николая развивался рахит. И мама всё равно решила идти, не ждать наступающей от истощения, от пули или осколка смерти. Маленькая – великая женщина. Вечная ей слава и память о ней для меня священна.

Для описания всех ужасов во время этого перехода, о которых рассказывала мама, да и рассказывать-то она об этом не особо любила, потребовалась бы целая книга. Чем могли жить они все трое, не имея в кармане ни копейки, при том хаосе, который царил вокруг. В один день приходилось иногда до 5 раз перебираться через линию фронта. Эта линия была условной, но по одну сторону её находились немцы, а по другую наши войска или партизаны. Пристрелить с той и другой стороны этих нищих могли в любой момент. Только теперь, когда самому мне идёт восьмой десяток, становится понятной та бесконечная бессеребренность мамы (которую не понимал, более того, которой очень часто возмущался). До конца дней своих она отдавала всё, до последней копейки, до последних трусов и сорочки, до последней корки хлеба любому, кто бы у неё не попросил или не зашёл в дом. Для неё не существовало плохих или хороших людей. Все для неё были хорошими людьми. Накормить человека (любого бездельника, пьяницы, преступника, попрошайку) было простым, ничего незначащим делом. В этот момент сама могла остаться, можно сказать, ни с чем. Значит, до конца дней своих она помнила и знала, что только доброта и отзывчивость нашего народа спасла их от голодной смерти во время этих ужасающих скитаний в лесах и болотах вокруг озера Ильмень.

В конце января 1942 года родилась моя сестра Нина. Роды были в предбаннике, на холодном полу, а в бане жило несколько семей. В селе, где это случилось, оставались один дом и одна баня. Всё остальное было сожжено немцами. Когда мама очнулась после родов в таких условиях и при таком истощении, первое, что она спросила: «Где ребёнок?» Ей ответили, что кто-то завернул девочку в какие-то тряпки и бросил на печку в доме. Мама в прямом смысле поползла в дом и когда ей сняли дочь с печки, она увидела выгоревшую ягодицу новорожденной. В русской печке уцелевшего на всю деревню одного дома что-то кашеварили беспрерывно, печка была сильно раскалена. Если позднее на ягодице взрослой женщины было зарубцевавшееся пятно величиной с крупную мужскую ладонь, то можно себе представить, как это выглядело на тельце новорожденной. Мама пересилила и это, а Господь Бог милостив и рана была залечена.

Какой силой духа надо обладать, чтобы через неделю после родов продолжить искать выход к своему дому. При этом никто не мог сказать маме, занята Хмелёвка немцами или нет. Она упорно шла к своей цели. Было трудно не потерять силу духа и волю к сопротивлению, когда на своём пути мама не один и не два раза видела замороженных маленьких голеньких детей. Невероятно трудно было не последовать этому жуткому примеру. Особенно часто мама вспоминала об увиденных двойняшках-мальчиках, замороженных в бельевой корзине. От увиденного можно было «тронуться умом». Но ничто не заставило маму отказаться от борьбы за жизнь.

К началу апреля 1942 года они добрались до деревни Тупичино Крестецкого района, в которой к этому времени находилась семья маминого брата дяди Миши, моего крёстного. Они из Хмелёвки в Тупичино переехали в конце 1941 года (невестка и свёкор не смогли поладить), получив по телефону сообщение, дед Миша выпросил в колхозе лошадь и поехал за своей дочерью и внуками за 50 км. В 20-х числах апреля мама с братом и сестрой оказались дома. При встрече меня одолевали какие-то боязливые сомнения – мама или нет, так как она была истощена. Неуверенно, по её просьбе поцеловав, не пошёл на руки, а почему-то полез на спину, откуда был немедленно вытащен бабушкой Настей. Мама обиделась, но бабушка Настя решительно заявила, что она очень боится укусов вшей, которые сплошной цепочкой ползли по телу и одежде мамы То же было у брата с сестрой. Чертыхаясь, дед остриг маму, сестру и брата наголо и их долго отмывали и выпаривали в бане. Так я снова был со своей мамой на территории не занятой немцами.

* * *

Как и что происходило с отцом после мобилизации в июне 1941 года можно только предполагать. С мамой у него связь, естественно, была потеряна. В августе 1941 года дед Миша получил от отца письмо с вопросом, не знает ли он что о Екатерине с детьми. Как уже говорилось, мы в Хмелёвке ничего тоже не знали, о чём дед и сообщил отцу. Переписка между отцом и дедом продолжалась около четырёх месяцев, после чего прекратилась. Мы думали: отец погиб. В то время на Ленинградском и Волховском фронтах было много местных, локальных окружений наших войск. Многие из них находились в окружении долгое время. Только этим можно объяснить молчание отца.

В июне 1942 года мы снова получили письмо от отца. К тому времени мама была в Хмелёвке. Между ними наладилась переписка, которая неожиданно прекратилась в конце 1942 года. Через месяц мы получили письмо от друга отца, в котором он сообщал о гибели папы. А в январе 1943 года было получено в районном военкомате официальное уведомление о его смерти. Похоронен отец в братской могиле вблизи деревни Вороново Кировского района Ленинградской области. Так в 29 лет мама с тремя детьми в возрасте шести, двух и одного года, стала вдовой и кормилицей на всю её оставшуюся жизнь. Растить нас в те голодные военные и послевоенные годы было не просто. И если бы не дед Миша, совсем не ясно, остались ли мы в живых.

Не могу себе простить потерю отцовских писем. Их хранила в общей связке мама. В институтские годы я стал просить их на сохранность себе. Мне кажется, что мама мне их отдала, о чём она неоднократно говорила. Где и когда их потерял, не знаю. Это моя вина и беда. Хорошо помню: в одно из писем на маленьком листочке шершавой бумаги отцом было вложено стихотворение К. Симонова «Жди меня».

* * *

Если деревню Хмелёвку взять за центр неправильного круга (с равным радиусом), то линия фронта от неё по окружности находилась от 30 до 65 см. Это был самый настоящий «котёл» на оккупированной немцами территории, где долгие три года действовала советская власть, а первых немцев в этих местах люди увидели только в конце 1944 года, когда стали появляться бригады пленных на лесоразработках. Объяснялось это тем, что на сильно пересечённой местности с множеством непроходимых болот и не менее болотистых дорог, летом и осенью 1941 года наши военные в отрогах Валдайской возвышенности с помощью гражданских (в основном судимых) успели построить хорошо продуманные укрепленные рубежи. Поэтому немецкое командование, очевидно, не считало нужным нести людские потери и сосредотачивало свои силы на направлении главных ударов. При этом наши войска могли только обороняться, на активные действия сил не хватало.

В трёх-четырёх километрах от Хмелёвки вблизи густых сосновых и еловых лесов находились три больших полевых аэродрома с бомбардировщиками. Истребителей было немного, в основном, для сопровождения бомбардировщиков. Самолёты тщательно скрывались вековыми соснами и елями по периметру аэродромов. Поэтому немцы бомбили аэродромы очень редко. Почти каждую ночь десятки самолётов направлялись на бомбёжку немецких позиций Волховского и Ленинградского фронтов, а на утро по деревням расползались слухи о числе не вернувшихся с ночного задания. Часто приходилось наблюдать воздушные бои. Охватывал восторг, когда очередной немецкий самолёт в дыму и пламени падал на землю, и слёзы горечи, когда сбивали наш самолёт, что было также нередко. Между Крестцами и Валдаем был сбит Тимур Фрунзе, сын знаменитого полководца гражданской войны. Похоронили на кладбище в Крестцах. В начале 50-х годов, по указанию К. Е. Ворошилова (приёмного отца) был перезахоронен где-то в Москве. Вблизи аэродромов на старых сельских кладбищах покоится много наших лётчиков.

В Крестцах (в тридцати километрах от Хмелёвки) в конце 30-х годов был оборудован большой полевой аэродром. Этот аэродром входил в общую оборонительную систему наших западных границ, но на третий день с начала войны, за три часа, немецкими самолётами на бреющем полете без единой потери с их стороны было уничтожено фактически всё. После восстановления и пополнения самолётами он многократно подвергался атакам немецких штурмовиков. На этом аэродроме базировались истребители.

Железнодорожная тупиковая станция в Крестцах часто подвергалась бомбёжкам. Происходило это регулярно после прибытия составов с войсками или военным снаряжением для северо-западного фронта. Методичность настораживала. Начальник станции оказался шпионом. Была обнаружена радиостанция.

* * *

Через один месяц после возвращения из своих скитаний мама начала работать в колхозе и проработала здесь до января 1943 года. Много мне довелось читать правдивых и безмерно приукрашенных или без меры злобных описаний колхозной жизни. Она же, эта колхозная жизнь, запомнилась такой, какой была на самом деле. Помню эту самую жизнь с шести-семи лет, с военного 1943 года, только как полусумбурный набор фактов, а осознание, полное или неполное – это другой вопрос, пришло, безусловно, позднее.

В быту народ был непритязателен. Все жили в бревенчатых домах – пятистенках, состоящих обычно из крыльца, холодных сеней, кухни и передней комнаты, в которой спали. Больше одной кровати ни у кого не было. Она служила местом складирования перьевых подушек и соломенных матрацев в дневное время. На ночь матрацы стели прямо на пол, обычный покрытый домоткаными половиками. Взрослые и дети спали вместе, как у нас говорили, «вповалку», и полы во всех домах настилались из широких еловых досок толщиной в пять-шесть сантиметров. Обычно мыли их каждую неделю и застилали домоткаными половиками. Перед праздниками половики протирали речным песком, загрязнённые места отскабливали кусками битых стёкол. Красить полы начали только в конце 50-х годов, что значительно облегчило уход за их чистотой.

В каждом доме в кухне была большая кирпично-глиняная печка, в которой готовили пищу и пойло для скота. Она же служила источником тепла в доме. На ней многие спали (особенно старики), а также отогревались после работы в холодное зимнее время или под осенними ливневыми дождями. Под кухней устраивался подвал для хранения в зимний период картошки и всех других овощей в благоприятных температурных условиях. Основные запасы картофеля (на весну и лето, включая семена на посадку) хранили в ямках, которые вырывали в строго песчаном грунте, обычно на высоких сопках. Для лучшей сохранности, а также защиты от мышей и крыс, морковь и свёклу хранили в ящиках с сухим речным песком. Обычно этих запасов хватало до нового урожая. Капусту (каждый кочан в отдельности) подвешивали на шпагате к подвальным балкам. Использовали эту капусту только на пироги по большим праздникам. Последние кочаны приберегали для Пасхи.

В холодное время печку топили утром ежедневно, но тепла от неё на весь дом в течение суток не хватало. Для поддержания тепла в передней комнате устанавливалась узкая, высокая, в длину человеческого роста, печка-лежанка. Топилась она только в зимнее время по вечерам, в сильные морозы и по утрам. Окна на зиму утеплялись установкой вторых рам. Щели уплотнялись ватой или паклей и заклеивались бумагой с помощью крахмального клейстера. В летнее жаркое время старались печки не топить или топить не каждый день. Еду готовили на улице.

Мебелью служили столы, скамейки и табуреты – изготовления деревенских столяров. Во многих домах платяных шкафов просто не было. Основой кухонной и обеденной посуды служили глиняные горшки и миски. В каждом доме имелось какое-то количество фаянсовой посуды, что называется «с миру по нитке». Пару раз в году эту посуду укладывали в большие группы, засыпали древесной золой, заливали водой и под крышкой весь день держали в сильно натопленной печке. Отмытая после этого посуда блистала первозданной чистотой. Пользовались и деревянной посудой, особенно ложками, половниками и деревянными вёдрами. Не брезговали пользоваться жестяными ёмкостями из-под консервов. В каждом доме имелся самовар. В печках всё готовилось в чугунах или на чугунных сковородах. Умывальники были подвесными, в большинстве глиняными.

Верхней одеждой, в том числе и в зимой, служили телогрейки (в наших краях их называли фуфайками). В зимнее время все ходили в валенках, восхитительном создании русского народа. С шерстяным носком в валенках были не страшны любые морозы. Во время влажной зимней погоды на валенки натягивались резиновые гамаши.

Летом, осенью и поздней весной многие ходили в лаптях. Мне лично довелось сносить не одну пару лаптей, качественно сплетённых дедом Мишей из липового лыка, которое заготавливалось весной в определённое время из молодых побегов. Высушенное на солнце лыко могло храниться десятилетиями. Когда появлялась необходимость сплести очередные лапти, нужное количество лыка распаривали в горячей воде, это позволяло его разгладить из трубочного состояния и нарезать узкими ровными полосками, шириной не более полутора сантиметров. Заплетались лапти с пятки. Для предания формы и требуемого размера использовались деревянные колодки (в хмелёвском наречии – копылы). Толщина лаптей определялась сезонностью носки, но не менее двух слоёв лыка. Для проталкивания лыка через диагонально расположенные клетки и его затягивания использовался костык, специальное приспособление для плетения лаптей.

Умело завёрнутая в холщовую или шерстяную онучу (портянку) нога вставлялась в лапоть и зашнуровывалась крестообразно прикреплёнными к лаптям нетолстыми верёвками требуемой длины. Лапти были хороши в мокрую погоду: сколько воды попадало в лапоть, столько же из него сразу и вытекало. Ногам в сырых портянках все равно было тепло. Но ходили не только в лаптях, у многих были резиновые и кирзовые сапоги. Изношенную старую обувь называли «опорками». Немногие в зимние морозы могли надеть полушубок из овчины. Большинству приходилось руководствоваться мыслью о том, что «топор лучше шубы греет».

Для стирки одежды и белья, кроме хозяйственного мыла невысокого качества, использовали щёлочной раствор, приготовленный из золы. Высушенное на открытом воздухе бельё пахло свежестью. Зимой выстиранное бельё стелили на снег для вымораживания из него влаги. Утюгов не было. Разглаживали бельё с помощью вальков, передвигаемых ручками-каталками. С семи лет разглаживание белья в нашей семье было моей единоличной обязанностью.

Каждую субботу (особенно в летнее время) все семьи мылись в банях, на всю деревню их было шесть. Топились они «по-чёрному», т. е. дым выходил наружу через открытые двери и воздушные «отдушины». Не имевшие бань пользовались добротой соседей.

* * *

В моей родной Хмелёвке в 1943 году было 18 дворов с общим населением 63 человека. Из них 7 мужиков в возрасте от 55 до 65 лет, один в конце 1943 года умер от голода. Всё держалось на женщинах и ребятишках что были постарше. На войну из этой деревушки ушло 11 человек, вернулся домой целым и невредимым один и в конце 46-го умер от истощения. Нашли в лесу, в канаве, был пастухом колхозного коровьевого стада.

Большинство семей в эти суровые годы жило впроголодь. С горем пополам кормились картошкой, овощами, грибами, ягодами. Варили лебеду, крапиву и другие травы, ранней весной выкапывали на колхозном поле перезимовавшую (оставшуюся в земле после сборки осенью) полусгнившую картошку, пропускали через мясорубку и пекли что-то вроде оладий, которые почему-то назывались «лепсиками». Чтобы накопать ведро этой картошки, приходилось перекапывать большие площади, что отнимало немало сил. В летнее время, когда взрослые трудились в колхозе без выходных дней, заботой нас, деревенских ребятишек, был сбор ягод и грибов. Природа Проведением Господним в военные годы щедро одаривала несчастный народ: грибов и ягод в лесу было в избытке, только собирай. В лес малышня ходила каждый день и не с корзиночками в два-три литра, а с вёдрами и большими корзинами. Домой было не велено приходить, пока ведро не будет полным ягод, брусники или черники. Малины тоже набирали помногу.

