Александр Гончаров
Последний видеосалон на окраине галактики

ПРОЛОГ

Вселенная дышала. Это не было метафорой. В гигантских, непостижимых для биологического разума масштабах, она совершала свой вечный цикл расширения и охлаждения. Рождались звёзды в катаклизмах, превосходящих любое воображение, вспыхивая ослепительными точками в бархатной, угольной черноте, и так же бесследно угасали, рассеивая тяжёлые элементы, из которых когда-нибудь сложатся планеты и, возможно, новые формы жизни. В этих титанических процессах не было места сантиментам, ностальгии или тоске. Был лишь холодный, величественный и безразличный механизм, работающий по законам, которые лишь частично удавалось постичь хрупким умам, ютившимся в пылинках материи.

Но жизнь – и особенно разумная жизнь – упрямо стремилась внести в этот бесстрастный космос свой собственный, иррациональный порядок. Она строили города, создавала искусство, вела войны и любила, наполняя пространство вокруг себя хаотичным, непредсказуемым полем эмоций и памяти. И даже когда цивилизации приходили в упадок, их империи рассыпались в прах, а города поглощались песками времени или космической пылью, это поле – эхо их страстей, надежд и страхов – не исчезало бесследно. Оно цеплялось за материю. Впитывалось в металл обшивок заброшенных кораблей, в каменные стены руин, в элементарные частицы, становясь едва уловимым информационным шумом, фоновым гудением Галактики.

Чем дальше от насиженных, обжитых миров ядра Галактики, от сияющих куполов столичных планет и отлаженных, как швейцарские часы, маршрутов корпоративных флотилий, тем сильнее становился этот шум. На окраинах, в секторах, отмеченных на звездных картах блеклым штампом «Несанкционированное пространство» или «Нестабильные маршруты», реальность была тоньше, а прошлое – навязчивее. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь гулом двигателей одиноких судов и скрежетом стареющего металла, призраки былого обретали почти осязаемую форму. Это не были призраки в классическом понимании; это были сгустки информации, эмоциональные отпечатки, законсервированные в странных артефактах.

И самым мощным, самым насыщенным этими отпечатками артефактом ушедшей эпохи – эпохи, которую её современники гордо называли «Космическим Веком», а их далёкие потомки с лёгкой насмешкой – «Докосмической Слепотой» – оказалась магнитная плёнка. Аналоговая запись. Примитивная, с точки зрения квантовых компьютеров и голографических имплантов, технология. Но в своей примитивности заключалась невероятная, магическая сила. Цифровая запись была совершенна, стерильна, она копировала реальность без потерь, но и без души. Аналоговая же – была живой. Каждая царапина на её поверхности, каждое случайное искажение, каждый щелчок и шум были частью повествования. Она не копировала реальность, она интерпретировала её, пропуская через призму несовершенства технологии и восприятия её создателей.

На этих плёнках, заключённых в блеклые пластиковые коробки, хранились не данные. Хранились сны. Сны целой планеты по имени Земля. Сны о будущем, которое оказалось куда сложнее и прозаичнее, чем рисовали фантасты; сны о любви, которая способна победить время; о страхе перед неизвестностью тёмного космоса; о ярости и отваге в борьбе с несправедливостью. Это были коллективные грёбы человечества, его мифология, записанная не чернилами на пергаменте, а магнитными доменами на оксиде хрома. И эти грёзы, как послания в бутылках, были выброшены в безбрежный океан звёзд.

Одним из мест, куда волны этого океана вынесли подобные бутылки, стала космическая станция «Окраина-7». Она висела в пустоте на перекрёстке трёх второстепенных грузовых маршрутов, словно паук, давно позабывший, как плести паутину, и доживающий свой век в ожидании добычи, которая уже никогда не придёт. Станция была продуктом хаотичного роста, а не продуманного проекта. Её центральный модуль, некогда гордо носивший имя «Пионер-7», теперь утопал в груде более поздних пристроек: жилых кварталов, похожих на пчелиные соты, ремонтных доков, насквозь пропитанных запахом смазки и озона, торговых рядов, где под трещащими голографическими вывесками шла бойкая торговля всем, от синтетического протеина до краденых навигационных карт. Всё это опутывала паутина внешних конструкций, грузовых стрел, посадочных мачт и коммуникационных решёток, покрытых многолетним наслоением космической пыли и выхлопов тысяч кораблей.

Воздух на станции был тяжёлым и обладал сложным, многослойным запахом. В нём смешивались ароматы переработанного человеческого пота, жжённой изоляции, металлической стружки, дешёвой пищи из автоматов и подноготной, невыразимой сладости грибковых ферм, обеспечивавших станцию кислородом. Давка в коммерческих секциях сменялась гнетущей пустотой в заброшенных технических отсеках, где только потрескивание в коммуникационных трубках напоминало, что станция ещё жива. Это был мир контрастов, мир, где блистательные авантюристы с крупными счетами в корпоративных банках уживались с бедняками, чьим единственным капиталом была их готовность на самую грязную работу. Сюда стекались те, кому было тесно в строгих, регламентированных мирах «ядра». Беглецы, неудачники, мечтатели, преступники и просто люди, искавшие тихого уголка, чтобы перевести дух. Их объединяло одно – неприкаянность. Они были гражданами Галактики, не имевшими собственной планеты.

И для всех этих потерянных душ существовало одно место, один якорь, в котором можно было укрыться от давящей безысходности настоящего. Оно находилось на нижнем уровне, в секторе G-12, где освещение было всегда тусклым, а из вентиляции доносился навязчивый, ни на секунду не прекращающийся гул. Дверь была обшита старым, потертым до дыр деревом – невероятная роскошь в мире синтетических материалов. Над дверью мигала, пытаясь разжечься, неоновая вывеска. Розовые трубки складывались в слова «Фобос-Драйв». Иногда, особенно когда системы станции переживали очередной скачок напряжения, одна из букв – обычно «о» в слове «Драйв» – гасла, и тогда название читалось как «Фобос-Др йв». Но все знали, что это имелось в виду.

Это был видеосалон. Последний в секторе, а может, и во всей Галактике. Внутри пахло старой бумагой, пылью, нагретым пластиком и чем-то неуловимо знакомым, тёплым – запахом дома, которого у большинства посетителей никогда не было. На стеллажах, поднимавшихся до самого потолка, рядами стояли тысячи кассет VHS. Их корпуса были разных цветов – чёрные, белые, синие, серые. На них были наклеены этикетки, напечатанные на давно устаревших принтерах, с названиями, которые звучали как заклинания из другого времени: «Бегущий по лезвию», «Чужие», «Терминатор», «Назад в будущее», «Бесконечная история». Это был не архив. Это был храм. Храм ушедшей эпохи, последним и единственным жрецом которого был человек по имени Лео Корбен.

Он был хранителем. Хранителем не просто коллекции фильмов, а целого пласта культуры, мироощущения, способа чувствовать. Для своих посетителей – старого механика, ностальгирующего по запаху настоящего бензина; молчаливого инопланетянина, находившего в земных ужасах странное утешение; шумной компании техников, делавших ставки на исход культовых боевиков – «Фобос-Драйв» был машиной времени. На несколько часов они могли сбежать от серости и рутины станции в мир, где герои всегда побеждали, любовь была вечной, а будущее – ярким и пугающим одновременно.

Но покой на «Окраине-7», как и во всей Галактике, был хрупким и обманчивым. Из сияющего, отполированного до стерильного блеска ядра цивилизации, из-за планет, где природа была давно покорена и превращена в идеальный ландшафтный дизайн, где эмоции считались пережитком, а индивидуальность – сбоем в программе, исходила новая угроза. Её имя было «Генезис». Межзвёздная корпорация, чья власть и влияние превосходили могущество древних империй. Их философия была проста и неумолима: Вселенная – это хаос. Хаос неэффективен, расточителен и причиняет страдания. Задача «Генезиса» – принести порядок. Унифицировать, стандартизировать, оптимизировать. Превратить Галактику в идеально отлаженный механизм, где нет места случайности, иррациональным поступкам и… памяти. Память, особенно такая живая, неряшливая и эмоциональная, как та, что хранилась на аналоговых носителях, была для них самым опасным вирусом. Она напоминала о том, чем люди были, мешая им стать тем, кем их хотели видеть корпорации – винтиками в гигантской машине.

Охотники «Генезиса» давно рыскали по окраинам, выискивая и уничтожая артефакты «аналоговой ереси». Они видели в кассетах лишь оружие, потенциальный источник неконтролируемой энергии, не понимая их истинной сути. Они не слышали в шелесте плёнки шёпота миллионов зрителей, не видели в помехах на экране отсветов их слёз и смеха. Для них это был просто мусор, подлежащий утилизации.

Судьбе было угодно, чтобы тропа охотников «Генезиса» легла именно к «Окраине-7». Чтобы их внимание привлекла легенда о кассете, считавшейся утерянной. О фильме, который был не просто фильмом, а ключом. Эмоциональным Ключом, способным не просто изменить реальность, но и переписать её сценарий. Фильм назывался «Пылающий рассвет».

Тихо, почти неслышно, шестерёнки космического механизма начали поворачиваться. Встреча неизбежного порядка с непокорным, живым хаосом была предрешена. И местом битвы за саму душу человечества, за его право чувствовать, помнить и мечтать, стал маленький, пыльный видеосалон на окраине Галактики, где старый проектор отбрасывал на белый экран призраков прошлого, ещё не зная, что этим призракам вскоре предстоит выйти в реальный мир и вступить в бой.

ГЛАВА 1: ПЫЛЬ И ПИКСЕЛИ

Цикл всегда начинался со щелчка. Глухого, металлического, рождавшегося в глубинах старого, покрытого окалиной рубильника, который Лео Корбен с усилием переводил из положения «Выкл.» в положение «Вкл.». Этот щелчок был первым аккордом в ежедневной симфонии запуска, звуком, разрывающим ночную тишину видеосалона, столь же густую и вязкую, как и слой пыли на забытых в углу катушках с магнитной лентой. Вслед за щелчком по сети скрытой в стенах проводки пробегала волна энергии низкого напряжения, с трудом выжатая из дряхлых генераторов станции. Она достигала пускорегулирующего аппарата, спрятанного за стойкой администратора, и тот, с гудением и легким дребезжанием, зажигал неон.

