Луи Брейе
Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950)

Введение.

Излагать во временной последовательности судьбы Византии, описывать трансформации ее политических институтов – это не дает полного представления о месте, которое Византийский мир занимает во всемирной истории своей цивилизацией. Как жили обитатели Империи, каковы были их обычаи, подчас более сильные, чем законы, как они представляли себе жизнь материальную, религиозную, моральную, интеллектуальную, каково было у этого неоэллинского народа, смешанного с чуждыми элементами, развитие науки, литературы, искусства на протяжении веков?

Именно эти факты первостепенной важности и составляют цивилизацию народа. Институты показывают нам историю Государства, его формирования, развития, падения: цивилизация – это история самого народа. Она раскрывает нам его темперамент, его идеал, его жизнь в ее конкретной реальности. Например, история институтов учит нас тому, каков был юридический статус цирковых партий, а также деталям дворцовых церемоний и официальной жизни василевса, или же церковной организации; история цивилизации позволит нам присутствовать на заседании Ипподрома, узнать, какой была частная жизнь обитателей Большого Дворца, а также религиозные практики верующих.

Краузе еще в 1869 году, Хесселиг в 1907, Гельцер (Г.) в 1909, Рансимен в 1933, чтобы назвать лишь некоторых, опубликовали по Византийской цивилизации замечательные книги [1], но они понимали под тем же названием историю цивилизации и историю институтов, причем последняя занимает главное место в их трудах. Фактически, история византийской цивилизации никогда не представлялась отдельно и в целом. Интеллектуальное творчество Византии, ее литература, ее искусство, уже давно стали предметом самостоятельных дисциплин, интерес к которым возрастал по мере новых открытий. История народа, его частной и публичной жизни, его традиционных обычаев, его занятий, культуры его различных классов, еще ждет своего исследования. До сих пор ее знают лишь по детальным исследованиям, затерянным в массе журнальных статей или юбилейных сборников.

В этом третьем исследовании о Византийском мире мы постарались изложить систематически, по крайней мере в общих чертах, эту историю византийской цивилизации. Впрочем, не следует скрывать трудности, которые представляет эта программа. Тогда как источники по хронологической и конституционной истории Византии хорошо сгруппированы, источники по истории ее цивилизации бесконечно рассеяны. Помимо сведений, которые можно извлечь из всех письменных источников, археологические открытия ежедневно обогащают наши знания о внутренней жизни населения. Находка домашних предметов, самых обыденных, может осветить целый ее аспект. Тем более открытия произведений искусства, архивных документов, папирусов, императорских или частных дипломов монастырских библиотек, а также надписей, приносят свидетельства высокой ценности, которые позволяют оценить цивилизаторское творчество Византии.

Прежде чем приступить к этой задаче, было бы несправедливо не признать помощь, предложенную несколькими главами, относящимися к жизни и интеллектуальной экспансии Византии, в вышеупомянутых трудах. С другой стороны, византийское общество было описано с подлинным очарованием в уже давних книгах Огюстена Марра [2], ближе к нам – в восхитительных Византийских портретах Шарля Диля [3] и живописных и колоритных рассказах Гюстава Шлюмберже [4]. В Греции Федон Кукулес начал в «Ежегоднике Общества византийских исследований в Афинах» серию превосходно осведомленных и крайне увлекательных исследований о нравах византийского общества [5]. Нам часто придется ссылаться на эти ценные труды, первые, которые до сих пор начали систематически исследовать эту малоизвестную область.

КНИГА ПЕРВАЯ. Частная жизнь

Глава I. Семья.

Несмотря на новые концепции, обусловленные христианством, античная греко-римская семья осталась в Византии социальной ячейкой. Она образует совершенное общество, состоящее из родителей, детей, свободных слуг, рабов, которые живут под властью отца семейства. Ее автономия утверждается использованием наследственного фамильного имени.

1. Фамильные имена

В Константинополе изначально бытовали два разных обычая: эллинская традиция, которая заключалась в том, чтобы обозначать каждого человека личным именем, за которым следовало имя его отца или предка: Демосфен Демосфенов, Феофраст Феодоров и т.д., но которая допускала ещё с античности добавление прозвища [6]; и римский обычай, сохранявшийся латинскими переселенцами в городе, основанном Константином, и включавший преномен: Пётр, номен гентилиций: Марцеллин, когномен: Феликс Либерий (VI век) [7]. Именно с этой эпохи появляются новшества. С одной стороны, номен гентилиций, который носили вольноотпущенники, исчезает [8], и единственное имя иногда сопровождается указанием страны происхождения [9]. С другой стороны, распространяется использование прозвищ. Сначала они имели лишь индивидуальное значение, как показывают выражения, их обозначающие: Συμεὼν ἐπικλην Σεμίδαλις, Γελάσιος τῷ πώνυμον Θράκης [10], но уже с тысячного года они начинают становиться наследственными, и большинство семей отличаются именем, которое принадлежит только им [11].

Изначальный обычай (индивидуальное имя, за которым следует имя отца) сохранился, но имя отца сопровождается словом poulos (сын): Аргиропул, Стратопул и т.д. [12]. Как и на Западе, преобладают прозвища народного происхождения, подчас вульгарные, закреплённые на века: уродства: πλατυπόδιος (плоскостопый), χειλῆς (толстогубый), Κεφαλᾶς (большеголовый) [13]; недостатки: φαλῆς (обжора); физические черты: μαῦρος (чёрный) [14], λευκός (белый), πυρρός (рыжий); уменьшительные от крестильных имён: Николитце, Феофилитце, Грегорас; названия животных: αἴλουρος (кот), πάρδος (леопард), χοῖρος (свинья); названия профессий: Палеолог (παλαιολόγος) было бы синонимом торговца старьём, а Фока – изготовителей глиняных очагов, φωκία [15].

Это соответствие между процессом образования фамильных имён в Византии и на Западе интересно тем, что показывает в основе европейский характер византийского общества, несмотря на восточные влияния, которые оно испытало. В Азии и, в частности, у арабов не наблюдается этой эволюции, благоприятной для семейной автономии.

2. Помолвка и брак

Законным источником семьи является брак, преобразованный христианством, которое придало взаимному согласию двух супругов значение таинства. Известно, с каким трудом Церковь навязала германским народам, утвердившимся на Западе, свою концепцию нерасторжимости таким образом заключённого союза, в то время как Азия сохраняла многожёнство. В Византии гражданский закон, признававший развод по взаимному согласию, расходился с церковным законодательством, которое в конечном счёте взяло верх на практике. На папирусе VI века читается договор о разводе между Фл. Каллиником и Аврелией Кирой, которые приписывают своё несогласие злому демону и договариваются иметь совместную опеку над своим сыном Анастасием [16]; но впоследствии гражданский закон создал множество препятствий этой практике [17].

Важнейшим нововведением, обязанным Церкви, стала приданная законная сила помолвке, благословлённой священником. Её необоснованный разрыв одной из сторон карался денежными штрафами и духовными наказаниями [18]. Отсюда возникли странные злоупотребления: семьи обручали малолетних детей из интересов, и даже гражданский закон должен был запретить обручать ребёнка до семи лет, тогда как законный возраст для брака был двенадцать лет для девочек, четырнадцать для мальчиков [19]. Согласие заключалось письменными хартиями, если речь шла о несовершеннолетних. На Кипре помолвленные приносили клятву на реликвиях перед свидетелями; они также обменивались крестами или маленькими реликвариями, ἐγκόλπια, в залог своего согласия [20].

Из источников следует, во-первых, что, следуя совету святого Иоанна Златоуста, родители спешили женить своих детей [21], во-вторых, что браки, свободно согласованные обоими супругами, были крайне редки. Они готовились втайне от заинтересованных, обязанных повиноваться отцовской воле, и существовали даже посредники, главным образом женского пола, которые брались за плату, регулируемую законом, устраивать браки [22].

Свадьба. – В назначенный день свадьбы семьи рассылали приглашения, от которых сохранились формулы [23]. Важной церемонией было украшение брачной комнаты накануне свадьбы. Она завешивалась роскошными гобеленами, в ней выставлялись драгоценные предметы, в то время как хоры пели подходящие случаю песни [24].

В день свадьбы гости облачались в белые одежды, которые древний обычай делал обязательными [25]. Жених, νύμφιος, в сопровождении музыкантов, приходил за невестой, νύμφη, которая появлялась великолепно разодетой и с нарумяненным лицом. Он приподнимал ей вуаль, ибо предполагалось, что он видит её впервые. Тогда начиналась свадебная процессия. Среди факельщиков, певцов, игроков на кимвалах невеста, окружённая своими женщинами, родителями, друзьями, медленно направлялась к церкви, в то время как на её пути из окон сыпались розы и фиалки [26]. Основными обрядами были венчание обоих супругов и обмен кольцами. Обычно венцы держал поручитель, паранимф, который в императорских браках простирал балдахин из драгоценной ткани над головами брачующихся [27].

Видно, что, за исключением религиозной церемонии, античные обычаи сохранились. Так, невеста входила в дом своего супруга в сопровождении музыкантов и певцов, но под влиянием Церкви религиозные песни часто заменяли народные гименеи [28]. Равным образом, свадебный пир был неотделим от брака, но оба пола ели отдельно. По крайней мере, столы ломились от всей драгоценной утвари, какой располагала семья, и эпиталамы не умолкали до ночи. Супругов затем провожали в брачную комнату, и утром после свадьбы родители и друзья приходили будить их, распевая подходящие случаю хоры [29].

Договоры и дарения. – Брачующиеся связывались либо устными обязательствами, либо письменными договорами, составленными нотариусами перед свидетелями, особенно с XI века. В соответствии с римским правом, муж не мог отчуждать приданое, но должен был передать его своим наследникам [30]. Оно состояло не только из недвижимого имущества, но и из золотых монет, мебели, рабов, иногда даже хлебных пайков анноны. Со своей стороны, муж делал жене дарение, которое составляло её вдовью долю, если она овдовеет, и которое часто состояло из драгоценностей и других предметов [31].

3. Семейная жизнь

Византийская семья всегда имела вид монархии в миниатюре, хотя законы ослабили отцовскую власть, ставшую простой властью защиты [32]. Под влиянием христианства социальное положение супруги было значительно поднято. От Юстиниана до Комнинов законы обеспечивали ей эффективную защиту, запрещая временные союзы, сокращая число случаев развода и воздавая почести браку [33]. Ничто не любопытнее в этом отношении, чем лирические излияния Льва VI в преамбулах его законов о святости брака и о красоте церемониала, сопровождающего свадьбу [34]. Но брак подразумевает равенство состояний, а не властей. Женщина, говорит тот же государь, должна помнить, что она создана из ребра Адама и быть для мужчины лишь союзницей, лишь помощницей. Это он – главный член, «глава единого тела», образуемого браком [35].

Эта подчинённость супруги не отличается от западных представлений той же эпохи; но есть черта, которая разделяет две цивилизации, и это – затворничество византийских женщин в гинекее, иногда под охраной евнухов. Правда, древняя Греция уже знала разделение полов, и евнухи не были неизвестны в Риме. Тем не менее, византийская семья более восточная, более азиатская, чем семья греческой античности. Сама Церковь, конечно, строго регламентировала отношения между двумя полами, но запреты, подобные тем, что издал Трулльский собор 692 года, относились к внешней жизни, а не к организации семьи [36]. Как справедливо сказано, нравы оказались сильнее законов.

Без сомнения, поражает очень свободное поведение императриц и принцесс крови во все эпохи. Достаточно вспомнить примеры, подобные Афинаиде Евдокии в V веке, Феодоре при Юстиниане, Склирене, фаворитке Константина Мономаха, принцесс при дворе Комнинов, которые свободно беседовали с учёными, поэтами, врачами. Но, когда они выходили, их лицо не менее было закрыто вуалью; они не появлялись ни на торжественных пиршествах, ни даже, с определённого времени, в императорской ложе Ипподрома [37]. Их случай, впрочем, был исключительным, и нравы были гораздо суровее у частных лиц [38].

Само собой разумеется, что в Византии, как и повсюду, существовали семейные пары, в которых супружеская власть не весила много перед женской волей. Таков был союз Феодора Продрома, голодного поэта, женатого на женщине из хорошей семьи, которая принесла ему хорошее приданое, с домами, золотом, серебром.

Вскоре его лень и недостойное поведение окончательно её взбесили; когда он возвращался пьяным, она била его и бранила; она дошла до того, что закрыла перед ним дверь дома. Однако, как честная женщина, она вела своё хозяйство, заботилась о своих детях, сама ткала свои платья из льна и хлопка, пока её недостойный супруг бегал по кабакам. Она горько упрекала его за то, что он никогда не делал ей подарков, не дарил новое платье на Пасху, заставлял её слишком часто поститься и довёл свой дом до разорения [39].

Фактически, общественное мнение было неблагоприятно к женщине. Не говоря уже о насмешках, о народных пословицах [40], она вообще плохо изображалась в литературе. Кекавмен пишет, что опасно быть в плохих отношениях с женщиной, но ещё страшнее быть её другом, особенно если она хороша собой, ибо тогда приходится бороться с тремя противниками: дьяволом, прелестью и околдовывающими речами [41]. У самих женщин не было очень хорошего мнения о своём поле. Для Кассии, которая, однако, так хорошо отпарировала глупый комплимент Феофила [42], женщина – это бедствие, даже если она красива; но если она безобразна, это для неё худшая участь [43]. Анна Комнина сама имеет невысокое мнение о женщинах: они хороши, говорит она, как плакальщицы, из-за их лёгкости проливать слёзы, но серьёзные дела их не касаются. Они подобны продырявленным сосудам, когда речь идет о хранении секрета. Она считает свою мать и свою бабку Анну Далассину исключительными и хвалит Ирину Дуку, оказавшуюся в опасности быть захваченной турками, за то, что она не проявила никакой трусости, как обычно делают женщины [44]. Совершенно посредственная поэма, Зерцало женщин, устанавливает женскую порочность на основании Библии, светской литературы и народных пословиц [45].

Неудивительно поэтому, что образование женщин часто оставалось без внимания и почти всегда уступало мужскому. Учёных женщин, которых можно назвать в Византии, мало: Анна Комнина, самая замечательная, едва ли имеет соперниц [46]. В буржуазии образование девочек сводилось к рукоделию и чтению Священного Писания, с некоторыми начатками грамоты [47].

Дом был обычным театром деятельности женщин, и они выходили из него очень редко. Михаил из Атталии, описывая землетрясение, рассказывает как о ненормальном факте, что на улицах видели женщин, «потерявших всякую стыдливость» [48]. В своём доме Феоктиста, мать Феодора Студита, женщина суровая, скромная и сдержанная, всегда одетая в тёмные цвета, управляла твёрдой, но грубой рукой тремя сыновьями и дочерью, переделывая их воспитание, чтобы хорошо их воспитать, и учась даже ночью [49].

Если женщинам приходилось выходить из дома, они покрывали голову цветной вуалью, которая обрамляла верхнюю часть лица и спадала сзади, изгибаясь спереди [50]. Патрикий Константин, сам воспитывавший свою дочь Феофано, запрещал выпускать её без сопровождения многочисленных слуг [51]. Одним из поводов для таких выходов были, помимо богослужений, посещения общественных бань, которые были теми же, что и у мужчин, но открывались для каждого пола в разное время. Этот обычай был настолько укоренён, что купальные костюмы входили в приданое невест [52].

Далеко не ослабев, это затворничество женщин всё ещё практиковалось в последние дни Византии. Франческо Филлельфо, секретарь венецианского посольства в Константинополе в 1420 году, писал, что гречанки говорят на более чистом языке, чем их мужья, потому что они никогда не общались с иностранцами и даже со своими соотечественниками. «Они никогда не выходят, кроме как ночью и с закрытым лицом, в сопровождении слуг, когда идут в церковь или навестить самых близких родственников» [53].

Евнухи. – Наиболее характерной чертой положения женщин было использование евнухов, единственных мужчин, допущенных в гинекеи. Известна их преобладающая роль в Большом Дворце и в государстве вплоть до XII века, но гораздо менее – место, которое они занимали в частных домах [54]. Ввозимые в большом количестве с Кавказа, они стоили очень дорого, и суровые законы запрещали кастрацию детей и рабов, рождённых в Империи, но их частое обновление показывает, что эти законы очень плохо применялись [55]. Можно следовательно заключить, что евнухи должны были быть довольно многочисленны, по крайней мере в богатых семьях [56]. Общественное мнение, впрочем, было к ним неблагоприятно, и они были объектом грубоватых шуток, которые сохранили для нас народные пословицы и сатирические пьесы, как, например, «Месса Евнуха» – пародия на божественную службу, где показывают священника, выдающего свою дочь замуж за евнуха [57].

Слуги и рабы. – В зависимости от социального положения господина и помимо евнухов, домашнее хозяйство включало ещё довольно большое число слуг обоего пола, свободного или вольноотпущенного состояния, иногда настоящих паразитов, напоминающих римских клиентов, и собственно рабов. Во все эпохи проповедники: святой Иоанн Златоуст в V веке, Исидор Фессалоникийский в XIV веке, – восстают против тщеславия знатных, которым для жизни нужно столь многочисленное обслуживание или которые важно вышагивают с показной роскошью по городским улицам в сопровождении свиты льстецов и паразитов [58]. Даже столь скромное хозяйство, как у Феодора Продрома, состоявшее из двух супругов, четверых детей и старой матери, имело не менее пяти слуг и кормилицу [59].

Рабство не переставало существовать до конца средних веков, но, по сравнению с римским рабством, оно смягчилось в законах [60] и на практике. Освобождения рабов рассматривались как благое дело; Григорий Назианзин по своему завещанию освободил всех своих рабов [61]. В IX веке Феодор Студит запрещает использование рабов в монастырях [62], но не везде обстоит так же, ибо святая Феодора Фессалоникийская жертвует монастырю, куда она вступает, 100 золотых и трёх рабов [63].

Без сомнения, рабство в конце концов стало рассматриваться как ненормальное состояние, но хотя законодательство всё более облегчало освобождения, никто никогда не говорил о его уничтожении. Господин сохраняет над рабом свою абсолютную власть и может безнаказанно его наказывать. Феоктиста, о которой шла речь, хорошо обращалась со своими служанками, но не прощала им ни одной провинности и сопровождала свои внушения пощёчинами, потом, охваченная раскаянием, она на коленях просила у них прощения [64]. Не все господа имели такие же угрызения совести, как показывает история брата святой Феофано, который ударил раба с такой силой, что сам упал без чувств [65]. Далеко не исчезая, рабство на Востоке было более процветающим, чем когда-либо, в конце средних веков. В XI веке крупные землевладельцы обладали тысячами рабов и делали из них воинов [66]. Непрерывные войны питали работорговлю. Так, альмогавары, восставшие против Империи, продавали в рабство своих многочисленных греческих пленников, которых купцы из Барселоны приходили покупать в Фивах в Беотии [67]. В 1448 году, возвращаясь из Константинополя, Перо Тафур вёз с собой рабов, купленных в Каффе [68].

Дети. – Событие семейное по преимуществу, рождение ребенка, сопровождалось практиками и обычаями античного происхождения, более или менее преобразованными христианством. Существовали средства, чтобы облегчить зачатие, странные снадобья, не лишённые опасности, магические операции или филактерии [69]. Астрологи предсказывали пол ребёнка и составляли его гороскоп при рождении [70]. Повитухи, вообще без медицинских знаний, но хорошо снабжённые суеверными рецептами, председательствовали при родах [71]. Новорождённого ребёнка погружали в ванну и пеленали бинтами, как показывают «Рождества» Христа, Богородицы, Предтечи. Бинты, φασκίαι, должны были быть шерстяными, и ребёнок освобождался от них лишь через сорок или шестьдесят дней [72]. Вопрос о грудном вскармливании обсуждался в Византии, как и в других местах. Серьёзные люди, как Евстафий Фессалоникийский, жалуются, что матери отдают своих детей кормилицам, и Пселл в «Похвале своей матери» передаёт молитву, желающую новорождённому никогда не сосать другой груди, кроме материнской [73]. Использование рожка тоже не одобрялось. «Житие святого Феодора Тирона», по рукописи X века, показывает молодого вдовца, вынужденного самому воспитывать своего сына кашей из пшеницы и ячменя с добавлением воды и мёда, налитой в сосуд в форме стакана. При первых зубах он давал ему пшеничный хлеб, смачивая его губы белым вином, потом мягкие фрукты и овощи, но он не вкушал никакого мяса, пока не окреп полностью [74].

Ребёнка вели в церковь для крещения через неделю после рождения, по крайней мере с VI века, времени, когда крещение детей больше не ставилось под сомнение и даже было сделано обязательным [75]. Обряд всегда заключался в троекратном погружении, но есть доказательства, что крестили обливанием уже в VI веке и даже, возможно, ранее [76]. Прежде чем совершить крещение, священник нарекал ребёнку имя, выбранное крёстным отцом, который стоял рядом со своим крестником, с зажжённой свечой в руке. Предпочтительно выбирали имя святого или праздника (Епифаний, Пасказий), или добродетели (София, Элпис) [77], или подразумевающее божественную защиту (Феофилакт, Феодор, Феодора). Суеверие иногда вмешивалось, и прибегали к зажжённым свечам, к которым прикрепляли имена: та, что гасла последней, давала ответ оракула [78].

После окончания крещения с большой пышностью возвращались домой, иногда с зажжёнными свечами, распевая гимн: «Во Христа крестился еси» [79].

Первое воспитание. – Оно происходило для обоих полов в гинекее. Феоктиста держала там своих сыновей до семи лет и сама их обучала [80]. Мать Пселла, Феодота, поступала так же. Она запрещала служанкам рассказывать ребёнку фантастические истории, полные ужасных монстров, но сама рассказывала ему, а также его сёстрам, эпизоды из Библии, которые восхищали детей во все времена: Исаак, повинующийся своему отцу, Иаков, благословлённый Лаваном, потому что он слушался свою мать, младенец Иисус, покорный своим родителям в доме в Назарете. Пселл запоминал все эти истории и проявлял такие счастливые способности, что его отправили в школу в пять лет, и он вышел из неё в восемь, уже способный выучить наизусть «Илиаду» [81]. Более скромно, большинство детей учили басни Эзопа.

Но учёба и рассказы чередовались с игрой. По словам святого Иоанна Златоуста, мальчики играли с тележками, осликами или лошадками из глины, домиками из земли и камней. Бабки, мячи, систры, свистки, флейты, волчок также имели большой успех. Игра в пять камешков (πενταλίθα), из схолии Цеца, есть не что иное, как наши «классики». У маленьких девочек были куклы (νιννία, νύμφαι) из воска, обожжённой глины, гипса, которых они одевали с величайшей заботой [82]. В текстах никогда не упоминается о физических упражнениях или буйных играх, но наши сведения далеко не полны. Вкус византийцев к охоте и, как будет видно далее, к верховой игре, соответствующей современному поло, позволяет предположить, что, по крайней мере в высших классах, тренировка в этих упражнениях должна была быть ранней.