В то время сахарный песок – большая редкость, да и купить его было не на что. Деньги в колхозных семьях – также редкость. Поэтому вместо приготовления варений, малину и чернику сушили. Бруснику парили в печках, и весь год хранили в деревянных кадках, а клюква сама по себе сохранялась долгое время. Кстати, клюкву никто не называл клюквой, все называли её журавиной (видимо, как ягоду журавлей). Грибы не мариновали, а сушили и солили. Всё собранное в лесу служило важным подспорьем в питании, к тому же вкусным. Свежая черника или малина, залитые в миске молоком, вкуснее и полезнее всех современных молочных продуктов.

Перед заполнением кадок (брусникой, солёными грибами и огурцами, квашеной капустой, а также зелёным крошевом) на долгое хранение их обязательно тщательно промывали и дезинфицировали. В вымытые кадки наливали небольшое количество воды, укладывали ветки можжевельника, нагревали «до колена» камни небольших размеров и опускали их в плотно закрытые сверху кадки. Это называлось «пропарить кадки», пары можжевельника (по-деревенски «вереса») обладали высокими дезинфицирующими свойствами. Кадки с солёными огурцами хранились в достаточно прохладном месте, но их нельзя было заморозить, ибо замороженный огурец – это плохой огурец. Бруснику, солёные грибы, капусту и крошево стремились хранить в кладовках совершенно незащищённых от наружного воздуха. При замораживании эти продукты великолепно сохраняли свои вкусовые свойства.

Но, как это ни парадоксально, самые страшные голодные времена наступили сразу после войны, в 1946, 1947 и 1948 годах. Во-первых, были неурожайные годы. Во-вторых, содержание огромной армии и поддержание промышленного рабочего класса в целях обеспечения этой армии вооружением явились причиной того, что результаты всего крестьянского труда стало забирать себе государство. Оно буквально грабило индивидуальные хозяйства. Они облагались денежным налогом – были нормированные количества сдачи государству картофеля, молока, яиц, шерсти и т. д.

В довоенные годы собирали хорошие урожаи зерновых, на ещё не потерявших свою ухоженность полях. На заработанные трудодни колхозники получали достаточное количество зерна для всех семейных нужд. В некоторых хозяйствах имелись ощутимые запасы. Поэтому, когда меня 19-го мая 1941 года привезли в деревню на лето, в кладовых у деда с бабушкой количество мешков с рожью поразило моё воображение. Высота складирования была более двух метров на площади в четыре квадратных метра. Эти запасы и спасли нашу семью в военные годы от голода.

* * *

Большим подспорьем в питании моих родных «хмелюнов» служила выловленная во Мсте рыба. Она была очень вкусной. Ловлей рыбы, в основном, занимались детвора и молодые парни. Существовали строгие запреты на браконьерские способы. Однако только этими способами в деревне и ловили рыбу. Строго говоря, разрешалось пользоваться только удочками (в то время спиннингов не было). Лески для удочек делались из конского волоса.

Весной в половодье вода выходила из берегов и заполняла примыкавшие к реке ручьи, овраги, береговые углубления и даже береговые луга (потому их и называют заливными). Вода в половодье всегда мутная, что позволяет рыбу ловить простым способом – вычерпывать. Черпуха представляла собой крепкий длинный шест, к концу которого крепилась поперёк рейка длиной около трёх метров. К этой рейке и самому шесту крепилась с мелкой ячейкой сетка. Всё это походило на большой сачок, который плавно опускался в воду, плотно прижимался к земле и в прижатом состоянии вытаскивался из воды. Иными словами, такая ловля осуществлялась вслепую, в надежде на удачу. Этим же способом ловили рыбу во время ледостава. В это время, как правило, уровень воды невысокий. Идущий по всей ширине реки лёд вынуждает рыбу прижиматься у берегов, как можно ближе к кромке воды. В тёмное осеннее время при ледоставе ловля черпухой была не менее результативной, чем весной.

Летом рыбу ловили неводами, сетями, перемётами и «на дорожку». Для ловли неводом требовались два челна и четыре человека. Происходило это так. Сначала на челнах поднимались на четыре-шесть километров вверх, против течения реки. На установленных вниз по течению реки строго параллельно челнах (на ширину невода) в корме садились по одному человеку. В носовой части каждого челна располагались с короткими (в виде лопат) веслами другие двое участников ловли. Их задачей было удерживать слабыми, мало слышными гребками, строгую параллельность и равнозначную скорость обоих челнов при свободном их движении вниз по течению. Невод представлял собой двухрядную сеть. Первая сеть с крупной ячейкой шириной не более полутора метров и длиной около пяти крепилась к двум шестам длиной в четыре метра. Второй ряд делали из сетки с мелкой ячейкой, также крепили к шестам. При этом вторая сеть была одинаковой длины с крупноячеистой сетью, но значительно шире, что способствовало более лёгкому запутыванию рыбин. Сидящие в корме челнов с помощью шестов плотно прижимали сети к дну реки и волокли их вместе с движением челнов. Сигналы о попадании рыбы в невод легко улавливались через прикрепленные к сетке и через петли к обоим шестам тонкие шнурки, которые наматывались на один из пальцев руки, удерживающей шест в вертикальном положении. Таким же способом легко улавливались при движении челнов камни, топляк и прочие препятствия для невода. В этих случаях невод быстро приподнимался на требуемую высоту и снова прижимался ко дну.

Ловля сетями отличалась незатейливой простотой. Мелководную заводь полностью перекрывали сетью. С противоположного конца заводи несколько человек с невообразимым шумом и грохотом двигались в сторону сетки. Сколько было рыбы в заводи, столько её с перепугу оказывалось в сетке.

Перемёт – это бечёва длиной до пятидесяти метров с прикреплёнными к ней примерно через каждый метр тонкими поводками из конского волоса. На конце поводков крепились крючки, а на них – мелкая живая рыбёшка или накопанные в речном иле вьюны. Перемёты устанавливаются только поперёк течения (обычно на всю ночь, а часто и на полные сутки), что позволяет течением реки имитировать сводное движение рыбок и обеспечивает стремление поживиться ими, оказавшись на крючке.

При ловле «на дорожку» с кормы челна с небольшой вьюшки распускалось 20-30 метров тонкой верёвки с прикреплённой на конце блесной. Ловить приходилось только вниз по течению (лодочными моторами в наших краях в те времена «и не пахло»). Для того, чтобы блесна при малой скорости не ложилась на дно, приходилось усиленно грести. Таким способом обычно ловили вдвоём, так как один человек быстро уставал.

В тёмное осеннее время рыбу «лучили». Для этого к носу челна крепилась выдвинутая вперёд железная коробчатая подставка. На неё укладывались и поджигались просмоленные сосновые поленья, что позволяло в темноте всё хорошо видеть в воде на большую глубину. Ловили обязательно вдвоём: сидящий в корме осторожно передвигал челн вдоль кромки воды у берега, а находящийся в носу внимательно всматривался в освещённую воду. Если он замечал стоявшую рыбу, быстрым ударом остроги стремился подцепить её.

Находились немногие смельчаки, ловившие рыбу с весеннего половодья до ледостава осенью мережами. Их нещадно штрафовали, конфисковывали мерёжи, но они снова и снова восстанавливали свой промысел.

В военные и первые послевоенные годы нередки были случаи варварской добычи рыбы, при которых в реку бросались толовые шашки или даже ручные гранаты. Это называлось «глушить рыбу». Этим подсудным деянием стремились заниматься как можно дальше от населённых пунктов. Подводные взрывы убивали всю рыбу на немалом расстоянии. Всплывшую на поверхность реки её быстро уносило течением. Успевали выловить только малую часть. Остальное становилось добычей деревенских ребятишек или бесцельно пропадало.

В 40-е и 50-е годы рыбы во Мсте водилось вполне достаточно для того, чтобы верить в удачу каждой рыбалки. Однако дед Миша говорил, что рыбы в реке до постройки Волховской ГЭС водилось несоизмеримо больше. За полтора-два часа удочкой гарантированно можно было наловить полностью десятилитровое ведро. Плотина перекрыла движение рыбы из Балтийского моря в верховье Мсты и других рек, соединённых с озером Ильмень.

В послевоенные годы рыбному богатству Мсты нанесли непоправимый урон после организации пассажирских перевозок между Новгородом и железнодорожной станцией Мстинский Мост. Использовались речные суда на подводных крыльях, развивавшие скорость до шестидесяти километров в час. Это приводило на стеснённом пространстве реки к образованию сильных бегущих волн. Они не только размыли берега, но, самое главное, они каждодневно убивали обычно греющихся у кромки воды мальков. Природоохранные власти осознали это слишком поздно.

* * *

До конца 50-х годов основным продуктом питания в деревне оставалась картошка, она спасла русскую деревню от полного вымирания. В это время ржаной хлеб не был «всему головой» не из-за потери своей значимости, а потому что его в большинстве семей было слишком мало.

Третье место по значимости в деревенском питании принадлежало молоку. Однако, на 18 дворов было только семь с коровами. Приходилось отказываться от коров, а для молока содержать коз. Отношение деревенского люда к этой упрямо-шкодливой породе животных было презрительно-брезгливым. В части хозяйств держали овец и свиней. Курицы были у всех. Отказ от коров обуславливали прежде всего невероятными трудностями (для одиноких женщин с малыми ребятами) – заготовки необходимого количества сена на зимний период. Следует заметить, что до конца августа категорически запрещалось запасать сено для собственного скота. Если кто осмеливался это сделать, сено немедленно отнималось. Пока не заготавливалось необходимое количество сена для колхозного стада, о своей скотине беспокоиться запрещалось. При этом руководство колхозов стремилось под личные покосы отводить самые неудобные участки (овраги, ручьи и т. д.) с плохой травой. Под пастбища деревенского стада выделялась на всё лето небольшая площадь, трава на которой быстро съедалась, а колхозникам приходилось сообща «мудрить» как накормить, даже в летнее время, свою личную скотину. В пастухах появились деревенские мальчишки 11-13-ти лет.

Деревенское молоко, выпитое само по себе, – очень питательный продукт. Если к молоку добавлялись чёрный хлеб или варёные картофелины – это была сытная пища. До появления в нашей деревне в начале 50-х годов сепараторов с ручным приводом расчётливые хозяйки из молока производили сливочное масло, сметану, творог, простоквашу и сыворотку. Для получения сметаны молоко разливалось по невысоким глиняным плошкам. Чем больше поверхность этих плошек по отношению к объёму налитого в них молока, тем больше сметаны (выделившегося из молока жира) снималось с поверхности прокисшего молока. Для ускорения закисания плошки с молоком располагали в тёмном месте. В течение недели сметана накапливалась в узком горшке, желательно цилиндрической (не конической) формы. В конце недели эта сметана мутовкой сбивалась в масло. При вращении мутовки из сметаны выделялись последние остатки кислого молока, которые добавлялись в пойло. Получение масла таким способом – малоприятная работа, требующая большого долготерпения. Как правило, это входило в мои обязанности. Огромное спасибо деду Мише, облегчившему мне этот труд. Для этого он сделал из можжевельных досок узкий бочонок (с внутренним диаметром в 15 см) высотой 80 см. Внутри этого бочонка вручную передвигался вверх-вниз поршень из доски толщиной 20 мм, в котором по его окружности были отверстия диаметром 15 мм. При движениях поршня вверх-вниз сметана интенсивно переливалась через отверстия, что значительно ускоряло и облегчало процесс получения масла.

Оставшаяся после снятия с её поверхности сметаны простокваша использовалась как таковая или из нескольких плошек сливалась в один большой глиняный горшок, который ставился в подостывшую печку. К вечеру в горшке образовывались творог и сыворотка. Всё это выливалось в решето с мелкой ячейкой, поставленное на ёмкость, что обеспечивало отделение творога от сыворотки. Большая часть творога шла в пироги. Изредка творог разводили в молоке с небольшой добавкой сахарного песка. Получалась вкусная похлёбка. Сыворотку использовали для приготовления окрошки и тюри. В летнее время часто готовили холодный свекольник и похлёбку со сметаной.

На молоке варили каши из разных круп и овсяный кисель. Очень редко готовили молочный суп. Если позволяли запасы сахарного песка в доме, часто его варили в молоке на чугунной сковороде, охлаждали и разрезали на дольки. Это в детстве казалось таким вкусным. Только поэтому на всю жизнь у меня сохранилось пристрастие к конфетам «Коровка». Когда сестра, брат и я были «пузатой мелочью», бабушка Настя ежедневно утром ставила в печку конусообразный (с широким верхом) горшок молока. К вечеру получалось вкусное топленое коричневого цвета молоко, которое нас интересовало мало. Мы с замиранием ждали каждый свою дозу запёкшейся по верху плёнки молока. Вот это было вкусно.

Когда в деревне купили в складчину два сепаратора, процесс приготовления сливочного масла из молока упростился. Свежевыдоенное (ещё тёплое) молоко пропускали через сепаратор, разделяя его на сливки и обрат. Частично сливки использовались в качестве добавки в чай или в щи, в основном из них готовили сливочное масло. Обрат шёл на приготовление простокваши и творога, а также на подкормку маленьких телят и поросят. Котов и кошек кормили молоком, обратом не оскорбляли.

* * *

В середине 50-х годов условия питания моих земляков постепенно менялись в лучшую сторону. Разносолов не наблюдалось, но пища была экологически чистой и полезной. В дополнение к молочным продуктам первое место занимали щи из крошева, которое мелко рубили сечками из зелёных (наружных) листьев белокочанной капусты. Вместе с мясом и небольшим количеством мелко нарезанной картошки крошево с необходимым количеством воды в чугунах под тяжёлой также чугунной крышкой ставили в хорошо протопленную русскую печку. К обычно позднему вечернему ужину распаренное в мясном бульоне крошево становилось мягким и очень вкусным. Не портила этого вкуса и добавленная в тарелку ложка сметаны. Остатки несъеденных щей оставляли на следующий день, разогревали и съедали в обед. Щи из зелёного крошева, поставленные утром в печку, к обеду текущего дня не поспевали. В зимнее время, когда в семье было мясо, вторым по важности блюдом являлась тушёная в печке картошка. К вечеру в чугунах она пропитывалась мясным соком, баранины или свинины, приобретала коричнево-красный цвет, становилась очень вкусной. В летнее время часто варили щи из щавеля, которого в лугах и по берегам Мсты росло «хоть отбавляй».

Часто готовили дрочёну: картофельное пюре на молоке, наполненное мелко рубленными солёными грибами, на сковороде запекали в печке. Не забываем вкус испечённых в нашей русской печке пирогов-рыбников. Очищенную от чешуи и выпотрошенную рыбину заворачивали в капустные листья и запекали с луком в тесте из ржаной муки. Пропитанные рыбьим жиром и капустно-луковом соком корки пирога шли нарасхват, о запёкшейся рыбе и говорить нечего.

Корову, как уже отмечалось, купить и содержать большинству семей было «не под силу». Поэтому их берегли как можно дольше. Предельно старых коров (с малыми надоями) заменяли молодой тёлкой, иногда от чужой коровы, ибо не от всех коров получали высокие надои. Как правило, телят-одногодок к концу осени стремились максимально достижимо откормить (набрать живой вес) и сдать в заготовительную контору по весьма выгодным для колхозников расценкам. Это была единственная возможность приобрести достойную сумму денег на одежду, обувь и другие семейные расходы. По этой причине для внутреннего потребления оставалась баранина и свинина, немного курятины.