Сначала вывеска лишь тускло розовела в полумраке, как раскаленный докрасна, но еще не вспыхнувший уголек. Две трубки, сложенные в слова «ФОБОС-ДРАЙВ», мерцали, пытаясь найти стабильный режим горения. Их свет, болезненно-розовый, почти ядовитый, отбрасывал на потертый синтетический ковер у входа и на потрескавшуюся от времени краску стен призрачные, пульсирующие тени. Лео замирал на мгновение, наблюдая за этим древним ритуалом пробуждения. Он знал каждую слабость вывески, каждую неровность в ее свечении. Буква «О» в слове «ДРАЙВ» всегда зажигалась на секунду позже остальных, а нижний угол «Ф» имел неприятную привычку подмаргивать, словно подмигивая какому-то невидимому собеседнику в пустоте коридора. Иногда, в особенно плохие дни, когда станция «Окраина-7» переживала очередной энергетический кризис, вывеска вовсе отказывалась работать, и тогда Лео приходилось совершать небольшой ритуал: бить ладонью по стенке прямо над аппаратом. Обычно помогало. Сегодня, к его легкому удивлению, неон зажегся почти сразу, без капризов, разливая в полумраке свое тоскливое, но такое родное розовое сияние.

Он стоял в дверном проеме, спиной к уютному мраку салона, лицом – к холодному, бездушному миру станции. Коридор сектора G-12 был длинным, слабо освещенным и, как всегда, пустынным. Где-то вдали с шипением захлопывалась пневмодверь, эхо шагов по металлическому настилу доносилось из соседнего ответвления. Воздух был насыщен запахами, которые Лео давно перестал замечать, но которые составляли самую суть «Окраины-7»: едкая острота озона от неисправной электросети, сладковатая затхлость переработанного воздуха, в котором уже тысячи раз выдыхали легкие обитателей станции, и глубокая, фундаментальная нота ржавеющего металла. Это был запах старости, распада, медленного, но неотвратимого умирания.

«Окраина-7» не была просто точкой в космосе. Она была памятником собственной ненужности. Построенная как форпост во времена первой волны колонизации, она должна была стать воротами в новые миры. Но маршруты изменились, гиперполосы проложили в обход, и станция осталась не у дел, как заштатный железнодорожный разъезд после того, как главную магистраль перенесли в другое место. Теперь это был приют для тех, кому некуда больше идти. Ржавые стены, проржавевшие насквозь в некоторых местах, так что виден был многослойный «пирог» из изоляции, сплавов и углеродного волокна. Повсюду – следы бесконечных починок: заплаты из грубого, некрашеного металла, новые панели, контрастирующие с общим фоном, клубки временной проводки, тянувшиеся по потолку, как лианы в мертвом лесу. Освещение в коридорах было либо слишком ярким, режущим глаза мертвенным голубоватым светом экономичных плафонов, либо вообще отсутствовало, оставляя целые участки в полной тьме, где царили сырость и скрип расшатанных конструкций.

Лео сделал глоток горячего, крепкого, почти горького кофе из своей потертой термокружки. Пар от напитка смешивался с холодным воздухом, создавая мимолетные клубы тумана. Он смотрел, как в дальнем конце коридора появилась первая фигура. Это был старый механик по имени Яков. Лео был знаком с ним лет десять, если не больше. Яков передвигался неторопливой, шаркающей походкой человека, чьи суставы изношены годами работы в сырых доках и невесомости. Его комбинезон был покрыт слоем застарелой грязи, масляными пятнами и следами сварочных брызг. На его лице, испещренном глубокими морщинами, застыло выражение спокойной, философской усталости. Он не спешил. Куда, в самом деле, было спешить?

– Лео, – кивнул Яков, подходя. Его голос был хриплым, как скрип несмазанной шестеренки.

– Яков, – ответил Лео тем же кивком. Никаких лишних слов. Они уже давно обходились без приветствий.

– «Охотник» сегодня? – спросил механик, останавливаясь у входа и бросая взгляд на розовую вывеску.

– «Охотник», – подтвердил Лео. – Тридцатый год, режиссерская версия. Только что кассету почистил.

Яков что-то буркнул себе под нос, явственно довольный, и прошел внутрь, в знакомый полумрак, пахнущий пылью и старой бумагой. Его ритуал был неизменен: он занимал одно и то же кресло, третье от прохода в первом ряду, ставил свою кружку с тем же горьким напитком на подлокотник и замирал в ожидании, уставившись на еще пустой, матово-белый экран. Для Якова это был не просто просмотр. Это была медитация. Возможность на два часа забыть о лязгающих в доках машинах, о бесконечных поломках, о ноющей боли в спине и погрузиться в мир, где один человек с дробовиком мог вершить правосудие.

Вслед за Яковом пришла пара грузчиков с транспортного дока. Молодые, крепкие парни, с громкими голосами и размашистыми движениями. От них пахло потом, синтетическим пивом и металлической стружкой.

– Эй, старина Лео! – крикнул один из них, Карл. – Что у нас сегодня на вечер? Надо чего-то такого, чтобы аж искры из глаз! Взрывы, погони!

– «Непобедимый», – без колебаний ответил Лео, указывая большим пальцем на одну из полок. – Сцена с бронепоездом. Искр будет достаточно, чтобы осветить пол-станции.

Грузчики, довольно переглянувшись, прошли в зал, их ботинки гулко стучали по полу. Их присутствие всегда немного меняло атмосферу салона, наполняя его грубой, но искренней энергией. Лео наблюдал, как они устраиваются, как начинают спорить о том, кто из актеров круче, и чувствовал странное удовлетворение. Его салон работал. Маяк, как он его мысленно называл, зажег свой огонь, и первые корабли – усталые, потрепанные жизнью на окраине – уже нашли его.

Он вышел на пару минут в коридор, оставив дверь открытой. Отсюда, из его убежища, был виден кусок главного тракта сектора G. Он наблюдал за жизнью станции, за ее обитателями. Мимо прошел торговец с тележкой, нагруженной какими-то сомнительными электронными компонентами; группа техников в заляпанных маслом комбинезонах брела в сторону доков, о чем-то оживленно споря; из вентиляционной решетки донесся чей-то приглушенный кашель. Это был мир, живущий по своим законам, мир, который «ядерные» цивилизации с их стерильной чистотой и порядком предпочли бы забыть. Мир, который медленно, но верно умирал, теряя энергию, воздух и надежду.

Но здесь, в «Фобос-Драйве», надежда еще теплилась. Она была записана на магнитной ленте, в кадрах старых фильмов. Она была в глазах Якова, замершего перед экраном. В смехе грузчиков, предвкушающих зрелище. В розовом свете неоновой вывески, которая, несмотря на все помехи, продолжала мигать, упрямо утверждая свое существование в бесконечной, холодной тьме космоса. Лео повернулся и вошел обратно в салон, в свой мир. Дверь с мягким шипением закрылась за ним, отсекая его от унылой реальности «Окраины-7». Сейчас начнется сеанс. Сейчас оживут призраки.

После того как дверь зашипела, отсекая внешний мир, наступал его час. Час, который Лео ценил порой больше, чем сами сеансы. Суета с посетителями, пусть и привычная, заканчивалась, и салон погружался в гулкую, насыщенную тишину, нарушаемую лишь ровным гудением проектора, ожидавшего своей очереди в углу, и едва слышным потрескиванием в старых динамиках – фоновым шумом самой Вселенной, запечатленным на пленке. Воздух, неподвижный и плотный, пахл теперь не только пылью, но и тайной. Он пахл временем, законсервированным в черном пластике и магнитной ленте.

Лео медленно прошел за стойку администратора – свой командный пункт, свой алтарь. Это был не просто кусок мебели, а сложное архитектурное сооружение, сращенное с самой станцией. Столешница из поцарапанного темного дерева (подлинного, земного, он нашел ее на разборке старого грузового модуля) была завалена не просто вещами, а реликвиями. Тут стоял древний монитор с выпуклым зеленоватым экраном, показывающий расписание сеансов, набранное пиксельным шрифтом. Рядом – блокнот с пожелтевшими от времени листами, испещренный его собственными пометками о состоянии той или иной кассеты. Зажигалка Zippo с гравировкой в виде взлетающего «Сокола Тысячелетия», которая давно уже не работала, но была талисманом. И главное – самодельный, собранный из деталей двух десятков разных устройств, кассетный рекордер-плеер. Его корпус был прозрачным, и сквозь него виднелась сложная паутина проводов, шестеренок и светодиодов, мигавших мягким желтым светом. Это был не инструмент, а продолжение его собственных рук, его слуха, его памяти.

Он протянул руку к первой полке, которая находилась прямо за стойкой, в зоне его немедленного доступа. Это была его сокровищница, его «золотой фонд». Пальцы, покрытые тонкой сетью шрамов и пятнами от химикатов для чистки пленок, с привычной нежностью обхватили первую кассету. Ее черный корпус был матовым, отполированным тысячами прикосновений. Этикетка, когда-то яркая, теперь выцвела, но название все еще читалось: «БЕГУЩИЙ ПО ЛЕЗВИЮ». Он не просто брал ее, он совершал ритуал. Поворачивал в руках, ощущая ее вес – не физический, а тот вес, что придавали ей десятилетия истории, миллионы просмотров, слезы и восторги зрителей. Он провел подушечкой большого пальца по защитному окошку, за которым виднелась коричневая лента, намотанная на катушки. Пыль. Всегда пыль. Она была везде, мельчайшая, абразивная, враг номер один для магнитного слоя.

Он взял свой арсенал. Антистатическую щетку с мягчайшим ворсом из меха космической ласки. Баночку со специальной жидкостью для чистки головок, пахнущую спиртом и чем-то еще, неуловимо горьким. Набор ватных палочек, каждая из которых была заточена им лично до идеального состояния. Он открыл крышку кассеты. Легкий щелчок, знакомый до боли. Перед ним открывался механизм невероятной, почти ювелирной сложности: два шпинделя для катушек, ролики, направляющие, фольгированный экран от помех и, главное, сама лента. Коричневая, блестящая, шириной ровно в полдюйма. Он включил рекордер. Моторчик загудел, заставив катушки провернуться. Лента поползла. Его глаза, старые, уставшие, но все еще зоркие, прищурились. Он искал врагов.