Похороны и культ мёртвых. – Хотя римский закон, запрещавший погребения в черте городов, был отменён только Львом VI [83], он давно уже не применялся, и желание покоиться рядом с телами святых умножило число кладбищ вокруг церквей [84].

…Похороны и культ мёртвых.

С другой стороны, погребальные обычаи, соблюдаемые с рвением во всех классах, всё ещё несли печать языческой античности. Таков был обычай плакальщиц по найму, растрёпанных женщин, которые пели или декламировали заупокойные стихи (мирологии), составленные заранее. Это театральное проявление горя происходило, вероятно, в самой церкви, и толпа иногда присоединялась к нему; затем, прежде чем гроб уносили, присутствующие, по приглашению совершающего обряд, подходили отдать усопшему последнее целование [85].

Того же происхождения можно отнести и другие обычаи [86], но самый важный, принятый Церковью, заключался в собраниях в определённые дни родных и друзей вокруг могилы усопшего, чтобы возобновить причитания и принести пожертвования, иногда пироги [87], в то время как в Сирии и Армении продолжали, несмотря на увещевания духовенства, закалывать быков и овец на могилах [88]. Пселл, возвратившись неожиданно в Константинополь, застал своих родных и друзей собравшимися таким образом на кладбище, вокруг могилы его сестры, о смерти которой он не знал [89].

В то время как на Западе эти собрания происходили на 3-й, 7-й и 40-й день после похорон, следуя обычаю, заимствованному у иудеев, на Востоке это тройное поминовение совершалось на 3-й, 9-й и 40-й день. Народ навязал Церкви церемонию 9-го дня, которая не оправдывалась никаким библейским прецедентом. Соблюдение 40-го дня, кроме того, не опиралось ни на Библию, ни даже на эллинские языческие обычаи. Опираясь на текст Веттия Валента, писавшего в Антиохии во II веке нашей эры, Франц Кюмон показал, что этот обычай восходит к астрологической религии Вавилона, числа 3, 7 и 40 будучи совершенными числами, отмечающими завершение лунного цикла [90]. Луна – владычица утробной жизни: она регулирует месячные явления здоровья женщин, председательствует при образовании тел и также при их разложении. Обычай тройной службы по усопшим засвидетельствован уже в конце IV века «Апостольскими постановлениями», составленными в Антиохии, которые рекомендуют молитвы и милостыню и допускают поминальные трапезы [91]. Экзегеты, учёные, богословы и прочие, не преминули придумать объяснения этому обычаю, не восходя к его подлинному источнику. Народ верил, что душа усопшего оставалась на земле до 3-го дня, была судима на 9-й день и представала на 40-й день перед престолом Божиим, который назначал ей местопребывание до Воскресения [92].

О трауре, кроме императорского, сведения скудны. Император носил его в белом, а его подданные – в черном; служба 40-го дня отмечала его конец, но частные лица оставляли его уже на 9-й день. Другими знаками траура были: острижение волос, сидение на земле, разрывание одежд [93].

Погребения, кладбища. – Тела усопших помещали в каменные, мраморные, порфировые саркофаги, украшенные или нет скульптурами в зависимости от их общественного положения. Самые величественные – саркофаги императоров, хранившиеся в церкви Святых Апостолов, из которых найдена целая серия [94]. Украшенные чаши с евангельскими сценами предназначались для мучеников, святых и семей высокого положения. Те, что обнаружены в Константинополе, как знаменитый фрагмент из Псамафии [95], малочисленны, тогда как Рим и Равенна дали богатые серии.

Также во все эпохи великие персоны были погребены в монументальных гробницах, помещённых в церквях, как, например, гробница великого коннетабля Михаила Торникия, современника Андроника II, в Кахрие-Джами [96]. Даже обнаруженный в Константинополе в 1914 году, в квартале Гептаскала, гипогей, аналогичный тем, что устраивались в Сирии в честь мучеников [97]. Это была ротонда, вырубленная в сланце и облицованная, диаметром 15 метров. Она была расчленена греческим крестом, который делил её на четыре помещения, прежде покрытые сводами; в столбах были вырублены ниши для размещения саркофагов, пронумерованных греческими буквами, но другие гробницы находились в ямах, и в одной из них был обнаружен монолитный саркофаг из белого мрамора, украшенный на всех четырёх сторонах. Важность этого гипогея, по-видимому, показывает, что он принадлежал монастырю [98].

Гробницы частных лиц, гораздо более скромные, были просто вырыты в земле. В 1935-1937 годах раскопки шотландского университета Сент-Эндрюс под руководством профессора Дж. Х. Бакстера на месте Большого дворца в Константинополе вскрыли рядом с бывшим Императорским монетным двором настоящее кладбище популярного характера, устроенное на этом месте рядом с церковью после того, как Комнины покинули Большой дворец [99].

Гробницы часто отмечались каменными или мраморными стелами, на которых была выгравирована надпись, выражавшая почтение живых к мёртвым. Стела, обнаруженная в Константинополе (район Топ-Хане), показывает под акротериями, соединёнными маленькой аркой, пустой медальон, который должен был содержать портрет усопшего, некоего Амахиса, апотекарного (смотрителя склада) [100] [101], фригийца по рождению, умершего в пятьдесят лет [101]. Медальон из мозаики в Стамбульском музее и эпиграмма Мануила Фила подтверждают обычай украшать гробницы портретом [102].

Надписи, вообще очень простые, часто дают лишь имя усопшего, его звание верного и пожелания блаженной жизни.

Таковы многие эпитафии V-VI веков, обнаруженные в Константинополе и в Малой Азии: «Сефнас блаженной памяти, императорский федерат, верный. – Гермиона Феодула Домн, неофитка (недавно крещёная), 20 лет и дева» (Константинополь). – «Место (θέσις) раба Божия Флоренциана и его возлюбленной супруги; они покоятся здесь» (Амасья в Понте). – «Здесь покоится раб Божий Евгенис, скончавшийся в 12-ю индикцию, 12 июня, в субботний день» (Анкира (Анкара), 12 июня 564 г.) [103].

Наряду с надписями, обнаруженными таким образом, много византийских эпитафий дошло до нас через тексты и в частности через «Палатинскую антологию», книги VII и VIII которой содержат исключительно заупокойные эпиграммы, те из книги VIII целиком, кроме одной, составленные святым Григорием Назианзином († 389), те из книги VII принадлежат Агафию Миринейскому [104]. При таком обилии эпитафий есть основания полагать, что это просто игры, салонные стихи, сочинённые в учёных кружках. Что оправдывает это мнение, так это трактуемые темы: Павел Силенциарий пишет эпитафию Гомеру (VII, 4), Агафий – куропатке, съеденной котом (VII, 204). Многие из этих маленьких произведений подражают александрийским поэтам. Наконец, посреди этого христианского общества, в эпоху, когда язычество преследовалось законами, поражает место, которое мифология занимает в этих произведениях. В них речь идёт только об Эребе, Ахероне, Миносе, Парках, обрывающих дни людей, Музах, оплакивающих молодую музыкантшу (VII, 612), а Юлиан Египтянин доходит до того, что умоляет Плутона и Персефону благосклонно принять его друзей (VII, 58).

Однако христианская вера этих авторов, увлечённых языческой мифологией, иногда проявляется неожиданным замечанием. Их эпиграммы, впрочем, перемешаны с произведениями, вдохновение которых чисто христианское: такова эпитафия Диогену, составленная его дядей и тёзкой, епископом Амиса (Самсун) «который своими молитвами доставит ему место в хоре блаженных» (VII, 613); такова эпитафия святому Иоанну Милостивому, патриарху Александрийскому (609-619) его учеником Софронием (VII, 679) [105]. Ясно, что здесь мы имеем дело с реальными эпитафиями, которые могли быть нанесены на гробницах.

Эпиграммы на мифологические темы, впрочем, не представляют ничего исключительного, если учесть образование, которое получали учёные, христиане или язычники, в государственных школах, начиная с Университета Капитолия Феодосия II. Уже давно Отцы Церкви, как святой Василий, признали необходимость для христиан изучения эллинской античности. Поэтому не будет неожиданностью встретить в эпитафиях, сочинённых Григорием Назианзином, те же мифологические реминисценции, те же аллюзии на Эреб, Аид, золотой век, Муз, что и у его преемников VI века. Он доходит до того, что предсказывает осквернителю гробницы, что он будет наказан Эриниями (VIII, 199). Для него это была просто фигура красноречия, и то же было для византийских учёных всех эпох [106].

Эти заупокойные эпиграммы святого Григория, посвящённые его родителям и друзьям, интересны и иногда трогательны, показывая нам, какими могли быть семейные чувства в этом провинциальном обществе Каппадокии. С подлинной нежностью автор говорит о своём отце, до него епископе Назианза, о своей матери, Нонне, чья жизнь и смерть были жизнью и смертью святой, о своей дружбе со святым Василием, и обо всех, кого он знал. Ненормальное число произведений, посвящённых одному и тому же лицу (52 – его матери), мешает нам поверить, что эти эпитафии могли быть выгравированы на гробницах. То же, несомненно, и с эпиграммами, в которых он порицает ритуальные агапы, совершаемые на гробницах мучеников и вырождавшиеся в оргии (VIII, 166-172), а также с теми, что касаются осквернения кладбищ, святотатства, по-видимому, очень распространённого в Каппадокии: вскрытые гробницы в поисках золота, церкви, построенные из камней гробниц. Эти инвективы могли быть нанесены на кладбищах на стелах, но не на гробницах.

4. Семейная собственность

Собственность, определённая римским правом и императорским законодательством, была экономической основой семьи. Отец не был, вообще говоря, её единственным обладателем (приданое, вдовья доля, эмансипированные дети и т.д.), но он один был правомочен составлять акты, её касающиеся: завещания, дарения, аренды, освобождения рабов и т.д. Именно по этим актам и особенно по завещаниям мы можем составить представление о семейных состояниях. К сожалению, дошедшие до нас свидетельства касаются только крупных состояний, но позволяют по крайней мере представить себе ресурсы менее состоятельных семей.

Святой Григорий Назианзин, который никогда не был женат, составил своё завещание до июля 381 года, пока в Константинополе заседал второй вселенский собор. Его имущество состояло из рабов, которых он освобождал, из земельных владений, отцовского поместья в Назианзе, скотоводческой территории, богатой стадами и кобылицами, и двух других поместий, из которых одно он уже отдал, а другое продал; из одежд из грубой шерсти, шелка, сукна, туник (стихари), плащей (паллиев), завещанных диаконам и мирянам [107]. Его движимое состояние состояло из 135 золотых солидов, распределённых между несколькими легатариями, но эта сумма представляла лишь малую его часть, как показывают ренты, завещанные его родственнице Рессине и предназначенные позволить ей жить с двумя девушками в загородном доме [108].

Преамбула новеллы Юстиниана показывает, каким могло быть в VI веке состояние члена сенаторского класса [109]. Речь идёт о завещании Иерия, vir gloriosissimus, исполнение которого вызвало трудности между наследниками. Это его четыре сына, Константин, Анфемий, Каллипий, Александр, носящие титул vir clarissimus. Старший, Константин, пользуется преимуществом и получает отцовский дом в Константинополе, другой дом в Антиохии и загородное поместье In Copariis. Трое других получают только загородные поместья, загородные виллы сельского характера, с их принадлежностями: господские дома (praetoria), хозяйственные постройки (aedes), лавки и мастерские (officinae), сады, цистерна, манеж (hippodromus). Им запрещено отчуждать эти поместья, которые они должны передать своему потомству, и если один из них умрёт без детей, его доля перейдёт к его братьям. Кроме того, кодициллом, Иерий постановляет, что поместье Копария, завещанное Константину, перейдёт к сыну последнего, Иерия, который будет эмансипирован после смерти завещателя. В этих распоряжениях можно видеть желание обеспечить семье постоянные и неотчуждаемые блага.

В VIII веке богатой семьёй была семья Феофана Исповедника. Его родители, Исаак и Феодота, владели островом в Эгейском море с многочисленными крепостными. Ему было три года, когда умер его отец, который был назначен стратигом фемы Эгейского моря. В десять лет, следуя практике, отмеченной выше, он был обручён с богатой наследницей, Мегало, на которой женился, достигнув восемнадцати лет, чтобы повиноваться своей матери. Но оба супруга поступили каждый в монастырь, и Феофан удалился в монастырь Полихнион, который входил в его наследство, потом основал другой в Калониме, на земле, которая также принадлежала его отцу. Мы имеем здесь пример семейного состояния, основанного частично на секуляризации монастырей в виде харистикиев [110].

Другие семейные состояния, особенно после возрождения морской торговли в X и XI веках, были обязаны спекуляциям.

Такова была судьба Михаила из Атталии, который сам рассказал свою собственную историю в «Диатаксисе» (завещательном распоряжении), которое он составил для своих благотворительных учреждений [111]. Он родился в Атталии в первой четверти XI века от родителей довольно скромного положения. Позже он должен был отказаться от своей доли наследства в пользу своих братьев и сестёр и даже давать им помощь. Около 1034 года он приехал завершить своё образование в Константинополь.

Он был женат дважды, и одна из его жён принесла ему имущество в Родосто; кажется, у него был только один сын, Феодор, который был императорским нотарием. Став известным юристом и дельцом, он нажил состояние финансовыми операциями и стал таким образом независимым. Его имущество состояло главным образом из многочисленных доходных домов. Он построил несколько, приносивших ему большие доходы, на земле, унаследованной от его супруги, в Родосто, которое было разорено землетрясениями и вражескими набегами. Этот квартал, расположенный к западу от города, был рядом с очень процветающим портом, посещаемым венецианцами. Будучи в милости при Михаиле VII, анфипат и судья Дрома, он получил в 1074 году полное освобождение от налогов для своих владений, расположенных в Родосто и окрестностях [112].

Более скромное состояние, но предполагавшее довольно большую обеспеченность, было у Феодора Карабаса, вероятно, женатого священника, чьё завещание, составленное в 1314 году в присутствии восемнадцати священников местности, где он жил, и двух монахов монастыря Перивлепт, сохранилось [113].

Будучи женатым дважды, он отдал детям от первого брака приданое их матери и разделил своё имущество между второй женой, детьми и несколькими приёмными сыновьями. Его состояние состояло из шести одно- или двухэтажных домов по соседству с монастырём Перивлепт, находившихся в совместном владении с его племянником Иоанном Атталиотом, а также других жилищ, среди которых одно – с двором, где находились колодец и водоём, два других – с общим двором, и ещё одно – одноэтажное с купольной крышей и колоннами. Кроме того, ему принадлежали виноградники, стада рогатого скота и овец, вино в его погребах, пшеница и просо в его амбарах, повозка (κουβαλητήριον), осёл, вёдра для черпания воды из колодца, котлы, сундуки для шерстяной одежды, четыре шёлковых покрывала, два нагрудных реликвария из серебра, позолоченный серебряный пояс стоимостью 8 номисм, два золотых кольца и два серебряных, сумма в 52 дуката и, наконец, залоговые обязательства на сумму 17 номисм под два дома.

Если, как предполагалось, это завещание деревенского священника, оно свидетельствует о настоящей зажиточности. Без сомнения, эти многочисленные дома должны были быть загородными жилищами, а повозка – телегой, необходимой для ведения сельского хозяйства. Однако здесь присутствует и господский дом, украшенный колоннами и увенчанный куполом. Обстановка скромная, и никакие книги не упоминаются. Примечательно, что денежная сумма указана в венецианских дукатах, которые в то время ценились выше, в ущерб имперской монете.

Эти немногие свидетельства о семейной собственности показывают, что зажиточные городские сословия охотно приобретали загородные поместья, которые обеспечивали их припасами. С другой стороны, можно видеть, что доходные дома были многочисленны в городах уже в XI веке, что позволяет предположить, что мелкая буржуазия и бедные классы проживали в квартирах, которые сдавали им владельцы, и часто – спекулянты.

Глава II. Материальная жизнь.

После того как мы описали семейную жизнь, отношения между её членами, обычаи, соблюдаемые для празднования событий, отмечавших её существование, необходимо собрать свидетельства, которые информируют нас о первостепенных потребностях этих маленьких обществ: жилище, костюме, пище, с более или менее выраженными элементами роскоши в зависимости от социальных условий.

1. Жилище

Хорошо сохранившиеся дома базальтового региона Центральной Сирии, оставленные их жителями перед арабским нашествием и окончательно заброшенные, остались нетронутыми, и большинство из них датировано по эре Селевкидов греческими надписями. Построенные из великолепной кладки с чистыми швами, с галереями, крытыми балконами, террасами, подземными кухнями, просторными конюшнями, они свидетельствуют о широкой и богатой жизни, но с их толстыми стенами, прорезанными редкими окнами на улицу, они не могут дать нам точного представления о византийском жилище [114]. Вся жизнь дома сосредоточена вокруг внутреннего двора, который обрамлён квартирами в несколько этажей. Единственная дверь на улицу предваряется небольшим крыльцом, с одной стороны ограниченным башней, которая служит жилищем для привратника, с другой – помещением, предназначенным для гостей [115]. Это почти расположение монастыря. На улицах с портиками, распространённых в Сирии [116], дома не составляли единого целого с галереями.

Совсем другими являются византийские дома, которые мы знаем по изображённым памятникам, таким как бордюр мозаики Якто, обнаруженной в 1932 году и изображающей здания и частные дома Антиохии V века [117]. Вместо того чтобы быть изолированными от улицы, они прорезаны окнами, длинными прямоугольными проёмами, иногда даже сквозной галереей, которая напоминает устройство дома в Серджилле (Центральная Сирия). Каждый дом носит имя своего основателя. Тот, что назван ΤΟ Λεοντίου, дом Леона, имеет зелёный фасад, прорезанный двумя прямоугольными дверями: он покрыт двускатной крышей из красной черепицы и украшен колоннами, несущими архитрав. Дом Ардабура более значительный: это здание из красного кирпича с окном с решётками того же цвета. Двускатная крыша заканчивается подобием пирамиды. С левой стороны находился длинный зал, скрытый более мелким строением, и видны два купола. Ардабур проживал в Антиохии как magister militum per Orientem (450-457). Он владел домом под Константинополем, на мысе Состене, приобретённым у Иериуса, завещание которого мы упоминали [118].

У подножия холма близ Антиохии, покрытого террасными культурами, посреди свежего пейзажа с горизонтом гор, раскопки обнаружили руины роскошной виллы III века, перестроенной двести лет спустя. Её просторные залы и двор с экседрами были вымощены прекрасными мозаиками, несколько из которых – на золотом фоне [119]. Это был настоящий дворец восточного типа, состоящий из двух частей, разделённых центральным коридором, с одной стороны – личные апартаменты, с другой – большие приемные залы.

Все эти богатые жилища не могут дать нам представления о жилище средних классов. В больших городах возводились дома в пять этажей (исключительно в семь и девять) уже с V века. Эти этажи сдавались внаём небогатым людям, и часто между жильцами возникали трудности. Цец жалуется на соседей, которые из-за прорыва труб сливали хозяйственные воды по лестнице [120].

Примерно с IX века дом зажиточной буржуазии, в два или три этажа, строится либо из чередующейся кладки кирпича и бута, либо из камня, покрытого штукатуркой, часто полихромной, как это видно на мозаике Якто; мрамор используется только во дворцах. Главный фасад, выходящий иногда на улицу с портиками, может быть украшен у основания крыши и на выступающих карнизах, разделяющих этажи; нависающие балконы позволяют смотреть на улицу [121]. Окна прямоугольные или арочные, снабжены маленькими стеклянными квадратами, вставленными в гипсовые рамы; они обычно забраны решётками. Крыши плоские или двускатные. Оба вида покрытия смешиваются в изображениях городов на мозаиках или росписях рукописей [122], и, как в Сирии, купола венчают важные дома.

Входная дверь, полной арки или прямоугольная, часто состояла из железных створок, обитых гвоздями с крупными шляпками. На фасадах богатых домов также можно было видеть внешние каменные или мраморные лестницы, которые вели к двери в виде люка, открывающейся снизу [123]. Видно, что, несмотря на необходимые предосторожности, византийский дом больше не был изолирован и в стороне от жизни города, но имел, как и западные дома в XII веке, широкие проёмы во внешний мир. Об этом свидетельствуют правила застройки, запрещающие захват общественной дороги [124].

Внутри помещения располагались на различных этажах вокруг большого зала, триклиния, расположенного на первом этаже или на втором, но высота которого была равна высоте самого здания. Это была приёмная, предназначенная для мужчин. Гинекей находился на одном из верхних этажей. Колонны поддерживали этажи и крыши; они были из мрамора или дерева, в зависимости от достатка жителей. Кроме того, придавалось большое значение украшению: пол, вымощенный мрамором или мозаикой, стены, облицованные мрамором или украшенные светскими или священными росписями, кедровые потолки и т.д. Комнаты иногда разделялись только деревянными перегородками [125]. В народных домах они перекрывались деревянными конструкциями, балки которых связывались тростником. Современник Евстафия Фессалоникийского, Педиадита, описывает печальное состояние хижин крестьян Корфу, крыша которых сделана из тростника, связанного парами с помощью трав. Пол этих бедных домов был из утрамбованной земли, усыпанной ракушками, а в домах среднего достатка – из дерева или кирпича [126].

Во многих домах, как и в монастырях, существовала комната, предназначенная для отопления (μαγειρείον), помимо кухни, где очаг, расположенный очень низко, топился дровами. Иногда имелась печь для выпечки хлеба. Дым выходил через квадратные трубы [127]. Наличие уборных во всех домах засвидетельствовано законами и многочисленными писателями [128].

Наконец, дом был окружён хозяйственными постройками, которые показывают практический дух жителей, заботящихся о своих удобствах и располагающих многочисленной прислугой. Это был, прежде всего, двор, который выходил на улицу и сообщался другой дверью с вестибюлем: он был достаточно просторным, чтобы в нём можно было заниматься верховой ездой. Посередине находился колодец или цистерна. Затем следовал сад, в котором иногда находились частные бани. Конюшни и даже хлева имелись в самых бедных домах [129].

Благочестие жителей проявлялось в многочисленных изображениях креста на стенах, на дверях и даже на крышах, но соборам пришлось запретить изображать его на полу [130]. Благочестивые надписи находились на стенах вестибюля [131]. Несколько важных жилищ имели частную часовню [132], и самые скромные семьи имели свой иконостас, молельню, где были развешаны святые образы [133].

Все сведения, данные писателями, подтверждаются устройством старых домов, части или руины которых ещё сохранились. Так, господский дом в Мелнике (Македония), который датируют X веком, построен из чередующейся кладки, бута и кирпича, образующих геометрические фигуры. Он ограничен квадратной башней, приспособленной для обороны. Внутри большой зал занимает всю высоту здания, и вокруг него расположены два этажа боковых комнат. Окна – в виде полной арки, и видны остатки каменной лестницы [134].

