Алексей Котейко
Порох и яд

Глава 1. Замок Клермон

Кабинет помещался на четвёртом, верхнем этаже башни, и все три его узких стрельчатых окна смотрели на море. На западе, над лесом, ещё догорали последние отблески заката, но здесь, на прибрежных скалах, уже легли глубокие синеватые тени. Они съели острые очертания утёса, на котором стоял замок, и размыли белые барашки волн, тяжело ворочающихся у его подножья. Тени длинными цепкими пальцами протянулись вдоль бухты, превратив могучие ели на её берегах в косматых злобных великанов – и казалось, что те вот-вот двинутся с места, подступят к древним стенам и ударами палиц обрушат их.

У стола, подперев ладонью правой руки лоб, сидел человек лет тридцати. Перо в его левой руке стремительно металось над листом бумаги, оставляя за собой мешанину линий, букв и цифр. Погружённый в свои расчёты, человек не замечал ни подступивших сумерек, ни большого ворона, сидевшего на каминной полке и время от времени переминавшегося с лапы на лапу.

Тонкие черты лица, горбатый нос, острая бородка клинышком и аккуратно подстриженные, завитые на концах усы, выдавали в хозяине кабинета потомка «дворян шпаги». Поколения и поколения династических браков, межевых войн, разрастания владений – и служения трону. Легко можно было представить, как эти умные, хотя сейчас и покрасневшие от усталости глаза, всматриваются в поле боя сквозь пороховой дым; как хмурятся тонкие, иронично изогнутые брови, следя за манёврами неприятеля. И как голос – сорванный до хрипоты, надтреснутый – перекрывает грохоты выстрелов и лязг стали, отдавая приказы терциям.

Однако одежда человека говорила скорее о его принадлежности к «дворянству мантии»: бурая накидка и маленькая круглая шапочка ей в тон, украшенная вышитым символом Триединства – вписанным в круг равносторонним треугольником. Правда, вместо традиционного для Зимних Братьев шнура, хозяин кабинета использовал широкий кожаный пояс, усыпанный множеством крохотных медных гвоздиков, а грубым сандалиям на деревянной подошве предпочёл высокие кавалерийские сапоги.

Ворон на камине в очередной раз переступил с лапы на лапу, потом поднял правую и когтём постучал по стеклу стоявших на полке часов.

– Запаздывает, – отчётливо проворчала птица. – Стоят они у тебя, что ли?

– Часы в порядке, – отозвался человек, не поднимая головы от листка.

– Когда-то я знавал одного мудреца, – задумчиво заметил ворон, – который тоже имел привычку работать в сумерках, не зажигая свечей.

– И?

– Он, знаешь ли, ослеп.

Хозяин кабинета вздохнул, отложил перо и потёр пальцами глаза. Потом взял со стола колокольчик на деревянной ручке и позвонил. В дверь тотчас просунулась голова слуги.

– Огня.

– Да, ваша милость.

Человек поднялся из-за стола и потянулся, разминая затёкшее от неподвижности тело. Росту он был выше среднего, худощавый и жилистый, с гордой осанкой, которую не испортила даже необходимость много работать с бумагами. Повернувшись к ближайшему окну, хозяин кабинета левой рукой машинально провёл по шее, тронув тройную витую цепочку, уходящую под мантию. Посмотрел в окно и, заложив руки за спину, неспешно пошёл вокруг стола к камину.

– Впрочем, – продолжил рассуждения ворон, – темнота, говорят, очень способствует появлению самых неожиданных и мудрых мыслей. Что ты решил?

– Я приму предложение короля. Если только ты не ошибся, – человек чуть приподнял правую бровь, явно поддразнивая птицу. Ворон раскрыл клюв, изображая смесь возмущения и обиды:

– Я?! Да когда такое было? Говорю же – что-то с часами. Или, – тут он побарабанил когтями по каминной полке, – курьера перехватили.

– Всё может быть, – спокойно заметил человек, шагая дальше, мимо двери, вдоль уставленной книжными шкафами стены и обратно к столу. – Хотя это было бы глупо. Смерть курьера ровным счётом ничего не изменит, лишь отстрочит назначение.

– В их положении даже лишний день – это день, – заметил ворон.

В дверь осторожно постучали, и вслед за тем слуга внёс два массивных пятисвечника с уже зажжёнными свечами. Синеватые сумерки разом отпрянули, тени стянулись в углы кабинета и стали словно плотнее. Поставив пятисвечники на две колонки по бокам от стола, слуга поклонился хозяину:

– Ваша милость, к вам гонец из столицы.

– Веди.

Прошло минуты две, и за неплотно прикрытой дверью послышалось позвякивание шпор: кто-то торопливо шёл по каменному переходу, соединявшему четвёртый этаж башни с главным зданием. Слуга, поспешивший вперёд, придержал для курьера дверь, ещё раз поклонился хозяину и удалился.

Гонец снял широкополую шляпу с пером и посмотрел на человека в мантии.

– Ваше величество!

– Тише, герцог, – курьер, которому на вид было не больше двадцати, невольно оглянулся на дверь. – Или вы вполне доверяете своим людям? Хотя… – по его губам скользнула печальная улыбка. – Вы всегда умели выбирать тех, кто служит из любви, а не из корысти.

– Вам тоже служат из любви, сир, – дипломатично заметил хозяин кабинета.

– Действительно, – согласился король, проходя мимо собеседника и тяжело опускаясь в кресло перед столом. – Только сейчас те, кто так поступает, умирают на лесных дорогах между Дрё и Клермоном, – он устало откинулся на спинку кресла. – Вы ведь знаете, зачем я здесь?

– Да, сир, – человек в бурой мантии низко поклонился. – И для меня будет большой честью принять вашу волю. Однако если вы считаете, что моё назначение окажется во вред вашим отношениям с матерью…

– Ай, герцог, оставьте церемонии! Достаточно я потакал матушкиной воле. Она так и не усвоила, что её власть регента подошла к концу – значит, придётся объяснить это более доходчиво.

– Это война, сир, – уточнил герцог.

– Ещё бы, чёрт меня возьми! – король оскалился в усмешке, и красивое лицо его, хоть и несколько полноватое, стало на секунду чем-то похоже на морду волка, подступающего к добыче. – Вы готовы сражаться вместе со мной?

Человек в бурой мантии молча склонил голову. Монарх поднялся из кресла, снял крышку с подвешенной у пояса кожаной трубки и вынул оттуда перевитый шнуром лист пергамента.

– Рене Гийом, герцог де Тартас, сеньор де Клермон, вы назначаетесь первым министром Тарна, верховным адмиралом флота и главнокомандующим наших армий, – он протянул собеседнику свиток. Человек в бурой мантии почтительно принял документ, сломал сургучную печать и, развернув пергамент, пробежал его глазами. Затем аккуратно свернул, вновь перевязал шнуром и, обойдя стол, спрятал документ в верхний ящик.

– Что вы уже предприняли, сир? – деловито поинтересовался он.

– Граф Ло послан собрать ополчение в Озёрном крае. Герцог Ош отбыл в Северные Марки. Аверрон, Ларибар и Гизе присягнули нам в верности.

– Стало быть, море для королевы-матери недоступно, – уголки губ первого министра изогнула улыбка.

– Её это не остановит, – скривился король. – К тому же на юге полный бардак, а карпианцы только и ждут удобного момента. Они с радостью поддержат матушку, если она попросит у них помощи.

– Что сейчас в Дрё? Раз вы здесь, в столице, видимо, не безопасно…

– Уличные бои. Все три больших бастиона – Святого Луи, Святой Эсмеральды и Святого Гуго – на нашей стороне. У них достаточно припасов, чтобы выстоять против бунтующих горожан хоть целый год. Но если подойдёт тяжёлая осадная артиллерия, долго сопротивляться без поддержки они не смогут.

– А малые бастионы?

– Их мы оставили

– Вместе с пушками, сир?

Король усмехнулся:

– Неделю тому назад я тайком распорядился доставить все пушки с малых бастионов в Арсенал. Сегодня их вместе с запасами пороха вывезли из города мои пешие гвардейцы, – монарх недобро сощурился. – Это дорого нам обошлось, и Дрё ещё придётся расплатиться за пролитую кровь.

– Куда отошли гвардейцы, ваше величество?

– В Сен-Берг.

– Вы доверяете барону Антру? – поинтересовался герцог.

– Сегодня утром к барону прибыли посланники королевы-матери, с предложением присоединиться к ней. Барон Антр приказал раздеть гонцов донага и всыпать каждому по дюжине розог по заднице, как провинившимся школярам. Потом вручил им по корзинке с куриным помётом и велел доставить «ответ» хозяйке, – в глазах короля блеснул озорной огонёк.

– Их род всегда славился буйным нравом, – усмехнулся герцог. – Однако это ещё не говорит о лояльности.

– Мы встретились днём на полпути между Дрё и Сен-Бергом, и барон лично присягнул мне.

Рене мельком взглянул на каминную полку. Ворон дремал, прикрыв глаза и склонив голову.

– В конце концов, – продолжил король, задумчиво глядя перед собой, – нельзя же вовсе никому не доверять.

– Ваша правда, сир.

– Ну а вы, герцог? – осведомился монарх, поднимая голову и глядя на своего первого министра. – Мне, конечно, рассказывали, что вы сидите затворником и пишите мемуары. Только я ни на йоту в это не верю. Мне думается, вы узнали о своём назначении немногим позже, чем эта идея пришла мне в голову. А, может, сами внушили её мне? – король подмигнул своему собеседнику.

Де Клермон улыбнулся и взял со стола листок со своими записями:

– И снова ваша правда, сир. Я имею в виду – в том, что касается мемуаров. По-моему, для более-менее приличной книги у меня пока не набралось достойных дел.

– Врёте, – в королевском голосе слышалась добродушная насмешка.

– Я позволил себе прикинуть расстановку сил, сир. Разумеется, с теми данными, что были у меня. К примеру, барона Антра я не учитывал как союзника, а ведь через Сен-Берг лежит самый короткий и самый удобный путь в Северные Марки. Это позволяет не только доставить оттуда свежие силы, но и, при необходимости, провести наемников из Схирланда. Кроме того, ваше величество, вы не упомянули Заозёрье, а ведь тамошние гарнизоны почти сплошь укомплектованы ветеранами, которые знали ещё вашего отца и остались верны ему. Правда, много людей снять с границы нельзя, но такие солдаты дорогого стоят.

Король, сведя перед собой кончики пальцев и внимательно слушая собеседника, время от времени коротко кивал, соглашаясь с герцогом.