С курицами и петухами расправлялись я или бабушка Настя, овец резал дед сам. Когда же наступала очередь свиньи стать мясом, приглашали кого-нибудь и умевших убивать это сильное животное. Шкуры с овец, телят и свиней, а также разделку туш, дед Миша выполнял без какой-либо помощи. Он каждый раз, перед тем как забить овцу или свинью, всю ночь не мог заснуть. Его тоскливые глубокие вздохи не давали спать всей семье. Дед был с виду суровым человеком, а на самом деле добрым и жалостливым. Когда резали свою скотину, дед старался всю кровь собрать в ведро. Из неё они с бабушкой Настей изготавливали кровяную колбасу. Технологию сворачивания крови при прожаривании её на сковороде точно не помню. Свернувшаяся кровь набивалась в отрезки пригодных для этого тщательно промытых кишок.

Самой тяжёлой и самой страдной в деревенском труде являлась сенокосная пора. Без мясной пищи косарям сил не хватало. Понятно: никаких холодильников в те времена не было. Чтобы сохранить годным к потреблению какое-то количество мяса в летнее время его в конце зимних холодов коптили. Дед Миша это делал так. Заготавливалось необходимое количество дров из сырой ольхи. При горении от этих дров мало жара, зато превеликое множество горячего дыма. Мясная туша подвешивалась к потолку над заполненным водой встроенном в каменку котлом (пустой котёл мог треснуть). Для сбора стекавшего во время копчения с мясной туши сала на кромки котла устанавливался противень. Продолжительность копчения определялась размером туши.

Сохранившееся с предвоенных лет зерно на муку мололи на мельнице в соседней деревне. В военные и первые послевоенные годы зерна колхозникам выдавали крохи. Поэтому его мололи вручную. В нашей семье были не каменные, а деревянные жернова (каменные валялись во дворе). Они представляли и себя два круглых плеча диаметром 60 см и высотой 30 см каждый. В верхнюю поверхность нижнего и нижнюю поверхность верхнего были вбиты много металлических пластин. Они на пару миллиметров выступали над деревянной поверхностью. В центре верхней половины имелось сквозное отверстие диаметром 10 см. В него засыпалось зерно и вращением одного круга по другому перемалывало в муку.

Если на трудодни выдавали семена льна, из него готовили льняное масло. Семена сильно распаривали в печке и наполняли ими конусообразные мешочки из плотной прочной льняной ткани. Эти мешочки вставлялись поочередно с деревянными клиньями в конусообразную щель в берёзовом длиной около двух метров бревне. С помощью кувалды и необходимого числа клиньев семена в мешочках насильно уплотнялись, что из них выжималось всё масло.

* * *

В военные и послевоенные годы каждой семье выдавали по карточкам небольшое количество керосина для ламп. Приходилось экономить. Это влияло на распорядок жизни крестьян. С наступлением тёмного времени особо, не задерживаясь, ложились спать. Но уже в 1948 году к всеобщей радости в деревнях нашего колхоза появилось электричество, ввели в эксплуатацию гидроэлектростанцию на реке Волма. Строительство было прервано войной. Отводной канал и турбогенераторы смонтировали ещё до войны. Оставалось достроить плотину, что сделали в короткий срок. После появления электричества в населённых пунктах колхоза все дома радиофикацировали. Это были радостные события.

Следует заметить, что и в войну молодёжь оставалась молодёжью. В зимнее время регулярно устраивались посиделки, а летом на улице в кадрилях под гармошку плясали, что называется «до упаду». Первые 15-20 послевоенных лет в каждой деревне широко и разгульно праздновались престольные праздники. В массе своей народ в деревнях оставался верующим. При этом хочу подчеркнуть и подтвердить наличие икон во всех деревенских домах во все годы моих детства и юности.

Пробуждалась деревня рано, не позднее шести часов утра. Сначала затапливались печки, потом доили коров или коз. Сразу после дойки выгоняли скот на пастбище. Работа в колхозе начиналась около восьми часов, заканчивалась не раньше шести-семи часов вечера. На свои приусадебные участки светлого времени оставалось немного.

Все семьи жили «сами по себе». Мне не довелось наблюдать какую-либо взаимовыручку. В качестве примера приведу поведение семей при решении вопросов водоснабжения. К концу 40-х годов на всю деревню было всего два колодца, расположенных на небольшом расстоянии один от другого. Один колодец принадлежал старухе (кстати, бывшей кухарке генерала Куропаткина А. Н.). Он был всегда закрыт на замок. Старуха никого и никогда к колодцу не подпускала. Другой колодец находился внутри огорода психологически надломленной гибелью мужа и сына на войне молодой женщины. Пользовались этим колодцем две семьи. В какой-то момент пожарная охрана потребовала наличия колодца со свободным подъездом телег с бочками для воды на случай пожара. Они указали удобное место под новый колодец. Выполнение работ предусматривалось за счёт колхоза. Однако колодец вдовы давно вызывал скандалы «хмелёвской общественности»: «Как это так? Всем приходится носить воду по крутому склону из реки, а она, как барыня, держит колодец в своём огороде». Кстати, до нашего дома от реки воду приходилось носить за четыреста метров. Особенно злобная зависть возрастала в жаркое летнее время, когда требовалось много воды для полива овощей. Так вот, дело закончилось отказом рыть новый колодец, а у вдовы не только отняли колодец, но и значительную часть огорода вблизи дома (для сквозного проезда телег). Колодец превратился в общественный и стали его вычерпывать до дна, стремясь опередить каждый каждого.

Воду из Мсты до начала 60-х годов использовали в том числе как питьевую. В любом месте по течению реки все деревенские жители набирали эту воду в какую-либо ёмкость или просто в ладошки и тут же без всякого беспокойства пили. Безусловно, во Мсту попадало немалое количество загрязнений. Но быстрое течение обеспечивало самофильтрацию. Это продолжалось до тех пор, как «великий» реформатор Н. С. Хрущёв не засыпал сельскохозяйственные угодья по всей стране химическими удобрениями. Стараниями этого «мудреца» был загублен птичий мир и лесное зверьё, даже некоторые виды травы, кустарников и деревьев.

* * *

Норма приусадебных участков, включая площадь занятую домом и другими постройками, была установлена в 27 соток (по стране эта норма разнилась). Всё это называлось огородом, большая часть которого отводилась под посадку картошки. Из овощей обязательно сажали свёклу, морковь, репчатый лук, чеснок, горох, капусту, огурцы, брюкву (у нас её почему-то звали каликой), репу, иногда турнепс. Сеяли мак (а он сам по себе рос как сорная трава). Немного высаживали семян тыквы и подсолнухов. Семена всех овощей каждой хозяйкой заготавливались самостоятельно, в том числе рассада белокочанной капусты.

Если никаких проблем с посадкой перечисленных овощей не возникало то, они были с посадкой картофеля. Обычно для посадки используют мелкие клубни или отрезанную с ростками часть от крупных картофелин. Но это обычно. А каково терпеть голод и хранить некрупный картофель на семена? Поэтому часто дело доходило до того, что для посадки вырезались мелкие кусочки, каждый только с одним росточком. Ожидать хороший урожай при таких семенах наивно.

Посадка семян, кроме капусты и огурцов, проводилась в двадцатых числах мая. В это же время сажали картофель. С капустой и огурцами – несколько сложнее. В каждом хозяйстве был «парник». Это прямоугольный ящик с днищем из досок, со стенками высотой в полметра из нетолстого бревна. По углам ящика устанавливались столбики высотой тоже в полметра. Преследовалась цель отделить ящик от холодной земли. На дно ящика укладывался слой навоза, на который насыпалась чернозёмная земля. В эту земле в апреле высевались размоченные семена капусты. Ящик закрывался плотно рамами со стеклом. На ночь рамы покрывали всяким отслужившим тряпьем. Днём в солнечную погоду его с рам снимали. В закрытом ящике за счёт перегара навоза и солнечных лучей было тепло. Это и позволяло ещё в холодное время выращивать рассаду капусты, у которой имелся страшный враг – нещадно поедающую её мошка. Боролись с этой мошкой всякими растворами. В начале июня рассаду высаживали на гряды, где продолжалась отчаянная борьба с той же мошкой. Приходилось оберегать рассаду и от возможных заморозков.

После рассады капусты в парник высаживали семена огурцов. При появлении двух-трёх лепестков (ближе к концу июня) эти росточки высаживались в гряды при выращивании огуречных плетней в первое время тщательно следили за возможными заморозками.

В войну колхозники работали (в это трудно поверить) практически бесплатно. Большинство здоровых и крепких лошадей были забраны в военные части. Тракторов – нищенское количество. Поэтому огромные площади на полях вскапывались женщинами лопатами. Свои приусадебные участки также вскапывали лопатами, картошку сажали «под лопату» в борозды или на гряды. Довелось мне видеть не один раз, как несколько женщин впрягались в плуг или соху. Попытки пахать коровами, как правило, заканчивались неудачами, поскольку бедные животные не могли понять, что от них требуется. Они были не приучены к этому.

Для того, чтобы прокормиться в летнее время и сделать запасы на зиму, после работы в колхозе приходилось много и постоянно трудиться на приусадебных участках. Склонен утверждать: период с 1959-го по 1963-й год – это лучший отрезок жизни советского народа по обеспеченности продуктами питания. Уже в 1964-ом году начались перебои с белой мукой (выдавали по талонам), потом дефицит был то в одном, то в другом. Касалось это одежды, особенно обуви, бытовой техники и вообще всего, что связано с обеспечением условий нормальной жизни. Выдуманная большевиками схема государственности оказалось нежизнеспособной.

* * *

Подавляющее число моих земляков в большей или меньшей степени были грамотными. Однако, образованность их ограничивалась четырьмя, максимум пятью-шестью, классами начальной школы. В разговорной речи было много не согласующегося с правилами и требованиями русской грамматики. Иными словами, в словообразовании, морфологии, синтаксисе и лексике ошибок наблюдалось «хоть отбавляй». К тому же, в детстве и юности мало, что понимаешь в фонетическом звучании того говора, который тебя окружает. И, только получив высшее образование, побывав во многих регионах страны (от Калининграда до Владивостока и от Мурманска до Одессы), смог понять практически совершенно правильный звуковой строй речи в том месте, где родился и вырос. Люди не охали и не ахали, не тянули звуки, не айкали и не ойкали и в подавляющем числе произносили слова с правильным ударением. Чем объяснить это – не знаю.

Словарный запас местного населения во многом состоял из устаревших редко употребляемых в литературном языке слов. До сих пор помню самобытные слова, которые не мог отыскать в толковых и орфографических словарях русского языка. Например: дянки (рукавицы, варежки); навыреть (в чём-то добиться совершенства); ненаямить (не напастись чего-то); шишко (чёрт) и т. д.

Матерным набором все (от мала до велика) владели в совершенстве, но пользовались им несоизмеримо реже, по сравнению со многими современными, мнящими себя интеллигентами.

* * *

Прошедшие войну, повидавшие Европу мужики, работать в колхозах бесплатно не хотели, стали любыми способами разбегаться из деревни и продолжалось это бегство более десяти лет. Деревни северных областей стали быстро пустеть. Происходило и обуславливалось это так.

Уничтожение мужского населения Советского Союза в горниле Великой Отечественной войны закончилось на тех, кто родился в 1926-ом году. Из набора призывников 1927-го года рождения погибли единицы, но на их долю выпала тяжелая обязанность – служить в армии и на флоте по 6-7 лет. Кстати, это коснулось всех призывников, вплоть, до 1930-го года рождения. Понятно, что отслужив такие большие сроки и получив часто хорошую войсковую специальность (шофёра, слесаря, электрика, машиниста и т. д.) практически никто из них в деревню не хотел возвращаться. Многие успевали жениться по месту службы на городских девушках (в городах невест было несоизмеримо больше, чем женихов, опять же в результате войны). Многие в последний год службы вербовались на всесоюзные стройки (гидроэлектростанции, промышленные комбинаты и т. д.).

Следующий путь оттока молодой рабочей силы (юношей и девушек) был таким. В опустевших после войны городах промышленность нуждалась в рабочих руках, поэтому школы ФЗО (фабрично-заводского обучения) открывались в больших количествах. Изъявившим желание поступить в ФЗО сельские власти препятствовать практически не могли, были специальные постановления партии и правительства. Закончившие ФЗО и ПТУ (профессионально-техническое училище) распределялись по городским предприятиям. В этой канве оттока молодёжи из деревни существовал страшный по своей сути (но он существовал) подвариант, скажем так. Юноша или девушка никогда и ни за что не хотели иметь ту специальность, на которую из данного колхоза набирались в ФЗО или ПТУ. Но они осознанно просили их отпустить. Проучившись в пределах одного года или закончив срок обучения, сбегали (как бы дезертировали) из учебного заведения или с места работы по распределению. Сбегали домой. Учёт проживающего населения в стране Советов был скрупулёзным. В пределах месяца такого «беглеца» или «беглянку» (да они и не скрывались) забирала милиция. Результат – суд и один или полтора года тюрьмы, т. е. бесплатного, принудительного труда. После отсидки эти «кадры» получали соответствующую справку, которая им позволяла не возвращаться в свой колхоз, а устраивать свою жизнь так, как они могли и хотели.

Деревенские девушки пользовались возможностью выходить замуж за городских парней и, прежде всего, за таких же деревенских ребят, сумевших зацепиться за городские условия. Очень часты – фиктивные браки. Девицы из деревень выходили за солдат, служивших в расположенных вблизи воинских частях. Каждая из них, зарегистрировав браки и пожив с солдатом для видимости некоторое время, уезжала как бы к нему на родину, а сама становилась вольной птицей. Солдаты тоже были довольны по-своему. А отслужив действительную, они легко отделывались (документально) от подобных фактов женитьбы.

Существовал и такой способ удрать из деревни. Здесь необходимо повторить, что примерно до середины 60-х годов в советские времена в деревнях упорно отмечали религиозные праздники. Каждое село имело свой Престольный праздник. В этот день в этом селе собиралось «гулянье». Молодцы перепивались самогонкой, что часто вело к дракам, к поножовщине. Нередко, а часто случались убийства. Зачинщиков и участников, конечно, сажали. Отсидев, они в деревни не возвращались. Под эту «марку» находились ребята, которые осознанно прилично выпивали и с топором или огромным ножиком бегали за толпой и орали, что они сейчас всех перережут. Их забирали, давали срок в пределах двух-трёх лет. Результат – они вырывались и колхозов.

Голод заставлял воровать зерно. Укравших судили, высылали на поселение без права возвращения на Родину. Использовался и более «простой путь». Человек (чаще мужики) просто отказывался работать в колхозе. Через два-три месяца его судили, так называемым выездным судом на общем колхозном собрании, определяли срок и всей семьей отправляли в места отдалённые, в Сибирь или на Север.

Даже и в то жестокое (подконтрольное) время существовал «блатной» путь. За взятки своим родственникам и всяческим проходимцам председателями колхозов и сельсоветов выписывались справки с печатями и необходимыми «обоснованиями» причин их «увольнения» из колхозов.

Редкие единицы (к которым имею честь принадлежать) вырывались из колхозных объятий за счёт своих способностей, окончив средние (десятилетние) школы. Иметь способности – этого мало. Надо, чтобы тебя сумели в семье до 18 лет прокормить, одеть и обуть. А для нищих колхозных семей задача не такая простая. Но и в этом случае девушкам из деревни было проще вырваться. Их охотно отпускали для получения специальности агронома, экономиста, юриста, врача или учительницы. Для парней открывалась одна дорога – в военные училища.