В Мистре руины дворца, обитаемого деспотами, показывают на втором этаже зал, занимающий всю длину здания, с высотой, вдвое большей, чем на первом этаже; посередине устроена апсида для трона; стены из каменной кладки покрыты штукатуркой; фасад был украшен балконами, а окна были в виде полной арки [135]. Другие дома, существовавшие до турецкого завоевания, были найдены более или менее перестроенными, в Константинополе (дом близ Кум-Капу с крытым балконом и сводчатыми залами на всех этажах, дома в Фанаре, один из которых был занят венецианским балли) [136], и в Трапезунде (довольно схожий с мельникским, с четырёхскатной крышей и большим залом, впоследствии разделённым на две комнаты) [137]. Дворец высокого сановника описан нам его основателем, Феодором Метохитом, великим логофетом Андроника II. Этот чудесный дворец, который включал часовню и был окружён восхитительными садами с бьющими водами, проведёнными с большими затратами из огромных резервуаров, находился в центре великолепного и обильного поместья. Но Феодор, скомпрометированный в войне между Андроником II и Андроником III, увидел свой дворец разрушенным по приказу победителя в 1328 году [138].

2. Мебель

Мебель, которая наполняла апартаменты, известна нам главным образом по изображениям, часто трудным для датировки, ибо та или иная картина XI или XII века, воспроизводящая интерьер, может быть копией древнего оригинала. Более того, в изобразительных искусствах эпохи Палеологов отмечается систематическое введение античных архитектур и аксессуаров.

Прекрасная работа генерала де Бейли «Византийское жилище» представляет целый репертуар рисунков мебели, сидений, столов, шкафов, различных предметов, извлечённых из мозаик или росписей рукописей всех эпох [139]; на них можно ссылаться лишь с осторожностью и по возможности проверять их свидетельства данными писателей или дошедшими до нас предметами.

Очень красивая настенная мозаика церкви в Дафни (конец XI века), сюжет которой – Рождество Богородицы, изображает роскошный интерьер аристократического дома [140]. На ней видна кровать, покрытая богатым занавесом с историями. Роженица наполовину укутана в вышитое покрывало. Служанка размахивает над её головой веером из перьев [141], и две её подруги, великолепно одетые, приносят яства в чашах. Акушерка, с полотенцем на руке, льёт воду из кувшина в медный таз, где погружён только что родившийся ребёнок.

В некоторых описаниях речь идёт о встроенных шкафах, выдолбленных в стенах, τοιχαρμάρια, и их примеры найдены в домах Хаурана и в Константинополе, во дворце Текфур-Сарай, в виде ниш [142].

Переносные шкафы, судя по воспроизведениям, по-видимому, использовались только как библиотеки. Они были снабжены полками, на которых книги располагались плашмя, имели две двери с замком и увенчивались фронтоном [143].

Как и на Западе, для хранения одежды и драгоценных предметов использовались в основном сундуки. На Выставке византийского искусства 1931 года можно было видеть панель сундука из Каира (VI-VII века) [144]. Он сделан из деревянных пластин, вставленных в раму, одни гладкие, другие украшенные резными орнаментами: животные, бегущие среди завитков, волнистый стебель, обрамлённый четырьмя львами, плетёнки и т.д. Меньший сундук из собора в Террачине замечателен своим зооморфным украшением, реальными и фантастическими животными, сценами охот под арками в виде полной арки, опирающимися на колонны со спиральными стволами с капителями и базами. Этот совершенно восточный декор указывает на импортированный предмет, но дата его неопределенна [145].

Известны главным образом ларцы, предназначенные для хранения украшений или предметов малых размеров, как расписной деревянный ларец из коллекции Волконского (XIII в.) [146], как значительная серия изящных ларцов из слоновой кости, где в рамках из розеток, иногда из монет, появляются мифологические темы, эпизоды из жизни Адама и Евы, жанровые сюжеты, охотники, бестиарии и т.д. Все эти изящные произведения X и XI веков, естественно, находились только в аристократических домах и в конце концов обогащали сокровищницы церквей [147].

Нам лучше известна основная мебель, и прежде всего столы, которые служили для трапез, круглые, квадратные или прямоугольные. Круглая форма казалась более торжественной: такой была императорский стол на пирах Трибунала Девятнадцати лож [148]. Наряду с деревянными столами были и другие, из драгоценных материалов, не только в Священном дворце, но и в жилищах богачей [149]. В семье великого пафлагонского землевладельца, каким был святой Филарет, хранился круглый стол, античный, инкрустированный слоновой костью, золотом и серебром, такой большой, что вокруг него могли сидеть тридцать шесть гостей [150]. Но квадратный или прямоугольный стол, принятый византийской Церковью как литургический алтарь, по-видимому, был в широком употреблении [151], то на четырёх ножках, простых или соединённых перекладинами, то поддерживаемый аркатурами.

Сидения варьировались от кресла со спинкой, настоящего кресла (cathedra) [152], используемого для еды за столом, до скамеек и простых табуретов, которые, должно быть, были наиболее употребительными. Существовали также низкие сидения без спинки, поддерживаемые шестью квадратными ножками, соединенными арками

[153].

Кровати, как показала нам упомянутая выше мозаика Дафни, поддерживались на четырех ножках и были слегка приподняты в изголовье; другие, которые кажутся высокими и до которых добираются с помощью скамеечки, увенчаны в изголовье и в ногах панелями разной высоты; другие совершенно плоские. Довольно широкие ножки могут быть только деревянными и обычно очень украшены. Кровати бедняков были простыми носилками, представление о которых могут дать изображения чуда Паралитика [154].

Домашнее освещение обеспечивалось либо масляными лампами, κανδΟλα, λύχνιον, либо свечами и факелами (κερίων) [155]. Крупные музеи possess бесчисленные лампы из красной неглазурованной обожженной глины, которые датируются VI и VII веками и происходят из Сирии, Палестины, Египта и Африки. Они отмечены тиснеными медальонами с разнообразными надписями и украшениями. Лампа, обнаруженная в Бейруте, украшена павлинами, обращенными друг к другу по обе стороны от ассирийского древа жизни [156]. Они часто несут благочестивые надписи: «Свет Христов сияет для всех [157]». Некоторые лампы имели круглый резервуар, без ручек, с сильно выступающим носиком, украшенным волютами. Та же лампа встречается с ручкой в форме кольца. Другие имели почти овальный резервуар и, вместо ручки, сплошную рукоять. Самые древние имели на вогнутой части диска только одно отверстие для аэрации, которое служило для вливания масла и введения бронзовой, костяной или ivory иглы, которой поднимали фитиль [158].

Державшиеся в руке или подвешиваемые, эти лампы могли с помощью основания крепиться к канделябру на трех ножках [159] или к круглой бронзовой люстре в форме диска с пробитыми отверстиями (поликандилон), поддерживаемой цепочками. Эти люстры, без сомнения, служили для освещения церквей, и их иногда изготовляли из золота и серебра, но скромные размеры некоторых из тех, что имеются в музеях, позволяют предположить, что их находили и в частных домах [160].

Канделябры, обычно на трех ножках, и иногда украшенные эмалями, могли быть частью обстановки богатых домов, но их видели главным образом в церквях, хотя никакой гражданский или религиозный закон не запрещал частным лицам использовать свечи, как и простые факелы, для светских нужд. Кстати, видно, что канделябр фигурировал в багаже василевса, отправлявшегося на войну [161]. Также использовались факелы, например, у Феодора Продрома [162].

В мебель также следует включать все предметы, кухонную утварь, туалетные принадлежности, необходимые для повседневной жизни семьи. В поэме, обращенной к своему благодетелю севастократору [163], Феодор Продром перечисляет все расходы, необходимые для починки его инструментов и кухонной утвари, которые он не может нести. Ему постоянно приходится отдавать деньги за котелок (κουκοΠμιν, чайник), за сито для просеивания пшеницы или муки, за факел, за щипцы для снятия нагара (были известны и труты с огнивом) [164], не говоря уже о запасах топлива и съестных припасов, необходимых в хозяйстве. К этому перечислению можно добавить туалетные принадлежности (была обнаружена золотая ушная палочка X века с надписью, выражающей пожелания ее владельцу) [165], ажурные бронзовые курильницы для благовоний из Египта [166], весы и гири [167], часы (песочные или водяные) [168]. Текст из «Книги церемоний», перечисляющий предметы, которые брал с собой василевс в поход, показывает, что стульчаки не были неизвестны [169].

3. Костюм

Мы видели на примере нескольких завещаний, что одежда была достаточно прочной, чтобы передаваться из поколения в поколение: ее рассматривали как капитал, который учитывался при оценке состояния.

Формы античного костюма сохранялись долгое время, но были преобразованы использованием шелковых тканей, чьи ломкие складки уже не имели гибкости сукна или льна. Плащи, такие как хламида, иногда затканная золотом, больше не драпировались, а падали жестко. Отсюда проистекала благопристойность, чуждая языческой античности: одежда больше не обрисовывает форму тела, становится все длиннее и почти одинакова для обоих полов. Появляются варварские моды, в частности, использование мехов, тщетно запрещенное законом Гонория [170].

Ранний период. – В V и VI веках основной одеждой по-прежнему остается туника из сукна или льна (стихарион), единственная одежда рабочих за работой, как показывает мозаика Якто [171], где ремесленники носят ее короткой, подобранной на бедрах поясом и застегнутой только на левом плече; дальше чернорабочий не имеет другой одежды, кроме набедренной повязки, своего рода очень облегающих кальсон.

Туники зажиточных классов часто были из шелка и разноцветные: на мозаике Якто видна одна без рукавов, указывающая на скромное положение, другие – с рукавами, украшенные вертикальными или горизонтальными полосами (клавы) [172]. Согласно восточной моде, роскошные туники украшались золотыми полосами, пришитыми или вплетенными в ткань (парагавдии). Это название было дано самой тунике, использование которой закон Валента зарезервировал за определенными сановниками и их женами (369 г.) [173], и ее видно все еще надетой в X веке на остиариях (придворных привратниках) во дворцовых церемониях [174].

Поверх туник набрасывались плащи различной формы. Один персонаж мозаики Якто носит просторный красный плащ (лацерну) поверх своей белой туники с горизонтальными полосами [175]. Камас (κάμασος), который Григорий Назианзин завещает диакону, был большим плащом, пушистым внутри и с длинным ворсом снаружи [176]. Некоторые плащи (pallia sigilliona) были украшены вышитыми или ткаными фигурами, сюжеты которых заимствованы из Писания, как тога сенатора VI века, в которую был вплетен весь цикл жизни Христа [177].

Древнего происхождения плащ-планета, просторное круглое покрывало, прорезанное в центре отверстием для головы, тогда как края поднимались руками. Он римского происхождения, упоминается Плинием Старшим и Варроном и обозначается различными названиями: paenula, casula, infula, planeta, phenolion. Прежде чем стать церковной далматикой, он был гражданской одеждой, одеждой для дождя или путешествий, иногда снабженной капюшоном. Его носили простолюдины и даже, согласно Прокопию, рабы [178]. Это одежда персонажей, изображенных на мозаиках Сант-Аполлинаре-Нуово в Равенне в цикле Общественного служения и Чудес Христа.

Женский костюм состоит из длинной до пят туники с рукавами, часто вышитыми, поверх которой иногда набрасывается покрывало (палла). На мозаике Якто это покрывало красное и накинуто на белый головной убор. Другая женщина носит длинное желтое платье с низким поясом и красноватое покрывало, ниспадающее складками на правое плечо. Она держит за руку ребенка, одетого в тунику с рукавами, облегающую талию и украшенную клавами, подобно туникам Антинои [179].

Великолепные мозаики Равенны показывают, каким был придворный костюм во времена Юстиниана и Феодоры. В Сант-Аполлинаре-Нуово мученики, шествующие процессией к Богородице, носят длинные белые туники, украшенные двумя рядами лиственного орнамента и, между ними, широкой полосой пурпура и золота с разнообразными узорами, и плащ, затканный золотом, с короткими рукавами, драпированный наискось, чтобы была видна туника, и окаймленный жемчугом, разделенным изумрудами. Жемчуг и драгоценные камни щедро рассыпаны на поясе, охватывающем талию, на широком воротнике, окаймляющем платье у основания шеи, на повязке, удерживающей волосы, поднятые на макушке, откуда спускается воздушное покрывало, ниспадающее на плечи [180]. В Сан-Витале служанки Феодоры носят столь же богатый и довольно схожий костюм, но туники и плащи, расположенные как в Сант-Аполлинаре, самых разнообразных и насыщенных цветов. Геометрические мотивы, звезды, цветочки, которые их украшают, различаются для каждой из них и напоминают украшение коптских тканей [181].

Преобразование костюма. – При контакте с варварскими народами и восточными народами, в VII веке появляются новые моды. Одеждам, которые еще были классического покроя, широким и длинным, более или менее драпированным, на смену приходят узкие, облегающие тело одеяния. Наиболее характерным является скарамангий, камзол, снабженный воротником и застегивающийся на груди и под талией, но разрезной сзади с полами, спускающимися до колен.

Скарамангий на самом деле является одеждой для верховой езды, которая происходит из страны кочевых всадников, азиатских степей. Его уже можно увидеть изображенным на рисунке, обнаруженном в Дура-Европос, и на двух росписях храма пальмирских богов (III век) [182]. Он был принят сасанидской кавалерией, и именно в ходе войн с Персией он был импортирован в Византию. Он представлен на предметах, происходящих с Алтая (золотая статуэтка всадника, бывший Музей Эрмитажа), иногда из шелка, подбитый внутри соболем, и на китайских тканях [183]. В X веке скарамангий носят дворцовые сановники и сам император, особенно когда он едет верхом [184]; тогда его окрашивают в самые нежные оттенки и часто украшают золотом, и в конце концов его принимают во всех церемониях и до конца Империи [185].

Народный костюм претерпел то же преобразование, то же сужение. Туника, некогда широкая, становится узким одеянием с облегающими рукавами. Пословица гласит, что бедность показывает τὰ μοναπλά [186]. Этот термин monaplon обозначал бы легкую и неплотную ткань. Облегающие штаны покрывали колено или даже всю ногу, и, начиная с V века, античные сандалии были оставлены в пользу восточной обуви или полусапожек [187]. Рабочие также носили короткий плащ, гиматий, гипокамис [188].

Костюмы высших классов состояли из туник, которые enveloped все тело, и верхней одежды, которая спускалась до пят. Между одеждой обоих полов почти не было разницы. Лиутпранд замечает, что в отличие от франков, греки носят длинные плащи с длинными рукавами, с длинными волосами, которые подчеркивают женственный характер этого костюма [189]. Когда в X веке василевс отправлялся в поход, он брал с собой парадные одежды, предназначенные для раздачи: скарамангии различных цветов, украшенные декоративными мотивами, вплетенными в ткань и заимствованными из фауны (павлины, орлы, львы) (этим одеждам давали название сюжета, который их украшал), и, наконец, коловии, домашние одежды нескольких оттенков [190].

Если элементы костюма оставались теми же, моды, тем не менее, менялись на протяжении веков.

Жертвователь Евангелия, чиновник фемы времен Василия II, протоспафарий Иоанн, армянского происхождения, изобразил себя одетым в лазурную тунику, спускающуюся до колен, с длинными и узкими рукавами; поверх – тяжелый пурпурный плащ с золотым галуном, с широкими рукавами, и с разрезом внизу для облегчения ходьбы; наконец, торс был охвачен чем-то вроде жилета, вышитого золотом, с очень короткими и собранными в сборку, как оборки, рукавами, похожего на золотую кирасу, но Адонц, опубликовавший этот портрет, видит в нем верхнюю часть плаща [191].

При Комнинах одежда достигла такой роскоши, которая поражала путешественников, как Вениамина Тудельского [192]. Французский хронист Одон Дейльский, видевший послов, отправленных Мануилом Комнином к королю Людовику VII в Регенсбург, пишет, что они были одеты в богатые шелковые одежды, короткие, хорошо облегающие, с узкими рукавами, «что делает их ловкими и раскованными, как атлеты» [193]. Речь идет о новой моде. Этот короткий наряд похож на тот, что носил Андроник Комнин в 1182 году: фиолетовое платье из иберийского полотна, открытое спереди и доходящее до колен, закрывающее руки только до локтей [194]. Термин ῥούχος (rouchos), которым Никита обозначает эту одежду, происходил бы от германского слова rock, что указывало бы на западную одежду, аналогичную блияру [195].

Эта мода должна была быть преходящей, и в эпоху Палеологов одежда снова стала длинной и все более приближалась к восточным образцам: золотая туника и просторный зеленый плащ, усыпанный пурпурными цветочками (Феодор Метохит на мозаичном тимпане Кахрие-Джами, ок. 1300) [196]; длинный кафтан темного бронзово-зеленого цвета, украшенный медальонами, обрамляющими грифонов, стоящих спиной друг к другу, и облегающий талию (мегадука Апокавк, 1341-1345, на фронтисписе манускрипта Гиппократа) [197].

Согласно Никифору Григоре, эдикты Андроника II, регламентирующие костюм и прическу знати, были забыты при его преемнике (1328-1341), и щеголи приняли иностранные костюмы: вскоре можно было видеть только одежды и шапки по-болгарски, по-трибальски (сербски), по-сирийски, по-итальянски [198]. Таков был скараникион, одежда нескольких цветов, разделенных полосами, на белом фоне, считавшаяся персидского происхождения [199].

Головные уборы. – Головные уборы, мало употреблявшиеся в классической античности, кроме как в путешествиях, напротив, были в обычном употреблении на Востоке, откуда мода пришла в Византию. В конце X века протоспафарий Иоанн носил на своих длинных белокурых волосах мягкую шапочку, светло-голубую, закрепленную лентой, перекрещенной спереди [200]. Михаил VI (1046-1057) ввел для всех своих подданных ношение льняной шапочки, окрашенной в красный цвет, которую он носил в молодости [201]. Головной убор входил в число инсигний сановников и, следовательно, строго регламентировался. Те, кто окружает Никифора Вотаниата на фронтисписе манускрипта (1078-1081), носят красные или белые шапочки, которые скрывают их лоб и снабжены кистями [202].

Глава псевдо-Кодина описывает головные уборы сановников: ткань, форма, цвет, размеры, вышивки, украшения жемчугом или драгоценными камнями – все там тщательно регламентировано [203]. В XIV веке некоторые из этих головных уборов достигали экстравагантных размеров, как у Феодора Метохита в Кахрие-Джами: это нечто вроде высокой шапочки из белого шелка, с красными полосами, все более широкой в верхней части [204]. Туфа была тиарой, увенчанной высоким султаном из перьев, ниспадающих вокруг головы; Юстиниан носил ее на своей статуе на Форуме Августиона [205]. Скиадий был шапочкой, общей для мирян и духовенства [206]. Калиптра, в форме пирамиды, была заимствована у турок, но узурпатор Андроник Комнин уже носил ее [207]. Камелавкий был высокой конической шапкой, разделенной на сектора, соединенные на вершине крупной пуговицей, с широкими полями сзади и на лбу, где она образовывала длинный козырек. Это шляпа, которую носит Иоанн VIII Палеолог (1425-1448) на своем бюсте в Ватикане, на медали Пизанелло и на рельефе дверей Сан-Пьетро в Риме. В церкви Пантанассы в Мистре один персонаж носит ту же шляпу, которая является гражданским головным убором без официального характера и чье происхождение кажется очень древним; ее сравнивали с фетровыми шляпами с полями, загнутыми сзади и с остроконечным верхом спереди [208], в моде во Франции в XV веке; сходство действительно определенное, и это было бы французским заимствованием, вероятно, через посредство франкской Мореи [209].

Волосы и борода. – В ранний период высшие классы, следуя обычаю римлян, брили бороду и носили короткие волосы. Только философы сохраняли свою бороду, и известно, какие насмешки вызывала борода императора Юлиана. При Юстиниане венецианцы вызвали скандал, нося бороду и усы, отпуская волосы сзади и подстригая их на лбу по моде гуннов [210]. Первым императором, который носил бороду, что принесло ему прозвище Погонат, был Константин IV (668-685), хотя на мозаике в Равенне он изображен полностью бритым [211].

Государственные власти, Церковь так же, как и Государство, придавали этому вопросу большое значение [212]. Соборы выступали против мужчин, которые носили волосы заплетенными в косу, как женщины, или локоны (полученные с помощью щипцов), спадающие до пояса [213]. Другие красили бороду и волосы в черный цвет с помощью вороньих яиц [214]. Константин V приказал бы своим подданным брить бороду [215] [216], а Феофил, который был лысым, принял бы ту же меру относительно ношения волос, но, как показал Бьюри, это было бы военным регламентом [216]. Как бы то ни было, вопрос о бороде занимал место среди претензий, которые привели к расколу между константинопольскими патриархами и Римской церковью [217]. Для греков борода была знаком достоинства, которое отделяло мужчину от евнуха [218]. Преступникам брили волосы и бороду [219], и в любопытной беседе, которую Перо Тафур, по возвращении с Востока, имел в Ферраре с Иоанном VIII (конец 1437 года), василевс упрекнул испанца за то, что тот сбрил бороду, которую отпустил во время своего путешествия, сказав ему, что она для мужчины – знак достоинства и чести [219] [220].

Женский костюм. – С раннего периода женский костюм меньше изменился, чем мужской, хотя он и не имеет той же ширины и меньше подчеркивает формы тела. Изображенные памятники редки, ибо известны почти только портреты императриц и принцесс в их официальных костюмах. Два основных элемента – это всегда туника (стихарион) с более или менее богатой каймой и плащ (гиматий) переменной формы: то квадратное или прямоугольное полотнище, то сегмент круга (пенула), верхний край которого помещали на плечо, позволяя ему ниспадать спереди. Если ткани было достаточно, перекидывали край с левого плеча на правое и наоборот, верхний край покрывал голову. Это расположение стало признаком благонравной женщины и использовалось для изображения Богородицы. Другой вид плаща, похожий на мужскую хламиду, застегивался на одном плече фибулой [221].

На короне, посланной Константином Мономахом венгерскому королю, изображены две Добродетели, Смирение и Истина, а также две танцовщицы в движении, размахивающие шарфом над головой. Эти четыре фигуры носят одинаковый костюм: короткий плащ, облегающий талию, перехваченный украшенным самоцветами поясом, и длинная юбка, спадающая до пят. Камзол танцовщиц короче, а их юбка более широкая, но элементы костюма те же, цвета столь же переливчатые, украшения столь же богатые [222].

Вся эта одежда была из шелка, несколько разновидностей которого были известны, но щеголихи использовали также лен, поступавший из Египта, Понта и Македонии. Предпочитали тонкие ткани, так называемые воздушные ткани, ἀνεμίτσια, несмотря на упреки проповедников против непристойности слишком прозрачных костюмов [223].