– Я бы не хотел впутывать в наши внутренние семейные раздоры соседей, – заметил монарх. – Что до Заозёрья – мысль хорошая, но на дорогу туда гонцу потребуется неделя. При условии, что его не прирежут где-нибудь по дороге сторонники моей матушки или просто разбойники.

– У меня есть посланник, который доставит приказ быстрее и без опасности быть убитым.

Король быстро взглянул на первого министра, и на этот раз где-то на донце королевских глаз на мгновение мелькнул уже неподдельный страх – правда, смешанный с изрядной долей любопытства.

– Ах, эта ваша изумительная орденская почта… – многозначительно заметил он.

– «Молчание да хранит нас», – ответил девизом Зимних Братьев Рене и склонил голову с извиняющейся улыбкой.

– Да-да. Конечно. Что ж, если вы уверены в успехе – безусловно, отправляйте своего курьера. Пусть Заозёрье выставит столько бойцов, сколько сможет.

– Как пожелаете, сир. Теперь, что касается юга, – герцог подошёл к одному из книжных шкафов и снял с полки свёрнутую трубкой карту. Расстелив её на столе, он прижал лист по краям чернильницей, банкой с песком и парой книг. – Я практически уверен, ваше величество, что королева-мать воспользуется помощью карпианцев. Предположим, что их войска были подготовлены заранее, и смогут выдвинуться в ближайшие дни. В таком случае…

За стрельчатыми окнами сгустилась тьма: чернильно-чёрная пониже, у воды и берега, чуть сероватая – выше, где на небе начали загораться первые звёзды. Время от времени во дворе замка раздавалась команда и слышался лязг цепей: это часовые открывали ворота. Королевские конные стрелки, прикрывавшие отход из столицы и дравшиеся на лесных дорогах, группами стягивались к Клермону.

В казармах герцогских солдат было многолюдно и шумно, из длинного приземистого здания кухни доносился запах готовящейся еды. Усталые, покрытые пылью и кровью люди стаскивали жёсткие колеты из бычьей кожи, отводили лошадей к коновязям; крутили ворот, поднимая из колодца вёдра с водой. Замок превратился в военный лагерь, и то один, то другой обитатель этого лагеря оборачивался на круглую массивную башню, выдвинутую на скалистый мыс, к внешней стене, и соединенную с главным зданием каменным переходом. Тогда разговор на мгновение смолкал, рука со щёткой замирала над лошадиным боком, а глаза и новобранцев, и ветеранов загорались надеждой.

Король был жив. Король был здесь. И с королём был его самый верный союзник.

* * *

Шарль д'Озье, капитан Шалонской роты аркебузиров, проснулся мгновенно – привычка эта выработалась у него за годы пограничной службы. В Заозёрье тот, кто вздрагивал, бормотал или плохо соображал спросонья, рисковал распрощаться с жизнью раньше, чем поймёт, что его, собственно, прикончило.

В комнате было темно, тихо и – для ранней осени – довольно зябко. Видимо, с вечера успел подняться туман, нередкий в этих лесистых краях, и укутал постоялый двор, где в эту ночь остался капитан. Два, а то и три раза в неделю, Шарль ночевал здесь, в «Крикливом гусе», в нежных объятиях Аннетты.

Д'Озье осторожно шевельнул кончиками пальцев, и тут же почувствовал под левой рукой тепло женского тела. Шарль чуть согнул правую руку, стараясь, чтобы движение это было как можно незаметнее под плотным стёганым одеялом. Кинжал лежал под подушкой, а на сундуке возле кровати дожидались в своих кобурах пистолеты.

– А чего ты крадёшься? – послышался в темноте насмешливый голос.

Капитан скатился с кровати, уже выдёргивая из-под подушки кинжал, а, оказавшись на полу, мгновенно нашарил на сундуке один из пистолетов. В комнате отчётливо прозвучал щелчок пальцев, и на столе вспыхнули фитильки оставшихся с ужина масляных ламп. В их тусклом свете обрисовалась фигура человека в дублете и лихо заломленном набок берете. Человек чуть откинулся назад на стуле, и лампы высветили его лицо; блеснул на берете знак королевских курьеров.

– Тьфу на тебя! – выругался сквозь зубы д'Озье, поднимаясь на ноги. Аннетта продолжала безмятежно спать. Сидящий у стола покосился на разметавшиеся по подушке тёмные волосы и выступавшие над краем одеяла смуглые плечи.

– Красивая.

– Не знал, что ты интересуешься женщинами, – проворчал Шарль, направляясь к столу.

– С эстетической точки зрения. Красота – это всегда красота.

Капитан прошлёпал босыми ногами по холодным доскам пола, переступил на один из домотканых половичков и потянулся через стол за пузатой бутылкой. Вылил в кружку остатки вина, сделал большой глоток, довольно крякнул и только после этого снова посмотрел на визитёра:

– У нас проблемы? – тон его говорил о том, что это не вопрос, а утверждение.

– Большие, – спокойно кивнул курьер. – Королева-мать выступила против его величества Генриха Шестого. В Дрё идут уличные бои. Заговорщики собирают войска в провинциях и, по слухам, не сегодня-завтра пригласят в страну «гостей» из Карпии.

– А король? – поинтересовался д'Озье, беря с тарелки кусочек копчёной грудинки.

– Благополучно прибыл вчера вечером в замок Клермон.

– Ага, – капитан жевал, задумчиво глядя перед собой. – Стало быть, Рене теперь…

– Первый министр, верховный адмирал и главнокомандующий.

– Мои поздравления.

– Непременно передам.

– Ну, раз ты здесь, то герцог, видимо, хочет получить подкрепления из Заозёрья?

– Всех, кого только можно.

– Никого не можно, – Шарль хмуро посмотрел на курьера. – В лесах неспокойно, было несколько нападений на отдалённые фермы. Есть подозрение, что сетены готовят большой поход.

– Готовить – не значит выступить.

– Хорошо рассуждать, сидя в безопасности на другом конце страны.

– Ты прав. В окрестностях Дрё сейчас такая благодать, – насмешливо отозвался гость.

Капитан яростно ткнул двузубой вилкой в маринованный гриб и с прежним хмурым видом принялся жевать, сосредоточенно о чём-то размышляя.

– Ты только по мою душу явился? – наконец поинтересовался он.

– Ну почему же. Просто ты – первый. К остальным я прибуду в приличном виде. Ты ведь одолжишь мне лошадку, правда?

– С возвратом, – уточнил д'Озье.

– Само собой, – расплылся в улыбке курьер. – Буду беречь как свою собственную!

– Лучше береги её как мою собственную, – проворчал Шарль, подцепляя на вилку второй гриб. – Хорошо. Дам пятьдесят человек, но это всё.

– Из ветеранов, пожалуйста.

Капитан недовольно засопел, потом безнадёжно махнул рукой:

– Ладно. Пусть будут ветераны. А кого мне пришлют взамен?

Вместо курьера на стуле уже сидел большой ворон. Он вспорхнул, перелетел на подоконник небольшого, похожего скорее на бойницу, оконца, и лапой открыл застеклённую створку. В комнату тотчас потянуло сыростью, запахом прелой листвы и пожухлой травы.

– Всех, кто останется жив после взятия Дрё, – пообещал ворон.

– Прекрасно, – скептически заметил сам себе капитан, делая ещё один глоток из кружки.

Птица протиснулась в оконце и исчезла, пронзительно каркнув на прощание. На постели шевельнулась и что-то пробормотала во сне Аннетта.

Глава 2. Дела столичные

Жители славного Дрё по праву считались первыми смутьянами в королевстве. Примерно семь из десяти всевозможных бунтов и погромов происходили именно в столице Тарна, причём поводом к недовольству мог стать сущий пустяк. Здесь же нередко начинались восстания, поскольку горожане рассматривали саму возможность взяться за оружие как одну из своих вековых привилегий.

Король Генрих самостоятельно правил лишь второй год, и не успел ещё заработать себе репутацию в народе. Вдовствующая королева Беатрис, напротив, воспринималась как супруга покойного Гвидо Четвёртого, прозванного в стране «Добрым», и за её плечами были тринадцать лет регентства. Слава Гвидо, словно невидимый плащ, окутывала и его жену, а королева-мать не торопилась развеивать сложившееся у подданных впечатление.

Король Гвидо был задирой, любителем хороших застолий и красивых женщин, отцом как минимум двух дюжин бастардов – не считая трёх законных сыновей и четырёх дочерей – и любимцем Тарна. При нём государство шагнуло за озёра, в край вековых лесов, тесня их исконных обитателей, сетенов. При нём получила взбучку заносчивая Карпия. При нём был собран флот, завоевавший для королевства Острова Блаженных в Восточном океане.

Добрый король окружил себя людьми дела, действительно ставившими величие и процветание Тарна выше личных амбиций – однако это не уберегло его. Скоротечная неизвестная болезнь, слухи о яде, многотысячная траурная процессия, которая сутки напролёт тянулась мимо установленного на самом высоком холме Дрё обелиска – и Гвидо стал историей. Началось правление королевы Беатрис при семилетнем Генрихе. Когда же подошёл срок передать трон законному наследнику, соблазн власти оказался слишком велик.

Королева-мать не сразу поняла, что её сын, по характеру совершенная противоположность отцу, всё-таки унаследовал от Гвидо одну черту, но зато черту самую важную: упрямство. Мальчик видел, как ликовал народ, когда добрый король на вороном коне показывался на улицах Дрё. Мальчик хорошо усвоил уроки недавней истории, а стараниями доброжелателей узнал немало и о тех планах, которые Гвидо не успел осуществить. Мальчик имел все задатки, чтобы стать достойным преемником своего отца – и когда Генрих вырос в молчаливого, серьёзного юношу, вопрос был лишь в том, как скоро он избавится от амбициозной материнской опеки.

* * *

Филипп Шаброль, студент колледжа Святой Магдалины, раздобыл себе протазан, а на пояс подвесил мясницкий топорик. Он с удовольствием обзавёлся бы мушкетом, пистолем, или хотя бы старой аркебузой, но такая роскошь была недоступна для человека, жившего в столице на три медных турна в день.

Впрочем, финансовое положение Филиппа, как и его приятелей, за минувшие сутки несколько поправилось. Для компании студентов разгоравшийся бунт был щекочущим нервы приключением и одновременно возможностью под шумок ловить рыбку в мутной воде. Кто в итоге окажется на троне, их решительно не волновало. Однако сейчас в Дрё грабили дома сторонников короля – и потому, грозно лязгая своим вооружением, ватага семнадцатилетних оболтусов спешила на улицу Белого Петуха, где, по слухам, самые расторопные горожане уже выломали ворота в усадьбу графа Берто.