Вот царапина. Длинная, белесая полоса, оставленная каким-то давно сгинувшим кассетником с перекошенной головкой. Он следил за ее движением, мысленно отмечая, на какой минуте она проявится на экране вспышкой белого снега. Вот участок, где магнитный слой начал осыпаться от старости, создавая на изображении мертвую зону, черную дыру в повествовании. Он аккуратно, с хирургической точностью, касался ватной палочкой, смоченной в жидкости, к головкам видеоголовки, счищая с них намагниченные частицы окиси хрома, выстраивавшиеся в призрачные узоры давно стертых кадров. Каждое движение было выверено, каждое прикосновение – осмысленно. Это была не чистка, это была беседа с призраком. Он спрашивал: «Как ты себя чувствуешь?», а лента отвечала ему шелестом, щелчками и качеством изображения.

И пока его руки совершали эту медитативную работу, его сознание уносилось назад. Не в сюжет фильма, а в его собственное прошлое. Оно приходило к нему не линейно, а обрывками, точно такие же поврежденные кадры, которые он сейчас пытался исцелить.

Воспоминание. Кадр первый. Земля. Ночной мегаполис. Неон, но не тусклый, как здесь, а яростный, агрессивный, режущий глаза. Рекламные голограммы, плывущие между небоскребами. Гул тысяч летающих автомобилей. Давящая толпа на улицах. И он, молодой, с пустыми глазами, в костюме, который жал в плечах. Он сидел в стерильном офисе корпорации «Омнивар», одного из предшественников «Генезиса», и смотрел на бесконечные потоки данных на экране. Его работа заключалась в том, чтобы оптимизировать логистические маршруты, выжимая из них дополнительные доли процента эффективности. Стирать неэффективные, «человеческие» факторы. Он был винтиком в машине, которая перемалывала саму душу планеты, превращая ее в безликий, высокоэффективный улей. Он чувствовал, что сходит с ума. Как его собственная личность растворяется в этом цифровом хаосе.

Воспоминание. Кадр второй. Блошиный рынок. Провал в изображении, полоса помех. А потом – четкий кадр. Он, уже постаревший, стоит среди развалов старого электронного хлама. И видит его. Свой первый видеомагнитофон. Древний, тяжеленный, Panasonic. Рядом – коробка с кассетами. Он взял одну в руки. «Касабланка». Он не видел этот фильм. Он вставил кассету. Шипение, треск, и потом – черно-белое изображение. Лицо Хамфри Богарта. И впервые за долгие годы он почувствовал что-то. Настоящее. Не выверенную маркетологами эмоцию, а простое, необработанное чувство, доносящееся сквозь время. Это был побег. Не в виртуальную реальность, не в синтетический наркотик, а в другой, настоящий мир.

Воспоминание. Кадр третий. Побег. Он покупает билет на первый попавшийся грузовой чартер, уходящий с Земли. У него с собой только рюкзак. И в рюкзаке – двадцать кассет, которые он успел купить. Его не преследовали. Его никто не искал. Он был никем. Просто еще одним винтиком, который выпал из машины и затерялся в космосе. Он смотрел в иллюминатор, как Земля превращается в бледно-голубую точку, и не чувствовал ничего, кроме огромного, всепоглощающего облегчения.

Он добрался до «Окраины-7». Тогда станция была чуть менее умирающей, но ненамного. Он нашел это помещение, бывший склад запчастей. И решил остаться. Он потратил все свои сбережения, чтобы купить проектор, чтобы собрать свою первую коллекцию. «Фобос-Драйв» родился не из бизнес-плана, а из отчаяния. Из потребности создать хоть какой-то островок смысла в бессмысленной Вселенной.

Его пальцы наткнулись на кассету с «Пылающим рассветом». Ту самую, с черного рынка. Она отличалась от других. Корпус был не стандартный, черный, а темно-серый, матовый, почти не отражающий свет. Этикетка была не печатной, а рукописной, выведенной тонким, почти каллиграфическим почерком тушью: «ПЫЛАЮЩИЙ РАССВЕТ». И вес. Она была тяжелее. Он взял ее в руки, и странное ощущение пробежало по его пальцам – легкая вибрация, едва уловимое покалывание, как от статического электричества, но идущее изнутри, от самой ленты. Он отложил ее в сторону. Не сейчас. Сначала нужно привести в порядок основную коллекцию.

Он продолжал работу, кассета за кассетой. «Бегущий по лезвию» был очищен и занял свое почетное место. Дальше – «Чужой». Здесь была проблема с залипающей лентой, он аккуратно подтянул направляющие. Потом – «Терминатор 2». На этой кассете он когда-то впервые увидел, как жидкий металл принимает любую форму, и это зрелище поразило его больше, чем любые голографические спецэффекты современных блокбастеров.

Каждая коробка была для него не просто предметом. Это была жизнь. История. Он помнил, у кого купил эту кассету – у старого коллекционера с Титана, который умирал и раздавал свое наследие. Он помнил, как тот грузчик, что приходил на прошлой неделе, плакал в сцене смерти собаки в «Хатико». Он помнил, как молчаливый инопланетянин впервые за все время издал гортанный звук, похожий на смех, когда увидел клоуна из «Оно».

Это был его каталог. Не просто список фильмов. Это была карта его собственной вселенной, вселенной чувств и воспоминаний. Каждая кассета – звезда в этой галактике, испускавшая свой уникальный свет в темноту. И он был ее хранителем. Астрономом, сидящим у телескопа своего проектора и наблюдающим за мерцанием далеких, но таких живых солнц. Он чистил, перематывал, ремонтировал. Он боролся с энтропией, с распадом, со временем. И в этом тихом, одиноком противостоянии был весь смысл его существования на этой ржавой, забытой богом станции на краю Галактики.

Тишина, царившая в салоне после ухода последнего дневного посетителя, была особым явлением. Это не была мертвая тишина вакуума или гробовая тишь заброшенных отсеков. Она была насыщенной, плотной, как бульон, вываренный из тысяч просмотренных кинолент, миллионов вздохов, смехов и сдержанных рыданий. Она вибрировала отголосками недавно отзвучавших диалогов и гулом проектора, чье теплое дыхание все еще согревало воздух. И вот эту тишину начали нарушать первые, едва уловимые звуки, возвещавшие о начале вечерней жизни «Фобос-Драйва».

Первым, как всегда, пришел Яков. Он не открывал дверь, а словно просачивался сквозь нее, его шаркающая походка была настолько органичной частью звукового ландшафта салона, что ее отсутствие было бы заметнее, чем присутствие. Он нес с собой запах – стойкий, сложный аромат машинного масла, сварочного дыма, пота и чего-то глубоко металлического, что въелось в кожу за десятилетия работы в доках. Он молча кивнул Лео, который в этот момент заканчивал настройку основного проектора, и направился к своему креслу. Это был не просто стул. Это был его трон, его капитанский мостик в мире грёз. Кресло третьего ряда, прямо по центру, с небольшим потертым участком на правом подлокотнике, куда он ставил свою кружку с терпким, горьким чаем, который он называл «смазкой для суставов».

Он усаживался с тихим стоном облегчения, его кости, казалось, впивались в мягкий, просевший от времени поролон. Он не просто садился смотреть фильм. Он совершал посадку. Его руки, грубые и сильные, с пальцами, похожими на старые гаечные ключи, ложились на подлокотники, и все его тело замирало в позе человека, готовящегося к важному, почти священнодействию. Он не смотрел на экран, пока тот был пуст. Он смотрел сквозь него, в какую-то свою внутреннюю вселенную, куда и собирался сейчас отправиться. Для Якова «Фобос-Драйв» был не развлечением, а необходимостью. Два часа в день, когда грохот отбойных молотков и визг режущих горелок в его сознании сменялись ревом двигателей космических истребителей и взрывами на далеких планетах. Это была его личная гигиена души.

Вслед за ним, словно подчиняясь некому незримому расписанию, начали подтягиваться другие. Дверь с мягким шипением открывалась, впуская очередную порцию станционного воздуха, и в проеме возникали силуэты. Вот вошли двое грузчиков с транспортного дока-17, Антон и Семен. Они были полной противоположностью Якову – молодые, громкие, полные грубой, нерастраченной энергии. Их комбинезоны были расстегнуты, под ними виднелись серые потрепанные футболки. От них пахло потом, дешевым синтетическим пивом «Старый Докер» и едкой пылью от углеродных контейнеров, которые они целый день таскали на своих широких плечах.

– Лео! Старина! – громко крикнул Антон, его голос, привычный перекрывать гул грузовых вентилей, прорвал тишину салона, заставив Якова чуть поморщиться. – Давай сегодня чего-нибудь такого, чтобы аж искры из глаз! Чтобы драка, чтобы все горело! Никаких этих твоих… интеллектуальных заморочек!

Лео, не отрываясь от калибровки объектива, лишь кивнул в сторону полки с боевиками.

– «Кровавый спорт», – сказал он коротко. – Ван Дамм. Финал. Искр будет достаточно.

Грузчики, довольно переглянувшись, громко топая своими тяжелыми ботинками, прошли вглубь зала, устроившись на задних рядах, чтобы было просторнее для их эмоциональных реакций. Они сразу начали спорить, кто кого мог бы победить в реальном бою, их голоса сливались в громкий, оживленный гул. Их присутствие было как струя холодного, свежего ветра в затхлой атмосфере салона. Они не ценили кино, они его потребляли, с жадностью и восторгом, и в этом была своя, дикая правда.

Потом пришла Мария, пожилая женщина, когда-то работавшая биоботаником на одной из закрытых агростанций. Она всегда приходила одна, тихо садилась в углу и смотрела старые мелодрамы и классические мюзиклы. Ее глаза, обычно потухшие и печальные, в лучах проектора оживали и начинали блестеть. Она не плакала, она просто смотрела, и по ее лицу было видно, как она заново переживает какие-то моменты своей собственной, давно утраченной жизни. Для нее салон был машиной времени, возвращавшей ее в те дни, когда мир казался проще, а любовь – вечной.

Но самой загадочной фигурой был, безусловно, тот, кого все называли «Молчуном». Он появился в дверном проеме беззвучно, как призрак. Его прибытие не сопровождалось ни скрипом двери, ни шарканьем шагов. Он просто возникал там, заполняя проем своим высоким, неестественно худым силуэтом. Он был инопланетянином, его видовая принадлежность была неизвестна, а может, просто никого не интересовала на «Окраине-7». Он носил длинный, потертый плащ с капюшоном, который скрывал черты его лица, оставляя на виду лишь длинные, тонкие пальцы сероватого оттенка, больше похожие на щупальца. Он никогда не говорил. Ни слова. Ни звука.