Женские прически. – Во все времена также сложные прически гречанок безуспешно порицались с церковной кафедры [224]. Дамы Антинои уплощали волосы на макушке и отпускали их с каждой стороны огромными пучками [225]. В V и VI веках в высших классах преобладала прическа с валиком на лбу, удерживаемая шнурками из жемчуга; в ней без особых доказательств видели парик [226]. Однако во все эпохи использование париков не было редкостью у обоих полов [227]. Точно так же женщины во все времена любили завитые волосы на лбу и локоны, спадающие гроздьями на виски, разделяя их пробором посередине [228]. Волосы иногда заключались в сетку, сделанную из золотых и серебряных шнурков, или удерживались на затылке широкими гребнями из слоновой кости и черепахи или льняной повязкой [229]. Жена Филарета (VIII век) носила на голове факиолион, нечто вроде тюрбана [230]. Наконец, какой бы ни была прическа, благонравная женщина вне своего дома должна была всегда покрывать голову покрывалом [231].

Использование благовоний, изготовление которых было любимым занятием императрицы Зои [232], и использование румян были обязательным дополнением женского туалета. В моде были тонкие брови, подкрашенные в черный цвет, и сопровождающие черные глаза, увеличенные с помощью сурьмы, получаемой путем неполного обугливания различных сочных растений [233]. В XV веке Иоанн Евгеник, номофилакс Фессалоникийский, тщетно обращал яростную обличительную речь к женщинам, которые подкрашивали в красный цвет свои губы и щеки, а в черный – брови и веки; он показывал, как они тщательно запирались, чтобы никто не потревожил их во время этой операции [234].

Украшения и драгоценности. – Драгоценности, жемчуг, драгоценные камни были гораздо более распространены в византийском обществе, чем на Западе. Чтобы предотвратить утечку имперской монеты в Индию, Лев I издал закон против роскоши, который показывает, что частные лица украшали жемчугом, изумрудами и аметистами уздечки, седла и даже удила своих лошадей, свои портупеи, фибулы, которые застегивали их хламиды [235].

Изображенные памятники показывают, что оба пола в равной степени стремились к драгоценностям, которые к тому же ценились больше за свой художественный характер, чем за обилие драгоценных материалов: золото в тонких листах, крошечный жемчуг, малоценные камни [236]. Государственные или частные коллекции содержат многочисленные экземпляры драгоценностей, которые согласуются с теми, что на костюмах, представленных на памятниках. Таковы драгоценности из клада Мерсина (Малая Азия) (ожерелья из медальонов с подвесками, серьги в форме груш, украшенные филигранью с различными животными, обнаруженные в большом количестве в других центрах (бывший Музей Эрмитажа). Клад из Керинии (Кипр, коллекция Моргана) содержал золотой пояс, состоящий из 16 медальонов, самые большие из которых изображают императора на квадриге (с именем Маврикия и Тиберия, 582-602), золотые браслеты, украшенные виноградными лозами, ожерелья из ажурных листьев, к которым подвешены кресты, серьги, украшенные птицами, обращенными друг к другу [237].

Это лишь несколько образцов очаровательных украшений, которые украшают костюмы. К ним следует добавить золотые кольца, изящно украшенные изображениями листвы или стилизованных животных, с надписями с именем их владельца [238], предметы религиозного характера (кольца с иконографическими темами, наперсные кресты, маленькие энколпии или реликварии) [239], и, наконец, фибулы.

Фибулы занимали меньше места в византийском костюме, состоявшем в основном из сшитых и подогнанных деталей, чем в драпированной одежде древних, но их ценили как украшения и различали περόνη, застежку в форме дуги, и πόρπη (в Риме fibula), диск, щиток. Первая служила для застегивания хламиды на плече в VI веке [240], вторая была фермуаром, который застегивал плащ на груди. Эти фибулы были из золота, серебра, бронзы, украшены жемчугом и драгоценными камнями, украшены узорами и даже фигурами, снабжены подвесками, как та, что застегивает хламиду Юстиниана на мозаике Сан-Витале в Равенне. Их часто рассматривали как инсигнии, и, несмотря на отказ от хламиды в XII веке, они не исчезли из императорского костюма. При коронации императора Балдуина в 1204 году «ему повесили на шею большой и весьма богатый камень вместо фермуара, который император Мануил купил за 7 200 марок» [241].

4. Трапезы

Трапезы принимались в кругу семьи, но в случае приглашения посторонних женщины не появлялись [242].

Обычаи трапез. – Было три приема пищи: πρόγευμα (прогевма), утренний завтрак; γεῦμα (гевма), в середине дня; δεῖπνον (дейпнон), ужин, в конце дня. Ἄριστον (аристон) называли полуденную трапезу [243].

Хозяйка вытирала стол и покрывала его скатертью, μενσάλιον, более или менее богатой [244]. На стол раскладывались салфетки (мандилии), а также чаши для омовения рук, что было признаком хорошего воспитания [245]. Обычай возлежать на ложе вокруг круглого стола или сигмы сохранялся в богатых домах до X века и был оставлен, кроме торжественных пиров в Священном дворце. Прокопий показывает Феодору, прибывающую к знатному лицу посреди трапезы и усаживающуюся на ложе [246]. В этом случае почетное место было слева от хозяина [247].

Перед тем как сесть за стол, гости меняли обувь. В момент, когда он узнал о вторжении Боэмунда (октябрь 1107), Алексей Комнин как раз развязывал шнурки своих башмаков, чтобы пойти обедать. «А теперь, – сказал он, – садимся за стол [248]».

Сидя на стульях или скамьях, гости сначала произносили молитву, соответствующую Бенедиктиту [249]. Случалось, что на столах у небогатых людей была только одна деревянная или глиняная миска, из которой каждый из гостей черпал свою пищу руками, отсюда необходимость мыть руки до и после еды [250]. Однако ложки были известны, но те, что удалось обнаружить (клады из Лампсака и Керинии), – это роскошные столовые приборы из серебра, украшенные животными и чернеными надписями. Они, должно быть, не были в обычном употреблении [251].

Есть даже доказательство, что вилка не была неизвестна. Большая вилка с двумя или тремя зубьями (fuscinula) была в обычном употреблении в иудейских и языческих жертвоприношениях. Изготовляли более маленькие, и ими пользовались за трапезой уже в античности [252]. Вилка сохранилась на Востоке и была введена в Византии. Она обычно фигурирует на столах, представленных в общественном служении Христа на фресках церквей Каппадокии (Брак в Кане, Тайная вечеря) [253]. Решающий текст показывает ее использование, по крайней мере, при дворе. Императорская принцесса, вышедшая замуж за дожа Венеции, привезла в свою новую родину все утонченности византийского двора; в частности, она пользовалась для еды золотыми вилками с двумя зубьями, но была строго осуждена за это главным апостолом церковной реформы Петром Дамиани [254].

Столовая посуда и стекло. – Росписи манускриптов изображают пиршества, столы которых заставлены столовой посудой и стеклом: блюда, тарелки, чашки, миски, сосуды всякого размера, кубки, склянницы и т.д. [255]. Названия этих предметов даются писателями и обозначают большое разнообразие сосудов, одни роскошные, другие совершенно обычные [256]. Многочисленные раскопки, проведенные за последние десять лет в Константинополе и на территории древних провинций Империи, позволили лучше узнать эту керамику благодаря бесчисленным извлеченным фрагментам [257]. Как и в римскую эпоху, для обычной посуды использовали неглазурованную обожженную глину: сосуды, блюда, амфоры, ампулы, иногда из коричневой глины с рельефами (terra sigillata), иногда с фигурами, расписанными черным по белому фону (животные, человеческие головы) [258]. В зажиточных домах на столах появлялась только глазурованная керамика восточного происхождения. Наряду с музейными экспонатами, такими как знаменитая чаша Константина (Христос на троне между императором и Фаустой) [259], чаша со светло-зеленым дном, украшенная изображением бегущего воина с копьем и щитом впереди [260], или таз в Музее Лувра, дно которого занято гротескной головой с тройным подбородком [261], по тысячам обнаруженных черепков удалось восстановить основные распространенные образцы, замечательные разнообразием своей окраски и орнаментации: геометрические мотивы, плетенки, спирали, шахматные узоры, листва, реальные или фантастические животные, реже человеческая фигура. Некоторые экземпляры, датированные македонской эпохой, имеют металлический вид, который сближает их с испано-мавританской фаянсовой посудой [262].

Стекло было не менее замечательным. Сирийские мастерские сохранили свою древнюю славу. В конце XI века западный монах Феофил восхваляет превосходство византийского стекла, его прекрасные чаши и склянки из цветного стекла, украшенные листвой, животными и людьми. К сожалению, известны почти только предметы большой роскоши, лучшая коллекция которых находится в сокровищнице Сан-Марко в Венеции; большинство предметов оправлены в золото [262] [263].

Порядок трапезы. Питание. – Феодор Продром иронически описывает скромные, но сытные трапезы своего соседа сапожника. На заре он покупает себе требуху и волошский сыр, выпивает четыре больших глотка вина и принимается за работу. В полдень он бросает свое шило и сообщает жене меню: вареное мясо, уха, рагу. Он моется, садится, пьет сладкое вино из большой кружки, произносит свое благословение и ест [264].

В зажиточных домах церемоний было больше. Было три перемены блюд или подачи (μίνσοι): закуски, предназначенные возбуждать аппетит (τὰ προδόρπια), жареное мясо (τὰ ὀπτόμινσον), десерт (τὰ δούλκιον), состоящий из фруктов и сладостей [265]. Мозаика, обнаруженная в Дафни близ Антиохии [266], показывает серебряные блюда трапезы, устроенной таким образом, приготовленные на черном мраморном столе: крупные артишоки и соусник с белым соусом; жареные свиные ножки; яйца в голубых эмалевых подставках для яиц, с маленькими ложками с длинными ручками; рыба, называемая капитан, с белым мясом; ветчина; жареный уток; пирожные, сделанные из слоев бисквитов, и прекрасные фрукты. На столе – круглые хлебы и большой канфар с вином.

Эта роскошная трапеза, имеющая очень современный вид, не информирует нас о любимых блюдах и кухне буржуазных классов. Ятрософист (врач) Иерофил (XI-XII вв.) присоединил к календарю диеты, гиппократовского вдохновения, некоторое количество характерных рецептов, которые можно дополнить теми, что фигурируют в «Сатире против игуменов», памфлете, приписываемом Феодору Продрому [267']. Из этих сведений видно, что кухня была очень пряной, с большим количеством перца, корицы, горчицы и чеснока, как показывает рецепт жареной свинины, политой медовым вином. Любили маринованные в рассоле оливки, гарум – соус, приготовленный из крови хамсы (морской рыбы). К мясной дичи и птице в меню добавляли жареную дичь. На императорском пиру посол Лиутпранд получает от Никифора Фоки козленка, фаршированного чесноком, луком и луком-пореем, плавающего в рассоле [268].

Рыбы, указанные Иерофилом, – это скорпиона (провансальская скорпена), султанка, бычок, дорада с приправой из ароматных трав. Их жарят в горчичной муке, окружают соусом с нардом и кориандром. Согласно «Сатире против игуменов», их едят вареными с густым соусом из пюре из мерлузы. Тот же текст свидетельствует о потреблении соленой рыбы, скумбрии (макрели) и пеламиды, презираемых, как и икра; напротив, лягушки, осетры, камбала очень ценимы, а тунец считается обычной пищей [269].

Иерофил рекомендует есть овощи и салаты с мясом и указывает только портулак, вареный с соусом из гарума, салат-латук, мангольд, капусту, дыню и белый инжир с солью, бобы, пажитник, фасоль, превращенную в муку, чечевицу, спаржу, грибы. На десерт он рекомендует сухофрукты, виноград, миндаль, фисташки, кедровые орехи, печеные яблоки и, для гурманов, айвовое варенье, гранаты, финики, сливки с медом и нардом [270]. Игумены заканчивали свою трапезу μονόκυθρον, настоящим пот-пурри, состоящим из кочерыжек капусты, соленой и копченой рыбы из Трансоксианы, 14 яиц, нескольких сортов сыра, масла, перца, 12 головок чеснока, 15 сушеных макрелей, все это запивали чашей сладкого вина [271].

Дни воздержания и особенно Великий пост строго соблюдались. По истинному курьезу, рыба в собственном смысле была запрещена как жирная пища, тогда как ракообразные и моллюски считались постными. Сыр был разрешен в течение недели, следующей за Сыропустной неделей (τυροφάγου ἑβδόμας – неделя сыра), и запрещен с первого воскресенья поста [272].

Врачи, проникнутые учением Гиппократа о жидкостях, публиковали календари, указывающие для каждого сезона и даже каждого месяца благоприятные или вредные блюда. Их популярность, кажется, была велика [273].

Помимо местных вин, ценились вина с Кипра, из Сирии, Палестины, Северной Африки. В VI веке, благодаря колониям сирийцев, слава вин из Газы проникла вплоть до Галлии [274], но экспансия ислама, начиная с VII века, разорила средиземноморское виноделие. Для сохранения греческих вин в них уже подмешивали смолу, воск и даже гипс. Лиутпранд заявляет, что они были не питьевыми [275].

Хлеб из чистой муки местной пшеницы, καθαρὸς ἄρτος, был повсеместно вожделен и фигурировал почти на всех византийских столах, кроме столов бедняков. Различали три сорта хлеба. Первые два различались по тонкости просеивания, третий, цвета отрубей и содержащий посторонние муки, считался нечистым [276]. Игумены ели манный хлеб (σεμιδάλινον), монахи – грубый хлеб из отрубей (πιτεράτον) или испеченный в золе [277].

5. Бани

За исключением дворцов и очень больших домов, где имелись частные бани, частные лица продолжали, как в античности, пользоваться общественными термами, где, как мы видели, сами женщины допускались в определенные часы. Очень живой вкус византийцев к баням засвидетельствован большим количеством терм, воздвигнутых большей частью императорами в Константинополе и в провинциальных городах. Они обычно носили имя своего основателя [278].

Это пристрастие к баням было так сильно, что в V и VI веках часто мылись по несколько раз в день, и даже церковнослужители имели эту привычку, осужденную такими врачами, как Александр Тралльский [279]. Затем, начиная с VIII века, произошла заметная реакция против злоупотребления банями, обусловленная главным образом прогрессом аскетизма. Воздержание от бань стало рассматриваться как заслуженное деяние, хотя строительство терм в монастырях продолжалось [280]. В XII веке дошли до того, что считали чрезмерным принимать три бани в неделю [281], а календари диеты предписывали от трех до восьми в месяц в зависимости от сезона. Предпочтительным временем была обычно восьмой или девятый час в середине дня, а женщины мылись только в десятый час [282].

Организация терм мало изменилась со времен римской эпохи. В важных термах проявлялась величайшая роскошь: фасады, великолепно украшенные колоннами и скульптурами, часто мифологическими; внутри – настенные мозаики с изображением театральных сцен или палестр, портретов императоров или философов, светил в человеческой форме и, в термах Зевксиппа, целый мир античных статуй [283].

Большие вестибюли вели к галереям, которые обрамляли главные залы, с раздевалками и даже уборными. Пространство, где мылись, имело, как древние парильни, форму ротонды, покрытой куполом (толос). Вода нагревалась в бронзовом котле, установленном на железной или огнеупорной каменной печи. Чан, из которого вода текла в ванну по трубе, заканчивающейся человеческой или животной головой, напоминал большую бочку, в которой всегда была теплая вода [284]. Наконец, у писателей упоминаются парильни, предназначенные для паровых бань и отапливаемые, как в римскую эпоху, гипокаустами [285]. Термы имели, кроме того, бассейны, либо с горячей, либо с холодной водой, в которых можно было плавать [286]. Эта организация, которая прекрасно функционировала во времена Юстиниана, существовала еще в X веке, но затем следы ее теряются.

Глава III Частная жизнь императоров.

1. Постановка вопроса.

Официальная жизнь василевса была описана в «Истории институтов». Там можно видеть внушительное число празднеств и торжеств, в которых он участвовал согласно обрядам настоящей литургии, более древней, чем церковная, и сохранявшейся до конца Империи [287].

Введенные в заблуждение внешней стороной и учитывая исключительно придворные ритуалы, такие как «Книга церемоний», видные историки, например, Рамбо, представляли жизнь василевса как непрерывную церемонию, поистине понтификальную жизнь, которая не оставляла ему никакого досуга. Неотвратимый этикет «диктовал ему расписание каждого дня года. Он проводил свою жизнь среди песнопений, псалмов, процессий» [288]. Сравнение, иногда проводимое между повседневной жизнью василевса и той, что вел Людовик XIV в Версале, – чистейший анахронизм. Этикет французского двора феодального происхождения: он происходит от домашних служб, считавшихся вполне почетными, которые вассалы должны были нести своему сюзерену. Это простая метафора – давать название литургии этим обычаям.

В действительности официальная жизнь императора, общественная функция, не занимала ни всех его мгновений, ни даже всех его дней. Он не был постоянно занят церемониями, советами, силенциями, но, помимо своих официальных занятий, вел домашнюю жизнь, как все его подданные. В Византии не знали ни большого, ни малого выхода. Подчиненные, евнухи, рабы выполняли внутри коитона службы, зарезервированные в Версале за принцами крови.

Без сомнения, церемонии, перечисленные в «Книге церемоний» или в «Оффициях» псевдо-Кодина, кажутся образующими ошеломляющее число, но многие были введены в императорский календарь в разные эпохи, а другие вышли из употребления. Впрочем, история придворной жизни в Византии включает два периода, разделенные воцарением Комнинов. С V по XII век римская традиция, усиленная заимствованиями из этикета персидского двора, была источником императорской литургии, достигшей своего максимального расширения в X веке. При Комнинах западное влияние, обусловленное умножением контактов с крестоносцами, оставление Большого дворца ради Влахерн, имели следствием упрощение этикета и отмену многих церемоний; это движение было еще усилено при Палеологах, по мере того как сокращались ресурсы государства [289].

2. С V по XII век.

Императорские апартаменты. – В Большом дворце различали парадные залы, предназначенные для приемов (Халка, Магнавра, Трибунал Девятнадцати лож) и апартаменты, устроенные во дворце Дафны, окруженные высокими стенами. Другие приемные залы, воздвигнутые за пределами Дафны (Хрисотриклиний, Юстинианос), никогда не смешивались с частным жилищем императорской семьи. [289]

В VI веке Юстиниан продолжал жить в относительно скромном доме, расположенном на Пропонтиде, где он проживал до своего воцарения. Он вставал до зари, ложился очень поздно и, не заботясь ни о каком этикете, вставал ночью, чтобы работать или прогуливаться в размышлениях [290].

В X веке в императорских апартаментах царил очень простой этикет. Паппиас (привратник) открывал двери дворца на заре. Кубикуларий будил василевса, ударяя три раза в его дверь ключом. Тот, once одетый, отправлялся в тронный зал, где молился перед иконой, затем давал аудиенцию своим советникам или иностранцам. Когда он их отпускал, паппиас гремел своими ключами, чтобы все вышли, и дворец запирался в третий час [291].

Нарушения этикета. – Удивляет свобода поведения некоторых императоров, которые выходили из дворца ночью, без всякой свиты, для инспекции улиц Константинополя. Лев VI хотел таким образом лично удостовериться, что полицейские посты, расставленные на перекрестках, чтобы собирать бродяг и заключать их в тюрьму до утра, добросовестно несут свою службу. Выйдя из дворца, он наткнулся на первый пост и откупился 12 номисматами. У второго поста он снова откупился, но у третьего его обобрали до нитки, избили и посадили в тюрьму. На следующий день он дал себя узнать тюремщику и смог выйти. Вернувшись во дворец, он велел наказать тех, кто его пропустил, и наградить тех, кто его арестовал [292].

Тот же государь однажды вечером застал врасплох монахов монастыря Псамафия, настоятелем которого был его духовный отец Евфимий. Чтобы войти, он заставил прозвучать молоток входной двери, как простой частный человек, и захотел поужинать с монахами [293].

Несчастный Михаил IV Пафлагонский (1034-1041), чувствуя себя окруженным заговорами, также предавался ночным вылазкам. Он выезжал из дворца верхом и скакал по улицам. Жители, которые не ignorated этого, оставались дома, и сходки становились thus невозможными [294].

Императорский стол. – Многочисленные свидетельства показывают, что за исключением торжественных пиров, установленных дворцовым календарем, василевс ел со своей семьей, без большей церемонии, чем его подданные, обслуживаемый не высокими сановниками, а рабами.

К тому же не видно, чтобы императорский стол был более роскошно сервирован, чем у частных лиц. У Юстиниана он был даже гораздо менее роскошным: он никогда не ел мяса и не пил вина; он питался дикими травами, сохраненными в соли и уксусе, и иногда постился два дня подряд накануне праздников [295]. Точно так же Никифор Фока, ведший во дворце жизнь аскета, согласился есть мясо только тогда, когда его духовные руководители приказали ему это [296]. Василий II жил с простотой солдата [297].

Особенно характерная черта, показывающая, насколько византийские обычаи мало походили на версальский этикет, – императоры ужинали в кругу семьи с императрицей и своими детьми [298] и, что особенно важно, – честь, которую Людовик XIV никогда никому не оказывал, – приглашали своих подданных к своему столу. Правда, торговец воском, которого Никифор I пригласил на обед, должен был заплатить за эту милость почти всем своим состоянием [299], но это исключительный случай. Видно, как Михаил III во время охоты садится за стол с Феодорой, своей матерью, несколькими сенаторами и своим оруженосцем, Василием, будущим императором [300]. Лев VI заставляет есть с собой в самой красивой зале дворца Константина Дуку, который сбежал из своей багдадской тюрьмы, где его отец, Андроник, был massacred [301]. Никифор Фока принимает Лиутпранда, посла Оттона Великого, во Дворце у Источника и задерживает его на обед; во время трапезы он заставляет читать комментарий святого Иоанна Златоуста на Деяния апостолов [302]. Приведем еще трапезу, на которую Никифор Вотаниат, чувствуя свой трон поколебленным, приглашает великого доместика Алексея Комнина и его брата Исаака, поместив одного справа от себя, другого слева. Другие приглашенные занимали стол, и обслуживание осуществлялось рабами под руководством метрдотеля [303].

Иногда же, ни больше ни меньше, как у какого-нибудь доброго буржуа, попугай развлекал гостей, и именно благодаря этому обстоятельству будущий Лев VI вышел из тюрьмы, куда его заключил его отец Василий [304]. Наконец, императоры без церемонии приглашались на обед к своим подданным или принимали их гостеприимство. Мы приводили пример Льва VI, садящегося за стол монахов Псамафия, которых он застает врасплох однажды вечером [305]. Тот же государь принимает в 908 году приглашение магната Константина Липса присутствовать на освящении церкви, которую тот построил близ Святых Апостолов, и завтракает с ним [306]. Михаил III, скача во главе своего эскорта, замечает бедную женщину, выходящую из бани, слезает с лошади и просит ее принять его, чтобы поесть хлеба с отрубями и острого сыра: смущение женщины, у которой нет припасов дома, но император импровизирует повара и виночерпия, завтракает со своей хозяйкой и возвращается пешком во дворец [307].