– Дорогу! – вопил коротышка Анри, бежавший впереди и размахивавший ржавой алебардой. – Дорогу!

Немногочисленные безоружные прохожие шарахались в стороны, а те, кто считал себя участником восстания, присоединялись к спешащим на грабёж студентам. Когда Филипп и остальные миновали последний перекрёсток и, свернув влево, оказались возле владения графа Берто, их отряд уже насчитывал человек пятьдесят.

Ворота усадьбы в самом деле были высажены, а двор затянут пороховым дымом. В этой пелене где-то на уровне второго этажа то и дело коротко вспыхивали язычки пламени, сопровождаемые грохотом мушкетных выстрелов. Внизу, во дворе, копошилась в дыму человеческая масса. Масса эта стреляла в ответ – хотя не так интенсивно и явно менее успешно – вопила, ругалась, чертыхалась, божилась, и время от времени выплёскивала обратно на улицу отдельных окровавленных личностей.

– Что там такое? – поинтересовался Шаброль, перехватив какого-то верзилу, зажимавшего правый глаз. Щека здоровяка была залита кровью.

– Королевские прихвостни! – процедил тот. – Тряпка есть?

– В «Свинье и дудочке», – посоветовал кто-то из толпы, махнув рукой назад. – Папаша Мартен обрабатывает раненых и наливает каждому стаканчик за счёт заведения.

Во дворе трескуче прокатился слаженный залп, в ответ послышались вопли и хрипы.

– Чтоб их черти взяли, – проворчал Этьен, своими косматыми бровями и глубоко посаженными глазами очень походивший на сетена. – Что будем делать?

– Я думал, тут давно уже закончили, – неуверенно подал голос ещё один студент.

– Закончат, – задумчиво заметил Филипп. – А закончат – так нас к делёжке не позовут. Дело жаркое, кто не участвовал – проходи мимо.

– Пулю словить недолго, – заметил тот же доброжелатель, что рассказывал про «Свинью и дудочку».

Анри, запрокинув голову, огляделся по сторонам.

– Нужны доски, – заявил он.

– На что?

– Перекинуть с крыши на крышу. Оттуда на галерею второго этажа. Граф вряд ли ждёт, что мы заявимся сверху.

Отряд рассыпался по окрестным дворам, выдирая доски из хлипких заборов и вытаскивая из домов оторванные столешницы. Где-то слева послышался звон бьющегося стекла и женский вскрик, справа залился плачем младенец. Разгорячённые нетерпением, несколько повстанцев скрылись в ближайшем к усадьбе доме, а спустя две-три минуты уже показались на крыше, сбрасывая товарищам внизу верёвки. Вверх поползли приготовленные для перелаза средства, в дом повалила оставшаяся часть отряда.

– Жаль, с нами ни одного стрелка, – пропыхтел Этьен, топая по лестнице перед Шабролем.

– Ничего, – отозвался Анри. – Как посыплемся им на головы, будет не до пальбы.

Одобрительный гул голосов поддержал коротышку, уже нырявшего в выбитое слуховое окно. Филипп, замешкавшись со своим протазаном, пропустил вперёд Этьена и ещё двоих горожан, затем полез следом.

Улица проходила в верхней части одного из городских холмов, и с крыши был прекрасно виден расположенный неподалёку бастион Святого Гуго, встроенный в кольцо городских стен. Небольшая площадь перед ним, со стороны внутренних ворот, была усеяна неподвижными телами – последствия вечерней бездумной атаки восставших. На расстоянии они напоминали брошенных ребенком тряпичных куколок, и такие же куколки то и дело мелькали между зубцами стены, у жерл направленных на площадь пушек. Филиппу показалось, что он даже различает поднимающиеся к небу тонюсенькие струйки дыма от тлеющих пальников.

– Не спи! – хлопнул его кто-то по плечу. Десяток повстанцев уже пристраивали самые длинные доски над узеньким проулком, отделявшим дом от усадьбы. Анри, приняв от кого-то столешницу, торопливо уложил её у самого края, потом подхватил вторую и, осторожно продвинувшись вперёд, пристроил чуть дальше. Усилиями предвкушающих успех и добычу людей импровизированный мост быстро протянулся от крыши до крыши.

– По одному! – предупредил Анри, забирая свою алебарду и первым ступая на переправу.

Один за другим люди перебирались на противоположную сторону. Филипп, в этот раз опередивший Этьена, оказался рядом с Анри. Они подползли к коньку и осторожно заглянули за него. Во дворе всё ещё шло сражение, но огонь со стороны повстанцев стал совсем редким, а стрелки графа, похоже, берегли порох. Дом был выстроен покоем, протянув к улице свои короткие боковые крылья, и галерея тянулась вдоль всего второго этажа. Теперь дым понемногу рассеивался, так что можно было уже смутно различить копошащиеся за бочками и мешками силуэты людей.

– Не сподручно будет, – с досадой пробормотал Анри, косясь на свою алебарду. – А взамен у меня только ножик. Дай топорик?

– А мне с голыми руками лезть? – прошипел Филипп.

– Жадоба.

– Самому думать надо было.

– У тебя протазан короткий, с ним можно спрыгнуть!

– Ну вот и ты прыгай с алебардой. Авось не напорешься.

– Скотина.

– От скотины слышу.

Они помолчали. Анри примирительно хмыкнул:

– Ладно. Парвус за топорик.

– Потом, из графского добра? – иронично поинтересовался Шаброль.

– Почему же, – ухмыльнулся Анри и, согнувшись, сунул руку за край плотного вязаного носка, охватывавшего его ногу почти под самым коленом. Сопя и покряхтывая, порылся там, а затем извлёк на свет серебряную монету.

– Дурень ты, – спокойно заметил Филипп, забирая плату и передавая приятелю топорик.

– Это мы ещё увидим, – пообещал Анри. У конька тем временем уже собралось с дюжину самых отчаянных. Студент глянул влево, вправо, потом с достоинством кивнул и, перебравшись через край, пополз вниз по противоположному скату крыши. Двенадцать человек повторили тот же манёвр, следуя за своим негласным вожаком.

Повстанцы спускались быстро, и были почти у самого края, когда кто-то на галерее заметил их. Прозвучал предостерегающий окрик, а затем с левого и правого крыла прозвучали первые выстрелы. Кто-то вскрикнул, один из нападающих, сорвавшись, кубарем полетел вниз, сбивая черепицу. Стрелки графа торопливо перезаряжали мушкеты, когда над полем боя раздался рёв Анри, подхваченный несколькими десятками глоток:

– За королеву!

Коротышка-вагант сунул топорик за пояс, ухватился за карниз, перевалился через край, повис на руках – и соскочил на галерею. Ещё человек пять успели последовать за ним, прежде чем жуткий треск перекрыл звуки сражения: импровизированная переправа не выдержала пустившихся по ней разом последних повстанцев, и обрушилась в проулок, увлекая за собой вопящих людей.

* * *

Королевские драгуны появились во дворе усадьбы внезапно, налетев вихрем и смяв тех из нападавших, что сумели закрепиться возле ворот. Синие куртки всадников замелькали в дыму, когда Шаброль вместе с Этьеном и двумя-тремя несчастливыми обладателями всяческих алебард, пик и протазанов, влезал в дом графа Берто через слуховое окно.

Потом были беспорядочные метания внутри усадьбы, окрики, выстрелы, какие-то кидавшиеся навстречу налётчикам люди. Где-то на втором этаже вдруг покачнулся, тяжело осел вдоль стены Этьен, недоумённо глядя на свой живот: грязная рубаха прямо на глазах сырела и меняла цвет на алый. Филипп попытался было тащить приятеля, но кто-то дал ему оплеуху:

– Брось, он уже готов!

Потом были какие-то закоулки графского дома и тесная, предназначенная для слуг лесенка, по которой Шаброль чуть ли не кубарем скатился на первый этаж. Он так и не выпустил из рук протазан, но осознал это лишь тогда, когда увидел перед собой пригвождённого к стене толстяка-повара, пытавшегося остановить повстанца. Топорик, выпавший из руки убитого, был точь-в-точь как тот, который Филипп продал Анри.

Из кухни имелась дверь во двор, на задворки господского дома, и насмерть перепуганный студент, выскочив через неё, снова оказался среди грохота выстрелов и лязга стали. Правда, здесь звуки были чуть глуше, но Шабролю хватило и этого. Похожий на загнанного зайца, Филипп припустил вдоль забора, заметил какую-то дыру, сунулся в неё и, обдирая свой потрёпанный дублет, сумел выбраться наружу.

В тот самый проулок, куда свалилась с крыши наспех сооружённая переправа.

В ноздри ударил запах крови, и даже на губах парню почудился металлический привкус, будто он забрёл в квартал у городских боен. Безжизненные тела виднелись среди деревянных обломков, и этот, совсем невысокий, но жуткий завал перекрывал путь на улицу. Филипп замер, не решаясь пройти по трупам – а в следующее мгновение в конце проулка уже выросла фигура всадника. Драгун пришпорил коня и до студента донеслось короткое:

– Хей! Хей!

Гнедой, раздувая ноздри, взял с места в карьер, и Шабролю показалось, что конь и всадник вдруг выросли до каких-то невероятных размеров, разом сравнявшись с крышами домов. Студент отчаянно взвизгнул и бросился бежать по проулку, слыша позади тяжёлый топот копыт. Топот сменился противным чавканьем, когда драгун оказался у места падения – но кавалерист, распалённый боем, даже не осадил коня, стремясь поскорее настигнуть беглеца.

Краем глаза Филипп заметил слева приоткрытую дверь и, не раздумывая, влетел в нее. Споткнулся на пороге, растянулся во весь рост, тут же вскочил и, навалившись на створку, захлопнул дверь. Нашарил засов, задвинул его, повернулся – и оказался нос к носу с перепуганной девушкой, не старше самого студента.

– Жить надоело?! – прохрипел он, ловя ртом воздух. – Беги, дурёха! Там драгуны!

Девушка вскрикнула и выбежала из комнаты. Парень последовал за ней, выскочил с парадного входа и, убедившись, что кавалеристов поблизости нет, наискось торопливо пересёк улицу, устремляясь в ещё один переулок.

Пушки на бастионе Святого Гуго заговорили, когда Шаброль, уже окончательно потерявшись в лабиринте улиц, поверил в собственное спасение. Грохот канонады прозвучал неожиданно близко, где-то справа: залп – короткий перерыв – снова залп. Казалось, бастион отбивает новый штурм повстанцев, но вскоре к голосу пушек присоединился треск пламени, и Филипп похолодел от ужаса, сообразив, что артиллеристы методично поджигают город.