Он платил, молча протягивая Лео маленький, отполированный до блеска кусок металла, который здесь принимали как валюту. Затем он направлялся в самый дальний, самый темный угол зала, где два кресла стояли друг напротив друга, разделенные маленьким столиком. Он садился спиной к стене, замирая в полной неподвижности. И смотрел. Он приходил только на фильмы ужасов. Старые, с кукольными монстрами, с самодельными спецэффектами, с густым, почти осязаемым атмосферным страхом. Когда на экране появлялось нечто пугающее, его длинные пальцы слегка шевелились, а под капюшоном, если присмотреться, можно было уловить слабое мерцание – возможно, свет экрана, отражавшийся в его глазах, а может, что-то иное. Что он находил в этих примитивных, по меркам Галактики, картинах? Утешение? Ностальгию по чужому прошлому? Или нечто большее? Лео иногда ловил себя на мысли, что «Молчун» понимает эти фильмы на каком-то более глубоком, сущностном уровне, чем все они, люди.

И наконец, под вечер, когда зал уже был наполнен, приходила она. Зора. Бывшая пилотка-дальнобойщица. Ее появление всегда ощущалось заранее – по легкому изменению давления в воздухе, по тому, как затихали на мгновение даже грузчики. Она входила не как Яков, не как «Молчун», а с чувством собственного достоинства, с легкой небрежностью человека, который знает себе цену, даже если этот мир эту цену забыл. На ней была потертая, но качественная кожаная куртка пилота, на левом плече – едва заметная нашивка с логотипом давно обанкротившейся транспортной компании «Звездный Путь». Ее волосы, седые у висков, были собраны в небрежный пучок. В глазах стояла усталость, но не та, что у Якова, а усталость орла, посаженного в клетку.

Она не спрашивала, что сегодня. Она подходила к стойке, ее взгляд скользил по полкам, и она просто говорила: «Вот это». Ее выбор всегда был безупречен. То мрачный нуар, то эпическая фантастика, то странная, ни на что не похожая артхаусная лента, которую никто, кроме нее, смотреть бы не стал. Она брала свою кружку с кофе – настоящим, земным, который она каким-то чудом доставала и делилась с Лео, – и садилась на высокий барный стул у дальней стены, откуда был виден и экран, и весь зал. Она не погружалась в фильм полностью. Она наблюдала. За кадром, за реакцией людей, за игрой света и тени. Для Зоры «Фобос-Драйв» был не убежищем, а скорее пунктом наблюдения. Последним местом, где она еще могла видеть искренние, не симулированные эмоции.

И вот салон был полон. Воздух стал густым от смешения запахов: машинного масла, пота, старой бумаги, кожи, пыли и легкого, едва уловимого аромата кофе от Зоры. В зале царил гул приглушенных разговоров, предвкушения, шелеста одежды. Лео выключил основной свет, оставив лишь несколько дежурных ламп у пола, освещавших проходы мягким синим свечением. Луч проектора прорвал темноту, ударив в экран ослепительно белым светом. Начинался сеанс.

В этот момент «Фобос-Драйв» переставал быть просто помещением на ржавой станции. Он становился космическим кораблем. Каждый зритель в своем кресле – пассажиром, забравшимся на борт. А на экране разворачивалась карта звездного недалекого прошлого, по которому они все вместе отправлялись в плавание. Яков замирал, его лицо озарялось отблесками космических битв. Грузчики вскрикивали и хлопали друг друга по плечам в такт ударам на экране. Мария тихо улыбалась, глядя на танцующих Джинджер Роджерс и Фреда Астера. «Молчун» оставался недвижим, но казалось, что сама тьма вокруг него сгущалась и пульсировала в такт ужасу на пленке. А Зора, отхлебывая кофе, с полуулыбкой наблюдала за всем этим, и в ее глазах, помимо тоски, проскальзывало что-то теплое, почти отеческое.

Лео стоял у проектора, спиной к экрану. Он не смотрел фильм. Он смотрел на них. На своих зрителей. На призраков «Окраины-7», которых он накормил, напоил и дал им кров. Он видел, как на их лицах, изможденных жизнью на краю Галактики, проступали настоящие, живые эмоции. И в этот момент он понимал, что его дело, его тихая война с забвением, имеет смысл. Он был не просто хранителем кассет. Он был хранителем их душ. И пока луч проектора резал темноту, а призраки с пленки танцевали на белом полотне, в этом умирающем уголке Вселенной теплилась жизнь. Настоящая, неоцифрованная, аналоговая жизнь.

Следующий цикл станции «Окраина-7» ознаменовался фазой так называемого «ночного прозябания». Это был не сон, а скорее состояние анабиоза, когда основные системы переходили на энергосберегающий режим, искусственная гравитация едва ощутимо слабела, придавая походке обитателей легкую, пьянящую невесомость, а свет в коридорах тускнел до минимума, окрашивая мир в глубокие синие и фиолетовые тени. Именно в эти часы просыпалась иная, подпольная жизнь станции. И Лео, как хищник, выходивший на ночную охоту, был ее частью.

Его уход из «Фобос-Драйва» был ритуалом. Он дожидался, пока последний зритель, медленно и нехотя, как будто покидая теплую постель, выйдет в синеву ночного коридора. Затем он проводил пальцами по корпусу главного проектора, словно гладя спящее животное, и выключал его. Гул, бывший саундтреком его жизни, стихал, и наступала тишина, теперь уже пугающая своей абсолютностью. Он запирал дверь на механический замок с толстым стальным засовом – пережиток времен, когда доверять автоматике на «Окраине-7» было себе дороже. Ключ, тяжелый и фигурный, он прятал в потайной карман своих поношенных штанов.

Его путь лежал вниз, в самое чрево станции, в сектора, обозначенные на схемах красным цветом и пометкой «СТРУКТУРНО НЕСТАБИЛЬНО» или «ВЕНТИЛЯЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ». Он шел по бесконечным лестницам, чьи ступени пружинили под ногой, предупреждая скрипом о своей ненадежности. Воздух здесь был другим – холодным, влажным и густо пахнущим озоном от искрящих где-то в темноте проводов, затхлостью стоячей воды, скапливавшейся в технических колодцах, и едкой, химической горечью, источник которой Лео предпочитал не знать. Стены местами были липкими от какого-то непонятного налета, а с потолка свисали гирлянды оптоволоконных кабелей, выдранных кем-то на сувениры или для перепродажи.

Барахолка «У Старой Крысы» не была официальным рынком. Это было стихийное образование, словно раковая опухоль, разросшаяся в заброшенном грузовом ангаре на стыке секторов H и K. Ангар был огромным, его своды терялись в темноте, где лишь изредка мигали аварийные огоньки, отмечавшие места былых стыковок. Когда-то здесь разгружали целые корабли, теперь же пространство было хаотично заставлено ларьками, палатками, просто грудами товаров на разостланных на полу брезентах. Освещение обеспечивалось переносными лампами на аккумуляторах, которые отбрасывали резкие, нервные тени, искажая пропорции и создавая ощущение постоянного движения, даже когда вокруг никого не было.

Звуковой фон был оглушительным. Гул сотен голосов, спорящих, торгующихся, рассказывающих байки, смешивался с шипением портативных генераторов, треском коротких замыканий, скрежетом металла и доносящейся откуда-то с верхнего уровня визгливой музыкой, которую кто-то пытался слушать на древних колонках. Воздух был густым и сложным, как дорогое вино, но с совершенно противоположными коннотациями: запах жареного в масле синтетического протеина, дым дешевых сигарет, ароматы десятков видов специй, привезенных с разных уголков Галактики, сладковатая вонь гниющей органики и вездесущий, как всегда, запах ржавчины и человеческого пота.

Лео двигался сквозь эту какофонию с привычной ловкостью старого зверя. Его глаза, привыкшие к полумраку, выхватывали из толпы знакомые лица и сканировали товары. Здесь торговали всем. От краденых деталей для корабельных двигателей и контрабандного оружия до якобы «настоящих» земных яблок, которые на поверку оказывались искусными генномодифицированными подделками с Марса. От сомнительных медицинских имплантов до коллекционных предметов докосмической эры – часов с стрелками, бумажных книг, фотографий. Лео прошел мимо лотка, где продавали «абсолютно аутентичные» кассеты с фильмами, зная, что это грубые подделки, записанные на перепакованных старых пленках. Он искал одного человека.

Его звали Стив, хотя Лео был почти уверен, что это не его настоящее имя. Стив был контрабандистом, «археологом забвения», как он сам себя грандиозно называл. Его лоток всегда находился в одном и том же месте – в нише у неработающего гидравлического пресса, где когда-то спрессовывали мусор. Стив был полной противоположностью образу лихого контрабандиста. Невысокий, полноватый, с вечно испуганными глазами и лысиной, которую он тщетно пытался прикрыть прядями жирных волос. Он носил заляпанный жиром комбинезон поверх дорогой, но сильно поношенной шелковой рубашки. Он всегда нервно потирал руки, а его взгляд постоянно бегал по сторонам, выискивая воображаемых или реальных агентов корпоративной безопасности.

Лоток Стива был настоящим музеем маргинальной истории. Здесь, на бархатной, некогда красной, а теперь выцветшей до грязно-розового тряпке, лежали странные артефакты: сломанные роботы-собаки первых моделей, коммуникаторы с забытыми протоколами связи, кристаллы памяти с стертыми данными, детали от кораблей, которые уже давно пошли на слом. И кассеты. Всегда кассеты. Но не те, что были на развалах. У Стива были редкие, часто в единственном экземпляре, вещи.

Лео подошел, и Стив встретил его нервной, слишком широкой улыбкой.

– Лео! Друг мой! Я тебя ждал! – зашептал он, его глаза бегали по сторонам. – Ходили слухи, что «Генезис» усилил патрули в соседних секторах. Неприятно. Очень неприятно.

– Всегда неприятно, Стив, – спокойно ответил Лео, его взгляд скользнул по разложенным кассетам. – Что новенького привез?

– Ах, Лео, Лео… – Стив понизил голос до едва слышного шепота, наклонившись вперед. Его дыхание пахло дешевым кофе и болезнями десен. – У меня для тебя есть кое-что… особенное. Не для всех. Рисковал, знаешь ли. Очень рисковал.