Личные занятия. – Таким образом, несмотря на календарь, насыщенный многочисленными праздниками, и обязательства, созданные управлением Империей, у императоров оставалось еще достаточно времени, чтобы отвести место в своей жизни занятиям сугубо личным, которые варьировались в зависимости от их вкусов.

Помимо празднования церковных праздников, частное благочестие занимало большое место в жизни большинства государей. Большой дворец имел свои святилища, где клирики часовни совершали службы, и некоторые императоры любили смешиваться с хорами певчих, как Лев Армянин, убитый во время пения утрени в ночь на 26 декабря 820 года, и Феофил, который сам руководил хорами и исполнял гимны своего сочинения [308]. Другие, как Никифор Фока и Михаил IV, вели под пурпуром аскетическую жизнь [309].

Несколько государей были обязаны своему воспитанию вкусом к литературе, красноречию, богословию, искусству, музыке. Феодосий II проводил часть ночи за чтением и, чтобы позволить своим слугам спать, пользовался усовершенствованной лампой, автоматически поддерживаемой. Он также умел лепить, рисовать и каллиграфировать [310]. В X веке Константин Багрянородный имел те же занятия, но с большим разнообразием способностей: живописец, ювелир, скульптор, музыкант, сведущий в механических искусствах, историк, археолог, обладатель энциклопедических знаний [311]. Сочинения, написанные им самим или под его руководством, составляют и сегодня один из важнейших источников нашего познания византийского мира [312]. Лев VI, его отец, тоже интеллектуал, но меньшего масштаба. Как и другие императоры, он соединял с литературными вкусами вкус к оккультным наукам [313].

Но более легкомысленные занятия не были редки. Как и при большинстве дворов средневековья, в Священном дворце были дураки, карлики, шуты, которые развлекали государей своими выходками и свободой речи, как шут Феофила Дендерис [314], как фаворит Константина Мономаха, Роман Боила, чье комическое заикание и выходки сомнительного вкуса были радостью двора [315].

Другие императоры отдыхали, играя в кости. Эпиграмма Палатинской антологии описывает партию Зенона в игру, напоминающую триктрак или нарды [316]. В XI веке неспособный Константин VIII был так страстно увлечен этой игрой, что проводил за ней часть ночи и заставлял ждать послов, чтобы не прерывать начатую партию [317]. Игра в шахматы, пришедшая из Индии через посредничество Персии, была также известна в Византии с VI века [318].

Большинство императоров также находило время предаваться различным спортивным занятиям в самой ограде Большого дворца. Феодосий II, упражнявшийся в стрельбе из лука и метании дротика [319], считается введшим в моду игру в мяч иранского происхождения, в которую играли верхом на лошади и которая есть не что иное, как поло, импортированное одновременно в Китай и, под названием циканистерий, в Византию [320]. Эта игра стала любимым спортом императоров, которые предавались ей с сановниками на манеже, устроенном внутри дворца [321]. Игроки пользовались для толкания мяча молотком, заканчивающимся в форме изогнутой ракетки (циканий). Разделенные на два лагеря, они по очереди бросали мяч [322]. Стадионы, предназначенные для этой игры, существовали в Эфесе и Трапезунде [323].

Императоры любили также игру в мяч [324], а также зрелище атлетических состязаний, кулачный бой, панкратий и т.д. [325], и ипподром, расположенный у входа в Босфор, в пригороде Святого Мамаса, по-видимому, был предназначен для их использования, как показывает пример Михаила III, который правил там колесницами в ливрее Венетов [326]. Охота была особенно любимым времяпрепровождением большинства императоров. Михаил III, Василий I, Роман II, Исаак Комнин упоминаются как великие охотники. Императоры имели под рукой приятный парк Филопатий, расположенный вне Большой стены, обнесенный стенами, лесистый, богатый дичью, хорошо орошаемый [327], но они также отправлялись в настоящие экспедиции, сопровождаемые Гетайрией, во Фракию или в Малую Азию. Видели, как Роман II председательствовал утром на играх в Ипподроме, затем обедал с сенаторами, потом играл в циканистерий и выигрывал несколько партий, и, наконец, с наступлением вечера отправлялся на охоту в Азию и возвращался во дворец, убив четырех кабанов [328]. Столь же страстный охотник, Исаак Комнин скакал, испуская громкие крики, чтобы возбуждать своих собак, и останавливал дичь на полном скаку, пронзая ее стрелой. Он охотился также с соколом и метал дротик в медведей и кабанов [329]. Вдали от того, чтобы всегда жить в Священном дворце, государи часто отправлялись отдыхать в многочисленные дворцы, которыми они владели в пригородах Константинополя, либо близ Большой стены (дворец у Источника), либо вблизи Золотого Рога (Серебряное озеро), либо на европейском берегу Пропонтиды (Гебдомон) или, напротив, на азиатском берегу (Халкидон, Иерия, где состоялся иконоборческий собор 754 года) [330]. Как и их подданные, они посещали термальные источники вулканического региона, расположенного у подножия Олимпа Вифинского, между Брусой и Эски-Шехиром (Дорилеем). Там находились Пифийские термы, перестроенные Юстинианом и куда Феодора отправлялась с эскортом в 4000 человек [331]. Эти бани продолжали посещаться императорами до X века [332].

3. От Комнинов до конца Империи.

Преобразование дворцовой жизни. – Воцарение Комнинов принесло большие изменения в официальную жизнь василевса, ставшую все менее поглощающей. Этикет не исчез, пышность церемоний не стала меньше, но их число уменьшилось, а свобода поведения императоров и их окружения стала гораздо более выраженной.

Эти изменения обусловлены более частыми и тесными контактами с западными людьми, франками, тогда в большой милости и мало заботящимися об этикете. Их влияние возросло еще больше после двух последовательных браков Мануила Комнина с франкскими принцессами: Бертой Зульцбахской в 1146 году и Марией Антиохийской в 1161 году.

С другой стороны, первые три Комнина – военные люди, чаще находящиеся в лагерях, чем в Константинополе; они окружены своими многочисленными родственниками, братьями, племянниками и т.д., которым раздали высшие должности, отсюда – большая сердечность между василевсом и его подчиненными и более простая жизнь, чем при дворе македонских императоров.

Дворец Влахерн. – Наконец, событие, важность которого нельзя преувеличить, – это оставление Алексеем Комнином святилища императорской религии, Большого дворца, и перенос двора во дворец Влахерн, расположенный в глубине Золотого Рога, на высоте, откуда господствовали над городом и сельской местностью и чья внешняя стена сливалась с Большой стеной. Роскошный дворец Текфур-Сарай, с так богато украшенным фасадом, должен был входить в его ограду, но он известен главным образом по описаниям Одона Дейльского, историка короля Франции Людовика VII, который получил там гостеприимство в 1147 году, и Вениамина Тудельского, Гийома Тирского и других путешественников [333]. Монах-богослов Иосиф Вриенний произнес перед императором между 1416 и 1425 годами двадцать одну речь о Троице в различных залах этого дворца, номенклатуру которых дают его манускрипты [334].

Свидетельства единодушны относительно великолепия его апартаментов, украшенных росписями, «где золото сияет повсюду», его большого двора, вымощенного мрамором: «Не знаю, – говорит Одон Дейльский, – что придает ему больше ценности или красоты, утонченность искусства или богатство материала». Особенно восхваляли Большой Триклиний из порфира, где состоялся собор 1166 года [335], после которого манускрипты Вриенния упоминают императорские апартаменты (койтон), отличные от приемных покоев, церковь Святых Апостолов, триклиний Илии и Секретон дворца [336]. Испанец Перо Тафур, видевший этот дворец около 1439 года, находит его плохо содержащимся, кроме императорских апартаментов, где государи, впрочем, жили в тесноте [337] [338].

Дворец Влахерн, когда Комнины поселились в нем, был для них более приятной, комфортабельной резиденцией, чем Большой дворец, со своим лабиринтом апартаментов и приемных залов, накопленных веками: в этом отдаленном пригороде они наслаждались более здоровым воздухом, большей безопасностью и вели более простую и приятную жизнь. Большой дворец от этого не переставал быть святилищем императорской монархии. Именно оттуда василевс всегда отправлялся в Святую Софию в день своей коронации, и именно там, в зале Хрисотриклиния, Мануил Комнин торжественно принял короля Иерусалима Амори в 1171 году, хотя и приготовил ему роскошное гостеприимство во Влахернах [338].

Жизнь Алексея Комнина. – Алексей Комнин проживал во Влахернах с момента своего воцарения (1081). Он собрал там Сенат в 1083 году и провел собор в Большом Триклинии в 1086 году [339]. В его домашней жизни наблюдается любопытное смешение этикета и непринужденности.

Дежурный евнух входит в спальню василевса до его пробуждения, нищие приближаются к ней, не будучи остановлены, и враг василевса проникает туда, чтобы убить его: лишь благодаря хладнокровию служанки он не может совершить свое преступление [340]. В отношениях с иностранцами Алексей держался традиционной пышности и соблюдения этикета [341], но в своем дворце он вел настоящую семейную жизнь, и там не наблюдается ни малейшего следа затворничества женщин. Императрица и ее дочери – у постели больного Алексея, и Анна Комнина служит арбитром между врачами, мнения которых расходились [342].

Хотя Алексей – один из самых деятельных императоров, правивших Византией, он располагал многочисленным досугом, когда жил в Константинополе. По совету своих врачей он предавался физическим упражнениям, ездил верхом, играл в поло на манеже дворца и страстно любил охоту [343]. Проснувшись, он играл в шахматы с некоторыми из своих родственников [344]. Он содержал зверинец, в котором находился лев [345]. Он присутствовал на играх в Ипподроме, и именно на одном из этих зрелищ он простудился и заработал болезнь, которая должна была его унести [346]. Наконец, он находил время читать и изучать, особенно богословие, и с заботой занимался школой, которую он основал близ церкви Святого Павла для детей военнопленных или небогатых семей [347]. Следуя его примеру, принцы и принцессы читали греческих авторов, любили богословские дискуссии и иногда имели своего штатного поэта [348]. Эрудиция старшей дочери Алексея, Анны Порфирородной, не была, следовательно, изолированным фактом, хотя и доведенным до исключительной степени.

Мануил Комнин. – Двор Алексея и двор Иоанна Комнина сохраняли некоторую суровость, которая исчезла при правлении Мануила (1118-1143), отмеченном триумфом в Византии западных мод и идей. Помимо официальных церемоний, которые при его правлении приобрели очень большой блеск, его личные занятия были многообразны, и разнообразие его вкусов обескураживает. Прежде всего военный человек, он сам обучал своих солдат и носил копье и щит такие тяжелые, что даже Раймунд Антиохийский с трудом мог управляться с ними [349]. Он особенно любил турниры по-французски, в присутствии дам двора, и иногда спускался на арену [350]. Он играл в долгие партии в поло со своими придворными [351] и имел страсть к охоте на диких зверей с ястребом, соколом и даже прирученными леопардами [352].

Однако этот человек действия имел настоящую склонность к литературе и наукам. Он читал сочинения по географии, тактике, естественным наукам и астрологии. Он был сведущ в медицине и хирургии: он лечил своего шурина императора Конрада III, заболевшего во время крестового похода 1148 года; и на охоте в окрестностях Антиохии в 1159 году король Иерусалима Балдуин III вывихнул руку, Мануил сошел с лошади и, к изумлению всех, сделал ему необходимую операцию [353]. Напомним, наконец, что он был увлечен богословием и сочинял труды, которые читал на синодах и чья смелость пугала его современников [354].

Официальной жизни дворца Мануил предпочитал пребывание в своих загородных домах на Пропонтиде, где сменялись празднества, перемежаемые пиршествами, концертами, танцами, выступлениями жонглеров и мимов. Никакой этикет не царил на интимных трапезах, которые Мануил принимал со своими братьями и кузенами, трапезах, оживленных выходками его фаворита, великого логофета Иоанна Каматера, способного одним глотком осушить огромную чашу из порфира, которая датировалась со времен Никифора Фоки и содержала 5 литров вина. Эти попойки иногда перерастали в ссоры, и однажды случилось, что василевс был ранен ударом шпаги, пытаясь разнять дерущихся [355].

Династия Ангелов. – Исаак Ангел и Алексей III представляют жалкую фигуру по сравнению с Комнинами: они едва ли думали о чем-либо, кроме как ускользнуть от официальной жизни. Исаак жил главным образом в великолепном дворце, который велел построить себе на острове в Пропонтиде. Он жил там, окруженный своими наложницами и шутами, которых допускал одновременно с императорскими принцессами: за его столом речи были самыми вольными [356]. Проявляя еще меньше интереса к делам Империи, Алексей III был полностью праздным, занятый исключительно своими удовольствиями и растрачивавший государственную казну на их удовлетворение. Вынужденный в 1202 году отправиться на подавление восстания в Малой Азии, он оставил преследование его главаря, укрывшегося у султана Икония, отослал свои войска, остановился в Брусе и организовал увеселительную поездку по Пропонтиде. Весь двор собрался на императорской галере, где сменялись игры, пиршества, танцы, концерты. Затем, в момент, когда корабль приближался к Константинополю, его захватил сильный шторм, и он укрылся в Халкидоне. Оттуда василевс и его гости сумели добраться до одной из гаваней Большого дворца, где и разместились. Алексей хотел вернуться во Влахерны, но его астрологи предупредили его, что положение планет неблагоприятно. Он следовательно ждал, ведя веселую жизнь и устраивая игры в Ипподроме. 4 марта было объявлено ему как счастливый день при условии отъезда до восхода солнца. В назначенный час корабль стоял на якоре, и императорская семья собиралась сесть на него, когда произошло землетрясение. Несколько человек были ранены, и один кубикуларий был поглощен землей: корабль, тем не менее, отплыл и доставил василевса во Влахерны по Золотому Рогу [357].

Период Никеи и Палеологи. – В столь активном существовании никейских императоров, которые, когда не были в походе, проводили свои дни, занимаясь делами, не было места ни для многочисленных церемоний, ни для удовольствий и развлечений.

Они, по крайней мере, находили время для развития просвещения и организации школ [358].

После возвращения Константинополя торжественные церемонии возобновились, но очень сокращенные. В большие праздники процессии в Святую Софию стали более редкими, и службы совершались внутри дворца, председательствуемые чаще протопаппасом, чем патриархом [359]. Обеднение императорской казны объясняет упрощение парадных пиров, где император, уже не возлежа на ложе, а сидя за столом, один ест в присутствии сановников, которые стоят вокруг него и получают согласно своему рангу золотое или серебряное блюдо, которое они должны возвращать после церемонии [360]. Такое же упрощение для аудиенций, которые происходили два раза в день и где сановники вводились по иерархическому порядку без иной церемонии [361].

Василевс, следовательно, располагал большой частью дня для занятий государственными делами и удовлетворения своих личных вкусов. Михаил Палеолог восстановил сиротский приют при церкви Святого Павла, основанный Алексеем Комнином, сам руководя его администрацией, требуя себе отчетов об учебе, приходя в определенные дни на занятия и раздавая награды [362].

При Андронике II государство переживает финансовую нужду. Государь ведет умеренный и упорядоченный образ жизни; его стол скромен и немудрен: часто главным блюдом является кусок говядины. Андроник легко переносил голод и жажду. Он проводил ночи в молитвах, много читал и писал и сам отвечал на памфлеты, направленные против его правительства. Он создал при Императорском дворце Академию, которую возглавлял и где в определенные дни собирались литераторы, обсуждавшие вопросы всякого рода и, в частности, науки. Никифор Григора представил там проект реформы юлианского календаря. Именно по этой модели основывались итальянские академии Ренессанса [363] [364].

В отличие от своего деда, Андроник III (1328-1341) был солдатом, сам командовал своими войсками, приученный к физическим упражнениям, с выраженным вкусом к турнирам по-французски, где сам ломал копья. Несмотря на скудость казны, он сохранил роскошную охотничью свиту, которую Иоанн Кантакузин должен был упразднить

[364].

После него Империя, истощенная двумя гражданскими войнами и османскими нападениями, борется за свое существование и теряет все свои ресурсы. Драгоценности короны в залоге в Венеции; при коронации Иоанна Кантакузина (1347) фальшивые камни украшают императорские регалии, и оловянные блюда заменяют золотую и серебряную посуду [365]. Последним Палеологам едва ли было время или средства давать празднества; но до самого конца они придают наибольшее значение сохранению определенного этикета, что не мешает им принимать проезжих иностранцев с простотой и сердечностью, как показывают отношения испанца Перо Тафура с Иоанном VIII [366]. И они не потеряли вкуса к литературе: они уделяют часть своего досуга покровительству литераторов и высшему образованию. Мануил II (1391-1425) был не только покровителем гуманистов, таких как Георгий Схоларий, Гемист Плифон, Виссарион, но и сам был одним из последних и самых замечательных писателей Византии [367].

Таким образом, свидетельства, охватывающие тысячелетнюю историю, показывают, что все императоры без исключения вели, наряду с официальной жизнью, более или менее насыщенной церемониями в зависимости от эпох, домашнюю жизнь, которая не должна была сильно отличаться от жизни высшей аристократии.

КНИГА ВТОРАЯ. Городская жизнь

Глава IV. Жизнь в Константинополе.

1. Город.

Будучи одновременно европейским и азиатским, Константинополь в средние века был связующим звеном между двумя мирами. В ту эпоху, когда городская жизнь на Западе почти исчезла, когда жители древнего Рима замыкались в античных руинах, превращенных в крепости, Константинополь был единственным городом христианского мира, который заслуживал название столицы, единственным, чье население, под защитой своих долгое время неприступных стен, смогло создать самобытную цивилизацию, которая сияла в византийском мире и за его пределами.

Бессчетны свидетельства, подтверждающие всеобщее восхищение, объектом которого был Константинополь. Эффект, который его великолепие производило на иностранцев, всегда превосходил всё, что они могли себе представить. Все сходятся в этом, начиная с варварских вождей IV века [368] и вплоть до крестоносцев 1095 [369] или 1204 года [370].

Часто цитируют свидетельство Виллардуэна о потрясении суровых западных рыцарей при виде огромного города, с высокими стенами,

« которыми он был окружен со всех сторон, и тех великолепных дворцов, и высоких церквей,… и длины, и ширины города ». Они не могли поверить, что в мире существует другой город, столь же могущественный. « И знайте, что не было ни одного столь отважного человека, у которого бы плоть не содрогнулась ».

Для Робера де Клари никогда не видели столь прекрасного города, ни во времена Александра, ни во времена Карла Великого,

« и я не думаю, что где-либо находилось столько богатств, сколько нашли в центре Константинополя. И сами греки свидетельствовали, что две части богатств мира были в Константинополе ».

Слава Константинополя проникла в Китай, где его смешивали с Империей, называя в китайских текстах фу-ин (Город), а не тхун (Государство) [371]. Для самих греков Константинополь был Городом по преимуществу, или Императорским Городом, Царьградом русских [372].

Но самая прекрасная хвала, которая была написана об этом несравненном городе, датируется кануном его падения: это хвала Мануила Хрисолоры в письме, написанном Иоанну VIII (1425-1448), свидетельство тем более трогательное, что оно показывает, вопреки старому мнению, насколько глубоко мыслящие греки чувствовали опасность, которая угрожала им и всему миру [373].

Писатель напоминает о расположении города, который смотрит на два континента и является точкой соединения северных и южных морей, подлинными императорскими вратами ойкумены. Его порт – величайший в мире и может вместить неисчислимое количество кораблей. Он окружен венцом стен, сравнимых с вавилонскими, обрамленных многочисленными башнями, замечательными своей высотой, и, если бы каждая была изолирована, она уже была бы предметом восхищения. «Два могущественных и мудрых народа, один из которых обладал тогда Империей, а другой правил ею прежде, оба преуспевшие во всех искусствах и одаренные благородными устремлениями, римляне и эллины, создали этот город с помощью других народов и выбрали место, которое позволяло им повелевать всей вселенной. Природа, казалось, приготовила мраморный остров для его строительства [374]».

Хрисолора затем с удовольствием описывает его великолепные памятники, его триумфальные колонны, его портики, его дворцы, его ипподромы, его арсеналы, его военно-морские станции, окруженные стенами, его башни, построенные в волнах, его акведук, его цистерны со сводами, иногда поддерживаемыми лесами колонн, его многочисленные бани, его общественные фонтаны. Он превозносит красоту его окрестностей, προάστεια, чьи здания соперничали в великолепии с городскими. Наконец, он упоминает этот непрерывный город, который простирается от Галаты и Скутари до Понта Эвксинского [375].

Преобразования города. – К сожалению, это описание уже не соответствовало времени, когда писал Хрисолора, но напоминало о уже далеком прошлом. До катастрофы 1204 года ни один иностранный народ еще не смог прорвать ограду Феодосия II, дополненную в последующие века новыми укреплениями. Поврежденный землетрясениями, пожарами и беспорядками, Константинополь, однако, сохранял монументальный облик, который он обязан реконструкциям Юстиниана и его преемников, вплоть до времени Комнинов, когда город достиг своего наибольшего процветания.

Но разграбление 1204 года нанесло ему смертельный удар, и небрежение крестоносцев, которые оккупировали его в течение шестидесяти лет, завершило его разрушение. Путешественники XIV и XV веков, посетившие его, араб Абуль-Фида [376], испанцы Клавихо и Перо Тафур, показывают обезлюдевшие центральные кварталы, покрытые руинами, с большими садами и даже засеянными полями. Церковь Святой Софии возвышается среди ветхого квартала, цистерны засыпаны и засажены виноградниками, Большой дворец превратился в пустырь [377], и на нем устроилось кладбище для бедняков [378]. Сам Мануил Хрисолора в конце своего письма упоминает исчезновение многочисленных портиков, которые прежде позволяли обойти весь город, укрываясь от грязи и солнца, и исчезновение бесчисленных статуй, которые украшали здания и от которых остались лишь основания [379]. Сам Ипподром был в значительной части разрушен.

Внешний вид византийского города. – За исключением нескольких более или менее обезображенных церквей и центральной части Ипподрома (площадь Атмейдан), византийский город был почти полностью скрыт турецкими постройками: частными домами, большими мечетями, общественными зданиями. Полвека назад его реконструкцию можно было предпринять лишь с помощью текстов: хроник и литературных произведений, рассказов путешественников, анонимных компиляций X века, подлинных археологических путеводителей под названием «Patria Konstantinoupoleos» [380], полных топографических, исторических, легендарных сведений о кварталах и зданиях.