* * *

В первые послевоенные годы мужская часть деревенского люда состояла из стариков возрастом 60 лет и более и небольшого числа вернувшихся искалеченных или неискалеченных солдат. Юноши рождения 1927-1930 годов при достижении 18-ти лет все до единого забирались на срочную службу. В 1945-ом году мне исполнилось 9 лет и я хорошо помню всё то, что связано с потреблением алкоголя в деревнях все последующие годы. На восьмом десятке своей жизни с чистой совестью и абсолютно достоверно и ответственно заявляю о том, что до конца 60-х годов ни о каком поголовном пьянстве деревенских жителей не может быть и речи. Как во все времена и среди всех народов было какое-то малое число пьяниц, в основном любителей самогонки. К тому же немногие из них имели в кармане лишнюю копейку для траты на водку.

Брагу для перегонки в спиртосодержащую жидкость (самогонку) готовили из картошки, свёклы, разных ягод, яблок, хлеба и даже мёда. Во второй половине 50-х годов основным исходным материалом для приготовления браги стал сахарный песок. Из одного килограмма песка получали один литр самогонки крепостью в 80-90 градусов. Такая жидкость, налитая на какую-либо поверхность толстым слоем, мгновенно возгоралась от поднесённой спички. Многие «производители» не считали нужным очищать полученный «продукт» от сивушного масла, то есть процеживать через фильтры. Употребление такой самогонки иногда заканчивалось смертью.

Самогоноварение в СССР на законодательном уровне было категорически запрещено и наказывалось сроком в три и более лет. Поэтому заниматься этим «бизнесом» приходилось скрытно, используя простейшие аппараты. Моя двоюродная тётя (в городских условиях) использовала для этого производства набор кастрюль. Полученный экстракт она пропускала через самопальный фильтр из марли, ваты и древесного угля и настаивала на лимонных корках и разных ягодах. Но такого в деревнях не делали.

Боязнь быть строго наказанными вынуждала деревенских жителей не доводить дело до самогоноварения, а употреблять непосредственно брагу, в которой обычно содержится большое количество дрожжей, что крайне вредно для желудка.

В наших краях начавшаяся в 1933 году полная, сплошная коллективизация, когда все хутора разорили, закончилась к 1935 году. Последним нескольким хуторянам, в том числе моему деду Михаилу, в 1939 году было предписано: в 24 часа разобрать дом на брёвна и начать перевозить все постройки и всё хозяйство в деревню. В противном случае всё подожгли бы. Вот так хутора объединили в социалистические деревни. Со времён столыпинской реформы, непосильным, просто лошадиным трудом крестьян, даже наша скудная северная земля была приведена в высоко плодоносящее состояние. На своих хуторских полях люди собирали с гектара по 16-19 центнеров ржи или пшеницы. Иными словами, хочу сказать, что добиваться в колхозах неплохих урожаев и неплохой производительности труда первые 20-25 лет их существования, можно было за счёт предыдущей подготовленности полей и самого отношения крестьянства к своему труду.

Почему колхозная система довольно долго продержалась в сельской жизни. Моё мнение на этот счёт следующее. К 1913 году в России сложилась добротная крестьянская жизнь. В результате демократических аспектов даже в сельской жизни, сельское хозяйство достигло значительных успехов. Нищими или полунищими в деревнях и на хуторах были семьи, где не хотели трудиться. Кулаки (вернее зажиточные крестьянские семейства) и середняки появлялись из повседневного изнуряющего труда всей семьи. Поэтому даже Первая мировая война, Гражданская война, продразверстки, раскулачивание и годы вплоть до 1930, не могли разучить крестьян работать. Худо ли – хорошо ли, но деревня продолжала себя и город кормить. В деревнях было много народа, крестьянские семьи ещё не рассыпались на осколки.

Сплошная коллективизация крестьянства, выдуманная в еврейских головах, до начала Великой Отечественной войны и около 20-ти лет после её окончания, как я уже отмечал, не смогла отучить крестьян от веками выработанный привычки трудиться на земле так, как следует на ней трудиться. В ведении сельскохозяйственных работ соблюдался строгий порядок, учитывались накопленные навыки и опыт. В землепользовании применялась трёхгодичная травопольная система, при которой каждый участок пашни использовался в последовательности: сначала выдавали травяную смесь (клевер, вика и др.), которая на данном участке росла не более трёх лет. Потом этот участок распахивали и высевали озимую рожь, как правило, только один раз. После сбора урожая ржи участок не распаханным оставляли под снег. В следующее лето на нём выращивали какую-либо однолетнюю культуру: пшеницу, ячмень, овёс, горох, лён, картофель, капусту, турнепс и др. На каждом поле травяную смесь высевали не более, чем через пять лет. Первые десять послевоенных лет в деревне содержалась конюшня на 12 лошадей, что позволяло вспахивать всю пашню плугами. В старом кирпичном коровнике (бывшем барском) содержалось большое стадо дойных коров. После обмолота злаковых культур оставалось много соломы, которая шла в подстилку лошадям и коровам. Поэтому навоза (биологического удобрения) имелось более, чем достаточно на всю площадь полей. Это позволяло получать довольно высокие урожаи. В конце сороковых годов в колхозе в дополнение к стареньким фордзонам появилось несколько тракторов на гусеничном ходу. Несколько позднее колхоз приобрёл зерноуборочные комбайны.

Все семена злаковых культур засевались вручную. Мой дед Миша был большим мастером этой работы. Я ходил у него в постоянных помощниках. Происходило это так. На широком ремне перед грудью на уровне живота крепилось весьма вместительное лукошко из берёсты. В него насыпались семена. Намечалась ширина полосы, на которую сеятель мог забросить семена. Правой рукой (не глядя, т. е. на ощупь) дед набирал пясть семян, заносил руку вправо от себя и резким движением влево разбрасывал семена в пашню. Моя обязанность состояла в определении границы, до которой долетали брошенные рукой деда семена. Для этого, идучи вровень с дедом, я волок а собой на короткой верёвке метровой длины деревянную плашку, от которой оставался хорошо видимый след. Это и было границей для следующей засеваемой полосы. Когда появлялись всходы семян, поле оказывалось равномерно засеянным. Таким мастерством владели немногие деревенские мужики, но их было достаточно для засевания огромных полевых площадей. Дед регулярно после прорастания семян проверял качество своей работы и был доволен, если не обнаруживал незасеянных прогалин. В этих случаях он говорил: «Смотри, как мы с тобой поработали».

В эти годы в сельскохозяйственных работах оставалось много ручного труда. Картофель сажали и выкапывали (выбирали) вручную из борозд распаханных плугом. Значительную часть зерновых культур женщины сжинали серпами (в дополнение к зернокосилкам). Особенно много труда затрачивалось на уборку урожая льна. Стебли вызревшего льна вручную вытаскивали (теребили) с корнями из земли. Вязали снопы и подвешивали их на вешела для просушки. С вешал снопы свозили в гумно для просушки головок семян и последующего обмолота вручную с помощью деревянных колотушек. После этого снопы вывозились на скошенные луга, развязывались и тонким слоем равными рядами расстилались по земле. Влага и солнце за две-три недели способствовали отделению поверхностного слоя от твердой внутренней основы стеблей. Снова вязали снопы, сушили в гумне и с помощью ручных мялок отделяли волокно от твёрдой сердцевины. После этого ручными щётками и волокна вычёсывались некачественные включения (отходы обработки льна). Качественное волокно и паклю (отходы) колхозы продавали специализированным заготовительным конторам. Костра – остатки стеблей льна после трепания и чесания – шла в отходы.

* * *

Что происходило в деревнях в первые десять послевоенных лет, об этом уже сказано. Но, несмотря на все негативные влияния на деревенский уклад жизни власть придержавших идиотов – советских руководителей, колхозы более-менее держались «на плаву», по моему мнению, до середины 60-х годов, а потом начался быстрый у них развал. В моей родной Хмелёвке происходило то же самое, что во всех 11-ти деревнях нашего колхоза. В 1965-ом году в деревне было 12 дворов, из них только в восьми домах постоянно жили 15 пожилых взрослых и четверо детей. Четыре дома использовались только в летнее время проживавшими в городах наследниками бывших владельцев. Рабочей силы стало явно мало для обработки существующих площадей полей. Руководство колхоза пыталось направлять в Хмелёвку колхозников из других бригад, в которых также излишек рабочей силы не наблюдался. В связи с этим приняли решение: всю существующую пашню засеять травяными смесями и отвести её под пастбище. Какое-то время содержали большое стадо дойных коров. Но ежедневная переправа больших количеств молока через Мсту для дальнейшей перевозки на молокозавод в Крестцы, особенно в ненастную погоду, вызывала дополнительные производственные расходы и ощутимые потери рабочего времени. По этой причине через три года дойное стадо заменили большим стадом молодняка. Каждый сезон телят после ледохода на пароме перевозили в Хмелёвку, а осенью обратно. Поскольку стадо не помещалось в существующий кирпичный скотный двор, решили держать его весь пастбищный сезон под открытым небом. Для этого рядом с деревней оборудовали загон. Лёжа часто на мокрой земле под дождём, большинство телят сильно простужались. Всё стадо «заходилось» в кашле. Телят было искренне жаль, особенно в холодные осенние ночи.

Скот съедал или вытаптывал траву, но он не прикасался к прораставшим веткам деревьев и кустов, которые постепенно уменьшали травяные площади. За прошедшие 50 лет вся пашня была полностью потеряна. Так было в сотнях тысяч деревень и сёл России. В это же время в Европе и Америке развивалось и совершенствовалось фермерское хозяйство. Опыт с холодами обернулся для русского народа непоправимой бедой, только за счёт продажи нефти и газа удалось избежать голода в стране.

В конце 60-х – начале 70-х годов прошлого века стали уходить в мир иной недобитые в войну мужики и женщины российских деревень, приученные к крестьянскому труду ещё до Октябрьской революции. Сельское население рождения после 1930-го уже было другим, с другой психологией, с другим отношением к земле. Попытки реанимировать сельское хозяйство переводом колхозов в совхозы, с принципиально другой системой оплаты труда (денежной, а не натуральной) положительного результата не смогли дать. Народ уже не верил в «светлое будущее».

Главный, основной принцип работы на земле был и остается один – лето зиму кормит. Иными словами, в весенне-летний – осенний период в условиях российской природы крестьяне должны, просто обязаны работать по 18-20 часов в сутки, урывая отдых для себя только в непогоду. Если, например, наступила сенокосная пора, то траву косят, сено сушат и убирают его в стога, скирды или под навесы из-за опасений дождя до тех пор, пока люди «не падают с ног» от усталости. В совхозах стали работать по 8 часов (как промышленные рабочие). Четыре часа вечера, на небе ни облачка, а народ бросает грабли и уходит домой от прекрасного сухого сена, которое просится, чтобы его убрали и валков в стога или копны. Вечером начинается дождь и длится более трёх суток. Сухое неубранное сено превращается в полугнилую труху. Так крестьяне не работали и не работают до сих пор везде, где есть порядок. Вот это изменившееся отношение людей к крестьянскому труда и полная хозяйственная безответственность руководителей всех рангов, воровство, пьянство, разгильдяйство и привели всю страну к полуголодному существованию. Люди до конца разуверились в коммунистических лозунгах, окончательно поняли и увидели воочию, что всенародное, значит никому не принадлежащее. В таких условиях урвать в свою пользу могут больше те, кто «примазался» к власти. Сельское население лишилось стержня жизни. Наступил и продолжается до сих пор полный духовный крах сельского жителя. Как результат, беспробудное и всеобщее пьянство, стремление украсть, а не заработать.

* * *

Не многие отваживались пойти супротив власти. У меня были два дяди Михаила, один, родной брат мамы, другой – двоюродный. Оба были членами ВКП(б). Двоюродный дядя Миша до ухода на войну работал мастером в леспромхозе и после возвращения с войны стал работать там же. В 1948 году началась очередная (Господи! Сколько их было, этих компаний – не перечесть) компания по усилению руководящих кадров в колхозе. Вызывают дядя Мишу в райком и просят стать председателем колхоза в деревнях за 30 км от его родной Усть-Волмы. Он не соглашается. Запугивают. Он не соглашается. Клади партийный билет на стол. Он кладёт и продолжает работать мастером в леспромхозе. Дело было весной. Огороды, в том числе и картошкой, уже были посажены. Через два-три дня после вызова в райком приходит дядя Миша вечером с работы и видит ужас, который надо пережить. Колхозный трактор по указанию первого секретаря района, сломав варварски весь забор огорода в 15 соток, перепахивает посадки вместе с кустами смородины, крыжовника и яблонями по диагонали. Всё – огорода нет. Нет для семьи картошки, овощей, ягод. Есть только жуткая, оцепеняющая обида на весь белый свет для лейтенанта Михаила Бурмистрова, командира артиллерийской батареи передовой пехотной части. Так поступить с человеком, о котором в центральной «Правде» была в годы войны опубликована подвальная статья с названием «Русский артиллерист Бурмистров», у которого на груди гимнастёрки не умещались все ордена и медали, полученные на передовой батарее, а не в тылу, так поступить могли только варвары, деспоты и враги рода человеческого.

Дядя Миша после этого случая всё чаще и чаще стал «прикладываться» к зелёному змию, а «набравшись» сидел и тихо (я никогда в таких случаях не слышал не единого звука) плакал. Страшно видеть молча плачущего мужчину. Иногда он поднимал глаза и говорил: «Бронислав, слушай.

Я – Мужик.

Вы меня понимаете?

Выбирайте в Советы людей

Так, как зятя себе выбираете».

Я никогда не встречал и не встречу в своей жизни человека, который всего Лермонтов и Некрасова знал наизусть. Это не преувеличение, а это правда, ибо всё это я с пристрастием проверял. Умер дядя Миша, когда ему не исполнилось 56 лет.

Крёстный мой, тоже дядя Миша, по профессии – высококвалифицированный ветеринарный врач, хотя и имел только среднее специальное образование. Любую скотину любил до самозабвения и животные это хорошо понимали. Всю войну прошёл с кавалерийскими частями. Был очень сильно контужен и ранен в ногу, осколком от снаряда ему раздробило пятку. Ногу сохрани, но он сильно прихрамывал. От контузии остались сильные головные боли. Был он чрезвычайно добрым, мягким, покладистым и в общем слабохарактерным человеком. Помыкала им до самой его смерти жена и все кому не лень. Его также вызвали в райком, предложили должность председателя колхоза, припугнули изъятием партбилета, и он быстренько согласился. Мучился он в этой должности в трёх разных колхозах (по каким причинам его переводили из колхоза в колхоз – не знаю) до самой своей смерти. Будучи честнейшим человеком, воровать он не мог, как большинство председателей колхозов, которые с середины 60-х годов быстрыми темпами стали превращаться в помещиков, практически с неограниченной властью. Жили они и властвовали в своё удовольствие. То, что все колхозы, несмотря на огромные государственные дотации, катились вниз, ни одного председателя не беспокоило.