Он нажал на скрытую кнопку под своим лотком, и часть столешницы бесшумно отъехала в сторону, открывая потайное отделение. Внутри, на мягкой черной ткани, лежали несколько кассет. Их корпуса были нестандартными. Один был из темного, почти черного дерева. Другой – из матового титана, с гравировкой в виде спирали. Но взгляд Лео сразу приковала третья. Обычный, на первый взгляд, серый пластиковый корпус. Но этикетка… она была не печатной. Она была рукописной. Тонкой, почти каллиграфической вязью, выведенной серебристыми чернилами: «ПЫЛАЮЩИЙ РАССВЕТ».

– Откуда? – тихо спросил Лео, чувствуя, как у него слегка перехватило дыхание. Легенда. Он слышал шепотки о этом фильме. Его считали утерянным. Мифом.

– С корабля-призрака, – прошептал Стив, его глаза стали еще шире. – «Скиталец Андромеды». Нашли его дрейфующим на старой орбите у Демоса. Экипаж… ну, лучше не спрашивать. Но груз почти цел. В основном хлам. Но эта партия… – он кивнул на кассеты. – Они были в сейфе капитана. В свинцовом контейнере. Представляешь? Свинец!

Лео протянул руку, но Стив резко одернул его.

– Осторожно! – зашипел он. – Говорят, с ними… не все чисто. Те, кто нашел корабль, рассказывали странности. Мерцание света. Голоса в пустых коридорах. Один техник, который вскрывал контейнер, сошел с ума. Бормотал что-то про «узоры в глазах».

Лео не отводил взгляда от кассеты. Он чувствовал ее. Не физически, а как некую напряженность в воздухе, легкое искривление пространства вокруг серого пластика.

– «Пылающий рассвет», – прошептал он. – Режиссер – Макс Вортекс. Его последний фильм. Говорили, он свел его с ума. Что он вложил в пленку нечто большее, чем изображение.

– Ты знаешь эту историю? – удивился Стив.

– Я знаю все истории, Стив. Это моя работа. Сколько?

Начался торг. Это был древний, почти священный ритуал. Стив заламывал безумную цену, упоминая о риске, о уникальности, о свинцовом контейнере. Лео стоял на своем, его голос был тихим, но твердым. Он предлагал не только свои скудные сбережения, но и кое-что ценнее – информацию. Он знал, кому на станции можно сбыть ту или иную безделушку с барахолки. Он знал сплетни, которые могли быть полезны такому человеку, как Стив. В конце концов, они сошлись на цене, которая заставила Лео похолодеть внутри. Он отдавал почти все, что у него было. Но он не мог уйти без этой кассеты.

Он взял ее в руки. И снова это странное ощущение. Не просто тяжесть. Кассета была… теплой. Как живая. И едва уловимая вибрация, словно внутри, за толщей пластика, бьется крошечное, могучее сердце.

– С ними что-то не так, Лео, – в последний раз предупредил Стив, забирая деньги и быстро пряча их. – Будь осторожен.

Лео не ответил. Он уже повернулся и пошел прочь, крепко сжимая в кармане куртки свою покупку. Его путь обратно в «Фобос-Драйв» был сном наяву. Он не замечал ни вони, ни теней, ни подозрительных личностей, пробирающихся вдоль стен. Его разум был полон одной мысли: «Пылающий рассвет». Легенда. Ключ. Проклятие? Он чувствовал вес кассеты в кармане, будто он нес не кусок пластика, а судьбу. И в синеве ночных коридоров «Окраины-7» ему почудилось, что тени шепчут ему вслед одно и то же слово, которое он только что прочитал на этикетке: «Рассвет… Рассвет… Рассвет…»

Возвращение в «Фобос-Драйв» после ночной вылазки на барахолку всегда было похоже на возвращение домой после долгой войны. Лео чувствовал себя истощенным, выпотрошенным. Каждый раз, совершая сделку со Стивом, он ощущал, как часть его души, чистой и преданной только кино, пачкается в грязи подпольного мира. Но именно так он и жил все эти годы – балансируя на тонкой грани между своим храмом и его подворотней.

Он запер за собой дверь, прислонился спиной к прохладной металлической поверхности и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. В ушах все еще стоял гулкий шум барахолки, смешанный с навязчивым шепотом Стива о «корабле-призраке» и сумасшедшем технике. Воздух салона, неподвижный и знакомый, пахший пылью и старым деревом, казался ему теперь бальзамом. Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая с себя невидимую грязь ночного рынка, и только тогда почувствовал, как напряжение начало понемногу отступать.

Он зажег небольшой свет за стойкой – тусклую лампу с теплым желтым абажуром, которая отбрасывала мягкий, уютный круг света на столешницу, оставляя основное пространство зала в благодетельной тьме. В этой полумгле ряды пустых кресел выглядели как замершая армия призраков, а матово-белый экран – как портал в иное измерение, наглухо закрытый до следующего сеанса. Тишина здесь была иной, нежели на станции. Она была глубокой, насыщенной, почти осязаемой, как густой бархат.

Именно в этой тишине он услышал легкий, почти неслышный скрип. Не скрип двери – дверь была заперта. Это был скрип половицы у барной стойки в дальнем углу зала. Там, в глубокой тени, отбрасываемой одним из стеллажей с кассетами, стояла фигура. Она была там все это время, наблюдая за его возвращением, и теперь вышла из мрака, как луна из-за тучи.

Это была Зора.

Она не двигалась, а словно материализовалась из самой тени. Свет от лампы за стойкой не достигал ее, освещая лишь край ее потертой кожаной куртки и кончик тяжелого, прорезиненного кабеля, служившего ей вместо пояса. От нее не пахло ни потом, ни станционной грязью. От нее пахло кофе. Настоящим, земным, свежесваренным кофе – ароматом, который на «Окраине-7» был редче и дороже, чем чистый иридий. И еще от нее пахло озоном, едва уловимым, как после небольшой грозы, и холодом открытого космоса, который, казалось, навсегда впитался в ее кожу.

– Ну что, Корбен? – ее голос был низким, хрипловатым, как скрип обшивки старого звездолета. В нем не было ни приветствия, ни вопроса. В нем было констатация факта. Факта их общего, многолетнего знакомства, в котором не требовалось лишних слов. – Опять лазил в ту вонючую дыру к своему толстому дружку?

Лео не удивился ее появлению. Зора приходила сюда по ночам часто. Иногда чтобы посмотреть какой-нибудь забытый фильм, иногда просто посидеть в тишине. Это было частью их негласного договора. Он предоставлял ей убежище, а она… она была единственным человеком на станции, с которым он мог говорить не как владелец видеосалона с клиентом, а как Лео с Зорой.

– Дела, – коротко бросил он, отходя от двери и направляясь за стойку. Он достал две толстые, глиняные кружки, похожие на те, что использовали в древних греческих тавернах. – Нужно пополнять коллекцию. А Стив – единственный, у кого бывает что-то стоящее.

– Стив – единственный, кто не побрезгует тащить хлам с разбитых кораблей и могильников, – парировала Зора, ее тень отделилась от стены, и она медленно подошла к стойке, заняв свое обычное место на высоком барном стуле. Ее движения были плавными, экономичными, выверенными – движения пилота, привыкшего беречь энергию в невесомости. – И что на этот раз выменял? Еще один шедевр про гигантских мух или ромком про парочку андроидов?

Лео молча поставил перед ней одну из кружек и налил из термоса, который она всегда приносила с собой, густого, черного кофе. Пар поднялся в воздух, неся с собой бодрящий, горьковатый аромат. Он не ответил сразу. Вместо этого он вытащил из кармана серую кассету и положил ее на стойку между ними, как игрок, делающий решающую ставку.

Кассета легла на дерево с глухим, весомым стуком. Этикетка с серебристой вязью «ПЫЛАЮЩИЙ РАССВЕТ» словно светилась в тусклом свете лампы.

Зора замерла с кружкой на полпути ко рту. Ее глаза, серые и пронзительные, как сканеры дальнего действия, сузились. Она медленно поставила кружку, не отводя взгляда от кассеты.

– Не может быть, – прошептала она. Ее голос потерял свою привычную насмешливую ноту и стал почти благоговейным. – Вортекс. «Пылающий рассвет». Это же…

– Легенда, – закончил за нее Лео. – Да. Стив говорит, нашли на «Скитальце Андромеды».

Зора не спеша провела указательным пальцем по этикетке, не касаясь ее, словно боясь обжечься.

– «Скиталец»… – она покачала головой. – Слышала байки. Корабль-призрак. Экипаж нашли… перерисованным. Говорят, на стенах были какие-то узоры. Фракталы. Свинцовый контейнер, да?

Лео кивнул, впечатленный ее осведомленностью. Зора знала многое. Слишком многое для простой пилотки-неудачницы.

– Ты в курсе всего, что летает по Дальнему Сектору, да?

– Чтобы выжить, нужно знать, где мусор, а где мины, Корбен, – она наконец оторвала взгляд от кассеты и посмотрела на него. В ее глазах он увидел нечто редкое – не просто интерес, а тревогу. – И с этой штукой, – она кивнула на кассету, – что-то не так. Вортекс был не просто режиссером. Он был… визионером. Одни называли его гением, другие – еретиком. Говорили, он нашел способ записывать на пленку не изображение, а саму реальность. Вернее, эмоциональную матрицу реальности. Что его фильмы – это не истории, а программы.

Они помолчали, и в тишине салона их молчание было громче любого разговора. Лампа на стойке мягко горела, отбрасывая их тени на стеллажи с кассетами, где тысячи других историй ждали своего часа. Лео смотрел на Зору, и видел в ней не просто красивую, уставшую женщину. Он видел в ней родственную душу. Такого же беглеца. Такого же хранителя чего-то важного, что мир счел ненужным.

– Почему ты здесь, Зора? – спросил он наконец, нарушая тишину. Вопрос висел в воздухе годами, но сейчас, под аккомпанемент таинственной кассеты, он прозвучал по-новому. – На «Окраине-7». В этом салоне. Ты могла бы быть кем угодно. Штурманом на корпоративном лайнере. Наемником. Контрабандистом. А ты торчишь здесь, на краю света, и смотришь старые фильмы.

Зора взяла свою кружку, сделала медленный глоток. Ее пальцы, длинные и сильные, обхватили глину так, словно это был штурвал.

– А почему ты, Лео? – парировала она, но в ее голосе не было вызова. Было понимание. – Ты мог бы сидеть где-нибудь на Земле, в своем уютном офисе, и перекладывать цифры. А ты здесь. Среди ржавчины и пыли.

Она посмотрела на ряды пустых кресел, на экран.