К этим ценным свидетельствам сегодня можно добавить свидетельство самой почвы, благодаря многочисленным раскопкам, которые стали возможны после больших пожаров с 1918 года. Поскольку турки строили свои дома (большинство деревяные) на руинах византийских зданий, удалось обнаружить не только фундаменты, но и важные фрагменты построек, в частности на месте Большого дворца, в квартале Манганы, в Гепдомоне и т.д. [381]. От Старого Сераля и Министерства юстиции, которое находилось напротив Святой Софии, до Золотых ворот простирается непрерывное поле раскопок, подлинный «археологический парк», который хранит еще много секретов [382].

Именно эти открытия позволили одному из самых активных исследователей, Эрнесту Манбури, восстановить план в рельефе и план местности византийского Константинополя [383]. Город включал, с одной стороны, низкие части: побережье Пропонтиды и берега Золотого Рога, с другой стороны, высокие части: вершины холмов, изрезанные впадинами. Жители могли строить свои дома только на ровных участках, отсюда устройство террас, причем засыпанные склоны поддерживались стенами, сами подпертыми аркадами, которые часто скрыты турецкими постройками. Стены подпорные могли достигать 14 метров толщины, например, над Золотым Рогом. Таким образом, между Форумом Тавра и морем обнаружили пять больших террас, расположенных уступами по высоте и сообщающихся лестницами.

Многие здания были построены на цистернах (например, церковь Памакаристос, Фетие-Джами, XIV регион). Раскопки показывают, что фундаменты стен достигали влажного девонского слоя почвы, и это оправдывает мнение Малалы, согласно которому город был построен на сваях.

План местности был планом эллинистического города с расположением, аналогичным Приене или Пергаму: большие направляющие линии, между которыми открывались менее широкие улицы, узкие переулки и площади. От Форума Тавра расходились две большие дороги, образующие Y, одна ветвь вела на запад, к Золотым воротам, другая – на северо-восток, к церкви Святых Апостолов [384]. Как и Приена, Константинополь был построен амфитеатром.

2. Население

Численность. – Численность населения менялась на протяжении веков, в зависимости от превратностей судьбы Империи. Естественно, в источках нельзя найти точных цифр, но некоторые хорошо установленные ориентиры позволяют делать приближения.

Согласно Notitia Urbis V века, город включал 322 vici (улицы), 4 388 domus (господские дома), 20 общественных пекарен, 120 частных пекарен. Не упоминается, как в Риме, insulae, доходные дома, окруженные четырьмя улицами, и можно спросить, следует ли под domus понимать аристократический особняк. Как бы то ни было, цифра в 25 жителей на domus, часто предлагаемая и которая дала бы 109 000 жителей, кажется слишком заниженной, если учесть большое количество слуг и рабов, которые жили в этих домах. Нужно считать по меньшей мере 500 000 до 600 000 жителей [385], и речь Фемистия, произнесенная в ту же эпоху, показывает быстрое увеличение населения, которое задыхалось в тесной ограде Константина [386]. Оно превысило бы миллион в эпоху Юстиниана [387], но цифра в 70 000 иммигрировавших варваров, которую дает Прокопий, кажется относительно небольшой [388]. Меры, принятые Юстинианом, чтобы очистить город от провинциальных сутяг и авантюристов всех мастей, которые стекались туда толпами, позволяют предположить весьма многочисленное временное население [389]. Окрестности также были густо заселены. В 617 году авары увели 270 000 пленных, взятых в пригороде [390].

Причины депопуляции. – На деле ничто не было более непостоянным, чем численность этого населения, которое периодические бедствия сокращали (землетрясения, чума, пожары, беспорядки, сопровождаемые резней, и пробелы заполнялись иммигрантами по доброй воле или силой) [391].

Распределение жителей внутри ограды было, впрочем, очень неравномерным. Наибольшая плотность была на побережьях, вдоль Золотого Рога и Пропонтиды, в квартале Псамафия, вблизи Месы и Форумов, в районе семи холмов. В VII веке население переместилось в квартал Влахерн, включенный в ограду Ираклием, и за Золотой Рог, в пригороды Скиков. Напротив, долина Ликоса, чье течение было подземным, никогда не была густо заселена; она казалась благоприятной для монастырских оснований, как основание Липса в X веке и восстановленное Феодорой, вдовой Михаила VIII Палеолога, для монахинь [392].

Однако, вследствие новых бедствий, таких как чума 1076 года, сопровождавшаяся голодом [393], численность населения, по-видимому, была гораздо ниже в 1204 году. Виллардуэн, рассказывая о пожарах, имевших место в апреле этого года, говорит, что сгорело больше домов, чем есть в трех самых больших городах Франции. Между тем, население Парижа в ту эпоху составляло бы 100 000 жителей [394]. Во всяком случае, в Константинополе должно было быть меньше 500 000, и никогда после реставрации Михаила Палеолога он не смог восстановить свою прежнюю численность. Он был, кроме того, опустошен новыми бедствиями, самым ужасным из которых была Черная смерть, свирепствовавшая в городе в течение двух лет (1348-1349) [395], и новыми эпидемиями, которые унесли много жертв в 1416 и в 1447-1448 годах, накануне самого завоевания [396]. Во время осады 1453 года значительная часть города была пустынна, но нельзя принять свидетельство флорентийского купца Тетальди, который сокращает до 36 000 самое большее число его жителей, если верно, что Мехмед II взял 60 000 пленных. Критовул оценивает в 50 000 число рабов обоего пола [397].

Элементы населения. – Во все эпохи это население было частично космополитичным. Конечно, масса состояла из греков, считавшихся автохтонными, но, как во всех больших городах, многие из этих «византийцев из Византии» происходили от провинциалов или даже иммигрировавших иностранцев [398], которые не медлили, уже со второго поколения, пропитаться местным духом, проявлять определенную гордость от рождения в городе, присваивать себе титул politikon в противоположность thematikoi (провинциалам). Отсюда вкус к шутке и сатире, который встречается во всех столицах, где публичные деятели редко щадятся. В Константинополе эта насмешка проявлялась во все эпохи, от шуток, которые осаждали императора Маврикия, до шуток, жертвой которых был Михаил Стратиотик, прозванный Старым [399] [400].

Отмечали также их домоседский нрав, вызванный подлинным увлечением своим родным городом. Пселл никогда не выезжал из него до шестнадцати лет: он никогда не видел стен и тем более сельской местности [400].

Среди иммигрировавших иностранцев самыми многочисленными во все времена были армяне, которые бежали от преследований персов и позже арабов, или были движимы амбицией войти в императорскую иерархию [401]. Любопытное свидетельство их усилий эллинизироваться – это греко-армянский глоссарий в форме разговорника, обнаруженный на греческом папирусе из Файюма первой половины VII века [402].

Именно в последней четверти IX века хлынули иностранцы, либо чтобы поступить на службу в императорскую армию, либо для коммерческих предприятий. Вероятно, после первого русского нашествия в 860 году купцы из Киева получают первое поселение [403], перенесенное впоследствии в пригород Святого Мамаса, где в X веке были допущены болгары [404].

В XI веке прибыли грузины, клирики, монахи и знатные, как Григорий Пакуриан, один из лучших генералов Алексея Комнина [405]. Самые арабы имели колонию, снабженную мечетью [406] [407], и при Комнинах турецкие пленные, как Иоанн Аксуш, были приведены в Константинополь и обратились в христианство [407]. Но именно в эту эпоху главным образом сформировались колонии западных: варяги-англосаксы, которые имели свои отдельные церкви [408], норманнские рыцари, пришедшие поступить на службу в императорскую армию, французы и итальянцы, привлеченные Комнинами, которые доверяли им общественные должности [409], и, прежде всего, постоянные поселения торговых колоний итальянских республик и каталонской [410].

После франкской оккупации Константинополя, во время которой венецианцы пользовались подлинной торговой и даже политической монополией, все эти колонии были восстановлены Палеологами и даже увеличились за счет новых иммигрантов, как кастильцы, которых Перо Тафур нашел в 1438 году в Византии, по возвращении из своего путешествия в Кипчак [411]. Видели, наконец, в городе часть этих газмулов, происходивших от браков между западными и туземцами, известных своим умом и смелостью [412].

Таким образом, Константинополь в средние века, как и оставался в новое время, был городом, где сталкивались все расы, где слышались все идиомы известного мира, но где эллинизм всегда сохранял преобладание.

3. Движение и внешняя жизнь

Во все эпохи путешественники были поражены многолюдным характером улиц Константинополя, чья густая сеть, прерываемая широкими площадями, облегчала движение.

Меса. – Центральная улица, ἡ Μέση, была обстроена с каждой стороны портиками в два этажа. Она начиналась от Форума Августеон, пересекала Форум Константина, круглую площадь, с двумя входами, сделанными из аркад проконнесского мрамора, и, в центре, порфировую колонну, увенчанную статуей Константина с лучезарной головой. Меса затем пересекала Форум Тавра, Форум Анастасия, Форум Аркадия и пересекала старую константиновскую ограду.

Оттуда она выходила либо к Золотым воротам после пересечения квартала Псамафия, сливаясь таким образом с Триумфальной дорогой, либо, после отклонения на северо-запад, к воротам Селимврии [413].

Главные улицы, из которых несколько расходились от Месы, были мощеными, имели ширину по меньшей мере 5 метров и были обстроены портиками, иногда в один этаж и украшенными статуями. Каждый из этих портиков (ἔμβολοι) имел свое особое название: эмбол Святого Георгия, русский эмбол и т.д. [414]. В V веке несколько открывались в общественные залы (auditoria); в других местах там устанавливали столы, на которых продавали всякого рода товары [415].

Рынки. – Но подлинным центром дел была часть Месы между Большим дворцом и Форумом Константина, на протяжении 570 метров.

Ей давали название агора (рынок) [416]. Именно там была сосредоточена торговля драгоценными металлами. Правительство обязывало ювелиров и серебряников устраивать там свои лавки. Разграбленные и сожженные при Юстиниане во время восстания Ника, эти магазины были вновь устроены на том же месте, как указывает Книга Эпарха в X веке [417]. Неподалеку менялы (трапезиты) устанавливали, без сомнения, свои столы (трапезы), покрытые золотыми и серебряными монетами, которые возбуждали алчность варваров.

Один фламандский крестоносец из армии короля Людовика VII, ослепленный видом этих богатств, бросился на столы с криком «Haro!» и прихватил всё, что смог, пока трапезиты в ужасе не бежали со своими сокровищами. Король Франции потребовал виновного у графа Фландрии и повесил его [418].

В 1403 году менялы занимали всё ту же улицу, но, согласно Клавихо, напротив их столов были установлены колодки, и к ним привязывали правонарушителей [419].

В XIV веке арабский путешественник Ибн Баттута отмечает существование отдельных рынков для каждой профессии (их закрывали на ночь) и описывает конторы публичных писцов, устроенные близ Святой Софии под сводом винограда и жасмина: в деревянных лавках и на подмостках восседали писцы, каждая группа во главе с начальником, обозначенным титулом судьи [420]. Столетием позже торговля съестным захватила окрестности Святой Софии. Там продавали хлеб, вино, рыбу, разрешенные в постные дни моллюски, и можно было потреблять эти яства на месте, ибо там установили большие каменные столы, где знатные ели, смешавшись с народом [421].

Мелкие ремесла. – Улицы Константинополя были также оживлены разносчиками, которые искали работу или выкрикивали свои товары. Феодор Продром перечисляет золотошвей, сапожников, торговцев сывороткой с тыквой на плече, торговцев тканями, изготовителей перцемолок, носильщиков, которые, проработав весь день, получали в качестве платы маленький кубок вина и порцию рагу [422].

На улицах были также астрологи, маги, гадатели. Иногда мнимые пророки поднимали настоящую панику, возвещая конец света. Неисчислимое количество иностранцев, посещавших Константинополь, породило доходное ремесло цицерона.

В Константинополе, говорит русский паломник Степан Новгородский около 1350 года, находишься как в большом лесу и не можешь ходить без хорошего проводника. Если, по скупости или бедности, не дать денег, нельзя ни увидеть, ни поцеловать святые реликвии [423].

Можно было бы составить толстый том из всех нелепостей, которые эти импровизированные гиды рассказывали своим наивным клиентам: каменные жабы, которые бегали по улицам, пожирая домашний мусор [424], статую Юстиниана, выдаваемую за статую Константина, которую мореплаватели видят в море на расстоянии дня пути [425], легенды, относящиеся к памятникам Ипподрома [426], легенда о Карле Великом, который, взяв Иерусалим, возвращается через Константинополь и заставляет императора поклясться, что он будет соблюдать пост и не будет более произносить смертных приговоров [427], легенда об ангеле, который стережет Святую Софию [428], и т.д.

Общественная жизнь. – Преобладание эллинской традиции утверждалось общительным характером жителей, которые имели, как их предки, вкус к долгим беседам и дискуссиям на открытом воздухе. Во времена Юстиниана хорошее общество встречалось под портиками Августеона. Это называлось делать свою агору, ἀγοράζειν. Велисарий появлялся там после своего возвращения из Италии [429]. Книготорговцы имели там свои лавки и выставляли там новинки. Там встречались новостисты, которые обсуждали политику и теологию и иногда доходили до драки. Таким образом, под полой ходили песни против Феодоры [430]. Самые простые люди были помешаны на теологии со времени великих вселенских соборов, когда дискуссии о Троице и природе Христа происходили открыто на публичных площадях и даже в лавках булочников [431]. Известно, кроме того, что во все эпохи в Константинополе существовало общественное мнение, которое императоры должны были учитывать и которое подразумевало подлинную солидарность между его жителями, коллективное сознание.

Движение. – Улицы, широкие для той эпохи, но которые сегодня показались бы узкими, были исчерчены в V и VI веках многочисленными повозками без рессор, самые богатые расписанные и позолоченные, с упряжкой мулов, убранной золотом. Святой Иоанн Златоуст описывает роскошные колесницы дам высокого ранга, сопровождаемые евнухами в ослепительных ливреях, или же знатных, восседающих на белых лошадях с седлами, вышитыми золотом, окруженных слугами, вооруженными палками, чтобы заставлять пешеходов расступаться, и кричащими: «Проходите, дайте дорогу!» Те, кто отправлялся в бани, посылали вперед своих рабов возвестить о своем прибылии и приготовить всё необходимое [432].

В XII веке Вениамин Тудельский еще поражен роскошью, выставляемой знатными. Он отмечает их одежды из багряных тканей, покрытые вышивками, и находит, что, восседая на своих богато убранных лошадях, они похожи на принцев [433].

Контрасты. – Но рядом с этим богатством путешественники XII века отмечают убогие и жалкие кварталы, узкие и темные переулки, где не видно днем, где часты кражи и убийства, трущобы в двух шагах от дворцов [434]. Службы уборки там были неизвестны. Вениамин Тудельский видел, как кожевенники выбрасывали перед своей дверью воду, служившую для выделки их кож [435]. Переезд двора во дворец Влахерн имел следствием формирование нового аристократического квартала, более здорового, более проветриваемого, чем окрестности Большого дворца. Этот квартал, малонаселенный до тех пор, включавший большие сады и обширные цистерны, покрылся роскошными особняками, построенными вельможами. Дворец Текфур-Серай, возможно, является его следом [436]. Город, который еще так хорошо снабжался водой в конце IX века [437], испытывает в ней недостаток в эпоху Комнинов вследствие нехватки акведуков. На жалобы, которые ему были адресованы, в частности Евстафием Фессалоникийским [438], Мануил Комнин приказал провести новые источники и построить новый акведук [439].

Шествия и уличные зрелища. – Во все эпохи оживление улиц усиливалось прохождением торжественных процессий, которые привлекали плотные толпы и часто вызывали несчастные случаи.

При поставлении патриарха Германа в 715 году была такая давка, что мать святого Стефана Нового, тогда беременная, чуть не была раздавлена [440]. Весной 972 года Иоанн Цимисхий, перед своим отъездом на русский фронт на Дунае, отправился босиком из Большого дворца в Святую Софию, затем в Святую Марию Влахернскую. Император, держа крест, предшествуемый огромной процессией священников и сановников, во весь голос пел литании. «Бесконечный народ, который выстраивался вдоль улиц, который заполнял окна, гребни стен и крыши домов, подхватывал хором, своими сотней тысяч голосов, эти настойчивые молитвы» [441].

Листок из слоновой кости VI века представляет перенесение реликвий. Патриарх, узнаваемый по своим облачениям, сидит, держа раку на коленях, наверху колесницы с двумя лошадьми, запряженными цугом, которую ведет под уздцы сановник. Впереди три персонажа, несущие свечи, принимаются басилевсом. Любопытные смотрят на сцену, одни под портиками, другие на первом этаже в проемах между колоннами или взобравшись на крышу [442].

Любопытная живопись в одной из рукописей Гомилий монаха Иакова показывает реалистически толпу, выстроившуюся шпалерами и ожидающую процессию: она состоит из людей всех возрастов и обоих полов, благоразумно выстроенных друг за другом [443].

Когда дело шло о столь важном событии, как перенесение иконы из Эдессы в 944 году [444] или триумф победоносного басилевса, наплыв был еще больше, и весь город был праздничным.

Книга Церемоний сохранила нам вполне протокольный рассказ о триумфальном въезде Василия I в Константинополь после разгрома павликиан в 872 году. Император проводит ночь в монастыре Абрамитов, вне ограды. На следующий день, в сопровождении наследного принца, оба на белых лошадях с сбруей, украшенной драгоценными камнями, басилевс сначала приветствуется димами, затем, прибыв к Золотым воротам, он принимает Префекта Города, который подносит ему лавровый венок. Тогда, среди бесчисленной толпы, он следует по Триумфальной дороге, чья почва усыпана цветами, чьи портики затянуты драгоценными тканями, украшенными букетами роз и миртов. За ним шли главные арабские пленники с повозками, полными добычи. Остановка происходила на Форуме Константина, где император входил в церковь Богородицы и менял свои военные одежды, чтобы надеть пурпурную тунику и плащ, затканный золотом. Шествие затем принималось в Святой Софии Патриархом и достигало, наконец, Большого дворца [445].

Рассказ о въезде Никифора Фоки в Константинополь после его провозглашения императором гораздо живее [446]. С императорского дромона он сошел в Гепдомоне, где сел на белого коня, покрытого пурпурной и золотой попоной. Перед ним несли шесть знамен из драгоценных тканей. Чтобы достичь Святой Софии по Триумфальной дороге, ему пришлось рассекать волны толпы, которая его приветствовала. «Великие и малые, богатые и бедные, знать и члены фракций, жители пригородов и порта, ремесленники сотнями тысяч, бесчисленные монахи, солдаты и матросы в отпуску, крестьяне Фракии и Вифинии… неся, несмотря на летнее солнце, зажженные факелы, воскуряя ладан, размахивая маленькими флажками. Всюду звучали трубы, накары [литавры кавалерии], барабаны, кимвалы. Всюду раздавались, неумолчно, неслыханные приветствия всего этого народа!». Как представить себе вход этой ревущей толпы под возвышенные своды Святой Софии, чей блеск огней заставлял вибрировать тона мозаик на золотом фоне!

Но эти триумфальные пышности были исключительными. Другие, более скромные зрелища возбуждали любопытство зевак, в частности, экзотические животные, слоны, ведомые погонщиками, верблюды, на которых восседали негры, и т.д. [447] Слишком часто также улицы пробегали позорные процессии приговоренных к смерти или увечью, преступников, заговорщиков, часто высокого ранга, посаженных задом наперед на ослов и битых розгами. Вместо того чтобы бежать от этих зловещих парадов, толпа искала их и проявляла на них свою жестокость. Императорские принцессы, не смея показываться открыто, не стыдились украдкой смотреть на эти зрелища [448].

4. Ипподром и зрелища

Ипподром, чью административную организацию, различные назначения и характер его фракций показали в другом месте, занимал до XII века значительное место в жизни Константинополя. Поэтому необходимо изложить то, что мы знаем о его устройстве и о зрелищах, которые там разворачивались.

Увлечение бегами. – Бега колесниц, запряженных двумя или четырьмя лошадьми (биги и квадриги), чье происхождение восходит к древним эллинским играм, были излюбленным спортом греков и римлян. Жители Константинополя, каков бы ни был их социальный ранг, от императора до последнего конопатчика, страстно увлекались успехами возничих, чей цвет они приняли. В аристократических кругах было хорошим тоном интересоваться исключительно лошадьми и бегами. Это была главная тема разговоров, и дискуссии об играх Цирка были часты [449].

Григорий Назианзин описывает этих любителей бегов как настоящих неистовых, подпрыгивающих, кричащих, подражающих вознице, хлещущих воображаемых лошадей, обменивающихся между собой возничими, лошадьми, конюшнями «и часто столь бедных, что у них нет на что поесть на один день» [450].

Африканские мозаики изображают несколько конюшен, содержание которых требовало больших затрат. Покрытые богатыми попонами, лошади стоят перед своими яслями, с именем каждой из них: Delicatus, Polidoxus, Alcides и т.д., и пожеланием «Vincas» («Побеждай») [451]. Известно, что любовь Константина V к лошадям снискала ему прозвище Каваллин и что, разрушив мозаики Золотого Милиария, которые изображали вселенские соборы, он заменил их портретами своих любимых возничих [452]. Еще более удивительной была страсть к своим лошадям патриарха Феофилакта (933-956), сына императора Романа Лакапина [453].

Сами возничие приобрели подлинную важность в Государстве. Их осыпали богатствами и почестями. После их смерти им воздвигали в V веке бронзовые статуи, иногда даже во дворце Сената [454]. На сохранившемся основании, которое поддерживало статую Порфирия, барельефы представляют победы возничего, стоящего на своей колеснице, одетого в короткую тунику без рукавов, с ногами, покрытыми гетрами, с поясом, украшенным переплетенными кожаными ремнями, держащего пальму и венок [455]. Поэты воспевали их успехи [456], и происхождение четырех фракций возводили к победе Александра Великого на Олимпийских играх [457]. Одна из излюбленных тем украшения драгоценных тканей в VI веке изображала, в обрамлении медальонов, возничих, управляющих своими квадригами на полном скаку [458].

Возничие не менее того рекрутировались изначально из низших классов, но в IX веке видят, что эту профессию упражняют знатные, как один из 42 мучеников Амория в 845 году [459], и, в виде исключения, басилевс Михаил III, в своем ипподроме Святого Мамаса, и придворные, которых он заставлял надевать куртку одной из фракций [460].

Сооружение. – Ипподром Византия был построен Септимием Севером (после 195 года) по образцу Циркуса Максимуса в Риме, но местность была на склоне, и потребовались галереи подпорные, чтобы поддерживать сооружение, которое имело около 500 метров в длину на 117,50 м, включая ступени. Предполагают, что по меньшей мере 30 000 зрителей могли разместиться на ступенях. Нынешняя площадь Атмейдан сохраняет главные памятники, которые возвышались по оси сооружения на спине, вокруг которой поворачивали колесницы. Это сначала обелиск, воздвигнутый Тутмосом III в Гелиополе, в 1700 году до христианской эры, и доставленный в Константинополь по приказу Феодосия Великого в 390 году; он покоится на четырех бронзовых кубиках, установленных на основании, украшенном рельефами, которые изображают императора, председательствующего на играх. Это затем бронзовая колонна из Дельф, сделанная из трех переплетенных змей, чьи головы прежде возвышались, чтобы поддерживать золотой треножник, посвященный Аполлону после победы при Платеях (479 год до христианской эры). Это, наконец, обелиск из каменной кладки, прежде покрытый бронзовыми плитами и восстановленный, согласно надписи, Константином Багрянородным (944-959) [461].