Студент завертел головой, выбирая путь к спасению, и в этот миг сразу в двух концах улицы замелькали синие куртки драгун.

– Да чтоб вас всех! – взвыл Шаброль, бросаясь к ближайшему дому и отчаянно дёргая запертую дверь. – Пустите! Откройте! Пустите же!

Только третья или четвёртая дверь уступила его мольбам. Смазанным пятном мелькнули перепуганные лица старика и старухи, небогатая обстановка единственной комнаты, выход в крохотный дворик с огородом, на грядках которого сиротливо жались несколько капустных кочанов. Перемахнув забор, Филипп помчался по тесному, заваленному мусором переулку, не отдавая себе отчёта, где он находится и куда сможет выйти.

Переулок закончился следующей улицей, здесь Шаброль свернул влево, под гору, и побежал со всех ног, жадно хватая ртом воздух. Он чувствовал, как гулко колотится в груди сердце, и отчаянно вертел головой, пытаясь отыскать вывеску «Свиньи и дудочки» или ещё какого-нибудь сочувствующего восстанию кабачка. Но обезлюдившие улицы уже затянул едкий чёрный дым пожара, и где-то до странности недалеко гудело пламя, обещавшее вот-вот перекинуться на ещё не загоревшиеся дома

Студенту казалось, что за треском и рёвом огня он слышит тяжёлый топот копыт. Филипп из последних сил всё прибавлял и прибавлял скорости, невольно втягивая голову в плечи в ожидании, что вот-вот вынырнет из дыма взмыленная лошадь, а на череп опустится тяжёлый драгунский палаш.

Лошадь действительно вынырнула будто из-под земли, когда улица влилась в небольшую площадь, которую Шаброль к своему удивлению опознал как площадь Добрых Сердец. В центре её стояла часовня, посвященная памяти короля Гвидо Четвёртого, но это выстроенное из светлого песчаника, будто кружевное здание студент увидел словно в тумане. Слева же, явственный и реалистичный, налетел лоснящийся от пота рыжий конский бок.

Филипп закрыл глаза, ожидая, что вот-вот конь сшибёт его с ног, и либо подкованное копыто, либо клинок положат конец короткой незадачливой жизни. Он уже не увидел, как драгунский сержант направляет лошадь мимо, проносясь чуть ли не вровень с замершим посреди улицы студентом. Как ловко всадник поворачивает в руке палаш, чтобы удар пришёлся плашмя по перепачканным гарью и кровью светлым волосам.

Оглушённый повстанец кулём повалился на булыжники площади Добрых Сердец. Сержант был практичным человеком: утром перед атакой командир эскадрона пообещал по три парвуса за каждого мятежника, взятого живым. Осадив коня, кавалерист спешился и, взвалив на лошадь бесчувственное тело, снова вскочил в седло.

Глава 3. Утро в Тарбле

Ги Робер с угрюмым видом сидел на перевёрнутой бочке и грыз подсолнечные семечки. Шкурки он сплёвывал прямо в воду, и хмуро наблюдал, как они льнут к потемневшим опорам пристани. Два десятка аркебузиров – в большинстве своём уже немолодые, закалённые в боях ветераны – грузили последнее длинное каноэ, укладывая между банками бочонки и тюки. Две других лодки ушли часом раньше и должны были ждать у первого островка на озере. Иногда кто-нибудь из солдат оглядывался на Робера, но, помедлив, возвращался к работе. Заговорить со своим сержантом ни один не решался.

Три дюжины бойцов составляли альферу, и сейчас из этих трёх дюжин у Ги – по документам – осталось только шестнадцать. На практике же сержант Робер имел в своём распоряжении девять человек, но даже не это раздражало его до крайности, а то, что капитан велел ему остаться. Четыре альферы – тэнья, дюжина дюжин. Четыре тэньи – рота. Д'Озье, чертей ему в печёнки, торговался с королевским курьером, как барышник за лошадь, но в итоге, ворча и ругаясь, уступил тому шестьдесят семь человек. Включая двух сержантов. А Робера – оставил. И теперь Ги с такой яростью разжёвывал семечки, словно каждую звали Шарль.

– Готовы к выходу, сержант, – решился нарушить скорбное бдение Мишель, коренастый, с низко повязанным под широкополой шляпой красным платком – так, чтобы закрывать место, где когда-то было левое ухо. Он прослужил с Ги больше двадцати лет, и потому остальные надеялись, что уж на Мишеля-то Робер не сорвётся. И правда, тяжело вздохнув, Ги высыпал остаток семечек с ладони обратно в мешочек, затянул завязки и сунул мешочек в карман потёртого камзола. Потом ещё раз напоследок смачно сплюнул в озеро и соскочил с бочки.

– Доброй дороги, – он хлопнул по плечу старого товарища и прошёл до края пристани. Аркебузиры уже рассаживались и готовили вёсла. Мишель спрыгнул в каноэ и встал у руля. Ги, навалившись на высокую корму, оттолкнул лодку, и та плавно заскользила по озёрной глади.

– Удачи, сержант! – решился кто-то напоследок.

– Удачи, бандиты. Постарайтесь вернуться живыми.

Робер постоял немного, глядя, как каноэ под дружными взмахами вёсел быстро набирает ход, ускользая в редкий стелющийся над водой туман. Им предстояло пять дней плавания и волоков через озёрную систему Гран-Ленн, а затем ещё дней десять форсированного марша. Королевские курьеры добирались в пограничье за неделю, но для этого они почти сутками напролёт не покидали седла и регулярно меняли лошадей на постоялых дворах, а через озёра пролетали на лёгоньких одноместных каноэ.

Такие судёнышки из-за малой осадки без проблем преодолевали перекаты и пороги, заступавшие путь большим лодкам, и к тому же курьеры плыли вниз по течению объединяющих Гран-Ленн рек. Как раз один из этих курьеров и принёс в Заозёрье новости о разгорающейся гражданской войне, и из здешних гарнизонов – если верить всё тому же курьеру – призывали ветеранов, помочь королю Генриху, законному наследнику короля Гвидо. Так что вверх по Гран-Ленн в этот раз отправлялась целая флотилия, что, конечно, снижало риск для каноэ быть пойманными где-нибудь на переходе сетенами. Зато серьёзно повышало риск, что лесные племена, прослышав про уменьшившиеся гарнизоны, не упустят шанс устроить рейд на Заозёрье.

Ги служил на границе уже пятнадцать лет, с тех пор, как король Гвидо заложил на северных берегах Гран-Ленн первые фактории. Тогда же, с переводом Шалонской роты в только что основанный Тарбле, он получил повышение до сержанта. С тех пор Робер успел привыкнуть к Заозёрью и даже полюбить его. В здешних бескрайних лесах сам воздух, казалось, был иным, и колонисты поначалу стремились в новый край толпами. Десять акров земли и пять лет без налогов – сказочное предложение, но заверенное королевской печатью и висящее на всех площадях страны.

Однако потом выяснилось, что к десяти акрам прилагались болотная лихорадка и стрелы сетенов, дикие звери и даже кое-что похуже медведей, волков и туров. Ги мог бы немало порассказать на этот счёт – про шагавшие сквозь чащу деревья, разрывавшие на куски всадника вместе с лошадью. Про кошмарные порождения ночи, являвшиеся к неосторожно разожжённым кострам, и оставлявшие вокруг них к утру только трупы с обезумевшими от ужаса лицами. Про голоса и огоньки над топями.

Да, Робер мог. И рассказывал всякий раз, когда в его альфере появлялось пополнение. Но со временем это стало происходить всё реже и реже, колонистов становилось всё меньше и меньше. Ни меха, ни слухи о найденном в сетенских ручьях золоте, уже не манили людей так, как прежде. Те, кто уцелел спустя все проведённые в Заозёрье годы, и сами давным-давно познакомились с мрачной стороной здешних бесконечных лесов. Ну а новоприбывшие редко верили старожилам на слово – пока не становилось поздно.

Единственное, что ещё влекло выходцев с побережья на запад, это смола мёртвых деревьев асиль. Сетены называли их асиль-шун и почитали как святыни, а пришельцы – грабили без зазрения совести. Асиль-шун представляли собой огромные пни, в обхват двух-трёх взрослых мужчин, и всегда обломанные где-то в десяти-пятнадцати метрах над землёй. Встречались они нечасто, а после опустошения скопившихся внутри запасов смолы – чёрной и горькой, растворявшейся только в самом крепком бренди – становились бесполезны для собирателей. И те шли дальше, всё глубже в чащобы, пропадая и погибая, а если повезёт – возвращаясь с драгоценной добычей. Кое-кто из колонистов рассказывал со слов сетенов, будто деревья асиль со временем вновь заполняются смолой, но для этого нужны годы и годы. Лично Ги ни разу не видел, чтобы опустошённое дерево вновь стало полным.

Асиль заживлял любые раны, был способен поднять на ноги едва живого, а в сочетании с выпивкой прочищал мозги и заряжал такой бодростью, что солдат мог шагать несколько дней напролёт, не чувствуя усталости. Правда, при постоянном употреблении чёрными становились уже зубы любителя смолы, и на смену бодрости года через три приходили дряхлость и немощь. Так что старожилы Заозёрья прибегали к асилю только в крайнем случае, и сетены, по слухам, поступали точно так же. Зато в Дрё, в трёх восточных портах – Аверроне, Ларибаре и Гизе – богатые бездельники развлекались «смоляным стаканчиком» без удержу. Они готовы были щедро платить за свои прихоти, а потому каждый год всё новые и новые собиратели смолы появлялись в лесной глуши.

Ги шагал по прибрежной улице, хлюпая по грязи сапогами и сунув большие пальцы за широкий кожаный пояс. Возле одной из пристаней четверо колонистов возились у рыбацкого каноэ, так сильно накренившегося на правый борт, что вода едва не перехлёстывала через него. Робер остановился и с интересом понаблюдал, как рыбаки, пыхтя и кряхтя, отцепили от борта привязанного к лодке здоровенного сома – тот был размером чуть больше самого каноэ – и, бредя по грудь в воде, потащили на берег.

– Триединый в помощь! – поприветствовал их сержант.

– И тебя не оставит! – отозвался старший.

– Вот это здоровяк, Базиль.

– И не говори. Та самая сволочь, что сожрала Пьера, – Базиль с трудом приподнял над водой голову с широко распахнутой пастью. В голове торчал глубоко всаженный гарпун, а рядом виднелось обломанное древко ещё одного. – Вон, видел? Это его Пьер подцепил на прошлой неделе, да промахнулся, а тот стащил бедолагу в воду и закусил им.