– Здесь… свободно, – тихо сказала она, и это было самым длинным монологом, который Лео слышал от нее за последние месяцы. – Вне, – она махнула рукой в сторону двери, – там везде цепи. Цепи контрактов, долгов, правил, корпоративных протоколов. Даже у контрабандистов свои цепи. А здесь… – она снова посмотрела на кассету с «Пылающим рассветом», – здесь ты можешь быть кем захочешь. Хоть ковбоем. Хоть детективом. Хоть… тем, кто поджигает рассвет. Здесь нет гравитации для души, Корбен. Она может лететь куда угодно.

Лео смотрел на нее, и в его груди что-то сжалось. Тоска. Тоска по чему-то, что он сам давно похоронил. Тоска по свободе, которую он нашел лишь здесь, в четырех стенах, запертый среди призраков прошлого.

– А тебе не страшно? – спросила Зора, ее взгляд снова стал острым, сканирующим. – С этой штукой? Говорят, фильмы Вортекса сводят с ума. Меняют тех, кто их смотрит.

Лео взял кассету в руки. Он снова почувствовал ее странную, живую теплоту.

– Страшно, – честно признался он. – Но это… кино. А кино не должно быть безопасным. Оно должно задевать за живое. Даже если это больно.

Зора медленно улыбнулась. Это была редкая, почти неуловимая улыбка, но она преобразила ее строгое лицо.

– Тогда, может, посмотрим, что же там такого особенного в этом рассвете?

Они смотрели друг на друга через стойку, разделенные лишь кассетой и годами молчаливого понимания. Снаружи, сквозь толстые стены, доносился лишь смутный гул станции, живущей своей жизнью. А внутри «Фобос-Драйва» два одиноких человека, два призрака на окраине Галактики, стояли на пороге чего-то нового, странного и пугающего. И в воздухе витал не только аромат кофе, но и предчувствие бури.

Решение было принято без лишних слов. Оно витало в воздухе, насыщенном кофе и напряженным молчанием, и в итоге просто осело между ними как нечто само собой разумеющееся. Они посмотрят «Пылающий рассвет». Сейчас. Немедленно. Не было никакого смысла откладывать; ожидание лишь нагнало бы ненужной истерии вокруг артефакта, превратив его в нечто большее, чем просто кассету. Лео нужен был взгляд профессионала, холодный и оценивающий, а не взгляд суеверного аборигена. И Зора, с ее циничной проницательностью, подходила на эту роль идеально.

Он не стал переносить сеанс в основной зал. Таинственность требовала камерности. Лео провел Зору за стойку, через потертую занавеску из плотной темной ткани, скрывавшую его личные апартаменты – святая святых «Фобос-Драйва».

Комната была крошечной, почти кельей. Здесь стояла узкая, заправленная армейским образом койка, небольшой стол, заваленный инструментами, запчастями и паяльным оборудованием, и миниатюрная кухонная ниша. Но главным элементом интерьера, его сердцем и алтарем, был его личный проектор. Это не был тот огромный, громоздкий агрегат, что стоял в зале. Это была штучная, почти ювелирная работа. Лео собрал его сам, годами, из деталей десятков разных устройств, найденных на свалках или выменянных у таких же чудаков, как он. Его корпус был спаян из полированного латуни и темного, матового алюминия. Сквозь широкое смотровое окно виднелась сложная механика: блестящие шестеренки, ролики, вращающиеся призмы и мощная лампа, заключенная в керамический теплоотвод. От него исходило тихое, уверенное тепло и едва слышный, ритмичный гул – песня преданного своему делу механизма.

Напротив, на чистой белой стене, висел небольшой, идеально откалиброванный экран. Никаких кресел. Только два простых деревянных табурета. Это была не комфортная зона для просмотра, а лаборатория.

Лео с почти религиозным трепетом установил кассету в приемный лоток проектора. Пластик мягко щелкнул, механизм с тихим мурлыканьем втянул ее внутрь. Он не стал гасить основной свет, оставив гореть ту самую лампу под абажуром. Ему нужно было видеть не только экран, но и Зору, ее реакцию.

– Готов? – его голос прозвучал негромко, нарушая торжественную тишину комнаты.

Зора, сидевшая на табурете, скрестив руки, лишь кивнула, ее взгляд был прикован к белому прямоугольну экрана.

Лео нажал кнопку «Play».

Сначала был только шум. Белый, шипящий снег на экране и монотонный, утробный гул в динамиках. Это был звук пустоты, звук магнитной ленты, на которой еще ничего не записано, или с которой все уже стерто. Он длился дольше, чем обычно. Целых двадцать секунд. Лео уже начал думать, что Стив его надул, что это брак или подделка, но тут шум начал меняться. Из белого шипения начали проступать черные полосы, мерцающие точки, и наконец, из хаоса родилось изображение.

Оно было… не таким, как он ожидал. Кадр был статичным. Панорама какого-то индустриального района, снятая на закате. Небо было цвета синяка, пронзенного грязно-оранжевыми лучами умирающего солнца. Трубы каких-то заводов, заброшенные эстакады, пустыри, заваленные металлоломом. Качество было поразительным для аналоговой пленки. Не было ни царапин, ни привычных помех. Изображение было чистым, почти стерильным, но при этом невероятно глубоким и детализированным. Можно было разглядеть каждую трещину в асфальте, каждую ржавую заклепку на балках.

– Никакой заставки студии, – тихо заметила Зора. – Ни названия. Ничего. Просто… картинка.

Она была права. Фильм начинался без всяких интро, без предупреждений, без логотипов. Он просто был. Как окно в другой мир.

На экране появился человек. Он шел по пустырю, его силуэт вырисовывался на фоне пылающего неба. Он был одет в длинное, темное пальто, и ветер трепал его волосы. Камера не двигалась, она просто наблюдала за его приближением. Не было и звука, кроме ветра – ровного, завывающего, тоскливого. Ни музыки, ни диалогов.

И вот, когда человек поравнялся с камерой и повернул к ней лицо, это случилось.

Они оба увидели это одновременно. Взрыв. Где-то на заднем плане, за спиной героя, одна из заводских труб с грохотом, который был виден, но не слышен, разорвалась, выбросив в небо фонтан искр и черного дыма. И в самый момент этого взрыва, длившийся не более трех кадров, изображение на экране исказилось.

Это не были привычные помехи. Это не был «снег» или бегущие линии. Это было нечто иное. Весь экран на мгновение покрылся сложным, гипнотическим узором. Он состоял из бесчисленных, переплетающихся друг с другом геометрических фигур – спиралей, мандал, фракталов, которые пульсировали, мерцали с интенсивностью, болезненной для глаз. Цвета были неестественными, кислотно-яркими, словно кто-то впрыснул в пленку чистый, нефильтрованный свет. Одновременно с этим из динамиков вырвался звук, который невозможно было описать. Это был не грохот и не шипение. Это был оглушительный, всепоглощающий голос. Голос, состоявший из тысяч, миллионов голосов, слившихся в один аккорд – крик, шепот, смех, молитва, рыдание, все сразу. Он длился меньше секунды, но его интенсивность была такова, что Лео и Зора инстинктивно отпрянули назад.

И в тот же самый миг лампа под абажуром на столе Лео померкла. Не выключилась, а именно померкла, ее свет стал тусклым, багровым, словно источник энергии внезапно иссяк. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, им стало трудно дышать. Лео почувствовал легкое головокружение, а на коже выступили мурашки, как от сильного статического электричества. Ему показалось, что тени в углах комнаты на мгновение сгустились и изменили форму, вытянувшись в причудливые, угловатые силуэты.

А потом все кончилось.

На экране снова была чистая картинка. Герой стоял, глядя на дымящиеся обломки трубы, ветер трепал его полы пальто. Лампа снова горела ровным желтым светом. Воздух был прежним. Было слышно лишь ровное гудение проектора и собственное учащенное дыхание.

Лео и Зора сидели в ошеломленном молчании, уставившись на экран, где разворачивалась обычная, казалось бы, киносцена.

– Что… что это было? – наконец выдохнула Зора. Ее голос дрогнул. Впервые за все время их знакомства Лео услышал в нем не цинизм, не усталость, а настоящий, неподдельный страх.

Лео медленно перевел взгляд с экрана на проектор. Его руки слегка дрожали. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание.

– Помехи, – сказал он, и его собственный голос прозвучал глухо и неуверенно. – Сбой в пленке. Статика.

Он пытался убедить себя, а не ее. Это был профессиональный рефлекс. Любая аномалия на пленке всегда имела рациональное объяснение: повреждение магнитного слоя, наводка, износ головок. Но в глубине души он понимал. Это было не похоже ни на что, с чем он сталкивался за всю свою жизнь. Это не было повреждением. Это было вторжением. Нечто, встроенное в саму ткань пленки, прорвалось наружу.

– Помехи? – Зора усмехнулась, но смех вышел нервным, обрывистым. – Лео, это было похоже на… на вспышку эпилепсии у самой реальности. Ты это чувствовал? Воздух… свет…

– Чувствовал, – коротко признал он. Смотреть на экран ему больше не хотелось. Он смотрел на серый корпус проектора, внутри которого тихо жужжала таинственная кассета. – Возможно, какой-то мощный энергетический всплеск в момент записи. Исказил и изображение, и звук.

– И заодно заставил померкнуть свет в комнате? – парировала Зора. – Это не всплеск, Лео. Это… сообщение. Или предупреждение.

Она встала с табурета и подошла к проектору, рассматривая его с таким видом, словно это была не машина, а живое, возможно, опасное существо.

– Стив говорил, что тот техник, который вскрыл контейнер, сошел с ума. Теперь я начинаю понимать почему.

Лео нажал кнопку «Стоп». Механизм послушно выплюнул кассету. Он взял ее в руки. Она была горячей. Не просто теплой от работы лампы, а именно горячей, как живое тело после пробежки.

– На сегодня хватит, – сказал он, и его голос снова обрел твердость. – Я… изучу ее завтра. Проверю оборудование.

Зора кивнула, ее лицо было серьезным.

– Да, изучь. И будь осторожен, Корбен. Некоторые двери лучше не открывать. А некоторые пленки… лучше не смотреть.

Она вышла из-за занавески, оставив его одного в комнате с гудящим проектором и таинственной кассетой, лежавшей на столе, как неразорвавшаяся бомба. Лео остался сидеть в тишине, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Он смотрел на кассету, и в его ушах все еще стоял тот оглушительный, многоголосый вопль, вырвавшийся из динамиков. Он списывал это на неисправность старого оборудования, на усталость, на игру воображения. Но самая глубокая, самая честная часть его сознания шептала ему, что он только что прикоснулся к чему-то огромному, древнему и совершенно непостижимому. И что это прикосновение было лишь первым.