Между этими памятниками видели большое количество скульптурных групп, как группа Волчицы, вскармливающей Ромула, и статуи: произведения, вырванные из языческих храмов, как Геракл Лисиппа, рядом с императорскими статуями, как статуя Ирины, восседающей на колонне посреди фиала [462]. Остаток фонтана такого рода из белого мрамора, снабженный рельефами, изображающими игры, был найден в 1845 году; круглые отверстия, открытые на стенах, могли давать начало струе воды, которая падала в бассейн [463].

[Карта – Константинополь в Средние века.]

До конца XIX века, не считая памятников площади Атмейдан, внешний вид Ипподрома знали главным образом по гравюрам XV и XVI веков, которые представляли лишь его руины [464]. Важнейшая – та, которую Панвинио извлек из Топографии Константинополя, составленной около 1450 года. Она воспроизводит на юге, со стороны моря, конец полукруга с аркадами, на севере – стену, прорезанную проемами, которые давали доступ к конюшням. На арене видны вереница обелисков и колонн, а также многочисленные холмики, происходящие от сноса ступеней и домов, построенных внутри ограды [465].

В наше время подпочва Ипподрома исследовалась несколько раз. Позади Музея янычар на западе, сады на террасах позволяют видеть кирпичные стены, которые образовывали конечный изгиб (сфендона), и искусственные насыпи указывают место ступеней [466]. На северо-западе от мечети Ахмеда, Адольф Тьер открыл в 1907 году серию конюшен, покрытых кирпичными сводами, покоящихся на параллельных стенах, вдоль древней беговой дорожки [467] [468].

Более глубокие раскопки были произведены в 1918 и 1932 годах Манбури и Вигандом. Под сфендоной были вскрыты 25 концентрических камер, выходящих в круговой коридор, освещенный большими окнами на уровне ниже беговой дорожки. Аналогичные камеры тянулись вдоль стен Большого дворца: с этой стороны начало двух арок, по-видимому, является остатком колоннады, которая еще существовала в XV веке. Установили существование фонтана у основания обелиска Константина VII, со стоком на четыре стороны, и нашли основание Дельфийской колонны, сделанное из простой капители: эта колонна, которая была полой, была также превращена в фонтан [468].

В 1927 и 1928 годах Кассон и Талбот Райс произвели несколько зондажей по оси памятников. Неожиданный результат: они не нашли никакого следа террасы, подобной той, что в Циркусе Максимусе, но насыпные земли, чтобы компенсировать уклон почвы. Спина, если можно так назвать осевую линию памятников, не представляла бы никакого рельефа [469].

Кафисма и карцеры. – Как и Циркус Максимус в Риме, Ипподром Константинополя примыкал к Императорскому дворцу, и василевс переходил прямо из своих покоев в ложу, предназначенную для него, – Кафисму. Большинство археологов со времен Лабарта, и в последний раз Эберсольт, видели эту ложу над конюшнями (карцеры), которые образовывали на восточном конце здание, перпендикулярное ступеням. Чтобы достичь Кафисмы, василевс, отправляясь из дворца Дафны, должен был следовать по длинной галерее, окружавшей четверть периметра Ипподрома, что маловероятно [470]. Книга церемоний показывает, что Феофил проходил под Кафисмой, чтобы достичь дворца Дафны, что было бы невозможно, если принять теорию Лабарта [471].

Пиганьоль и Фогт показали, что Кафисма, построенная по образцу императорской ложи в Риме, была подлинным дворцом, примыкающим к церкви Святого Стефана в Дафне и расположенным на длинной юго-восточной стороне Ипподрома. Потайная винтовая лестница (кохлея) связывала церковь с ложей, но василевс достигал ее по широкой каменной лестнице, которая выходила к бронзовым дверям императорской ложи [472]. Перед этой ложей находилась терраса, Пи [473] или Стама, венчавшая портик. Одна из граней основания обелиска показывает, за ажурными балюстрадами балкона, императора стоящим перед вооруженными копьями стражами, выстроенными в линию, рядом с ним сановников, несущих кошельки [474].

Карцеры были устроены в башне, фланкированной двумя крыльями и увенчанной бронзовой квадригой, взятой из храма на острове Хиос при Феодосии II [475]. Великолепные бронзовые лошади были увезены в Венецию в 1204 году и помещены над большим порталом Сан-Марко.

На каждом из крыльев открывались шесть ворот, чтобы пропускать колесницы. Другие ворота, расположенные у основания башни, давали доступ к большому двору, открытому со стороны города (дигиппион), с конюшнями фракций по сторонам.

Туда перевозили накануне бегов лошадей, которые должны были участвовать в состязаниях; настоящие конюшни находились дальше. Над воротами находилась ложа, которая служила распорядителю игр; ее ошибочно принимали за императорскую ложу [476].

Представление на Ипподроме. – Помимо изображенных памятников, главный источник состоит в главах Книги церемоний, составленной Константином Багрянородным. Благодаря критическому изучению этих текстов, Г. Милле признал в них следы двух различных сочинений, отрывки которых были произвольно соединены: 1) Книга Мастера церемоний, чья роль была существенной, составленная, вероятно, при Михаиле III, но с элементами различных эпох; несколько формул датируются Юстинианом, другие – VIII веком; 2) Книга фракций, которая содержит прежде всего хоры и приветствия и указывает из церемонии лишь то, что хористам нужно знать, чтобы вмешаться в нужный момент. В ней узнают формулы, которые не могут датироваться ничем, кроме V века, и имена возничих соответствуют именам из романа об Александре [477]. Константин Багрянородный соединил эти два элемента в единый трактат, в своем желании составить официальный тип празднования игр [478].

Приготовления к представлению длились два дня. Накануне фракции просили у василевса разрешения отпраздновать праздник и вечером исполняли танец с факелами. Накануне, когда завеса, возвещающая о представлении, была вывешена на воротах Ипподрома, фракции отправлялись в карцеры и приветствовали императора, каждая фракция выражая для себя пожелания победы. Затем происходил в конюшнях осмотр лошадей, которые должны были быть здоровыми и неповрежденными [479].

Но вот наступает великий день. У ворот Ипподрома тессерарий собирает жетоны, которые требуются от зрителей, и ступени заполняются. Во дворце Дафны император облачился в свои регалии, простерся, со свечой в руке, в различных молельнях и достиг триклиния Кафисмы, который предшествует ложе. Там происходит торжественный прием сановников, которые имеют привилегию присутствовать на играх в императорской ложе. Мастер церемоний, через посредство препозита, приходит объявить василевсу, что всё готово: колесницы запряжены, народ размещен на ступенях, демархи и демократы фракций на своих постах, императорская гвардия выстроена вокруг своих знамен.

Момент торжественный: по знаку императора двери открываются, мастер церемоний приподнимает край императорского плаща, василевс появляется на ложе, восходит на помост, где помещен его трон, и трижды благословляет народ, осеняя крестом приподнятым краем плаща, сначала в середине, затем направо, в сторону венетов, и налево, в сторону прасинов.

Пусть представят себе сцену: чудовищное пространство с его портиками, статуями, памятниками, его обелиском, напоминающим о веках баснословной древности, его трофеями побед – греков над варварами, христианских императоров над язычеством, – его ступени, простирающиеся до потери зрения, нагруженные бесчисленным народом, склоняющимся под благословением автократора и оглашающим сооружение громом приветствий; затем, в абсолютной тишине, хоры фракций, сопровождаемые серебряными органами, и публичное поклонение императору со стороны сановников, которые затем занимают места рядом с ним; наконец, следуя древнему обычаю, государь, бросающий салфетку, маппу, на арену, и, по этому сигналу, двери карцеров, открывающиеся одновременно, и возничие, устремляющиеся на беговую дорожку, преследуемые неистовыми криками зрителей, каждый приветствует свой любимый цвет, освистывает и бросает вызов своим противникам.

Признают, что мир того времени едва ли знал зрелище столь грандиозное, и поймут восхищение, которое оно возбуждало у иностранцев, которых никогда не забывали пригласить насладиться им [480].

Бег (миссус, дрóмос, пальма) включал четыре квадриги четырех цветов, которые должны были сделать семь кругов по беговой дорожке. На пролете портика были подвешены страусиные яйца, и одно убирали после каждого заезда; напротив находились семь бронзовых дельфинов, извергавших воду [480].

Порядок, в котором выходили колесницы, предварительно разыгрывался по жребию с помощью урны, содержащей шарики и номера, закрепленной посреди портика: скульптура представляет двух возничих, которые опрокидывают ее ударами кнута [481].

Несколько памятников показывают приставов, останавливающих колесницы, когда бег закончен, и победителя, прибывающего к мете и поднимающего руки, в то время как персонаж, одетый в тогу, официальный костюм префекта Города, протягивает ему пальму [482]. Победа подчеркивалась ритмичными приветствиями победившей фракции, с ответами всего народа в честь возничего и василевса, которого умоляли даровать награду, состоящую из трех номизм и венка [483].

Беги начинались утром и продолжались весь день, прерываясь трапезой, которую василевс и сановники принимали в триклинии Кафисмы, в то время как зрители вынимали свои припасы. Было восемь заездов, четыре утром и столько же после полудня [484]. В XI веке императрица и ее фрейлины присутствовали на играх с вершины церкви Святого Стефана в Дафне, как указывает фреска в Святой Софии Киевской, изображающая представление на Ипподроме [485]; но несомненно, что так не было прежде, как показывает рельеф на обелиске Феодосия, где различают василиссу, сидящую рядом с императором [486].

Антракты. – Беги колесниц прерывались разнообразными антрактами, которые очень нравились народу, и этот обычай также шел из Рима. Были по очереди выставки экзотических животных, комические сцены, живые картины, акробатические номера всякого рода.

На нижнем этаже юго-восточной грани основания обелиска две танцовщицы танцуют, в то время как два музыканта играют, один на флейте Пана, другой на сиринксе с несколькими трубками. На рельефе фонтана игроки на флейте и псалтерии заставляют танцевать персонажей: в углах два органа с мехами, управляемые детьми [487].

Анастасий запретил бы травли и бои животных, которые часто делали жертвы [488]. Однако на консульском диптихе его племянника, датированном 517 годом, где изображен цирк, пикадор на лошади возбуждает животных, которым двое людей собираются бросить арканы, в то время как другие пытаются укрыться [489]. Росписи Святой Софии Киевской показывают несколько антрактов такого рода [490].

При Романе II, в 960 году, берейтор одного сановника, Филорсий, стоя на седле лошади, пущенной галопом, жонглировал мечом, под аплодисменты зрителей [491]. Вскоре после этого Никифор Фока, узурпировав трон и чувствуя, что его популярность уменьшается, предложил зрителям Ипподрома выбор антрактов, устроенных с большими затратами с экзотическими статистами: фигляры, пришедшие из Индии, шуты и арабские акробаты, скандинавские танцоры, одетые в звериные шкуры. Были также собаки, одетые в костюмы всех известных народов, дикие звери со своими сторожами, прикованный крокодил, мул с двумя головами и ученый пес по имени Пифон, который мог обнаруживать спрятанные предметы и указывать самого скупого или самого щедрого человека в обществе [492].

Менее удачной была инициатива этого принца, по его возвращении из Сирии (966-967), устроить имитацию боя на самом Ипподроме силами солдат его гвардии: зрители, испуганные, захотели бежать, и большое число их было раздавлено [493].

Ипподром при Комнинах и Ангелах. – Имеется доказательство, что празднование игр продолжалось регулярно до 1204 года, но они, по-видимому, не занимают в жизни Константинополя того же места, что в X веке. Императоры-воины последующих эпох едва ли имеют досуг председательствовать на бегах. Кроме того, переезд василевса и двора во Влахерны должен был иметь свои последствия для судеб Ипподрома.

Свидетельства о сохранении игр не менее ясны. Это свидетельства иностранцев, скандинавских принцев, собранные в сагах [494], Вениамина Тудельского [495], араба Идриси [496]. Фракции всё еще существуют: Феодор Продром обращается к кесарю Никифору Вриеннию с сочинением о превосходстве цветов зеленого и красного, гораздо более благородных, чем синий и белый [497]. В его произведениях, впрочем, фигурируют гимны димов в честь Иоанна Комнина (1118-1143) [498]. Мануил (1143-1180) заставляет устраивать игры в честь государей, проезжающих при его дворе, Кылыч-Арслана, султана Икония в 1162 году, Амори, короля Иерусалима в 1171 году; но, наряду с бегами колесниц, появляются скачки верхом и даже турниры на французский манер [499]. Во время пребывания Кылыч-Арслана один человек из его свиты утверждал, что нашел секрет полета, одетый в просторную тунику, полы которой были прикреплены так, чтобы образовывать обширные карманы, которые он попытался наполнить воздухом, он взошел на балкон, который венчал центральные ворота карцеров, и внезапно ринулся, но лишь для того, чтобы разбиться о землю среди смеха зрителей [500].

Хотя при династии Ангелов еще идет речь о представлениях на Ипподроме, когда Алексей III дает игры по случаю одновременного брака своих двух дочерей, это происходит в парадике Влахерн [501].

Конец Ипподрома. – После взятия Константинополя крестоносцами 12 апреля 1204 года, Робер де Клари еще видел «площадь, которую называли Играми Императора», 30 или 40 ступеней, предназначенных для зрителей, императорскую ложу и памятники Спины [502], но в ходе грабежа, последовавшего за победой, Ипподром был ограблен от своих богатств и заброшен [503]. Ресурсы восстановленной Империи были слишком скудны, чтобы Палеологи могли когда-либо помышлять о восстановлении дорогостоящего института публичных игр. Заброшенный Ипподром пришел в упадок. В XIV и XV веках его показывали путешественникам как диковинку. Клавихо в 1403 [504], Буондельмонти в 1419 [505], Перо Тафур в 1439 [506] отмечают на юге 30 огромных колонн, соединенных арками в круглой части, воспроизведенные на анонимном рисунке, опубликованном Панвинио [507].

Каким он был, Ипподром еще использовался частными лицами, которые устраивали там скачки на лошадях, как показывает любопытное письмо, написанное сыном мегадуки Нотараса Николаю Каристену, который находился на Флорентийском соборе с Иоанном VIII (1438-1439) [508].

Последние западные, которые еще видели руины Ипподрома, были голландский художник Питер Кёк ван Аласт, который заказал гравюры на дереве в 1533 году, и Пьер Жий из Альби, прикрепленный к посольству Габриэля Люца д'Арамона (1544-1557). Он отметил мраморные колонны, чьи стволы и капители лежали рассеянными на земле. Их только что повалили, чтобы возвести киоск султану Сулейману [509].

5. «Театры»

Важность, которую приобрели игры на Ипподроме в Византии, побудила историков оставлять в тени другие зрелища и в частности театр [510]. Хотя термин театр, θέατρον, мог обозначать любую залу собраний [511], имеется доказательство, что он применялся также к сооружениям, предназначенным для драматических пьес.

Мало что известно о Большом театре, построенном Септимием Севером по античной моде в первом регионе, чье местоположение еще видели в XV веке, но святой Иоанн Златоуст показывает его посещаемым императрицей Евдоксией [512], и он упоминается в XI веке Пселлом [513]. Другие театры, основанные Константином, находились близ Святой Ирины, в квартале Влахерн, в пригороде Скиков (этот последний восстановлен Юстинианом) [514].

В программе празднеств, которые новый консул должен предложить народу, Юстиниан упоминает процессию «которая ведет в театр», предназначенный для комедии, трагедии, хоров и всех видов зрелищ [515]. В юридическом языке термин πούπουλάρια обозначает эти заведения [516], что, кажется, придает им сугубо плебейский характер.

Этот термин хорошо соответствует жанру пьес, которые там ставились. Давно уже классический театр пришел в упадок и был заменен мимом (μῖμος) [517], фарсом одновременно реалистичным и шутовским. Актеры играли без масок, чтобы способствовать действию игрой мимики, где преобладающее место занимали гримасы, – отсюда персонаж Саннио (гримасник). Другой революцией было введение актрис на сцену, и там видели даже детей. Актеры и актрисы гримировались с помощью румян, чтобы представлять самых разнообразных персонажей [518].

Другая характеристика мима – создание типовых персонажей, которые появляются с теми же чертами, теми же костюмами, тем же характером: Ардалион, легкомысленный старик, Схоластик, педант, и т.д., предки Пульчинеллы или Арлекина итальянской комедии [519]. Сюжеты были заимствованы из повседневной жизни, иногда из мифологии. Удары, пощечины, непристойности, двусмысленные слова, безнравственные шутовства были законом жанра. Были также живые картины, парады войск, процессии, появления призраков, предполагавшие целую механику [520].

Но мы знаем мим главным образом по античным текстам и по атакам Отцов Церкви против его безнравственности [521] [522]. Мало сведений о мимах в византийскую эпоху [522]. Однако их существование и успех вплоть до XV века от этого не менее доказаны.

И прежде всего, законодательством, которое определяет социальное положение мимов: Кодекс Феодосия, который запрещает уводить актрис из театра и приковывает их к их ремеслу [523]; законодательство Юстиниана, супруга бывшей мима, которое узаконивает брак актрисы со всеми последствиями для ее детей [524]. Напротив, Трулльский собор (692) отлучил мимов, авторов, актеров и актрис, и запретил эти зрелища клирикам и монахам.

Несмотря на это запрещение, мим продолжил свою карьеру и даже обогатился новыми типами, как Араб или Армянин, благодаря иммигрантам-иностранцам [525]. Видели, какое место занимал мим на Ипподроме, где своим шутовством, пишет ритор, «он смягчал ярость фракций» [526]. Музыка и танец занимали много места в этих представлениях, и рядом с мимами всегда находился музыкант, готовый его сопровождать [527].

С властью мимы часто позволяли себе большие вольности, как тот, кто открыл императору Феофилу недобросовестность префекта Никифора, виновного в конфискации корабля, принадлежавшего вдове. Феофил приказал его арестовать и сжечь заживо посреди Ипподрома [528]. Церковь едва ли пользовалась большим уважением, и на сцене видели монахов и монахинь. Грязная пьеса, «Месса безбородого человека» [529], была пародией на литургию, и под этим вдохновением молодой Михаил III забавлялся со своими друзьями, переодетыми клириками, пародируя религиозные церемонии [530].

Выживание мима в XI веке засвидетельствовано показанием Пселла, который отмечает, что страдающий Константин Мономах больше не получал никакого удовольствия от музыки, танцев, игр мимов, который упрекает своих учеников в том, что они посещают скорее театр, чем его школу [531], и жалуется, что его зять, несмотря на свой титул патрикия и протоспафария, живет с мимами и шутами [532].

В XII веке это Феодор Продром скорбит о пренебрежении, в которое впало знание: книги больше не приносят денег, ибо сегодня никому нет дела ни до кого, кроме шутов и мимов [533]. В ту же эпоху Зонара и Вальсамон дают тенденциозные комментарии 51-го правила Трулльского собора, утверждая, что оно запрещает мим не абсолютно, но только неприличные смехи, непристойность костюмов и сладострастные жесты актрис [534].

Таким образом, далеко не исчезнув, античный мим пережил все запреты, все цензуры, и упадок зрелищ на Ипподроме, возможно, дал ему новый прилив жизненных сил. Усвоенный завоевателями [535], он, возможно, выжил в турецких представлениях кукол: их главный герой, Карагёз, окруженный многочисленными статистами всех стран, был бы подлинным преемником персонажей византийского мима, от которого он сохранил шутовство и непристойность [536].

Глава V. Городская жизнь в провинциях

Своим престижем Константинополь был обязан своему титулу и своему юридическому статусу: Новый Рим, первая метрополия Империи, резиденция императорского правительства; но на деле он был лишь последней по времени возникновения из эллинистических столиц. Задолго до него, не говоря о древнем Риме, три города – Александрия, Антиохия и Карфаген – считались мировыми городами, более обширными и более населенными, чем город Константина, построенный, как мы видели, по их образцу.

С другой стороны, в то время как на Западе, опустошенном варварскими нашествиями, города, чьи ограды всё более сужались, в конце концов исчезли, городская цивилизация сохранилась на Востоке. Подсчитали, что города с населением в 100 000 жителей были нередки в Малой Азии, Сирии, Месопотамии, Египте до арабского нашествия, и даже в дунайских провинциях и Иллирике, до нашествия аваров и славян.

В V и VI веках число городов на Востоке не уменьшилось, а возросло, благодаря императорским основаниям, таким как Дары Анастасием (505), Юстиниана Прима Юстинианом в 535 году [537].

1. Александрия и города Египта

Александрия. – Александрия сохраняла в VI веке всё значение, которое она имела в античности. Ее население, состоявшее из греков, поглощенных массой туземцев, а также крупных колоний евреев и сирийцев, достигало почти 600 000 жителей [538]. Ее регулярный план, восходящий ко времени ее основания, был еще цел. Раскопки, проведенные в 1874 году, позволили обнаружить длинную улицу, обстроенную памятниками, которая соединяла Большую Гавань с речным портом озера Мареотис. Ограда византийской эпохи шла от Лунных ворот, соседних с портом Эвноста, на западе, и направлялась на восток, оставляя снаружи пригород Ракотис на юго-западе, древний Брухейон, Канопский квартал, пригород Элевсин на востоке. Ипподром был расположен в этом районе, где находился также еврейский квартал [539]. Чудесный Фарос, восстановленный в V веке патрикием Аммонием, по-прежнему обозначал вход в Большую Гавань, и о нем еще идет речь в XII веке [540].

Последние язычники. – Победа христианства имела следствием разрушение нескольких языческих храмов, как Серапеум в 389 году [541], и строительство церквей и монастырей, которые наполнили бесчисленные монахи. На месте Серапеума возникла базилика, посвященная Иоанну Крестителю, и кафедральный собор был построен на месте Храма Цезаря (Templum Caesaris), воздвигнутого Клеопатрой напротив Большой Гавани [542]. В другом месте показали всемогущество александрийского патриарха в его Церкви и его важное место в управлении городом [543].