* * *

Работы мамы в колхозе продолжалась не более одиннадцати месяцев. Наличие на территории Усть-Волмского сельсовета большого количества воинских частей вынудило значительно увеличить выпечку хлеба обычным ручным способом. Пришлось увеличить число пекарей. Маму, как опытного специалиста в этом деле, приняли на работу в хлебопекарне. Через год она стала заведующей, где и проработала до 1948 года. Статус служащей позволил иметь в семье четыре ежемесячные карточки на хлеб, некоторые продукты (сахар, соль, растительное масло и т. д.), а также на хозяйственные товары (мыло, спички, керосин и другое). Это для семьи стало большой поддержкой. Колхозники этого ничего не имели.

К концу 1948 года руководство сельского потребительского общества (кооперации) сильно проворовалось, и после очередной ревизии было или уволено или отправлено в тюрьму. В работе хлебопекарни также шли недочёты, которые заключались в том, что мама не совсем дозволенными способами через хлебопекарню взаимообразно поддерживала проворовавшихся продавцов магазинов. Было предложено уволиться по собственному желанию. Так мама оказалась работницей лесосплавной отрасли страны. Об этой отрасли послевоенной хозяйственной деятельности следует рассказать подробнее.

Отсутствие дорог, автотранспорта и речных барж в тот период заставили искать альтернативные способы доставки лесоматериалов к местам потребления. Приняли следующую схему транспортировки. Основная идея этой схемы заключалась в использовании течений рек в весеннее половодье. В осенне-зимний – весенний периоды на лесных делянках заготавливались брёвна, обычно длиной шесть метров, вывозились на лошадях к крутым склонам рек и речушек, укладывались в большие штабеля, с расположением брёвен параллельно берегу реки. Напротив каждого штабеля к реке укладывалось два ряда прокладок («слег») из гладких брёвен. Это обеспечивало лучшее скатывание брёвен в воду.

Скатку леса в воду начинали сразу после окончания ледохода, в весеннее половодье. Брёвна из малых рек течением выносились в большие реки, ближе к устью которых устраивались запони. С этой целью река полностью (от берега до берега) перекрывалась боровыми ограждениями (связанными между собой плотами), что обеспечивало остановку плывущих брёвен. Здесь брёвна сортировались по видам древесины и транспортёрами выкатывались на берег или пакетоформирующими приспособлениями связывались в пучки диаметром до четырёх метров. Пучки соединялись между собой в плоты и небольшими буксирами отводились непосредственно к лесозаводам или к местам их выгрузки на берег.

Безусловно, это не лучший способ доставки лесоматериалов от места их произрастания к местам потребления, но в те годы не имелось другой возможности: не было мощных автомобилей – лесовозов, не было дорог, не было достаточного количества трелёвочной техники и много другого. Однако эта схема таила в себе два крупных недостатка.

Первый заключался в том, что с падением половодья до обычного уровня воды в той или иной реке слишком много брёвен оставалось лежать по обоим берегам, особенно в береговых зарослях из ивы и других растений. После эти брёвна приходилось дополнительно вручную стаскивать в обмелевшие реки. С этой целью после окончательной скатки брёвен в воду, начиная с верховьем рек, шли бригады для зачистки от них обоих берегов. В народе эта работа называлась «хвостом». Сюда же следует отнести и следующий недостаток этих сплавных работ. Дело в том, что при быстром снижении уровня воды в реках (их обмелении) плывущие брёвна хаотично громоздились вновь подплывающие. Такие нагромождения брёвен («заломы») иногда достигали высоты в десять метров, и образовывалось их вдоль рек немалое количество. Мне много раз во время летних каникул приходилось работать на разборке «заломов». И могу точно сказать, что это тяжелейшая и опаснейшая работа. Обычно «заломы» разбирались подрядным методом, т. е. не по трудонормам, а по договорённости между мастером и бригадой. В этом случае лесосплавщики своих сил не берегли, работали «на ура».

Самым же главным даже не недостатком лесосплава, а преступлением перед природой являлось то, что заготовленные в холодное время брёвна не успевали просохнуть и полусырыми сбрасывались в воду. Находясь в воде, такие брёвна быстро дополнительно намокали, их удельный вес становился такового у воды, и плывущие брёвна опускались на дно рек. Картина была ужасающей, ибо под водой оказались миллионы и миллионы кубических метров неокорённой древесины. При гниении из коры выделяется синильная кислота, что для рыбного мира и водорослей несёт смертельный урон. Дно моей родной Мсты от Боровичей до деревни Плашкино (в низовье реки) выстлано «топляком» практически полностью. Из-за этого рыбы в реке становилось всё меньше и меньше.

* * *

Работая на лесосплаве, мама вынужденно постоянно отсутствовала дома. Работать приходилось на территории всей Новгородской области. Мы, её дети, находились на попечении бабушки Насти и деда Миши. После смерти бабушки весной 1953 года мама уже не могла не быть дома. Нужно было вести домашнее хозяйство. Первое время руководство лесосплавной конторы шло маме навстречу, не посылали её на работу в отдалённые от дома места. Она зарабатывала рубкой ивняка (очисткой берегов) рек Мсты и Волмы в зимнее время и холодное осенне-весеннее время. К этому времени лесосплав уже прекратили – все леса успели выпилить. Когда вода спадала, мама вместе со мной и моим братом Николаем доставали из воды «топляк». Суть дела заключалась в следующем. Надо было брёвна длиной шесть метров, наполовину вдавившиеся в песочное или илистое дно реки на глубине до полутора метров, вытянуть на берег, распилить на «шестёрку» («клячи» длиной один метр двадцать сантиметров) и выносить на берег так высоко, чтобы весеннее половодье не смогло смыть сложенные из «шестёрки» клетки высотой в полтора метра. Вот такой непосильной работой приходилось заниматься нашей маме и нам ,её малым детям, зарабатывая хлеб насущный. При этом количество клеток, которое мама должна была заготовить за рабочую неделю, строго нормировалось. Так что приходилось трудиться «в поте лица».

В это время заведующая хлебопекарней в Усть-Волме увольнялась на пенсию и стала уговаривать маму заменить её. Мама написала заявление с просьбой об увольнении по семейным обстоятельствам. Лесосплавная контора на увольнение не согласилась и, наоборот, предложила работу в ста километрах от дома. Мама, естественно, никуда не поехала. Ей трижды присылали повестки с требованием явиться на работу по указанному адресу, а потом подали в суд за неявку на работу. Судили. Присудили три года условно. Отняли трудовую книжку, что потом резко повлияло на размер пенсии. Издевательство над «простым советским человеком» не знало пределов в стране, «где так вольно дышал человек».

Несмотря на эту «условную» судимость, маму приняли на работу в хлебопекарню, где она проработала до 1968 года, до выхода на пенсию, будучи большим специалистом выпечки хлеба, качеством которого восхищалась вся округа. За 30 километров специально приезжали за хлебом Катьки-хлебопекарки.

Деревенский народ традиционно любил пироги. Но пшеничная мука в сельских магазинах была большой редкостью. Она отпускалась в ограниченных количествах только для выпечки белого хлеба. Мама, рискуя быть наказанной весьма сурово, сотням старух и не старух, отвешивала пшеничной муки непосредственно в хлебопекарне, оформляя эту «операцию», как продажу белого хлеба. Она любила всех людей.

Мама умерла в августе 2002 года, не дожив трёх месяцев до 89 лет. В 6 лет осталась без матери, в 29 лет с тремя детьми – без мужа. Работа в хлебопекарне приравнивается к работе горячих цехов. На сплаве этой маленькой женщине ростом 155 сантиметров приходилось иметь дело с неподъёмными брёвнами, что вряд ли можно отнести к женской работе. Пережила голодные скитания в Великую Отечественную войну. Вручную обрабатывала 20 соток огорода после выхода на пенсию в 55 лет в течение 30 лет – во всё это трудно поверить. Велика роль русской женщины в судьбах Родины, очень велика!

* * *

В школу я пошёл полных восьми лет первого сентября 1944 года. Мог идти в сентябре 1943 года, когда исполнилось семь лет. Но дед Миша, может быть и правильно, рассудил, что надо ещё на год повзрослеть и учёба якобы будет более осмысленной. Немаловажным фактором послужила невозможность купить обувь на осенне-весенний период из-за отсутствия денег. Даже в то военное время в школу в лаптях никто не ходил, стыдились. Ходили в разных «опорках», в обуви с взрослой ноги, но в лаптях не ходили. Зимой вопросов не было, выручали валенки. Если валенки намокнут, на печке их можно высушить.

Перед своим первым походом в школу не мог долго заснуть. Пугала неизвестность. Считать умел до ста, букв алфавита совершенно не знал. Но интуитивно понимал, что в жизни предстоят неизвестные мне изменения, в том числе научусь читать. Семилетняя (по тем временам неполная средняя) школа находилась в Усть-Волме, то есть за рекой Мстой, через которую требовалось утром и после окончания уроков переезжать на лодке. Перевозчиком работал дед Михей, который поставил условием одновременность перевозки всех хмелёвских школьников. Было нас всего девять человек, трое из них учились в шестом классе, остальные в младших. От дома до школы около двух километров. Выставленное дедом Михеем условие послужило причиной единственной, но очень скандальной моей стычки с ним. В это время учился в третьем классе. Запоздал, прибежал к перевозу, когда он уже перевёз всех школьников и возвратился к нашему берегу. Опоздать на уроки – для меня крушение мира. Стал упрашивать его перевезти меня, на что получил ответ: «Вот сейчас из сваренной картошки сделаю пюре и потом перевезу». Понимая безвыходность положения, в бешенстве схватил лежавший вблизи багор, направил его в живот деда Михея, угрожая проколоть его, если не буду немедленно перевезён. Угроза подействовала, настолько она была реальной и отчаянной. На урок не опоздал.

Школа располагалась в белокаменном двухэтажном здании екатерининских времён на высоком берегу реки Волма вблизи огромного старинного парка с вековыми дубами, липами и елями. Утверждали, что изначально поместье принадлежало знаменитому историку Татищеву. Перед революцией им владел некто Сметанин, простой мужик из Боровичей, разбогатевший на лесоторговле. Классы были светлыми и просторными, два из них – проходные. В каждом классе обучалось от 30 до 50 человек, в том числе несколько городских ребят, семьи которых в сельскую местность забросила война. После окончания войны многие из них уехали в места своей довоенной жизни. В эту школу ходили дети из других деревень на расстоянии от трёх до шести километров. Каждый день в дождь, снег и любую непогоду они проходили в ненадёжной обуви и плохой одёжке шесть или двенадцать километров. Некоторые просёлочные дороги на большие расстояния пролегали через глухой лес. Никто и никогда детей не сопровождал. Поэтому многие не выдерживали, заканчивали обучение после окончания четвёртого класса, что в те времена считалось начальным образованием. В этом случае советские власти к родителям не предъявляли никаких претензий. Это было в рамках действовавшего законодательства.

В первое время в «процессах познания» был представлен сам себе. Никто в семье и ничем в этом аспекте не интересовался. Сдружился с хулиганистым мальчишкой из Усть-Волмы, который мешал мне учиться. Сбегали с уроков. Повадились разорять птичьи гнёзда. Так прошло более двух месяцев. Познания мои были никакими. В конце ноября мама случайно встретилась с нашей учительницей и поинтересовалась моими успехами. Узнала, что я совершенно не занимаюсь, почти ничего не знаю и трудно сказать, что будет с мальчиком дальше. Реакция на результат встречи была незамедлительной. После работы в дом мама вошла мрачнее тучи. Для проформы спросила: «Как у тебя дела с учёбой?» Я что-то лепетал в ответ, поскольку уже сам начал понимать, что дела с учёбой у меня «пахнут керосином». Не обращая внимания на мой перепуганный вид, она куда-то вышла. Минут через десять появилась с одним из наших деревенских шестиклассников и велела мне читать букварь на первых страницах. В результате моих нечленораздельных мычаний мальчишка заявил: «Тётя Катя, он ничего не знает». Случилось это в тот день, когда по букварю мы проходили букву «К». Мама говорит: «Лёнюшка, позанимайся с ним только с этой буквой». Начал я под его руководством бесконечно повторять «ку-ку», «ку-ка-ре-ку» и подобное. Через час парнишка доложил, что я одолел текст на двух страницах. Мама поблагодарила его, угостила куском хлеба, и мой юный педагог был таков. Мама тут же вышла в коридор и вернулась с острейшим топором деда. Положила топором топор на стол рядом с букварём и заявила: «Теперь начинай учить всё наизусть с первой страницы. Не выучишь до 12 часов ночи, голову отрублю». С ужасом поглядывая на топор, глотая слёзы и всхлипывая, до позднего вечера зубрил текст страниц букваря при слабом свете керосиновой лампы. Пожалел меня дед Миша: «Катька, дай ему спать, у него уже сил нет».

На следующий день за чтение получил первую в своей жизни пятёрку. С того дня – был во всех классах школы один из лучших учеников. Не позволял себе расслабиться и при учёбе в институте. Первый класс закончил круглым отличником. Единственный из класса получил подарок – обычный канцелярский карандаш и с гордостью принёс его домой. В первом классе учился у Анны Ловгиновны Сметаниной, у которой учились мой дед Миша рождения 1887 года, мама рождения 1913, я, брат Николай рождения 1940 года и сестра Нина, родившаяся в 1942-ом году. Она была педагогом классической русской школы. За долголетний труд её наградили орденом Ленина, который она однажды потеряла и мы всей школой полдня его искали на школьном участке.

Вспоминается курьёзный случай с одним из моих деревенских друзей. Он в первом классе также не отличался старанием. Отец и мать – безграмотные. Но отец отличался необычайной изворотливостью ума. В то время во многих деревенских домах сохранились ещё с дореволюционных времён красивые металлические банки, в которых продавался чай. Эти банки служили «вазами» для полевых цветов. Однажды отец моего приятеля решил проверить успехи сына. «Ванюшка, сынок, ты поди и читать уже научился?» – спросил он сына. «Да, тятенька, я умею читать», – было ответом. «Ваня, вот в этих банках раньше продавали мыло. Здесь, наверное, написанное слово «мыло». Почитай!» – сказал отец. Сын взял банку, увидел на ней три крупные буквы и читает: «Мыло…» Мгновенная оплеуха отца: «Х… тебе в рыло, сукин ты сын. Здесь написано слово «чай». Так-то ты учишься!» – последовал грозный окрик, а за ним и памятная порка ремнём. Вот так нас учили жить наши родители.

Обязательно должен с благодарностью вспомнить отца моего приятеля за доброе отношение ко мне. Природа его сполна наделила даром рассказчика. А рассказать ему было о чём. В первые же дни Первой мировой войны он попал в плен. В распределителе для военнопленных был взят помещиком для выполнения крестьянских работ. В поместье прожил более пяти лет. После заключения мира сотрудники их (?) Красного креста перевезли во Францию. Из Марселя пароходом через Средиземное и Чёрное моря дед Митя с большой группой русских солдат оказался в Одессе (для обмена на пленных французов). Под охраной красноармейцев прибывших выстроили на площади, и оратор из большевиков стал убеждать их всех вступить в Красную армию. В заключение сказал: «Тех, кто согласен служить красноармейцам, прошу выйти из строя». Вышли немногие. После этого комиссар заявил: «С данного момента советская власть снимает с себя всякую за вас ответственность». Так дед Митя, безграмотный и без копейки в кармане, на площади в Одессе оказался в положении бродяги. Больше года, в большей части пешком, он добирался до родной Хмелёвки. Во мне он нашёл заинтересованного слушателя. За прошедшие после скитаний 20 лет свободно говорил по-немецки. В этом я убедился при общении его с пленными немцами в 1945-ом году.