Адреналин, выброшенный в кровь аномалией на плёнке, постепенно отступал, сменяясь тяжелой, свинцовой усталостью. Она накатывала волнами, затуманивая сознание и делая веки невыносимо тяжелыми. Лео попытался заняться рутинными делами – проверил замки, прошелся между рядами кресел, смахнул несуществующую пыль с стойки. Но его движения были автоматическими, лишенными привычной осознанности. В ушах, как навязчивый мотив, все еще стоял тот нечеловеческий многоголосый вопль, а перед глазами всплывали фосфоресцирующие фрактальные узоры, на мгновение заполнившие экран.

В конце концов, он сдался. Он не пошел в свою каморку, где на столе лежала та самая кассета, излучающая зловещее тепло. Вместо этого он опустился в свое старое потертое кресло за стойкой администратора. Кресло, с которого он наблюдал за тысячами сеансов, за жизнями своих зрителей, за мирами, рождавшимися на белом полотне. Оно было ему родным. Оно хранило отпечаток его тела, его запах, его усталость. Оно казалось единственной безопасной гаванью в внезапно поколебленной реальности.

Он откинул голову на спинку, покрытую потрескавшейся кожей, и закрыл глаза. Гул проектора в соседней комнате уже стих, и теперь его уху был доступен лишь тихий, почти мистический звуковой ландшафт «Фобос-Драйва»: едва слышное потрескивание старых деревянных полок, сиплое дыхание системы вентиляции, доносящееся из решетки где-то в углу, и собственный, учащенный еще не до конца, стук сердца. Воздух, плотный и неподвижный, пах пылью, бумагой и чем-то еще – озоном? Следом той аномалии? Ему почудилось, что самый воздух теперь вибрирует с той же частотой, что и загадочная пленка.

Сон настиг его быстро, как наркотик. Но это был не обычный сон. Это было погружение. Погружение в другой формат существования.

СОН. КАДР ПЕРВЫЙ. ЗАСТАВКА.

Сначала – тьма. Абсолютная, беззвездная. Потом – резкий, пронзительный писк, заставляющий вздрогнуть. В центре темноты возникает крошечная, ярко-белая точка. Она растет, превращаясь в шумящую, мерцающую спираль, которая устремляется на зрителя, чтобы через мгновение с резким ЩЕЛЧКОМ! смениться знакомой, уютной картинкой. Это – заставка кинокомпании. Но не та, что он знал. Это была парящая в космосе голографическая эмблема, но она вся состояла из зернистых пикселей, а ее движение сопровождалось легким, но заметным дрожанием, как у старой VHS-записи. Цвета были слегка сдвинуты, создавая радужные ореолы вокруг контуров. Мир его сна был отсканирован, оцифрован и записан на магнитную ленту. И теперь ее проигрывали прямо в его сознании.

СОН. КАДР ВТОРОЙ. ЗЕМЛЯ. АНАЛОГОВЫЕ ТОНА.

Пейзаж, возникший перед ним, был узнаваем до боли. Это была Земля. Но не та, что была на самом деле. Это была Земля, какой ее помнило кино. Городской парк. Но трава была неестественно ярко-зеленой, небо – пронзительно синим, каким оно бывает только на отретушированных открытках. Свет был мягким, рассеянным, «аналоговым» – он не освещал, а как бы заливал все вокруг, сглаживая резкие тени, придавая миру ностальгическую, теплую дымку. Это был свет конца XX века, свет, который он знал только по пленкам. Он чувствовал его тепло на своей коже. Оно было настоящим.

Он увидел себя. Молодого. Лет двадцати пяти. Он сидел на скамейке, и рядом с ним была девушка. Ее лицо было размыто, как лицо второстепенного персонажа, выведенного из фокуса оператором. Но он помнил ее имя. Анна. Он помнил запах ее духов – смесь жасмина и чего-то горького, миндального. Он помнил, как смеялся, глядя на нее, и как солнечный зайчик играл в ее волосах. В этом сне не было сюжета. Было только чувство. Чувство безмятежного, бесконечного счастья, того самого, что возможно только в молодости, когда будущее кажется не просто светлым, а сияющим. Кадр был статичным, как фотография, но при этом живым, дышащим. Он длился вечность, и Лео, старый и уставший, смотрел на него из своей темноты, и его сердце сжималось от щемящей, невыносимой боли. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к тому, призрачному себе, но…

СОН. КАДР ТРЕТИЙ. ПОМЕХИ ПАМЯТИ.

… изображение задрожало. По краям кадра поползли бегущие линии, цвета поплыли, исказились. Счастливая сцена начала расслаиваться, как дешевая краска. Лицо Анны расплылось, превратившись в пятно света, а потом и вовсе исчезло, оставив после себя лишь бледный овал. Звук – ее смех – превратился в шипящий, прерывистый скрежет. Лео почувствовал панику. Нет! Верните! Верните назад!

И тогда из ниоткуда, из самых искажений, родился Голос.

Он был таким же, как в фильме. Многоголосым, состоящим из тысяч шепотов, криков и стонов. Но теперь он был четче. Он говорил. Слова были неразборчивы, они накладывались друг на друга, создавая какофонию. Но одно слово, одно-единственное, прорезалось сквозь этот шум, ясное и неоспоримое, как удар колокола:

«…ПЕРЕМОТАЙ…»

Слово прозвучало не как просьба. Оно прозвучало как приказ. Как закон этого искаженного мира.

СОН. КАДР ЧЕТВЕРТЫЙ. ПЕРЕМОТКА.

И мир послушался. Пейзаж парка резко рванулся назад. Деревья, скамейки, фигуры – все превратилось в мелькающую, разноцветную полосу, как при ускоренной перемотке пленки вперед. Лео почувствовал головокружение, его сознание закрутилось в этом вихре цвета и света. Он видел обрывки других воспоминаний, других жизней, записанных на его внутреннюю пленку: лицо матери, его первый день в корпорации «Омнивар», бесконечные серые коридоры, вид Земли из иллюминатора уходящего корабля. Все мелькало с невероятной скоростью, смешиваясь в неразборчивый хаос.

А Голос продолжал, настойчивый, неумолимый:

«…ПЛЕНКУ…»

СОН. КАДР ПЯТЫЙ. ФИНАЛЬНЫЙ ЩЕЛЧОК.

Перемотка резко остановилась. С такой же резкостью, с какой начинается воспроизведение после поиска нужной сцены. Возник новый кадр. Он был темным, зернистым, снятым словно скрытой камерой. Он увидел интерьер какого-то помещения. Овальный стол. Люди в строгих, темных костюмах. На столе лежала знакомая серая кассета. «Пылающий рассвет». Один из людей, его лицо было скрыто тенью, протянул руку и указал на кассету пальцем. Он что-то говорил, но звука не было, только тихий, нарастающий гул. Лео понял, что это не его память. Это было что-то другое. Чужая память? Будущее?

И тут Голос прозвучал в последний раз, уже не многоголосый, а единый, чистый, металлический и бездушный, как голос самого видеомагнитофона:

«…РЕАЛЬНОСТЬ.»

Кадр взорвался белым светом. Резкий, пронзительный писк, идентичный тому, что был в начале, пронзил его сознание, и…

Лео дернулся и проснулся.

Он сидел в своем кресле, весь в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. Он судорожно глотнул воздух, озираясь по сторонам. Все было на своих местах. Стеллажи с кассетами, стойка, тусклый свет лампы. Никаких фракталов, никаких голосов. Только привычная, благословенная тишина «Фобос-Драйва».

Он провел дрожащей рукой по лицу. Сон был настолько ярким, настолько реальным, что его отголоски все еще звенели в ушах и стояли перед глазами. Он помнил каждую деталь. Теплый аналоговый свет. Лицо Анны. И этот голос. Этот ужасающий, повелительный голос.

«Перемотай пленку. Реальность.»

Он посмотрел в сторону занавески, за которой в его комнате на столе лежала серая кассета. Она уже не казалась ему просто редким артефактом. Теперь она была ключом. Ключом, который только что вставили в замок его собственного сознания. И дверь приоткрылась, показав ему не прошлое, а нечто гораздо более сложное и пугающее.

Он больше не спал. Он сидел в своем кресле до самого утра, прислушиваясь к тишине и к собственному сердцу, пытаясь понять, что же именно началось в тот момент, когда он вставил кассету Вортекса в свой проектор. И было ли это началом чего-то великого, или началом конца.

ГЛАВА 2: ЭФИРНЫЕ АНОМАЛИИ

Утро на «Окраине-7» не наступало внезапно. Оно подкрадывалось, как вор, окрашивая синеву ночных коридоров в грязно-серые, а затем в блекло-желтые тона. Системы освещения, переходя с ночного на дневной режим, начинали мерцать и потрескивать с удвоенной силой, словно протестуя против необходимости нового цикла работы. Лео не спал. Он просидел всю ночь в своем кресле, и когда первые признаки искусственного утра просочились сквозь жалюзи на двери, его тело ощущалось как выжатый лимон, а разум был затуманен тяжелым, липким туманом, порожденным тем сном.

Он встал, его кости затрещали, протестуя против неудобной позы. Первым делом он заварил себе крепчайший кофе – не тот изысканный напиток, что пил с Зорой, а густой, горький отвар из дешевых станционных концентратов, который должен был не столько взбодрить, сколько просто заставить тело функционировать. Руки его все еще слегка дрожали. Отголоски того многоголосого вопля и призрачного приказа «Перемотай пленку» все еще звенели на периферии его слуха, как назойливый комар.

Он не мог просто отложить это. Не мог сделать вид, что ничего не произошло. Это было бы предательством по отношению к самому себе, к своей сути коллекционера, архивариуса, исследователя. Аномалия требовала изучения. Страх был силен, но сильнее была профессиональная одержимость, та самая, что заставляла его годами копаться в схемах и чистить пленки. Он должен был понять. Должен был повторить.

Он запер дверь салона изнутри, повесив на ручку табличку «ТЕХНИЧЕСКИЕ РАБОТЫ» – старую, ржавую жестяную пластинку, которую он использовал в самых крайних случаях. Затем он направился в свою каморку. Воздух там казался спертым, заряженным. Кассета «Пылающий рассвет» все еще лежала на столе там, где он ее оставил. Он приблизился к ней с осторожностью сапера, приближающегося к неразорвавшейся бомбе. Он протянул руку и коснулся пластикового корпуса кончиками пальцев. Она была холодной. Той странной, живой теплоты, что была вчера, больше не чувствовалось. Это немного обнадежило.