– Может, как выпотрошим, найдём внутри что осталось. Хоть пряжки от ботинок, – предположил второй рыбак.

– Невеликое утешение жене. Но лучше, чем ничего, – Базиль выбрался на берег, одной рукой вытащил из ножен на поясе нож, другой снял прицепленный на боку моток верёвки. Поковырял ножом за жаберной крышкой и сунул туда конец верёвки, потом сам чуть не по пояс залез в пасть мёртвого сома и, повозившись, продел верёвку через вторые жабры. Рыбак, говоривший про пряжки, перехватил конец и быстро потащил его вверх по пологому склону, к Роберу и стоящему рядом вороту. Базиль, отдуваясь, поднимался следом, разматывая свой моток.

– Тебе закоптить, Ги? – поинтересовался он, накручивая оставшийся свободный конец верёвки на ворот. Второй рыбак проделывал то же самое с другой стороны.

– Конечно. Возьму кантар.

– Не лопнешь? – усмехнулся Базиль, но, увидев мрачный взгляд сержанта, вмиг посерьёзнел. – Ну, кантар так кантар. Ты сегодня заглянешь в «Голубку»?

– Вряд ли, – Робер почесал шею под бородой, подумав, что пора, пожалуй, заглянуть к цирюльнику. – Сегодня смена дозора на посту Старого Оже. Мой черёд.

– У тебя же людей почти не осталось, – опешил рыбак. В городке, где все друг про друга всё знали, новость об уходе части гарнизона разлетелась быстро.

– Кого это волнует? И потом, я отлынивать не собираюсь.

– Может, капитан даст тебе тех, кто остался без сержантов?

– Может. А может, свинья соловьём запоёт.

– Брось, – Базиль нерешительно улыбнулся, – д'Озье совсем неплох.

Ги презрительно хмыкнул, но возражать не стал. Несмотря на обиду, сержант прекрасно понимал, что старшина рыбаков прав, и что Шалонской роте очень повезло с командиром. Были в Заозёрье и такие части, которые по стечению обстоятельств, в виду запутанных интриг, махинаций или откровенных взяток, попали в руки куда менее умелые, чем у Шарля д'Озье. А то и вовсе к военному делу не приспособленные. В подобных случаях оставалось одно из двух: либо «гражданские» капитаны, оказавшись людьми здравомыслящими, перепоручали все заботы своим более опытным лейтенантам и сержантам. Либо, в бесконечной глупости уверовав в собственные полководческие таланты, гибли где-нибудь в чаще – и это бы ещё ладно – но заодно губили и вверенных им солдат.

Понаблюдав, как рыбаки с трудом тащат воротом из воды сомовью тушу, Робер пошёл дальше. Улочка, петляя, взбегала на скалистый выступ над озером, занятый фортом. У Тарбле была и внешняя стена – двойной частокол из подогнанных друг к другу толстенных дубовых брёвен, обмазанных глиной, чтобы их нельзя было с ходу поджечь – но форт был выстроен из камня, и именно здесь располагалась артиллерия. Со своего мыса укрепление могло обстреливать всю прилегающую к городу территорию – по ту сторону частокола на расстоянии двух полётов ядра были подчистую сведены деревья и кустарники.

Четвёрка часовых в воротах отсалютовала Ги, и тот на ходу отсалютовал в ответ, вскидывая сжатую в кулак правую руку к левому плечу. Настроение не улучшилось, хотя идея Базиля о том, что теперь альферы могут переформировать, и Роберу действительно достанутся «ничейные» люди, заставила мозг сержанта переключиться на привычные практичные вопросы. Кого дадут, если дадут? Среди оставшихся имелись и толковые ребята, и полные неумёхи. С капитана д'Озье станется поручить Ги всех новобранцев – мол, делись опытом, обучай, а лучшее учение – в бою, а у Старого Оже что ни дозор, то какое-нибудь происшествие.

Робер только-только пересёк плац, когда на башенке комендантского дома ударил колокол. Сержант невольно замер: даже спустя столько лет он машинально весь подбирался и готовился, что после первого удара последует второй, а за ним – третий, означавший сетенов. Такое случалось не раз и, конечно, ещё не раз случится. Однако теперь колокол ударил лишь единожды и умолк: один удар означал общее построение. Ги развернулся и неспешно пошёл к центру «речной» стороны квадратного плаца – туда, где было место второй альферы третьей тэньи. Из казарм, расположенных по периметру двора, уже выбегали бойцы.

Робер привычным движением проверил пояс: тесак в деревянных, обтянутых чёрной кожей ножнах – у бедра; широкий кинжал-чинкуэда подвешен сзади. Аркебуза сержанта сейчас спокойно дожидалась хозяина в оружейной стойке в казарме: капитан Шарль не был педантом, и построение в полной выкладке, совмещённое со смотром, проводил только раз в неделю, по воскресеньям. За сапогом у Ги были ещё ножны с узким и длинным ножом, а в походе он к тому же добавлял на пояс лёгкий топорик на длинной рукояти – такими пользовались сетены. Лет сто тому назад лесные племена ещё делали своё оружие из камня, но к тому времени, когда в лесах появились тарнские колонисты, здешние племена уже перешли на бронзу. Тарнцы, в свою очередь, позаимствовали у соседей форму топорика, очень удобного и в быту, и в бою.

Слева от сержанта уже выстраивались девять оставшихся у него бойцов. Робер пытался подсчитать наличный состав – которого вечно было меньше, чем полагалось по штату – и прикидывал, как капитан собирается перераспределить людей. По всему выходило, что при любом распределении будет плохо: в роте сейчас имелось чуть больше трёх сотен аркебузиров.

– Солдаты! – д'Озье, появившийся на крыльце комендантского дома, окинул взглядом плац. Люди подтянулись и замерли, уставившись перед собой. – Вольно, солдаты!

Строй чуть расслабился. Головы повернулись к командиру.

– Король призвал наших товарищей, и этот приказ священен. Мы все принесли присягу.

Ги подумалось, что кое-кто из стоящих сейчас в каре присягал королеве Беатрис, но никак не королю Гвидо или королю Генриху. Следом мелькнула мысль, что в начинающейся заварухе обязательно найдутся те, кто посчитает сторону королевы-материи более справедливой – или просто более выгодной – а своё присутствие в Заозёрье – нежелательным. Робер быстро обежал взглядом выстроившиеся шеренги, словно хотел распознать потенциальных дезертиров.

– Да, нам придётся нелегко, – капитан принялся расхаживать туда-сюда по крыльцу. – Но нам обещали пополнения.

– Твою ж мать… – явственно проворчал кто-то в ряду справа, из третьей альферы. – Принудительный набор…

– Однако до тех пор придётся справляться своими силами. Поэтому я принял решение о перераспределении личного состава, – тут Шарль сделал паузу и недобро, из-под нахмуренных бровей, оглядел своих аркебузиров. – Я не жду, что всем понравятся переводы. Но ничего другого у меня для вас нет. Ренье!

Секретарь роты выступил вперёд и принялся зачитывать имена и фамилии, перемежая их выкриками:

– Первая тэнья, первая альфера! Первая тэнья, вторая альфера!

Ги бесстрастно выслушал приговор. Капитан поступил так, как только и мог бы поступить толковый командир на его месте: поделил солдат поровну между четырнадцатью оставшимися сержантами. Лейтенанты сохранили свои тэньи, но во второй и третьей осталось только по три альферы. Зато каждый сержант получил под своё начало двадцать два аркебузира, что можно было считать невероятным везением. Семь «нераспределённых» были оставлены при капитане как резерв.

На этом хорошие новости заканчивались. Плохих было сразу две, и Робер принял их всё с тем же видом фаталиста. Первая заключалась в том, что под командование Ги перевели Марселя Коломба и Клода Ильбера. Коломб, детина в добрых два метра ростом и способный поднять на плечах телёнка, являл собой образчик невероятной трусости. В солдаты он попал по одному из редких принудительных наборов, которые порой устраивала в своё регентство королева Беатрис, и, прослужив шесть лет, остался всё таким же бесполезным увальнем. Большую часть времени он проводил в нарядах по кухне, или на конюшне, ухаживая за пятью «казёнными» лошадьми и двумя – принадлежащими лично капитану.

Ильбер тоже был «дитя набора», но на этом их сходство исчерпывалось. Уроженец Гизе, он промышлял воровством в портовых кварталах, а при случае не гнушался и убийствами. Клода уже вели на эшафот, когда королевской милостью – или глупостью, тут уж с чьей стороны смотреть – всю приговоренную братию палач с рук на руки передал рекрутеру. Бывший вор и убийца прослужил семь лет, и остался последним из тех, кому «посчастливилось» сменить эшафот на Заозёрье. Среднего роста, тощий и жилистый, Ильбер был известным далеко по округе задирой, а ещё большим охотником до женского пола. Из всей роты он по какой-то неведомой причине уважал – даже боготворил – только капитана, и многих удивлял тот факт, что Клод ни разу не попытался дезертировать, либо даже уйти к сетенам. Такие случаи, хоть и редко, но случались в пограничье.

Теперь Роберу предстояло возиться сразу с ними обоими, и он мысленно в который раз за утро пожелал капитану д'Озье хотя бы несварения желудка за такие «подарочки». Тем более что до перераспределения Коломб и Ильбер числились в разных альферах, и, таким образом, с каждым нянчился персональный сержант. Секретарь же, закончив с чтением списков, перешёл к назначениям дозоров, и тут Ги подстерегала другая, хоть и предсказанная, плохая новость.

– Сержант Робер и вторая альфера третьей тэньи отбывают на пост Старого Оже. Час на подготовку!

Глава 4. Король, который сжёг Дрё

Мелкий дождь моросил вторые сутки кряду, и Филипп Шаброль, кутаясь в изрядно подранный камзол, стучал зубами от холода. Впрочем, дождь хотя бы немного уменьшил окружавшую бывшего студента вонь. Во рву, куда его пинками загнали доставившие очередную партию пленных драгуны, к тому моменту уже набилось человек триста, и этот каменистый распадок у стен замка Сен-Берг стал повстанцам разом и постелью, и туалетом, и кладбищем. Правда, барон Антр всё-таки позаботился о том, чтобы дважды в день снабжать вверенных его присмотру пленников жидкой капустной похлёбкой, и – тоже дважды в день – выдавать им по кружке воды.