* * *

Наши педагоги в учебный процесс вкладывали, что называется, душу. Учили нас с усердием, ответственно. В то время от руководства школ не требовали никаких отчётов с показателями успеваемости. В нашей школе были случаи, когда нерадивые ученики в одном классе «сидели» по пять-шесть лет и на этом заканчивали своё «образование». Одну такую барышню из пятого класса сразу после окончания уроков у школы встретил мужчина на десять лет старше её, после чего они отправились на поклон к родителям. Через неделю её учеба закончилась свадьбой.

Весной 1948 года окончил четвёртый класс с хорошими успехами, что позволяло быть отобранным для продолжения учёбы в пятом классе. В семье понимали необходимость семилетнего образования, которое давало возможность поступить в какой-либо техникум. В противном случае, перспектива одна – колхоз. К тому времени в стране была реально достигнута всеобщая грамотность, но и в людях труда по сравнению с прослойкой белых воротничков нуждались не мало.

С первого по четвёртый в каждом классе все предметы преподавала одна учительница. Она же – классный руководитель. С пятого класса каждый предмет вёл педагог по специальности. Обучение в пятом классе мне запомнилось экстраординарным случаем. На письменном экзамене по арифметике один вариант задачи оказался неправильно составленным, а потому не решаемым. В отведённое время лишь немногие из учеников «нащупали» правильный ход решения, но нужного ответа не получили. Ошибку районный отдел образования «исправил» просто. Всех нас допустили к устному экзамену по арифметике условно. И только тех, кто устный экзамен сдал на пять, перевели в шестой класс. Более 20 человек и двух пятых классов оставили на второй год.

В шестом классе русский язык и литературу преподавала новая учительница – Ангелина Васильевна Шреттер. Происходила она из обрусевших немцев, дворян. Было ей около 23 лет. Не знаю, чем я приглянулся, видимо, своей любознательностью, но быстро стал любимчиком. Учила она меня и в седьмом классе. За прошедшие два года стала моим школьным и зашкольным воспитателем, открывала окно в мир образованных людей. Вся дальнейшая моя жизнь определена ею.

Седьмой класс закончил практически отличником. Во время экзаменов Ангелина Васильевна спросила: «Что ты собираешься делать после окончания школы?» Ответил: «Буду поступать в геологоразведочный техникум, что в Кировске Мурманской области». Она печально-печально посмотрела на меня и ничего не сказала. Через несколько дней, когда я уже подготовил все документы для отправки в Кировск, поздним вечером пришла к нам и стала убеждать деда и маму в том, что такого способного мальчика грех оставить без высшего образования. И мама, и дед стали доказывать, что нет никаких реальных возможностей обеспечить мою учёбу в восьмом-десятом классах, тем более, что и жить-то я должен в Крестцах, за 30 километров от Усть-Волмы. Заплакав, Ангелина Васильевна сказала: «Я готова встать на колени перед вами и умоляю вас отправить Броню в среднюю школу». Дед Миша в ответ: «Успокойтесь, Ангелина Васильевна, мы подумаем». Через неделю подал заявление в Крестецкую среднюю школу №1 с просьбой принять меня в восьмой класс. Так, с пятнадцати лет, оказался «в людях», полностью предоставленный самому себе.

* * *

В пятом классе у меня появился, светлой памяти, покровитель – Екатерина Михайловна Покровская, дочь священника, учительница русского языка и литературы. Этой уже старенькой женщине обязан до сих пор сохранившейся неутолимой жаждой к чтению книг.

Школьной библиотекой заведовала троюродная сестра, что обеспечивало мне совершенно свободный доступ к книжным полкам. Основным предметом моего чтения были новые поступления советских писателей того времени. Когда учился в семилетней школе, прочитанное воспринимал как «отче наш». Даже мысли не возникало о том, что многое писалось во имя получения лакомых кусков в виде государственных премий. Вряд ли в том возрасте могло возникнуть осознанное отношение к многочисленным произведениям советского социалистического режима. Сейчас, даже если «поставить к стенке», не смогу объяснить почему, прочитав повесть Виктора Некрасова «В окопах Сталинграда», в первый и единственный раз принялся слёзно просить у сестры согласия на то, чтобы не возвращать книгу в школьную библиотеку. Она хранилась у меня до тех пор, пока сестра мне не сказала: «Броня, принеси завтра повесть Некрасова. Я должна в присутствии свидетелей её уничтожить». На мой взгляд, «казнили» повесть не за содержание, а за поведение автора. В том возрасте осознать это не мог, но так оно и было.

Читать много и постоянно начала после окончания пятого класса. В летнее (светлое) время, освободившись от деревенских забот, читал обычно до наступления полной темноты. В поздние осенние и зимние дни с чтением возникали проблемы. Дед Миша часто ругался из-за избыточного расхода электроэнергии при чтении до полуночи (приходилось беречь каждую копейку). Вершиной моего запойного чтения был роман Константина Федина «Необыкновенное лето». Эту толстенную книгу начал читать около 11-ти часов утра и, не ложась спать, закончил на следующий день около двух часов дня. Получился такой перегруз организма, что к концу чтения меня трясло как в лихорадке. Пришлось в середине июля надеть тёплую куртку и зимнюю шапку. Я не ставил рекорды, в тот момент просто не мог оторваться от книги.

Руководить моим чтением было некому. Поэтому читал всё, что попадало «под руку». Вспоминается такой случай. Летом (после окончания шестого класса) иду домой с новой для чтения книгой. Навстречу идёт Е. М. Покровская. Задаётся вопрос: «Что за книга?» Интуитивно понимаю: выбрал не то, но показать надо. Протягиваю Екатерине Михайловне роман «Воскресенье» Л. Н. Толстого. Она смотрит на книгу, печально качает головой и говорит: «Броня, рановато тебе читать такие произведения. Советую лет через 20-ть перечитать». Я выполнил совет Екатерины Михайловны, хотя суть его уже давно понимал. В беспорядочности моего чтения неоднократно появлялись книги, к которым прикипел всем сердцем. Перечитывал каждую из них десятки раз с любой открытой страницы. В этом аспекте на первом месте «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. Каждое предложение этого великого творения звучало для меня музыкой. Завораживал не столько сюжет, сколько слог, стиль и язык. Эту простенько изданную книжечку купил на какие-то скопленные копейки в сельском магазине. На ряду с этим гениальным творением меня покоряли своей безыскусственностью такие повествования как «Алитет уходит в горы», «Джура» и другие, авторов которых сейчас уже и не помню.

Во время учёбы в средней школе и в институте чтение книг превратилось в непреодолимую страсть. Читал любую свободную минуту, что называется «запоем». Во всех библиотеках – свой человек. У педагогов средней школы пользовался авторитетом. В восьмом, девятом и десятом классах меня назначали старостой класса. Ещё в седьмом классе вступил в комсомол и все последующие годы, вплоть до выхода из комсомола по возрасту в 28 лет, активно работал в комсомольской организации.

Уже в институте стремился иметь собственные основополагающие учебники и монографии по своей специальности и продолжал это делать долгие сорок лет. После окончания института, наконец, смог реализовать свою мечту – иметь собственную (пусть небольшую) библиотеку художественной, научной, исторической и географической литературы. Кому-то подбор моей библиотеки может показаться непоследовательно странным. Это объясняется тем, что покупал только те книги и тех авторов, которые меня интересовали с познавательной точки зрения. Хотел и до сих пор хочу знать больше не ради повышения своей образованности, а потому что это интересно.

За прожитые годы успел прочитать все (основные) произведения русских классиков: А. С. Пушкина, А. С. Грибоедова, И. А. Крылова, И. А. Гончарова, М. Ю. Лермонтова, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, А. И. Герцена, А. К. Толстого, А. П. Чехова и многих-многих других. Всё, что написал Ф. М. Достоевский, много прочитано по фундаментальному дореволюционному полному изданию. Читал в глуши Тверской губернии больше двух недель. На улице все дни напролёт шёл бесконечный дождь. Мрачные дождливые тучи только что не касались вершин деревьев. Отпускное летнее время было испорчено напрочь. Настроение – хуже не придумаешь, но оно соответствовало духу писателя. С тех пор, прошло почти сорок лет, из имеющего мной полного собраний сочинений этого писателя ни одного тома никогда не взял в руки. Написанное о пороках полусумасшедшим беспредельно порочным человеком мне противно. По этой же причине с большим трудом смог прочитать кое-то Эдгара По и ему подобных «мрачных».

Много читал Бальзака, Виктора Гюго, Флобера, Стендаля, Стефана Цвейга, Ирвина Шоу, Голсуорси, Андре Моруа и многих других западных писателей. Купил большую подборку произведений фантастики, никогда не читал. К приключенской литературе и детективам относился лояльно.

Разговор о чтении книг завёл не для того, чтобы сказать «ах, какой я начитанный», а для того, чтобы показать стремление паренька из глухой деревеньки к познанию окружающего нас мира. В те советские времена, таких как я, верующих в лучшее, а не в худшее, было много. Духовная красота русского народа, отстоявшего свою независимость в самой страшной войне за всю историю человечества, не была потеряна.

Лжедемократия всех мастей последние 30-ть лет самыми подлыми методами глумится над тем, чтобы показать: русская классическая (в том числе советская) литература не являлась основой, крепким фундаментом, духовного воспитания моего народа. Но как они не «изгаляются», им трудно, невозможно, отрицать то, что «писатели всегда были инженерами человеческой души».

Любовь к своей Родине, патриотизм, страдания за судьбу своей страны чужды космополитам (по большей части евреям). Только поэтому они добились практически полного изъятия уроков литературы в школьном обучении. Это чревато большими бедами.

* * *

Рассказ Валентина Распутина «Уроки французского» как будто списан с моей жизни в средней школе с одним только отличием – я не играл «в стенку» и другие игры для того, чтобы иметь несколько копеек на пропитание. В своём поведении быть правильным старался с раннего детства. Таким уродился. На протяжении своей жизни не один и не два раза слышал от людей моего поколения о том, что рассказ В. Распутин как будто списал с них. Многим и нас, детям военного времени, пришлось пробиваться к образованию таким нелёгким путём.

Мама устроила меня за небольшую плату жить у пожилой женщины, которая отвела мне маленькую комнатку. При этом хозяйка заявила: «Питаться он должен отдельно, сам по себе. Я каждый день топлю рано утром печку, в холодное время по вечерам лежанку. Если он хочет сварить себе суп или кашу, пусть утром делает это сам. В лежанке разрешу ему сварить чугунок картошки». Вот на таких условиях я прожил всё учебное время восьмого и девятого классов. Приходилось ежедневно вставать в пять утра для того, чтобы приготовить какую-нибудь похлёбку на обед после уроков и вечером перед сном.

Летом (после окончания девятого класса) хозяйка уехала к дочерям в Ригу, а дом сдала многодетной семье. Пришлось искать новое место проживания. Осенью я и моя троюродная сестра (пошла в восьмой класс) поселились на окраине города в семье, где отношения между матерью и дочерью с двумя малыми детьми были весьма натянутые. Без конца приходилось выслушивать скандальные перепалки. Мои надежды на помощь сестры в приготовлении пищи не оправдались. Все заботы перешли ко мне, что меня стало тяготить. В это время подружился со своим одноклассником, моим самым верным и самым близким другом на всю оставшуюся жизнь. Он часто заходил к нам, видел мои бытовые условия. И вот однажды, придя от меня домой, он стал со слезами на глазах (позднее мне об этом говорила его мать) уговаривать отца взять меня в их дом, позволить мне хотя бы с января до окончания десятого класса пожить в нормальных семейных условиях. Семья состояла из семи человек: отец, мать, четверо детей и старенькая бабушка. Жили они в небольшом деревянном доме. Отец, ссылаясь на скученность и тесноту, возражал, но мой друг в своей просьбе был непреклонно настойчив. В конце концов, отец заявил: «Пусть он живёт у нас, спать будете вместе на одной кровати. Где семь человек живут, там и восьмой проживёт». Так я оказался в этой доброй и дружной семье.

* * *

Учился все школьные годы с большой охотой. Более того, на склоне своих лет со всей ответственностью заявляю, что учёба для меня была истинным и подлинным наслаждением. В летние месяцы не мог дождаться дня, когда снова пойду в школу.

Единственный неприятный для меня момент в учебном процессе – необходимость сдачи экзаменов. В то время мы сдавали экзамены в каждом классе, начиная с четвертого. За школьные годы всего их насчитал сорок девять. Если же приплюсовать сюда сданные экзамены в институте, то в общей сумме их получится более ста. У меня не было противоэкзаменационного комплекса. Просто каждый раз боялся получить за экзамен оценку ниже отличной. Вот эта боязнь отнимала излишне много энергии, мешала «толково» отвечать на вопросы билетов. Каждый раз полученную оценку «хорошо» воспринимал как очередное поражение. Заедала гордыня. Плохо или хорошо это было, но было так.

Начиная с пятого класса, придерживался одного и того же порядка освоения школьной программы. Всё, что преподавалось на уроках, внимательно слушал и хорошо запоминал. Надо отметить: в мои школьные годы основное обучение шло через домашние задания, к выполнению которых относился тщательно. Ещё в третьем классе внял совету учительницы с домашними заданиями поступать так. Пришёл домой, переоделся, покушал. После этого, не откладывая, необходимо выполнить домашние задания. Согласно расписанию предстоящего дня на столе справа от себя собирал необходимые учебники и тетрадки. В первую очередь выполнял письменные задания. Если что-либо не поддавалось быстрому решению, откладывалось в сторону. Закончив с письменными работами, читал учебники и перекладывал влево от себя. Когда стопка оказывалась на левой стороне, подготовка к урокам следующего дня считалась законченной. При наличии отложенного (это случалось редко) снова пытался найти решение, не считаясь после этого с затраченным временем. Цель была одна – добиться решения и это почти всегда удавалось.

* * *

Весной 1954 года закончил десятый класс. На школьном построении в честь последнего звонка объявили о наличии в двух десятых классах пяти претендентов на золотые медали: в классе «А» – два человека, в классе «Б» – трое. Я учился в классе Б и входил в число этих трёх. Теперь всё зависело от экзаменов. В результате четверо из нас получили серебряные медали, а один, на мой взгляд самый неодарённый, золотую. Для золотой медали в аттестате за окончание десятого класса надо было иметь все оценки «отлично», для серебряной допускалась одна оценка «хорошо». У меня сложилось так.

Всего мы сдавали десять экзаменов: по восьми предметам устно и два письменных экзамена – по математике и русскому языку (сочинение). Устные экзамены оценивались школьной комиссией под председательством директора школы или завуча и не подвергались никаким проверкам. Письменные работы проверялись сначала также школьной комиссией и как при двух отличных оценках, так и при одной отличной, где принималось решение об отправке или нет в областной отдел народного образования. В данном случае из Крестец в Новгород (ныне Великий Новгород).

За письменный экзамен по математике, куда входили задачи по алгебре, геометрии и тригонометрии, мне выставили пять. А с сочинением случилось следующее. Оба десятых класса писали вместе в просторном актовом зале. Сидели по одному за партой. Из трёх предложенных тем выбрал сочинение по творчеству Маяковского, массу стихотворений которого знал наизусть. При изложении материала неоправданно размахнулся, провозился долго с черновиком и на переписывание начисто времени не хватило. Зал опустел, меня учителя начали подгонять: «Бронислав! Заканчивай!» Тщательно проверить чистовик не удалось. В спешке при переписывании в названии поэмы «Хорошо!» пропустил восклицательный знак, хотя в черновике он был поставлен. Школьная комиссия даже в этом случае не сочла возможным и целесообразным поставить этот злосчастный восклицательный знак, который стоил мне золотой медали. Вот такие педагоги нас учили. Честь и хвала им и вечная память за принципиальную жесткую доброту нашего воспитания. Иногда эта принципиальность оказывалась за пределами здравого смысла.