Он взял кассету. Вес, чуть больший, чем у стандартной, снова был ощутим. Он повертел ее в руках, разглядывая под теплым светом лампы. Никаких видимых повреждений, никаких признаков того адского спектакля, что разыгрался на экране. Просто кусок пластика с магнитной лентой внутри.

«Намеренное искажение», – прошептал он сам себе. Это был его термин, его методология. Он не будет просто смотреть фильм. Он будет его провоцировать. Он будет искать ту самую точку разлома, ту секунду, когда реальность дает трещину, и попытается понять ее природу.

Его взгляд упал на старый напольный вентилятор, стоявший в углу комнаты. Это был древний, допотопный агрегат, который он когда-то вытащил из груды металлолома. Его корпус был из пожелтевшего от времени пластика, защитная решетка погнута, а одна из трех лопастей отсутствовала наполовину, отломившись много лет назад. Он был нерабочим. Лео много раз пытался его починить, но нехватка нужных деталей и, откровенно говоря, отсутствие реальной необходимости, оставили его в качестве немого свидетеля, памятника собственной бесполезности. Он был идеальным объектом для эксперимента. Инертным. Неподвижным. Лишенным собственной воли.

Лео установил кассету в проектор. Его пальцы, обычно такие уверенные и точные, сейчас казались неуклюжими, деревянными. Он снова не стал гасить свет. Ему нужно было видеть все. Он направил объектив проектора прямо на сломанный вентилятор. Белый луч света упал на его пыльный желтый корпус, отбрасывая на стену за ним резкую, искаженную тень.

Он мысленно прокрутил в голове вчерашний сеанс. Взрыв трубы. Момент, последовавший сразу за ним. Он взял пульт дистанционного управления – самодельное устройство, спаянное из деталей старого игрового джойстика, – и начал медленную перемотку вперед. Изображение на стене-экране побежало ускоренно, превратившись в мельтешащую полосу цветов и силуэтов. Он следил за ним внимательно, его глаза, покрасневшие от недосыпа, напряглись до предела.

Вот он. Кадр. Статичная панорама индустриального района. Идущий человек. Лео отпустил кнопку перемотки. Пленка снова пошла с нормальной скоростью. Тишина в комнате была оглушительной. Он слышал лишь гул проектора и собственное дыхание. Он стоял, затаив дыхание, уставившись не на экран, а на вентилятор. Он смотрел на его сломанные, неподвижные лопасти.

Человек на экране поравнялся с камерой. Повернул голову. И в тот самый миг, когда на заднем плане должна была разорваться труба, Лео почувствовал знакомое сжатие в груди. Он был готов.

И это случилось.

Сначала на экране – тот же самый каскад фрактальных узоров, тот же оглушительный многоголосый вопль, вырвавшийся из динамиков. Свет лампы снова померк, окрасив комнату в багровые тона. Воздух сгустился. Но на этот раз Лео не отпрянул. Он, превозмогая животный ужас, впился взглядом в вентилятор.

И он это увидел.

В тот самый миг, длившийся меньше сердечного сокращения, когда реальность в комнате исказилась, лопасти вентилятора дернулись. Не просто дрогнули от вибрации. Нет. Они провернулись. Резко, с сухим, механическим скрежетом, который был слышен даже поверх того адского гула. Они провернулись в обратную сторону. Против часовой стрелки. Та самая, сломанная лопасть, описала короткую, уродливую дугу, ее обломок мелькнул в багровом свете, и замерла. Движение было неестественным, роботизированным, лишенным всякой инерции. Оно было именно таким, каким бывает изображение при обратной перемотке пленки. Рывок. Стоп.

Все кончилось.

Свет лампы вернулся к норме. Воздух снова стал разреженным и привычным. На экране снова была чистая картинка. Вентилятор стоял в углу, неподвижный, пыльный и сломанный, как и прежде. Ничто не указывало на то, что он только что на мгновение ожил и совершил движение, невозможное с точки зрения физики.

Лео медленно опустился на табурет. Его ноги подкосились. Он не дышал. Его мозг отказывался обрабатывать увиденное. Он списывал искажение изображения и звука на некий энергетический артефакт, на уникальный дефект пленки. Но это… это было другое. Это было прямое, физическое воздействие на реальность. Пленка не просто показывала странные картинки. Она вмешивалась. Она переписывала законы, пусть и на крошечном, локализованном участке пространства и на ничтожный промежуток времени.

Он смотрел на вентилятор, и в его памяти всплыли слова Зоры: «…он нашел способ записывать на пленку не изображение, а саму реальность. Что его фильмы – это не истории, а программы.»

И слова из его сна: «Перемотай пленку. Реальность.»

Это не было галлюцинацией. Это не было сбоем оборудования. Сломанный вентилятор, мертвый груз пластика и металла, провернул свои лопасти назад по команде, вшитой в магнитную дорожку кассеты.

Лео Корбен, хранитель прошлого, сидел в своей маленькой комнате на окраине Галактики и с ужасом, смешанным с пьянящим восторгом первооткрывателя, понимал, что он только что прикоснулся к самой основе мироздания. И что эта основа оказалась… аналоговой.

Открытие, сокрушившее его представление о реальности, требовало не просто осмысления, но и проверки. Методологической, повторяемой, бесстрастной. Лео больше не мог списывать происходящее на галлюцинации или технический сбой. Движение вентилятора было материальным фактом. Теперь ему нужно было понять масштаб явления. Было ли это уникальным свойством конкретного кадра со взрывом? Или потенциал плёнки был шире?

Он провел несколько часов, методично перематывая «Пылающий рассвет» туда-сюда, отмечая в своем блокноте временные коды моментов, сопровождавшихся малейшими искажениями изображения или звука. Он обнаружил, что слабые, едва заметные аномалии случались и в других местах: когда герой закуривал сигарету, пламя зажигалки на мгновение замирало; когда камера пролетала над лужей бензина, ее отблески начинали пульсировать с неестественной частотой. Но самый мощный всплеск, настоящий разрыв ткани бытия, был привязан именно к тому взрыву. Это была эпицентр аномалии.

Но что, если сила эффекта зависела не только от пленки, но и от контекста? От того, что именно происходило на экране в момент искажения? Эффект с вентилятором можно было трактовать как «отмотку» – взрыв на экране вызвал обратное движение в реальности. Логично. Но что, если сцена была другой?

Он нашел нужный эпизод. Примерно на сороковой минуте фильма. Герой, уставший и оборванный, заходит в полуразрушенный закусочный бар где-то на окраине города. Он садится за стойку, и владелец, немой старик, ставит перед ним полную миску воздушной кукурузы – попкорна. Герой берет несколько хлопьев и ест. Сцена была мирной, почти медитативной, контрастирующей с общим мрачным настроением фильма. И именно в тот момент, когда герой подносил ко рту очередную хлопью, Лео вчера заметил легкое, почти призрачное мерцание экрана. Микроаномалию.

Он подготовил площадку для нового эксперимента с педантичной тщательностью ученого, готовящего решающий опыт. Он выбрал место в центре основного зала, в нескольких метрах от экрана. Пол там был чистым, он подмел его специально. Он установил камеру на штатив – старый, но исправный цифровой фотоаппарат, который он использовал для документирования состояния редких кассет. Он настроил его на запись видео, чтобы зафиксировать все, что произойдет. Рядом он положил лазерный термометр, чтобы отслеживать возможные изменения температуры.

Сердце его бешено колотилось, но руки были спокойны. Страх никуда не делся, но его оттеснила всепоглощающая любопытство, жажда знания. Он снова вставил кассету в проектор, на этот раз основной, зальный. Мощный луч света ударил в большой экран, освещая пустые ряды кресел призрачным сиянием. Он направил объектив камеры на подготовленную площадку на полу. Сделал глубокий вдох. И нажал «Play».

Фильм пошел. Он прокрутил его до нужной сцены. На экране герой сидел в баре. Камера крупно показывала его лицо, усталое, но спокойное. Лео стоял в проходе, его взгляд метался между экраном и пустым участком пола, освещенным отраженным светом. Он ждал.

Вот герой протянул руку к миске. Его пальцы сомкнулись вокруг нескольких белых хлопьев. Он медленно поднес их ко рту. Лео затаил дыхание, все его существо напряглось до предела, превратившись в один большой сенсор.

И в тот самый момент, когда хлопья попкорна должны были коснуться губ героя, на экране снова возникла та самая, знакомая теперь, вспышка фрактальных узоров. Она была короче и слабее, чем в первый раз, длилась, возможно, полсекунды. Многоголосый гул тоже был тише, приглушеннее, больше похож на отдаленный рокот толпы, чем на оглушительный вопль. Свет в зале снова померк, но на этот раз не до багрового, а лишь до тускло-желтого.

И тогда это случилось.

Прямо над отмеченным участком пола, на высоте примерно метра двадцати сантиметров от земли, воздух задрожал. Он заволновался, как дрожит воздух над раскаленным асфальтом. И в этом дрожащем мареве, в самом его эпицентре, на мгновение материализовался запах. Яркий, отчетливый, невероятно знакомый и от этого еще более невероятный в данном контексте. Это был запах свежеприготовленного, горячего, подсоленного сливочного маслом попкорна. Он был настолько густым и осязаемым, что Лео почувствовал его на языке, ощутил его текстуру. Запах длился одно мгновение, не больше, и начал рассеиваться так же быстро, как и появился.

Но это был еще не конец.

Пока запах еще витал в воздухе, в том же самом дрожащем объеме пространства, на уровне груди Лео, возникли три белых, пушистых хлопья. Они не упали с потолка и не появились из ниоткуда. Они проявились, как изображение на фотобумаге в проявителе. Сначала это были лишь размытые, полупрозрачные тени, но за долю секунды они обрели плотность, объем, цвет. Лео, завороженный, увидел мельчайшие детали: неровную, пористую структуру каждого хлопья, крошечные кристаллы соли, блестевшие в отраженном свете проектора.

Они повисели в воздухе, брошенные вызов гравитации. Одно из них, самое близкое к Лео, находилось на расстоянии вытянутой руки. Он, движимый импульсом, который был сильнее разума, инстинктивно потянулся вперед, чтобы коснуться его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.