В итоге дождь заодно избавил людей от мучившей их жажды, но зато количество закоченевших тел, уставившихся невидящими глазами в низкое серое небо, стало увеличиваться. Сверху на сбившихся в кучу пленных, пытающихся хотя бы немного согреться, бесстрастно смотрели пушки замка. Сержант, командовавший караулами – по обеим сторонам рва неспешно прохаживались по двое пикинёры – недвусмысленно дал понять, что при попытке бегства или нападении на стражу артиллеристы немедленно откроют огонь.

Впрочем, самые горячие головы это не остудило, и какой-то подмастерье из последних пригнанных солдатами повстанцев, всё-таки попытался бежать. Он и ещё четверо, вооружившись камнями, ночью выбрались из рва и напали на патруль. В итоге оскалившиеся головы всех пятерых теперь украшали ряд аккуратно выстроенных по краю рва пик, а сержант – в назидание остальным и в отместку за двух раненых пикинёров – вывел и расстрелял прямо у этих самых пик ещё двадцать человек. После такой демонстрации последствий бежать, а тем более нападать на стражу, никто не рисковал.

Филипп прекрасно понимал, что жив вовсе не по великодушию короля. Среди сидящих во рву ходили перешёптывания о том, что Генрих Шестой поклялся расправиться со всеми, кто принял сторону его матери в разгорающейся войне. Ещё говорили, будто король заявил, что для предателей и мародёров смерть – чересчур лёгкое наказание. И Шаброль, слушая, как чавкает грязь под сапогами бредущих над его головой патрульных, прикидывал, что именно ему выпадет. Вариантов было много, один хуже другого: галеры, рудники или Заозёрье.

Посиневшие губы студента скривила усмешка: забавно, это ведь именно вдовствующая королева Беатрис впервые ввела принудительные наборы. Кто-то из её министров подсчитал, что кормить заключённых накладно, даже если они днями напролёт надрываются в шахтах. Галерный флот после смерти короля Гвидо сократили (знак доброй воли к Карпии, где сейчас сидел на троне двоюродный брат королевы) – так что сажать на вёсла арестантов стало попросту некуда. И тут то ли тот же самый министр, то ли другой, не менее щедрый на выдумки, предложил пополнять из тюрем гарнизоны Заозёрья.

Это – как посчитали при дворе – решало разом несколько проблем. Во-первых, больше не требовалось загонять в солдаты крестьян, теряя рабочие руки на полях. Во-вторых, отпадала необходимость заботиться о пропитании осуждённых. Содержание, которое получали полки в Заозёрье, в народе справедливо считалось ещё более скудным, чем тюремные харчи. Однако колонистам даровалась полная свобода в охоте и возделывании земли, чем они (как считали в столице – с радостью, а на деле – от неимения альтернатив) активно пользовались. Таким образом, вопрос довольствия становился целиком и полностью проблемой уже гарнизонных командиров, а не королевских министров.

В-третьих, осуждённые постоянно оставались под присмотром сослуживцев, которые в случае бегства и поимки попросту вешали дезертиров на первом же удобном для этого дереве. К тому же выбраться из чащоб в одиночку, миновав все порты на озёрах и реках Гран-Ленн, и не попавшись при этом в руки солдат или сетенов, было практически нереально. Впрочем, шанс получить помилование – для этого требовалось отбыть положенные двадцать лет или совершить подвиг – выглядел не менее призрачным.

Шаброль, в последний раз бывший в храме ещё до того, как отправиться на учёбу в столицу, горячо и даже искренне взмолился про себя: «Трое, не оставьте! Не дайте подохнуть тут! И не дайте попасть в Заозёрье!». В этот миг дождь кончился – внезапно и разом, словно кто-то наверху, выжимая выстиранное бельё, наконец-то закончил свою работу. Налетел ветер, разметал по небу досуха растратившие себя тучи, и спустя полчаса нежаркое осеннее солнце, наконец, осветило каменные стены замка и мокрых людей во рву. Даже пикинёры прекратили расхаживать туда-сюда: стоя в своих длинных плащах, откинув капюшоны, они щурились на солнышко и радовались перемене погоды.

Сержант, появившийся на краю рва, окинул пленников благодушным взглядом доброго пастыря. После всех пополнений, которые поступили из Дрё и окрестностей за время боёв, даже с вычетом умерших или вот-вот готовых умереть из-за ран и болезней, здесь слабо копошились почти восемь сотен человеческих существ. Теперь эта масса замерла, на командира стражников смотрели измождённые лица и усталые глаза, в которых не осталось места ни страху, ни злости.

– Милостью Его Величества Генриха Шестого, – прокричал сержант, – вы все получаете прощение. Вместо того, чтобы отправить каждого на виселицу, как вы того заслуживаете, король решил даровать вам шанс на новую жизнь и исправление.

«Всё-таки Пуща», – подумал Филипп, и скривился, рассматривая голубые кусочки вымытого дождём неба. У богов явно было своеобразное чувство юмора.

* * *

– Я уже говорил, что мне скучно?

– Две минуты назад.

– В самом деле? – огромный змей с деланным удивлением взглянул на покрытые затейливой резьбой часы с кукушкой, висевшие на стене напротив. Словно издеваясь над ним, жестяная птичка выскочила из-за дверец и трижды прощебетала, отмеряя новый час.

– И? – герцог нетерпеливо помахал зажатым в пальцах пером.

– Бунтовщик, – вздохнул его собеседник, кончиком хвоста ловко перекидывая со своего стола на стол хозяина очередной листок. Де Тартас макнул перо в чернильницу и алым вывел под текстом присяги: «Виновен». Подписался, отложил лист в сторону и выжидающе посмотрел на фамильяра.

– Ах, да! – змей будто только вспомнил, зачем он здесь. Вытянул из стопки следующий листок, коснулся языком пятнышка крови на месте подписи. Задумался и выдал:

– Лоялист.

Листок перекочевал на стол к герцогу, получил пометку: «Невиновен» и переместился в другую стопку. Бумаги в ней было значительно меньше.

Присягу жители Дрё принесли накануне, на главной площади столицы, в окружении обгорелых остовов домов. С раннего утра несколько десятков королевских секретарей – их временно набрали преимущественно из офицеров и унтер-офицеров верных Генриху полков – заносили на бумагу подробные данные о явившихся к присяге: имя и фамилию, род занятий и адрес, список членов семьи и стоимость потерянного во время смуты имущества. После чего следовали короткая дежурная фраза про верность королю и отечеству, укол иголкой в подушечку большого пальца и размазывание крови под аккуратными чернильными строчками.

В глазах горожан процедура «присяги кровью» выглядела торжественно и имела некий оттенок сакральности. Примерно так же видели её секретари, дежурившие на площади солдаты, чиновники и даже сам король. Хотя последний наверняка понимал, что за пожеланием герцога получить присягу именно в письменном виде, и непременно с подписью кровью, кроется нечто большее. Впрочем, про Зимних Братьев ходило много слухов, да и самому сеньору де Клермон приписывали содержание личной шпионской сети на всей территории Тарна. Так что Генрих предпочёл не вдаваться в детали, а просто принял как данность обещание Рене отделить лояльных жителей Дрё от бунтовщиков.

– Какая бездарная трата времени! – посетовал змей, беря очередной лист и вертя им в воздухе. – И ради этого стоило соглашаться на такой высокий пост?

– Его величество дорожит своей репутацией, – дипломатично заметил первый министр.

– Ты же понимаешь, что теперь он с большой вероятностью войдёт в историю как Генрих Жестокий. Или Генрих Кровавый. Или…

– Достаточно.

– Король, который сжёг столицу, – словно прикидывая, как это звучит, проговорил змей, и облизнул очередную кровавую метку. – Между прочим, это можно считать своего рода достижением. Его батюшка, как мне помнится, был вынужден дважды брать Дрё штурмом, а ведь погляди-ка, всё равно остался Гвидо Добрым. Наш славный Анри просто не с того начал.

Герцог неодобрительно покосился на фамильяра, но тот, проигнорировав взгляд хозяина, небрежно перекинул ему листок:

– Бунтовщик. Я к чему веду – про то, как горел Дрё, народ не забудет. Но такое ведь можно подать по-разному.

– Чем мы и занимаемся, – подтвердил де Тартас, откладывая перо и медленно поворачивая влево-вправо голову, чтобы размять шею, затёкшую от долгого сидения над бумагами.

– Просвети?

– Бунтовщики отбудут в Заозёрье. С конфискацией большей части имущества, которое попадёт в королевскую казну и будет продано с торгов. Казна же на вырученные средства профинансирует восстановление домов лоялистов.

– Неплохо, – оценил змей. – Но я подразумевал что-нибудь более эпичное, а не мелочные расчёты лавочников.

– Например?

– Ну, скажем, в провинциях пойдёт слух о том, как бунтовщики подожгли Дрё, чтобы под шумок разграбить дома тех, кто остался верен королю. И как лоялисты вместе с королевскими солдатами доблестно сражались с огнём и поджигателями разом.

– В такую сказку никто не поверит, – усмехнулся герцог. – Да и свидетелей слишком много.

– Не скажи, – его собеседник ответил не менее широкой усмешкой, продемонстрировав внушительные зубы. – Если позволишь, я отлучусь на несколько дней. И тогда даже ссыльные из Дрё засомневаются, что же они на самом деле видели, да и видели ли вообще.

– Ладно, – Рене снова взялся за перо. – Но сначала мы закончим с присягнувшими, – он поймал страдальческий взгляд фамильяра и развёл руками. – Король хочет знать, на кого он может положиться.

– На тебя и меня.

– Негусто.

– Конечно. Но честно, согласись? – змей задумчиво подпёр кончиком хвоста нижнюю челюсть. – Ты ведь понимаешь, что любой из этих бедолаг, которые теперь лежат по правую руку от тебя, вполне мог оказаться и слева, в списках на выселение? Просто им повезло немного больше. А если бы королева-мать подсуетилась договориться с большими бастионами, или того лучше – заранее поставить туда своих людей, всё и вовсе могло обернуться совершенно иначе.

– Будем надеяться, что она и дальше проявит такую же недальновидность и нерасторопность.

– Надежда, как известно, умирает последней, – проворчал фамильяр, снова берясь за листки.

* * *

Арро, небольшой городок на севере Грайанских Марок – или, как определяли его местоположение коренные жители, «у внутренней границы» – мирно спал. По его стенам расхаживали часовые, на перекрёстках горели жаровни, в свете которых время от времени появлялись патрули. Большинство горожан пребывали в приятном неведении относительно событий в королевстве вообще и в столице в частности, и даже всеведущие слуги бургомистра давно смаковали третий сон. Правда, для этого их ужин сдобрили некоей «приправой»: в эту ночь в большом зале на втором этаже дома бургомистра происходила встреча, видеть участников которой не полагалось никому из посторонних.