В десятом классе учитель русского языка и литературы Георгий Алексеевич Нефёдов был также нашим классным руководителем. Долгие пять лет войны командовал бронепоездом. Надо полагать, суть военной службы понимал хорошо. Поскольку поступление в военное училище являлось моей целью, пришлось просить в военкомате направление. Военком на моё обращение потребовал принести характеристику из школы. Привожу дословный текст, подготовленный моим классным руководителем.

Характеристика

Захарова Бронислава Николаевича, ученика

10б класса Крестецкой средней школы

Захаров Бронислав – дисциплинированный, исполнительный ученик. Имеет хорошие способности, стремится к знаниям. В соединении с трудолюбием и настойчивостью эти качества и позволили ему закончить на пятёрки школу (у него одна 4 по русскому языку).

Комсомолец, классный организатор. Активен, инициативен, пользуется уважением и любовью товарищей. Натура излишне эмоциональная, с резкими переходами от восторженного состояния к грусти. Несколько не сдержан, не умеет скрывать своих чувств.

Военком прочитал и заявил: «Не показывай никому и никогда эти словоизлияния. С таким текстом двух последних предложений тебя ни в одно училище не примут. Я сам напишу тебе характеристику».

Все наши письменные работы отправили в Новгород и мы с замиранием сердца стали ожидать решения областных властей. Ждать это решение было весьма тягостно, когда уже состоялся выпускной вечер и все остальные получили свидетельства об окончании средней школы и могли подавать заявления о поступлении в вузы. Только в середине июля я получил в школе свою серебряную медаль и свидетельство. Через неделю фамилии всех нас пятерых вывесили на бронзовых досках в актовом зале Крестецкой средней школы №1, где находятся до сих пор. Больше таких успехов в моей родной школе не было.

* * *

Учили нас основательно, без поблажек. Из 27 человек класса «Б» 19 поступили в ВУЗы Ленинграда, четверо в военные училища. Одна девушка пошла в техникум, а три сразу после окончания школы вышли замуж. На эти цифры рекомендуется обратить особое внимание в связи с современным состоянием так называемого «бесплатного» образования и «равных» условий для поступления в ВУЗы молодёжи крупных городов и сельской местности. При этом надо заметить, что конкурсы при поступлении были высокими. Например, из ста человек принятых на первый курс кораблестроительного факультета Ленинградского института инженеров водного транспорта (ЛИИВТ), куда я поступил, только одного зачислили с набранными 27-ю баллами, т. е. проходными были 28 баллов. Из шести экзаменов требовалось сдать четыре на отлично и два – на хорошо или пять – на отлично и один – на три. Один наш одноклассник поступал в инженерное училище имени Ф. Э. Дзержинского, набрал 28 баллов, был зачислен курсантом. Однако в самый последний момент в биографии отца нашли какие-то изъяны и его отчислили. Со всеми документами, включая экзаменационный лист из училища, он пришёл в институт водного транспорта с просьбой о приёме. Ему отказали, и он снова набрал 28 баллов. Вот так нам приходилось пробиваться в жизнь.

Специальность учителя в небольших городах и сельской местности в советские годы была уважаемой, почётной и социально выгодной. Педагоги по тем временам имели очень хорошие зарплаты, что при наличии приусадебных участков и дешёвых сельских рынков позволяло иметь обеспеченную жизнь. Поэтому складывались семейные учительские кланы. Своей работой учителя дорожили и не только учили, но и воспитывали своих учеников в те непростые послевоенные годы. В нашей средней школе, например, были три заслуженных учителя РСФСР, что для небольшого городка о многом говорит. Не могу не вспомнить учительницу немецкого языка Надежду Петровну Исаеву, для которой немецкий язык был родным. Некоторых из нас она так подготовила, что в институтах в первом семестре сдавали всю институтскую программу и освобождались от занятий иностранным языком. К числу таковых принадлежу и я. Муж её, Сергей Николаевич Исаев, преподавал историю. С должности директора школы его сняли за прошлое, служил в царской армии. В девятом классе географию преподавал маленький горбун, почти круглый год ходивший в валенках и ватнике. Каждый урок начинал оригинально. Например, входил в класс, в руках бутылка с какой-то позеленевшей жидкостью. Ставит на стол и говорит: «Когда я в последний раз путешествовал по Амазонке, то набрал из неё вот эту воду». И мы великовозрастные не смеялись, мы внимательно слушали. Так интересно он вёл уроки.

В девятом классе психологию нам преподавала заведующая РОНО Мария Пименовна (фамилию забыл). Каждую неделю по расписанию только один урок. Спрашивает меня в первой четверти два раза подряд. Получаю две пятёрки. Обстоятельства сложились так, что к третьему уроку не смог подготовиться. Уверен, что при таком малом числе уроков и двух полученных подряд пятёрках, при большом количестве не спрошенных ни разу, меня уж точно не спросят. Она входит в класс, кладёт журнал учёта на стол и говорит: «Захаров, к доске!» С ужасом встаю за партой и заявляю: «Не готов». Результат – два в дневнике. После этого она меня не спросила ни одного раза во второй, третьей и четвёртой четвертях, выставляя мне пятёрки за каждую из них и за год в целом. И я действительно знал материал на отлично. Вот так нас учили.

* * *

После окончания средней школы по направлению военкома намеривался поступать в лётное училище. Это было искренним желанием. Кроме того, при поступлении в военные училища для жителей сельской местности не требовалось наличие паспорта, которого у меня не было. До направления документов в училище я должен был пройти врачебную комиссию. С ушами у меня оказались проблемы, забраковали. Так отпал мой путь в авиацию. Всё это происходило за месяц до окончания десятого класса. Для поступления в гражданский вуз я должен был иметь паспорт. И здесь земной поклон отцу моего друга и моей незабвенной учительнице Ангелине Васильевне, к этому времени переехавшей из Усть-Волмы в Крестцы. Муж её работал паспортистом в районном отделении милиции. Она умолила его оформить мне паспорт, но для этого ему пришлось сделать двойное должностное преступление. Для получения паспорта я нуждался в городской прописке. Но семья проживала в сельской местности и юридически я являлся жителем деревни Хмелёвка, хотя к колхозу не имел никакого отношения. Мама сумела получить справку из сельского совета о том, что я не являюсь колхозником. Если бы в сельском совете были незнакомые чинуши, не видать мне этой справки, как собственных ушей. Только доброе отношение председателя сельсовета к моей маме позволило её иметь. Отец друга согласился меня прописать к себе в дом, но тут возникал вопрос о том, почему не оформили мне прописку при исполнении мне шестнадцати лет. В этом заключалось первое нарушение закона, на которое пошёл муж моей учительницы. Он сумел оформить городскую прописку. Теперь, основываясь на справке из сельсовета, полученной по знакомству без согласия председателя колхоза, он выдал мне паспорт. Это было вторым нарушением. Поволноваться пришлось изрядно, но за неделю до окончания школы я стал более-менее свободным жителем своей страны, а не колхозным рабом.

Моя крестьянская семья не могла быть отправным моментом для выбора будущей профессии. Я подумывал об учёбе в горном институте, но без каких-либо обоснований. Поэтому выбор моей специальности произошёл совершенно случайно. А было это так. В наше деревню каждое лето приезжала на отдых ленинградская семья. Глава семьи преподавал в ЛИИВТе. В семье было двое мальчишек, один мой одногодок, с которым я сдружился. Парнишка учился слабо и под покровительством своего отца намеривался поступать в ЛИИВТ. Стал звать туда меня. К тому же в этом институте учился наш деревенский, у родителей которого и гостила эта ленинградская семья. Был он на восемь лет старше меня, но мы, несмотря на это, находились в дружеских отношениях. Ему не составило больших трудов расхвалить свой институт. Но я всё ещё колебался и больше склонялся к поступлению в ленинградский кораблестроительный институт на кораблестроительный факультет. Но опять же непредвиденный случай повлиял на выбор места дальнейшей учёбы.

В Усть-Волме встретился со своей бывшей учительницей Екатериной Михайловной Покровской. Она спросила: «Броня, куда собираешься поступать?» Ответил: «В Кораблестроительный институт». Оказалось, что в этом институте преподаёт муж её младшей сестры, будущий академик В. В. Новожилов. Екатерина Михайловна попросила меня зайти к ней на следующий день за запиской к этому человеку, с просьбой о помощи в моём поступлении. Я нагрубить этой доброй женщине никак не мог, но был глубоко оскорблён. Мне думалось: «Как это, мне – медалисту нужны какие-то записки с просьбой протекции!» Я не пошёл за запиской и «назло» решил поступать в ЛИИВТ. Так было принято окончательное решение, о котором я никогда не пожалел. Так мы были воспитаны в отличии от молодёжи последнего времени. Большинство из нас берегли честь смолоду.

* * *

В конце июля 1954 года с небольшой котомкой из простого мешка за плечами, где лежал мой аттестат, буханка хлеба, несколько огурцов, картофелины и варёные яйца, отправился пешком вдоль реки Мсты на станцию Мстинский мост. Надо было пройти 28 километров, что для меня в те годы не представляло никаких трудностей. Такая дальняя дорога в большой город, первая поездка в жизни по железной дороге, пользование трамваем, ориентирование в городе – всё было неизвестно и пугающе. Но сопровождать меня было некому.

От Московского вокзала до Пискарёвского проспекта (в то время далёкой окраины города) доехал трамваем. Там жила родная тётя моей мамы. Переночевал. Мне сразу же она заявила, что жить нам вдвоём в одной комнате будет трудно. Пришлось заверить о том, что буду добиваться общежития. На следующий день через весь город добрался до института. Нашёл помещение приёмной комиссии. Написал заявление и проложил к нему необходимые документы. Посмотрев всё это, председатель комиссии заявил: «Прошу Вас быть здесь завтра в 11 часов утра». Когда на следующий день появился в институте, этот незнакомый мне человек в форме полковника сказал, что через несколько минут мы вместе пойдём в кабинет директора института. Я испугался и удивился и вот почему. В тот год ввели требование об обязательном собеседовании приёмной комиссии с медалистами, т. е. экзамены заменили свободным обсуждением любых вопросов, какие этой комиссии заблагорассудиться задать. Оценивали общую эрудицию поступающего, а заодно и заслуженность полученной медали. Промелькнула мысль: «Почему сразу к директору, без собеседования?» Какой-либо вопрос я не посмел задать.

Поведение полковника меня настораживало. Ровно в 11 часов он постучал в дверь кабинета директора, спросил разрешения войти и пропустил меня вперёд. Зацепившись у порога за ковёр, с трудом устоял на ногах. Выглядело всё это странно. Директор в форме адмирала оторвал взгляд от бумаг. Блеск покрытых золотом погон ввёл меня в ступор, ошеломил. Его взгляд был немым вопросом полковнику: «В чём дело?» Полковник подобострастно залепетал: «Николай Владимирович! Вот юноша поступает к нам в институт». «Ну и пусть поступает. Это ваши заботы», – был ответ. «Посмотрите, пожалуйста, его заявление», – последовала просьба. Бросив сердитый взгляд на полковника, директор принялся читать заявление, а прочтя, синим толстым карандашом на заявлении молча написал: «Зачислить с предоставлением общежития». Так я поступил в ЛИИВТ, на кораблестроительный факультет. Полагаю, такое доброе отношение ко мне председателя приёмной комиссии можно объяснить соответствующей просьбой к нему отца моего приятеля или нашего деревенского парня, который в это время учился на пятом курсе, был сталинским стипендиатом и занимал важное положение в профсоюзной организации института. Может быть, на отношение ко мне председателя приёмной комиссии повлияла медаль мальчишки из глухой деревеньки, из семьи в которой эта медаль не могла быть получена по блату. Не знаю. Только добрых людей в своей жизни я встречал часто.

* * *

Во время моего поступления в институт в стране было объединенное министерство морского и речного флотов СССР. Это служило дополнительным доводом моего выбора учебного заведения, ибо мне хотелось иметь дело с морским флотом, а не речным. Однако, в конце третьего курса произошло разделение министерств. ЛИИВТ отошёл к министерству речного флота РСФСР во главе с З. А. Шашковым. Для меня это оказалось неприятным моментом, поскольку к этому времени уже отчётливо понимал преимущества работы в системе министерства морского флота. Но три курса, как говорится, на ветер не пустишь. Скрепя сердце пришлось доучиваться.

ЛИИВТ был институтом ведомственным, не принадлежал министерству высшего образования СССР. Министерство речного флота из своего бюджета более обстоятельно финансировало расходы института, включая стипендии студентов. Учебный процесс хорошо обеспечивался всем необходимым оборудованием на всех кафедрах. В институтской библиотеке учебников хватало для всех. Аудитории были просторными и светлыми. Здание строилось в начале тридцатых годов специально под учебное заведение.

Все студенты носили форму: флотские брюки, китель, морскую фуражку (или шапку), в холодное время шинель из добротного сукна с двумя рядами латунных пуговиц, ежедневно приводимых в блестящее состояние натиранием специальной пастой. Мы не носили только погоны. Наши офицерские шинели не один раз приводили курсантов военных училищ в растерянное состояние: вроде бы перед ними офицеры, но какие-то странные, не имеют погон. Бывали случаи, когда они отдавали нам честь.

О квалификации преподавателей можно говорить только в превосходной степени. Директором института был Николай Владимирович Бобков, выдающийся инженер и педагог, выпускник института путей сообщения в 1914 году. Факультеты возглавлялись корифеями своей специальности. Общеобразовательные науки преподавались по университетским курсам. О подборе преподавателей ходила такая молва. В результате послевоенных чисток многие видные профессора по разным причинам были изгнаны из университета, кораблестроительного, политехнического и других институтов, училища имени Ф. Э. Дзержинского и т. д. Всех их Н. В. Бобков принял на работу в ЛИИВТ. Якобы это делалось с полного согласия министра З. А. Шашкова, с которым директор был в очень дружеских отношениях со времени учёбы в институте будущего министра и который в начале пятидесятых годов был единственным давним сталинским министром. Он прочно себя чувствовал в своём кресле. Ходили слухи, что ему в тридцатые годы покровительствовал сам нарком Н. И. Ежов (в 1938 году нарком водного транспорта СССР).

В начала шестидесятых годов один министерский работник рассказал мне, как о достоверном факте, о злобной расправе Н. С. Хрущёва над З. А. Шашковым. Дело, якобы, обстояло так. Будучи первым секретарём горкома партии Москвы, Н. С. Хрущёв единоличным волюнтаристским решением утвердил конструкцию нескольких постов через реку Москва с необдуманно малыми размерами (по высоте и ширине) пролётов для прохода судов. Это резко ограничило их размеры. На одном из заседаний Совета министров З. А. Шашков (в присутствии И. В. Сталина выступил с критикой в адрес Н. С. Хрущёва, который подобное всегда хорошо запоминал и через пять дней после захвата власти бесцеремонно расправился с З. А. Шашковым).

* * *

Так или иначе, в ЛИИВТе в то время были собраны сливки ленинградской профессуры. Учиться у них было интересно. Они служили нам примером порядочности и чести. Было кому подражать.

Преподавателями, как пример, у нас были:

– по физике – проф. А. П. Рыткевич, автор школьных учебников, известный в городе футбольный болельщик (умело заведённый о футболе студентом разговор гарантировал в зачётке тройку, как минимум);

– по математике – к. ф. м. н. Нина Ивановна Гуляева (каждый из нас считал ниже собственного достоинства пропустить хотя бы одну её лекцию);

– по теоретической механике – проф. А. А. Яблонский, автор лучших в стране учебников по этому предмету;

– по электротехнике – проф. В. К. Горелейченко, один из основных организаторов внедрения в Петербурге трамвайного движения на электротяге, участник разработки плана ГОЭРЛО;

– по строительной механике кораблей – проф. А. П. Филин, выдающийся учёный-прогнист;

– по судовым системам и устройствам – проф. В. Л. Сурвилло, барон, выпускник морского пажеского корпуса;

– по теории проектирования судов – проф. Н. К. Дормидонтов, основоположник теории проектирования речных судов;

– по гидромеханике судов – проф. А. М. Басин, автор фундаментальных теоретических работ в этой области.

Этот перечень можно продолжать и продолжать. Каждый преподаватель великолепно знал своё дело, многие из них имели большой практический опыт работы по своей специальности.

Наш профессорско-преподавательский состав не только обучал, но и воспитывал. Нередко, отвлекаясь от тем лекций, они рассказывали нам о многочисленных случаях жизненных коллизий в инженерной деятельности. Могу с чистой совестью утверждать о предельной честности и порядочности оценки наших знаний. Единственный раз я не смог ответить на «хорошо». Преподаватель сказал: «Ставлю вам три». Это означало целый семестр без стипендии. Стал слёзно уговаривать поставить в зачётную книжку «двойку» (можно было пересдавать, с тройки не разрешалось). Не уговорил.

Особенно остался в моей памяти Илья Оскарович Веледницкий. Один семестр он вёл в нашей группе практические занятия по дисциплине теория корабля. Не знаю, чем, но я «не приглянулся». В конце семестра надо было сдать ему зачёт, а для этого подготовить (в виде сброшюрованной тетради) решения нескольких задач. Я подготовил это раньше всех в группе. Многие списали с меня и с первого раза получили зачёт. При первых трёх моих попытках говорилось: «А Вы приходите позднее».

Во время четвёртого и пятого заходов со стороны преподавателя «делался вид» задавания вопросов и тут же следовало заявление о моей неготовности. Сокурсники не могли понять, что происходит, а для меня создалась «пиковая ситуация». Завтра первый экзамен по высшей математике, сижу в читальном зале и готовлюсь к этому экзамену, а сам не имею последнего за семестр зачёта, следовательно, не имею допуска к экзаменам. Очередная (шестая) встреча назначена на два часа дня. Задаётся один какой-то случайный вопрос и в зачётной книжке появляется последний зачёт. Бегу в деканат получить допуск к экзаменам. А дальше произошло следующее.

Группа сдаёт экзамен по гидромеханике корабля, последний, шестой за текущий семестр. У меня за предыдущие экзамены четыре оценки «отлично» и одна – «хорошо». Стою у доски, исписанной мною сложнейшими формулами. Ответами на вопросы билета владею полностью. И. О. Веледницкий занят на лекции и в приёме этого экзамена не участвует. Во избежание ненужной встречи с ним начинаю в наглую приставать к профессору А. М. Басину с просьбой принять ответ, хотя очередь моя была через несколько человек. Профессор мою назойливость не воспринимает. Вдруг открывается дверь и в аудиторию входит И. О. Веледницкий со словами: «Абрам Моисеевич, у меня сейчас большая перемена, я успел перекусить и готов у кого-нибудь принять экзамен». Из уст профессора звучит: «А вот Захаров давно рвётся в бой, спросите его». Все готовившиеся к ответам студенты замерли, а меня «бросило в жар». И. О. Веледницкий подходит ко мне, читает вопросы билета, быстрым взглядом «окидывает» исписанную мелом доску. Потом тычит пальцем в две какие-то формулы с вопросами – что это. Бормочу негнущимся языком ответы. Он, молча, без единого слова поворачивается спиной, идёт к разложенным на столе зачётным книжкам и что-то вписывает в мою. В закрытом виде протягивает её мне. На ватных ногах в полуобморочном состоянии выхожу в коридор. На лицах однокашников испуг и сочувствие. Вопрос единым вздохом: «Что?» Открываю зачётку, а там написано «отлично». Зачем и почему ему понадобился подобный эксперимент со мной, я так и не понял.

Не заладились у меня отношения с профессором марксистских наук И. А. Майзелем. Трижды я ему сдавал экзамены и каждый раз «с большим скрипом», еле-еле выползал на оценки «хорошо». Он меня стремился непременно «завалить». Чем я ему не пришёлся – не понимаю.

Первые два курса лекции по математике, физике, химии, теоретической механике, начертательной геометрии, сопротивлению материалов, теории машин и механизмов и электротехнике нам читали вместе со студентами судомеханического факультета. Пишу об этом только для того, чтобы обратить внимание на тот объём общеобразовательных знаний, который нам считали необходимым преподавать. Следует заметить, что далеко не всегда изначальный выбор специальности молодым человеком оказывается его «столбовой дорогой». Широкий, относительно фундаментальный, кругозор каждому из нас позволял после окончания первых двух курсов более правильно определить свой жизненный путь. Из ста поступивших на кораблестроительный факультет к защите дипломов нас осталось 76 человек. Из них впоследствии трое стали докторами физико-математических наук, двое – докторами химических наук. Из моих однокашников, получивших дипломы инженеров-кораблестроителей, впоследствии были: один из главных руководителей НПО «Энергия»; заместитель генерального директора по производству крупного объединения электронной промышленности; начальник крупного строительного треста; начальник речного пароходства; главный инженер судостроительного завода; врач военно-морского флота и т. д. и т. д. Разве указанное можно сравнить с современным натаскиванием студентов на специальность с первого курса.

Для того, чтобы не быть голословным, привожу перечень дисциплин, по которым нас обучали за время пребывания в Ленинградском институте водного транспорта с 1954 г. по 1960 г. По всем этим дисциплинам неоднократно сдавали экзамены и получали зачёты. К дипломному проектированию и к защите диплома студенты допускались при наличии всех сданных экзаменов и полученных зачётов. После защиты диплома нам присваивалась квалификация инженера-кораблестроителя по специальности судостроение и судоремонт.

ПЕРЕЧЕНЬ ПОДЛЕЖАЩИХ ОБУЧЕНИЮ ДИСЦИПЛИН

История КПСС (три семестра) _________________________________________.

Политическая экономия (два семестра) __________________________________.

Диалектический и исторический материализм (два семестра) _______________.

Общий курс водного транспорта _______________________________________.

Общее устройство судна ______________________________________________.

Иностранный язык (четыре семестра) ___________________________________.

Высшая математика (пять семестров) ___________________________________.

Физика (три семестра) ________________________________________________.

Общая химия (два семестра) ___________________________________________.

Теоретическая механика (два семестра) __________________________________.

Начертательная геометрия (два семестра) ________________________________.

Черчение ___________________________________________________________.

Сопротивление материалов (два семестра) _______________________________.

Теория механизмов и машин, детали машин и подъёмно-транспортные машины.

Металловедение и термическая обработка металлов _______________________.

Технология металлов _________________________________________________.

Сварка судовых конструкций __________________________________________.

Общая электротехника ________________________________________________.

Электрооборудование и электродвижение судов __________________________.

Гидромеханика (три семестра) _________________________________________.

Теория корабля (два семестра) _________________________________________.

Строительная механика корабля (три семестра) ___________________________.

Расчёт и проектирование судовых конструкций (два семестра) ______________.

Проектирование судов:

а) общий курс (два семестра) ___________________________________________.

б) суда технического флота ____________________________________________.

25. Конструкция корпуса судна (два семестра) _______________________________.

26. Судовые устройства и системы (два семестра) ____________________________.

27. Экономика, организация и планирование судостроительного предприятия ____.

28. Термодинамика и судовые силовые установки ____________________________.

29. Технология судостроения и судоремонта ________________________________.

30. Техника безопасности и противопожарная техника ________________________.

31. Физическое воспитание и спорт ________________________________________.

32. Учебные мастерские __________________________________________________.

КУРСОВЫЕ ПРОЕКТЫ

Проект по деталям машин _____________________________________________.

Проект по теории корабля (статика корабля) ______________________________.

Проект по теории корабля (движители) __________________________________.

Проект по конструкции корпуса ________________________________________.

Проект судовой силовой установки _____________________________________.

Проект по судовым установкам _________________________________________.

Проект по технологии судостроения ____________________________________.

Проект судовой конструкции __________________________________________.

Проект судна ________________________________________________________.

Курсовая работа по организации и планированию судостроительных и судоремонтных предприятий ________________________________________________.

ПРАКТИКИ ПО СПЕЦИАЛЬНОСТИ (с оценками)

Плавательная _____________________________________________________.

Заводская технологическая _________________________________________.

Конструкторская __________________________________________________.

Преддипломная ___________________________________________________.

* * *

Учился я хорошо, да другого выхода и не было. Без стипендии не прожить, а помощь семьи была минимально возможной. Для получения стипендии требовалось получить все зачёты за каждый семестр и за каждый семестр сдать экзамены без троек. При этом, полученную на экзамене тройку пересдавать не разрешали. Всё четко и ясно. Со второго курса начал прирабатывать, в основном, в качестве грузчика, в том числе цементных вагонов. В конце третьего курса устроился на постоянную работу в Ленгипроречтранс, старшим техником. Работал по вечерам.

С первого по пятый курс, включительно, мы занимались на военной кафедре, в среднем по четыре часа в неделю. Стажировку после третьего курса в течение трёх месяцев проходили в Ломоносове и Кронштадте. За время стажировки был свидетелем курьёзного случая. Однажды вечером (после ужина, задолго до команды «отбой») нам приказали тщательно отутюжить выходную форму, а утром привести наши молодые «кудри» в полный порядок. После завтрака нас построили на причале, к которому была пришвартована подводная лодка. Никто и ничего не считал нужным что-либо объяснить. Через короткое время со стороны Ленинграда показались скоростные командные катера. Среди флотской верхушки мы увидели Н. С. Хрущёва. Нас, в дополнение к гарнизону, построили для того, чтобы кричать «Ура!». Остановившись напротив подлодки, Хрущёв заявил: «Хочу посмотреть внутри». Ему подобострастно: «Никита Сергеевич, люк схода очень мал и неудобен». Ответ Хрущёва: «Булганин мне говорил, что он вошёл в этот люк, а я не толще Булганина». Сказал и подошёл к трапу с причала на подлодку. Всё это происходило вблизи нашего строя. Мы отчётливо видели, как этот демагог и волюнтарист пытался по вертикальному трапу спуститься внутрь подлодки, как животом застрял в люке и как двое капитанов первого ранга унизительно помогали Хрущёву просунуть его брюхо в люк. В настырности ему не откажешь.

В Кронштадте Хрущёва интересовало всё, связанное с военно-морским флотом. Видимо, уже тогда в его сумбурной голове вынашивалась поганая преступная мысль о ликвидации основных сил надводного флота. Под немалым влиянием Г. К. Жукова он придерживался мысли о том, что в предстоящей войне определяющая роль в ведении боевых действий будет принадлежать ракетным войскам, авиации и пехоте.

В конце пятого курса целый месяц готовились к государственному экзамену, на звание лейтенанта инженерных войск со специализацией по аварийно-спасательным работам на воде. После окончания института мы не подлежали призыву на военную службу, но ежегодно по вечерам целый месяц проходили курсы переподготовки. Случалось, когда студентов за нерадивое поведение на занятиях военной кафедры отчисляли из института с прямым направлением на срочную воинскую службу.

В Советском Союзе получение высшего образования было истинно бесплатным. При этом оговаривалось право государства первые три года направлять молодых специалистов по своему усмотрению в те организации и предприятия на территории всей страны, откуда поступали заявки на них. Распределение по местам будущей работы шло строго по результатам достигнутых успехов в учёбе. Поэтому те, кто находился в начале списка, имели больше шансов выбрать хорошее место своей работы. Для того, чтобы получить работу в Ленинграде, надо было иметь ленинградскую прописку. Но это не означало, что молодого специалиста с ленинградской пропиской не могли направить на работу в самые удалённые уголки страны. Только после трёх лет он имел право вернуться в свой город. После окончания института работу получали все. Это большое благо плановой системы в отличии от рыночного хозяйствования. Податели заявок на молодых специалистов обязывались обеспечить их жильём. Предоставляли, как правило, молодёжные общежития. Без крыши над головой никто не оставался.

* * *

Заканчивая институт, понял, что работать в Ленгипроречтрансе в отделе по проектированию судостроительных и судоремонтных заводов не могу и не имею права, поскольку не знаю сути судостроения и судоходства. Стал думать о другом месте будущей работы. В военное кораблестроение с его засекреченностью идти не хотелось. При случайной встрече со знакомым выпускником нашего института узнал, что в Ленинграде находится Центральное проектно-конструкторское бюро №1 министерства морского флота (ЦПКБ-1 ММФ). Спросил: «Нельзя ли устроиться на временную работу?» Он ответил, что может быть и можно, так как в бюро сейчас много ручной счётной работы по определению остойчивости и непотопляемости, находящихся в эксплуатации судов. К этому времени пять курсов были закончены и сдан госэкзамен на военной кафедре. Предстояла совместная конструкторско-преддипломная практика в течение трёх месяцев, а которой следовало написание дипломной работы. Речь идёт о том, что я мог устроиться на работу с полным восьмичасовым рабочим днём. Тогда работали и по субботам, была 48 часовая рабочая неделя. Собирать материал и разрабатывать диплом предстояло по ночам и воскресеньям. Но другого выхода не видел, в деньгах нуждался. К этому времени я был женатым человеком.

Свадьба состоялась в начале марта 1959 года. Моя жена Лидия Борисовна Андабурская (из рабочей семьи), работала на почте. Мы с женой сразу после свадьбы стали самостоятельной семьёй, без какой-либо денежной помощи со стороны. Нам выделили комнату в восемь квадратных метров, из которой в конце апреля (через полтора месяца после свадьбы) нам пришлось съехать. Жена сумела договориться с коллегой по работе в почтовом отделении за умеренную плату поселиться в их десятиметровой комнате. Нам сопутствовала удача. В те годы, при переполненных коммунальных квартирах мы так необычно быстро нашли «крышу над головой». Сейчас, даже трудно представить, как люди могли жить в таких условиях. К примеру, в соседней квартире в комнате площадью шестнадцать квадратных метров проживали: жена и муж – оба возрастом чуть больше сорока лет, их дочь с мужем и ребёнком и их сын с женой и дочкой. В другой маленькой комнате жила молодая женщина с сыном и дочерью. Сын, будучи студентом института, спал на верхнем перекрытии большого платяного шкафа, а дочь – под обеденным столом. О подобных жилищных условиях можно исписать сотни страниц. Так что нам с женой тогда невероятно подфартило. Жили мы на Моховой улице вблизи ТЮЗа. В этой комнате я готовил диплом, сюда мы привезли из родильного дома нашего первенца, дочь Марину. Родилась она в июне 1960 года. Диплом об окончании института получил в феврале этого же года, а в марте был принят на постоянную работу в ЦПКБ-1 ММФ. Получению диплома предшествовали сложные и волнительные для меня события.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.