Помимо самого хозяина – перепуганного настолько, что при каждом обращении к нему он в ответ начинал заикаться – в помещении присутствовало всего пять человек. Во главе стола, гордо выпрямившись в кресле с высокой спинкой, сидела женщина с отливавшими тёмной медью волосами. Вдовствующей королеве Беатрис шёл тридцать седьмой год, и она всё ещё оставалась хороша собой. Родив первенца в семнадцать, она и сейчас вполне могла сойти за старшую сестру собственного сына, в этот самый час ворочавшегося без сна в лучшей спальне замка Клермон. Правда, в красивом лице королевы-матери ощущалась какая-то резкость, затаённая угроза. То ли в изломе бровей, то ли в высоких скулах и тонких губах, очень редко изгибавшихся в ироничной усмешке, и почти никогда – в улыбке. То ли в глазах: у зрачка прозрачно-зеленоватых, а к краю радужки превращавшихся в гранитно-серые.

Холодный и бесстрастный взгляд этих глаз смущал и тревожил, потому что по нему совершенно невозможно было понять, что думает королева; взгляд её не менялся ни при изъявлении благодарности, ни при вынесении смертного приговора. Сейчас Беатрис рассматривала сидящего вторым по правую руку от неё мужчину, который на время доклада поднялся на ноги. Тот не снял стальную кирасу и не сменил запылённого жёлтого камзола, будто желая продемонстрировать, с каким рвением добирался в Арро. Впрочем, этот участник совещания нашёл время умыться с дороги, а затем и тщательно расчесать волосы, бороду и усы, щедро тронутые сединой. Мужчина говорил спокойно и гладко, хотя его внимательные тёмные глаза время от времени уклонялись от королевского взгляда и принимались изучать какую-то точку чуть выше левого плеча женщины.

– К концу недели у меня будет семь полностью укомплектованных и вооружённых полков, – он сделал короткую паузу, в которую неожиданно вмешались с другой стороны стола.

– Ополченцев, – иронично заметил собеседник, сидевший по левую руку от королевы. Голубоглазый блондин не старше тридцати, в синем – под цвет глаз – камзоле, с белоснежным отложным воротником по карпианской моде, он сидел, небрежно откинувшись на спинку стула и явно чувствуя своё превосходство над остальными участниками встречи. На груди мужчины, поверх синего бархата, поблёскивала украшенная алмазами восьмиконечная звезда на массивной золотой цепи.

Седобородый, зло покосившись на него, уточнил:

– Плюс мой личный пехотный полк и эскадрон моих улан, – он снова посмотрел на королеву. – По первому слову вашего величества мы выступим…

– Мы благодарны вам, граф, – Беатрис жестом остановила докладчика, и тот, бросив на блондина ещё один неприязненный взгляд, сел. – Но сейчас ваше выступление только навредило бы делу. Фра Себастьян? – женщина чуть кивнула сидевшему рядом с блондином человеку в одеянии Зимних Братьев. Этот мужчина, самый старший из собравшихся, с гладко выбритым лицом аскета и глубоко посаженными серыми глазами, склонил голову, благодаря королеву-мать за право слова, и заявил низким басом:

– Из Заозёрья идут ветераны короля Гвидо. Нашим противникам удалось собрать в тамошних гарнизонах четыре полных полка. Максимум через два дня они будут в Эрбуре.

– Мы можем перехватить их на выходе в Большое Медвежье озеро, – не выдержал седобородый. – Несколько хорошо пристрелянных пушек…

– Граф Ло! – Беатрис не повысила голоса, но мужчина тут же умолк и принялся внимательно изучать столешницу перед собой.

– Нет необходимости тратить зря порох, – равнодушным тоном заметил фра Себастьян. – Всё можно устроить куда тише и надёжнее. Что же касается тех, кто оказался сослан из Дрё в Заозёрье…

Седобородый с трудом сдержался, чтобы не добавить какую-то ремарку. Однако Зимний Брат благосклонно кивнул ему:

– Безусловно, вы могли бы присоединить их к полкам, которые набираете сейчас. Но какой толк от запуганных, больных и изнурённых дорогой людей? К тому же Заозёрье всё равно нуждается в колонистах.

Блондин хмыкнул. Граф Ло быстро взглянул на королеву-мать, а затем перевёл взгляд на сидевшего рядом с ним, справа от Беатрис, юношу лет семнадцати. Волосы тёмной меди он унаследовал от матери, а вот насмешливый, искрящийся весельем взгляд янтарных глаз – от отца. Карл, второй сын Гвидо и брат Генриха, не имел ничего против того, чтобы управление государством целиком отошло в руки вдовствующей королевы, если только ему самому предоставят полную свободу развлекать себя охотами, картами и любовными похождениями. Принц с полным равнодушием воспринял слова фра Себастьяна о жителях Дрё, которых сейчас гнали в Эрбур – главный порт Большого Медвежьего озера и отправную точку для всех колонистов, следующих в Заозёрье. Граф, помрачнев, снова уставился на столешницу.

– Позже будет время подумать о помиловании и возвращении, – подвела итог королева. – Что же до солдат, то мы дадим им шанс выбрать правильную сторону.

– Справиться с четырьмя опытными полками на суше будет куда сложнее, чем утопить их вместе с каноэ в реке, – заметил Ло отстранённо.

– Этого не потребуется, – пообещала королева, и фра Себастьян кивнул, подтверждая её слова. – Кроме того, даже если все они каким-то чудом окажутся в Дрё, королю, – граф мысленно отметил, что Беатрис избегает слова «сын», – это никак не поможет. Сегодня на рассвете армия Карпии перейдёт южную границу.

Глава 5. Дождь

Король Гвидо планировал выстроить мощную линию обороны для удержания Заозёрья и защиты колонистов, но с его смертью умерли и эти планы. Из камня успели возвести только форты в портовых городках, тогда как выдвинутые в Пущу передовые посты строились уже из дерева. Благо, деревьев в сетенских лесах хватало. На долю Тарбле, в частности, приходилось три таких дозора: с юга на север вдоль крутого правобережья реки Лэ располагались Старый Оже, Гнездо Рыболова и Камышовая Заводь.

Полноводная и быстрая Лэ вместе со своими притоками и выходящими к берегам оврагами составляла естественную границу Заозёрья. Петляя, то забираясь вглубь чащоб, то вновь возвращаясь к расчищенным тарнским луговинам, река в конце концов далеко на севере, на широте Схирланда, впадала в озёрную систему Гран-Ленн. Конечно, для каноэ сетенов вода не была непреодолимой преградой, но зато позволяла заранее заметить появление врага. К тому же даже в самой узкой своей части Лэ раскидывалась не меньше, чем на сотню туазов – на таком расстоянии поразить цель могли очень немногие из лучников лесного народа.

Между блокгаузами передовых дозоров по кромке крутого правобережного откоса тянулся частокол, с внутренней стороны которого перемещались патрули с собаками. Псари и их питомцы – единственные, кто постоянно жил на постах – за годы покорения Пущи стали предметом ненависти сетенов. Живущие на другом берегу Лэ племена имели собственную породу, легконогую и выносливую, но не очень крупную. Тарнцы же привезли в Заозёрье торашей – массивных сильных псов с косматой жёсткой шерстью, у которых ещё в детстве отрезали хвосты и уши. Эта порода века тому назад выводилась для сражений, и хотя не отличалась быстротой сетенских собак, зато могла поспорить с ними в выносливости, а главное – превосходно умела брать след.

Альфера Ги заночевала на хуторе Гурдифло, последнем на этой дороге поселении колонистов. Строения тут стояли стена к стене, ограждая внутренний двор и одновременно служа для обороны: по всему периметру имелись бойницы, а хозяева, их слуги и работники ни днём, ни ночью не расставались с мушкетонами. Сержант Робер поднял своих людей на рассвете, и теперь, после ещё шести часов марша, они подходили к посту Старого Оже.

День занялся мутный, неуверенный. С затянутого низкими тучами неба моросил мелкий дождик, и сапоги солдат при каждом шаге с чавканьем вырывались из дорожной грязи. В полусотне туазов впереди виднелась тощая фигура Клода Ильбера, посланного головным дозорным. Впрочем, и сам Ги оставался настороже: здесь, у границы Заозёрья, люди привыкли к тому, что мирная идиллия могла в любое мгновение смениться кровавым побоищем. Небольшие группы сетенов, выбрав безлунную ночь, или вот такую, как сейчас, дождливую погоду, пересекали Лэ и, перебравшись за частокол, нападали на поселенцев, жгли дома и устраивали засады на солдат.

Сержант немного расслабился лишь тогда, когда последний перелесок остался позади, а две заросшие колеи, вскарабкавшись по пологому склону старого оврага, вывели альферу на край расчищенного луга. Отряд остановился под прикрытием последних кустарников подлеска, и пока Ги всматривался в тёмный восьмиугольник блокгауза, окружённый частоколом, позади него слышались тихо позвякивание и шорохи. Это солдаты Робера, не дожидаясь распоряжений, брали наизготовку аркебузы и затепливали фитили – в первые годы завоевания Пущи сетены, случалось, вырезали передовые посты, а затем дожидались прихода смены, чтобы расправиться и с нею.

Звуки стихли. Сержант зашагал вперёд и альфера вслед за ним вышла из-под полога леса. Вскоре за завесой дождя стали видны фигуры двух часовых, стоящих над воротами. Ги всматривался в них, лишь изредка переводя взгляд на продвигавшегося в арьергарде Ильбера. К двум силуэтам присоединился третий и, сняв треуголку, приветственно взмахнул ею. Робер облегченно выдохнул: даже отсюда он прекрасно различил косматую шевелюру Алена Брама, командовавшего первой альферой третьей тэньи.

Спустя ещё полчаса оба сержанта уже сидели под самой крышей блокгауза, в помещении, где четыре бойницы внешней стены выходили на реку. За полуприкрытыми ставнями различались свинцово-серые волны Лэ, дробящиеся и вскипающие под сыплющимися с неба каплями. В шорох воды время от времени вторгались более близкие и тяжёлые звуки – шаги часовых, ярусом ниже обходивших по периметру частокол. Брам открыл подвешенный на стене поставец, извлёк оттуда бутылку и две оловянные кружки; скрипнула выдернутая пробка, по комнате, мешаясь с запахами сырого дерева, земли, прелых листьев и тины, потянулись ароматы трав и мёда.

– Что слышно? – поинтересовался Ги, принимая кружку и поводя ею в сторону бойниц.

– Ничего.

– Вообще?

– Вообще.

– Странно.

– А то! – Ален опустился на крякнувший под его тяжестью трёхногий табурет, отсалютовал собеседнику своей кружкой и сделал большой глоток.

– За две недели – ни единого следа? – с некоторым недоверием уточнил Робер.

– Разве что такого, какой не взяли и собаки, – Брам запустил загрубелую пятерню в волосы и принялся с наслаждением чесаться.

– Зима близко, – рассеянно заметил Ги.

– И что с того?

– Если сетены собираются напасть, сейчас самое подходящее для этого время.

– Может, они и не собираются, – пожал плечами Ален и потянулся к блюду в центре стола. На блюде громоздились наскоро накромсанные куски хлеба и ломти копчёной грудинки. Рядом, в глубокой миске, плавали в остром рассоле скрюченные огурчики. Подхватив хлеб и мясо, Брам соорудил из них бутерброд и, откусив добрую треть, невнятно проворчал:

– Слухи слухами…

– Дело не в слухах, – прервал его Робер. – Пока ты тут ловил своих блох, в Тарбле побывал королевский курьер.

– Ооо… – многозначительно протянул Ален. – Это не к добру.

– С какой новости начать?

– С хорошей.

– Тебя в казармах дожидаются бойцы. Будет двадцать два, как и у меня.

– Тогда какая плохая?

– Это не новый набор, а перераспределение.

Сержант, собравшийся сделать ещё глоток, фыркнул, расплескав часть медовухи.

– С чего вдруг?

– Шестьдесят семь человек, а с ними Мартин и Франсис, отбыли в Эрбур.

– Чтоб меня леший драл! Зачем?! – Брам удивлённо смотрел на Ги.

– Похоже, король затеял драку.

– С кем?

– Со своей августейшей матушкой. Д'Озье, конечно, не слишком распространялся на этот счёт, но уже весь город в курсе событий. Так что не сегодня-завтра на том берегу тоже будут знать, как похудели наши гарнизон.

– Наш гарнизон, – поправил его Ален, отправляя в рот целиком один огурчик.

– Гарнизоны, – подчеркнул голосом Робер. – Его величество, собираясь доходчиво объяснить, кто в доме хозяин, позвал солдат своего отца со всего Заозёрья. И только ветеранов – тех, кто воевал ещё под началом Гвидо.

– Чёрт, – Брам снова запустил пятерню в волосы. – Ну до чего не везёт! Я бы не прочь поучаствовать. Всё лучше, чем прорастать тут мхом. Но наш добрый Генрих, конечно, понимает, чем такой призыв грозит Заозёрью?

– Нам обещали принудительный набор, – Ги тоже потянулся к блюду с хлебом и грудинкой.

– Что ж, могло быть хуже. На безрыбье и рак – щука.

– Пополнение для кладбища, – проворчал Робер.

– Ничего. Месяц-другой, и из тех, кто не свернёт себе шею по собственной глупости, получатся солдаты. А то, что они бунтовщики, даже придаёт всему делу пикантности, – Ален залпом допил свою кружку, покосился на кружку приятеля и потянулся к бутылке.

– Дело не в этом, – Ги мрачно наблюдал, как льётся янтарный напиток. – Я сильно сомневаюсь, что с тех пор, как мы отправились сюда, в Тарне поменялось обращение с пленными. А это значит, что половина из «набора» окажется больной уже к тому моменту, когда их пригонят в Эрбур. И как минимум половина от этой половины передохнут ещё на озёрах, прежде, чем попасть к месту назначения.

– Зато выживут самые крепкие и злые, – оскалился Брам.

– Я бы предпочёл умных.

* * *

Колонна пленных мятежников, взятых с оружием в руках, брела по дороге, растянувшись длинной лязгающей змеёй. Металлический звук этот издавали кандалы – осуждённых сковали друг с другом по четыре в ряд, и дополнительно провесили между рядами длинные цепи. Ноги оставили свободными, но лишь потому, что тюремщикам не хотелось слишком долго тащиться к месту назначения.

После каждой ночёвки в колонне кто-нибудь умирал, и очередной сельский кузнец, доставленный драгунами, снимал оковы с покойника, пока его соседи по цепи торопливо сдирали с трупа предметы одежды. В первые несколько дней кое-кто из осуждённых пытался сохранять достоинство, но сейчас, когда пошла вторая неделя марша, об этих попытках уже позабыли. Всякий норовил натянуть на себя побольше ткани, чтобы хоть немного защититься от холода и сырости.

Филипп Шаброль шагал теперь в вязаном шарфе, из которого тут и там выбивались надорванные нити, и в раздобытом во время одного из дележей жилете. Когда-то жилет украшали два ряда пуговиц, но солдаты срезали их ещё перед тем, как пинками согнать прежнего хозяина в ров Сен-Берга. Вместо пуговиц теперь имелись растрепавшиеся дырочки, сквозь которые продевались крохотные огрызки ниток. Туфли бывшего студента уже начали расставаться с подмётками, но парень подвязал их полосами ткани, оторванными с чьей-то рубахи. Сейчас, в дорожной грязи, ноги Филиппа выглядели так, словно он сунул их в два бесформенных чурбака.

То ли драгуны нарочно выбирали такой маршрут, то ли воображение играло с Шабролем злые шутки, но ему казалось, что в каждой деревне и на каждом постоялом дворе, мимо которого вели пленников, вслед мятежникам глядят злые глаза. Иногда доносились и выкрики с пожеланиями передохнуть поскорее. Впрочем, с учётом обстоятельств, это можно было бы посчитать даже своеобразным проявлением милосердия. Только два или три раза какие-то женщины пытались передать осуждённым несколько краюх хлеба, но драгуны тотчас отогнали селянок – не грубо, но строго. «Не велено!» – и дарительницам оставалось лишь проводить колонну сочувствующими взглядами.

По ночам, когда колонну загоняли на какое-нибудь уже убранное поле, выставив по периметру караульных, среди скрючившихся и сбившихся в кучу людей ходили шепотки. Про то, что из Дрё массово выселяют жителей, позволяя забрать ровно то имущество, которое они смогут унести, но никаких денег, драгоценностей, скота или телег. Про то, что где-то на соседних дорогах, тоже ведущих в Эрбур, сейчас движутся целые толпы вынужденных переселенцев, сосланных в Заозёрье. Про то, что отряды королевы Беатрис уже близко, и со дня на день нападут, чтобы освободить всех пленников.

По ночам Шаброль и в самом деле иногда видел отдалённое зарево пожаров, а порой ветер доносил до их лагеря под открытым небом отдельные звуки выстрелов. Но кто и против кого сражался, и кто победил, оставалось загадкой. Впрочем, Филипп не без оснований подозревал, что победа отнюдь не за королевой-матерью: в первом же более-менее крупном городке, через который драгуны провели колонну, на въезде и выезде у ворот обнаружились длинные ряды шибениц. С каждой свисало по три-четыре изрядно распухших трупа, и вороньё, не стесняясь людей, расклёвывало останки висельников. Бывший студент успел мимоходом прочесть таблички на груди у некоторых из казнённых: раз за разом там повторялось одно и то же слово «мятежник».

Но гораздо больше, чем вид повешенных, Филиппа поразили улочки городка: казалось, здесь слыхом не слыхивали ни о какой войне. Было раннее утро, торговцы поднимали ставни и выкладывали товар на прилавки; женщины с корзинами торопились за покупками. Где-то в отдалении уже звенел молот кузнеца, а на одном из перекрёстков внимание Шаброля привлекли знакомые с самого детства перестук и шорох, сопровождаемые тихими всплесками: гончар, склонившись над своим кругом, босой правой ногой неустанно накручивал его, в то время как руки мастера быстро превращали бесформенный комок глины в кувшин.

Филиппу подумалось, что сейчас в Аверроне, оставшемся далеко позади, его отец точно так же трудится в своей мастерской. В Дрё говорили, что все три морских порта Тарна остались верны королю Генриху – и парень теперь радовался этому обстоятельству. По крайней мере, Жаку Шабролю не грозили потеря гончарни и позорный марш через всю страну. Правда, нынешняя безопасность родителей, братьев и сестёр выглядела зыбкой, ненадёжной: до сих пор мятежников, захваченных в боях на улицах столицы, никто не потрудился переписать поименно, но рано или поздно это случится. И как знать, не решит ли король преследовать не только тех, кто сражался против него, но и их родственников?

Опасливая мысль, угнездившись в сознании Филиппа, несколько дней кряду точила его беспокойным червячком сомнений. Наконец, бывший студент решил, что назовётся чужой фамилией – и теперь походил на одержимого, шевеля губами в безмолвном повторении: «Филипп Барнабе, сирота, из Дрё… Филипп Барнабе, сирота, из Дрё… Филипп Барнабе…». Впрочем, конвойных такое поведение пленников мало заботило – едва ли не каждый третий шептал себе под нос молитвы или проклятия, а кое-кто и в самом деле уже начал впадать в забытье безумия.

Имя бывший студент изменять не стал, прекрасно понимая, как трудно будет привыкнуть к новому обращению, и как легко можно выдать себя, замешкавшись с реакцией. Правда, обращаться к нему никто не спешил: Шаброль так и не увидел никого из своих товарищей, с которыми ввязался в авантюру в Дрё. Либо все они погибли, либо оказались в плену не у барона Антра, а у кого-то другого, и сейчас, возможно, тащились точно так же по осенней непогоде где-нибудь впереди или позади, в ещё одной колонне обречённых.

Сейчас это оказалось Филиппу даже на руку, поскольку никого из ближайших соседей он не знал – а, стало быть, те не знали Шаброля. Иногда, поднимая глаза, парень видел затылок впередиидущего. Сперва его взгляду представала засаленная косица, когда-то наверняка щегольски перехваченная шёлковой лентой, а теперь стянутая огрызком размочаленной верёвки. Потом косицу сменили коротко остриженные волосы ремесленника, а в какой-то момент пропали и они, уступив место обритой налысо голове каторжника.

Спустя ещё день или два и сам Шаброль расстался с волосами – лейтенант, командовавший драгунами, велел обрить всех осуждённых, поскольку у пленников появились вши. Конвой теперь держался чуть дальше от колонны, и просветы между всадниками стали заметно больше, но сбежать никто не пытался. Всё существование бредущих на запад людей свелось к необходимости только переставлять ноги, тупо глядя в дорожную грязь. Раз-два, раз-два, шаг и ещё шаг, от рассвета и до заката, не меняя темпа, не ускоряясь и не замедляясь. Наконец, в начале третьей недели, когда в живых остался лишь каждый четвёртый среди вышедших из рвов Сен-Берга, вдали показались стены и башни Эрбура.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.