Однако язычество было так сильно укоренено в Египте, что оказало большое сопротивление, в частности в интеллектуальных кругах, среди философов, чьи семьи образовывали подлинные общины и женились между собой. Такова была семья Гораполлона (конец V века), которые соединяли знание неоплатонической философии со знанием доктрин и обрядов древней египетской религии [544]. В государственных школах находился главный центр этого неоязычества, самой любопытной фигурой которого была Ипатия, дочь геометра Теона. Безупречной репутации, она носила плащ философов и давала публичные уроки. Синезий, будущий епископ Кирены, был одним из ее учеников [545], и магистраты, как августальный префект Орест, часто спрашивали ее совета. Это ее и погубило: во время мятежа против евреев Орест, оскорбленный монахами, приказал схватить одного из них и замучить его до смерти. Разъяренный народ отомстил Ипатии, которая как раз выходила из своего дома на колеснице, и зверски ее massacred (415) [546].

Несмотря на императорские эдикты, в 486 году в Манофисе близ Александрии еще существовал храм Исиды со своими жрецами, статуями, оракулами и верующими, которые притесняли христиан [547]. При Юстиниане была предпринята систематическая кампания против египетского язычества, но оно еще не совсем исчезло в начале VII века [548].

Жители. – Население включало четыре элемента: народ (δῆμος), нотабли (ἀξιωματικοί), буржуазию (πολιτευόμενοι), навикуляриев (ναύκληροι), важную корпорацию, которая держала монополию на перевозки анноны и на торговлю с Западом. Видят, как эти элементы объединяются для проведения политической акции, например в 457 году, когда они пытаются оправдаться перед императором Львом за избрание патриархом Тимофея Элура [549].

Большая часть жителей жила за счет промышленности и торговли: luxury industries (стеклоделие, ткачество шелка и шерсти, ковроткачество, резьба по порфиру и твердым камням), торговля продовольствием, средиземноморская торговля и торговля с Индией через порты Красного моря [550]. Все свидетельства сходятся на трудности управлять этим населением, всегда готовым к восстанию. «В этом городе, из-за свободного нрава народа, чиновники управляют общественными делами лишь со страхом», – пишет один аноним в V веке [551], а в VI веке Максимиан, архиепископ Равенны, отмечает эту гордую, мятежную расу, всегда беспокойную и в состоянии гражданской войны [552]. Мятежи часто имели религиозную причину или начинались на Ипподроме. Копты, кроме того, питали чувства враждебности к эллинизму, который представляла для них Империя, и в VII веке их национальный язык был главным идиомом Александрии [553].

Постоянное беспокойство в конце концов подорвало богатство, и возник огромный класс пролетариев, которые жили за счет государства или Церкви [554].

Провинции. – По своему населению и мировым связям Александрия намного превосходила по значению провинциальные местности; однако городская цивилизация сохранялась во всем Египте до арабского нашествия, как доказывают папирусы и исследованные некрополи, которые раскрывают нам административную организацию [555] и процветание городов Дельты и долины Нила. Список Иерокла (до 535 года) называет 73 города для 6 провинций [556], список Георгия Кипрского (правление Маврикия, 582-602) – 53 города для 7 провинций [557].

Эти города (πόλεις), населенные изначально главным образом греками, были основаны Лагидами и римскими императорами, построены по общему плану, аналогичному александрийскому, с улицами, обстроенными портиками с колоннадами и пересекающимися под прямым углом, просторными агорами, зданиями общественного назначения, банями, акведуками, укрепленными зернохранилищами [558]. Их огромные некрополи свидетельствуют о еще значительном населении во время арабского нашествия.

Антинополь, метрополия Фиваиды, основанная Адрианом в 132 году, была построена вокруг двух главных улиц, пересекавшихся под прямым углом, шириной 14,61 м. Эти улицы были обстроены сводчатыми портиками с красивыми коринфскими колоннами. Раскопки Гайе (1890-1900) вскрыли многочисленные захоронения византийской эпохи большой богатства, погребальные портреты и ткани с сюжетами. Церквей было много. Напротив города, расположенного на правом берегу Нила, находился Гермополь [559].

В Верхнем Египте Ахмим-Панополь известен главным образом своим некрополем, который выявил процветающее производство гобеленов и многочисленные портреты усопших, указывающие на очень богатое население [560].

Оксиринх, метрополия Аркадии, имел хорошо организованный ипподром. Папирусы, происходящие оттуда, дают сведения о его беговых конюшнях и их управлении, а также о жестоких спорах между фракциями, которые имели свои отголоски даже в окружающих деревнях [561].

2. Антиохия

Антиохия. – Основанная Селевком Никатором в 301 году до н.э., Антиохия не замедлила стать крупнейшим городом Востока и соперницей Александрии. Однако, несмотря на неоднородный характер своего населения, эллинизм там был более чистым, чем в Египте. Греческий был разговорным языком, и ее школы философов и риторов были знамениты задолго до основания Константинополя [562].

Местоположение, топография. – Оронт, идущий с юга, выходит из своей глубокой долины и направляется к морю на юго-запад, между Касиосом и Аманом, через разлом, где базальты чередуются с третичными образованиями. Антиохия расположена на левом берегу реки, судоходной в средние века до моря [563]. Окруженная хорошо орошаемыми садами, город, расположенный амфитеатром, ярусами поднимался по склонам горы Сильпий, которую взбиралась ограда Юстиниана, преодолевая пропасти, и которую венчала мощная цитадель [564]. Внушительные руины этих сооружений сохранились, но от столицы Востока осталась лишь деревня [565].

Местоположение Антиохии было величественным, и ее жители, ее риторы, как Либаний, воспевали здоровый воздух, прохладу источников и восхитительные сады, которыми она была окружена [566].

В двух часах от города находился пригород Дафна, где, под сенью столетних кипарисов, охраняемых законом, видели древний храм Аполлона и святилище Нимф, которые еще посещали язычники в V веке [567]. С полукруга в форме театра, покрытого черепичной крышей, поддерживаемой колоннами из белого мрамора, каскад, образованный двумя источниками Касталии и Паллады, преодолевал три уступа, чтобы упасть в бассейн в форме экседры, который представлял орхестру этого водного театра [568].

План, строительство. – Называемая Антиохия Прекрасная, затем, по совету Симеона Столпника, Град Божий, Теополис [569], она была построена по регулярному плану с длинными прямыми улицами, обстроенными портиками; одна из них пересекала город из конца в конец на протяжении 36 стадий (4 километра). Ее обширный театр был вырублен в скале на склонах Сильпия [570]. С античности она была разделена на четыре квартала, окруженные каждый стенами (тетраполь Страбона), но заключенные в общую ограду. Третий квартал был создан Антиохом Эпифаном (175-164 гг. до н.э.) на острове Оронта, где в византийскую эпоху находились Императорский дворец, предшествуемый великолепным портиком Тетрапилона, и, возможно, статуя Фортуны Антиохии (Тюхе). Феодосий II украсил город новыми памятниками, построенными архитекторами, присланными из Константинополя (408-450) [571].

Великолепный мозаичный пол, обнаруженный в вилле в Якто, пригороде Дафны, украшен в центре подвигами знаменитых охотников, но его главный интерес обусловлен каймой из маленьких картин, которая представляет здания Антиохии и сцены из уличной жизни [572].

Она показывает, чем был город в V веке, с его памятниками, городскими воротами, площадями, украшенными статуями, фонтанами, олимпийским стадионом, церквями, домами с именами их владельцев, мастерскими, лавками, постоялыми дворами. Город был построен из тесаного камня, здания покрыты стропильными крышами с черепицей, большинство обстроены портиками, которые напоминают улицы с колоннадами. Иногда видны открытые галереи на первом этаже, и, за одним исключением, это архитравы, которые опираются на колонны. Купола редки [573]. Вот общественная площадь с большим деревом, от которого виден лишь узловатый ствол, и статуи без голов на постаментах, один из которых, более высокий, поддерживал изображение воина, опирающегося на копье [574]. Вот еще мост через Оронт с зеленоватыми волнами, который женщина, держащая ребенка за руку, собирается перейти [575], и многогранное здание, покрытое куполом того же профиля, которое могло бы быть кафедральным собором, построенным Константином [576]. Нет ничего более живого, чем уличные сцены, которые, несмотря на неумелость рисунка, кажутся взятыми с натуры и не отличаются существенно от того, что можно сфотографировать там сегодня [577]. Вот два мула, привязанные один за другим и несущие тюки, с их погонщиком, поднимающим свою палку естественным жестом [578]. Дальше видны лавки, открытые на улицу, с их торговцами и клиентами: рыбная лавка, торговец маслом, мясная лавка или колбасная [579]. Носильщик в короткой тунике, стянутой на талии, с босыми руками и ногами, одной рукой придерживает длинный сверток, привязанный на его спине, а другой – веревку, перекинутую через левое плечо [580]. В другом месте – пьющие или игроки, сидящие за столом, покрытым фишками, и держащие в руке кость для игральных костей [581].

Население. – Кварталы центра были густо населены в V веке. Население, оценивавшееся в 500 000 жителей в римскую эпоху, снизилось бы до 200 000 во времена святого Иоанна Златоуста [582] и вновь поднялось до 300 000 в VI веке [583].

Это очень беспокойное, впечатлительное и суеверное население славилось своим бунтарским духом. Император Юлиан, который стал его жертвой, возмущался против праздной молодежи, которая занималась только бегами и зрелищами и предавалась постоянному разврату, против свободы женщин и против неуважения народа к принцам, как и к богам [584]. Вкус к грандиозным празднествам был главной заботой народа [585], и мятежи были часты в этом космополитичном населении, состоявшем из греков, сирийцев и евреев: мятеж 387 года, где восставшие низвергли императорские статуи и который был жестоко наказан Феодосием, остался как зловещее воспоминание [586]. Сирийцы, которые продолжали говорить на своем национальном языке, жили главным образом в пригородах, которые, впрочем, носили сирийские названия [587].

Игры и зрелища. – При Коммоде (180-192) Антиохия купила у элейцев право праздновать каждые четыре года Олимпийские игры. Первые состоялись с необыкновенной пышностью и длились сорок пять дней, но они были отменены в 521 году Юстином I [588]. Эти празднества имели своим театром Дафну, и одна из мозаик Якто показывает стадион с его воротами, обрамленными двумя башнями, его беговую дорожку белого и желтого цвета, а также его ступени, увенчанные на изгибе гораздо более высокой башней [589].

Но Антиохия имела также Ипподром уже с IV века [590], и ярость споров между фракциями равнялась константинопольской. Святой Иоанн Златоуст напрасно проповедовал против бегов. Его слушатели с восхищением слушали его гомилии, но на следующий день возвращались на Ипподром.

Однако из этих сооружений наиболее посещаемым был театр. Во времена Либания (314-395) там еще играли классические пьесы, как «Ахарняне» Аристофана [591]. В следующем веке, напротив, мим, чьей родиной, впрочем, была Сирия, в конце концов вытеснил классический театр [592]. На атаки ревностных христиан, которые рассматривали его как демонического происхождения, ритор Хорикий из Газы противопоставлял обстоятельную апологию, в которой показывал услуги всякого рода, которые мог оказывать мим (исцеление больных, страдающих меланхолией, милости, полученные от императора, с которым только мим мог говорить свободно) [593].

Религия. – В конце IV века лишь немногим более половины жителей было христианами, но в этом городе удовольствий, согласно проповедникам, как святой Иоанн Златоуст, религиозная жизнь занимала бы мало места. Реальность должна была быть несколько иной. Культ апостолов и особенно святого Петра, который основал Церковь Антиохии раньше римской, праздновался с рвением, и антиохийцы с гордостью напоминали, что наименование «христиане» родилось в их городе [594]. Антиохийская богословская школа занимала большое место в религиозных спорах IV и V веков, и патриархи, будучи менее могущественными, чем александрийские, пользовались, однако, большим авторитетом [595].

В VI веке религиозное рвение народа Антиохии проявлялось в культе мучеников, чьи реликвии, почитаемые в специальных зданиях (мартирии), позже получили место в базиликах, где хоронили знатных персон рядом с телами святых и которые привлекали толпы паломников [596]. Сами церкви часто строились на средства богатых горожан, в Антиохии, как и во всей Сирии [597]. Монастыри были многочисленны в городе и окрестностях. Монахи, в частности столпники, и затворники, которые часто жили на последнем этаже башни на фасаде базилики, были объектом большого почитания [598].

Одним из самых знаменитых этих аскетов был святой Симеон Старший, который жил на вершине колонны неподалеку от устья Оронта (Порт-Сен-Симеон, ныне Кальат-Семан). При жизни он уже привлекал многочисленных паломников, к которым обращал гомилии. Его репутация была так велика, что он был известен вплоть до Лютеции, и он приказывал купцам-сирийцам, которые приходили поклониться ему перед отъездом в Галлию, передавать привет святой Женевьеве. Большой монастырь устроился близ этого места; после смерти святого в 459 году вокруг колонны воздвигли обширный круглый двор, на который выходили четыре базилики, из которых самая большая, расположенная на востоке, заканчивалась апсидой [599]. Житие святого Симеона Младшего, который прожил шестьдесят восемь лет на колонне (524-592), на Горе Дивной, в нескольких часах от Антиохии, точно воспроизводило житие первого Симеона, но из-за нехватки средств памятник, возведенный по образцу Кальат-Семана, не имел ни того же размаха, ни той же красоты [600].

Любопытный эпизод из истории Антиохии показывает религиозное рвение ее жителей. Когда землетрясение опустошило город в 588 году, всё население, босиком, с оливковой ветвью в руке, отправилось в процессии до мили от города, под страшным холодом, при падающем снеге, распевая литании и мольбы [601].

Напротив, сатирический и бунтарский дух жителей не щадил ни клир, ни даже патриархов.

В том же году комит Востока Астерий [602] [603], поссорившись с патриархом Григорием, подстрекал народ против него, обвиняя его в участии в Дафне в языческих жертвоприношениях. Григорий был оскорблен чернью и осмеян в театре. Император Маврикий отстранил Астерия, но новый комит Востока, Иоанн, позволил нападать на патриарха, которого один банкир обвинил в кровосмешении и который больше не осмеливался выходить из своего дворца, наложив на город интердикт. Однако ему удалось бежать, отправиться оправдываться перед василевсом и добиться приговора своего клеветника к бичеванию [603].

Торговый город. – Благодаря своему географическому положению, Антиохия вплоть до арабской оккупации была одним из важнейших складов Империи. Через свои два порта, Селевкию, вниз по течению на правом берегу Оронта, и Сен-Симеон на левом берегу, в устье реки, она участвовала в средиземноморской торговле, будучи таким образом связанной с пунктами прибытия азиатских караванов: дорога из Киликии через Сирийские Ворота (перевалы Амана на высоте 670 метров). Севернее Аман, прорезанный широкой брешью, пропускал дорогу в Месопотамию, используемую сегодня багдадской железной дорогой [604]. Посредник между Индией и Дальним Востоком, с одной стороны, и странами Запада, занятыми варварами, с другой, Антиохия была по своей торговле соперницей Александрии [605].

Бедствия и упадок. – К сожалению, эти источники богатства иссякли в VI веке из-за бедствий, которые обрушились последовательно на Антиохию: землетрясение 29 мая 526 года, которое разрушило почти весь город и унесло тысячи жертв; новые землетрясения в 528 и 539 годах; внезапный захват Антиохии Хосровом, массовые убийства, пожары, грабежи, уцелевшие уведены в плен и поселены в Персии в Новой Антиохии (539-540) [606].

Юстиниан восстановил город, от которого остались лишь стены, но пришлось сократить ограду и оставить снаружи остров на Оронте и дома, построенные в изгибах реки, для которой прорыли новое, более прямое русло. Прокопий с удовольствием перечисляет большие постройки Юстиниана, но, как заметил Жан Лассю, это здания общественного назначения, и нет речи о церквях или дворцах. Юстиниан приказал устроить цистерны, каналы, стены, но он не стремился украсить новый город. Она была слишком затронута, чтобы быть полностью восстановленной за такое короткое время. Час упадка пробил для нее [607].

3. В провинциях Азии

Древняя в Сирии, Месопотамии и Палестине, городская жизнь распространилась даже на арабские провинции с первых времен Римской империи. Далеко не исчезнув в VI веке, города стали более многочисленными и процветающими. Знаменательный факт: ипподромы были построены в центрах, которые никогда их не имели [608].

Источники. – Синекдем Иерокла насчитывает 145 городов в гражданском диоцезе Восток [609], а для менее обширной территории в своем «Описании римского мира» Георгий Кипрский называет 197 городов, не считая кастра и климатов, основанных Юстинианом [610].

Города Сирии. – Антиохия была разрушена персами так глубоко, что никогда не смогла вернуть свое прежнее процветание. По разительному контрасту, другие города Востока, пощаженные нашествием, никогда не были столь богаты, городская жизнь никогда не была столь блестящей, как во второй половине VI века. Именно тогда города украсились роскошными зданиями, в строительстве которых доминировали забота о богатстве и об изяществе: в базиликах, в монументальных гробницах, в монастырях, в частных домах муниципальной аристократии царит то же великолепие [611].

Мы уже описали многолюдные города базальтового региона Хаурана, чьи дома, прочно построенные и хорошо обустроенные, были оставлены в один день при приближении арабов и находятся сегодня в полной пустыне, где их нашли под песками почти нетронутыми [612]. Другие города известны нам по их руинам, вскрытым раскопками.

Таковой была Апамея на Оронте, основанная, как и Антиохия, Селевком Никатором, тщательно исследованная бельгийской археологической миссией под руководством Ф. Маянса. Город, занимавший 20 гектаров, пересекала главная улица, обстроенная портиками, шириной 23,50 м, на протяжении 2 километров. Мощения мозаиками на мифологические темы украшали тротуары под портиками. Самая красивая – та, что украшала дом, в зале, который имел 130 квадратных метров. В великолепной рамке из зелени выделяются, на светлом фоне, бестиарии и животные в натуральную величину и поразительной правдивости. Дата эры Селевкидов, начертанная на этом великолепном произведении, соответствует 539 году христианской эры [613].

В этих богатых городах те же вкусы к удовольствиям и спорту проявлялись с той же страстью, что и в Антиохии. Маршрут одного западного, посетившего Сирию, перечисляет особые таланты, мы сказали бы звезд, которые производит каждый из ее городов. Лаодикея славится своими возничими, Тир и Берит – своими мимами, Кесария – своими пантомимами, Гелиополь – своими флейтистами, Газа – своими боксерами (игроками в панкратий), Аскалон – своими борцами [614]. Берит (Бейрут) должен был своим престижем главным образом своей Школой Права, которая соперничала с константинопольской [615].

Палестина и Аравия. – Одновременно с Иерусалимом, Святым Городом, который в средние века считался центром мира, омфалосом, к которому обращались с молитвой [616], другие города Палестины сохраняли престиж от того, что были театром земной жизни Христа. Святилища были построены на самых местах, где произошли решающие события, о которых сообщают Евангелия: базилика Рождества в Вифлееме, три церкви на Фаворе, на самом месте, где Петр хотел поставить три шатра [617]. Чтобы лучше оживить эти воспоминания, художники и скульпторы создали новую иконографию, воспроизведенную на маленьких предметах, которые паломники увозили в свою страну.

Городская жизнь распространялась тогда за Иордан и в провинцию Аравию, как свидетельствует мозаика Мадабы (обнаруженная в 1897 году), которая представляла с большой точностью города Палестины, от дельты Нила, предположительно, судя по ее размерам, до Антиохии. Страна развертывается там с запада на восток, с ее горами, долинами, реками. Горы Иудеи черные, с каменистыми слоями, отмеченными мелкими черточками. Долина Гхор и пустыня Синая матово-белые. Мертвое море оттенено зеленым, с черными полосами. В Иордане резвятся маленькие желтые и черные рыбки. Города производят впечатление реальности: например, стены Иерихона с тремя большими башнями неравной высоты, разделенные воротами с фронтоном, улица с портиками в Газа, ведущая к базилике, три обелиска в Аскалоне, commemorating египетских мучеников, наконец, настоящий план Иерусалима с его улицами, обстроенными портиками, и, посредине, монументальная башня Гроба Господня. Узнают на севере ворота Святого Стефана, фланкированные двумя башнями, перед ними эспланада, украшенная колонной, далее большая продольная улица, в северо-западном углу многочисленные дома и на западе Яффские ворота. Надпись в апсиде церкви, кажется, датирует ее эпохой Юстиниана [618].

В Заиорданье мозаичное покрытие церкви в Наиме, местности, до сих пор не идентифицированной, представляло бестиарий, который, согласно надписи, был заменен около 729-730 годов геометрическими узорами [619], но что добавляет интереса к его открытию, так это его топографическая кайма, напоминающая кайму мозаики из Якто. Здесь памятники и церкви Палестины, с их названиями, разделены деревьями. Осталось лишь двенадцать маленьких картин, то есть половина первоначальной каймы [620].

В Бостре, метрополии провинции Аравия, удалось исследовать руины кафедрального собора, построенного в 512 году по круговому плану. Его купол того же плана имел 37 метров в диаметре и опирался на барабан, поддерживаемый восемью столбами, оставляя место кольцевому деамбулаторию, вписанному в квадрат, с четырьмя экседрами по углам. Балдахин, укрывавший алтарь, возвышался в центре, поддерживаемый колоннадой в виде четырехлистника [621].

В той же провинции Гераса (Джераш) находился важный город, очень процветавший в римскую эпоху. Его укрепления были перестроены в V веке, а при Юстиниане комит Флавий Элий частично восстановил главную улицу с колоннадами, которая выходила на Форум. Исследование руин выявило существование одиннадцати христианских памятников, среди которых компактная группа зданий, составляющих единое целое; они выходят фасадом в 30 метров на эту улицу, к которой их ось перпендикулярна. Это, во-первых, кафедральный собор, базиликального плана (конец IV века), за ним следует двор с портиками, с чудотворным фонтаном в центре, затем вторая базилика, мартирий Святого Феодора, возведённый священником Энеем в 496 году. Это здание сообщалось с баптистерием и прямоугольным атрием [622]. Аналогичная группа, менее сложная и расположенная по ширине, включала ротонду Святого Иоанна Крестителя, вписанную в квадрат и фланкированную по сторонам двумя базиликами, посвящёнными одна святому Георгию, другая святым Косме и Дамиану. Этот ансамбль датировался примерно 529-533 годами [623]. Последняя церковь, построенная в Герасе, была, вероятно, церковью епископа Генесия в 610 году, за двадцать два года до арабского нашествия [624]. Этот большой город, где греческий был господствующим языком, пострадавший от землетрясения 746 года, сохранялся, однако, вплоть до падения Омейядов (750), но исчез после переноса халифата в Багдад.

Этот ансамбль грандиозных произведений подразумевает значительные ресурсы, обусловленные большим экономическим процветанием, которое не исчезло с арабской оккупацией. В Сирии, впрочем, завоеватели приобщились к городской цивилизации.

Месопотамия. – В Месопотамии город-крепость Дары, построенный Анастасием в 505 году напротив персидского города Нисибина, был образцом градостроительства [625].

Эдесса, столица Осроены с римской эпохи, была населена сирийцами, но под властью Селевкидов эллинизм проник туда и распространил своё искусство и литературу. Эдесса от этого не перестала быть восточным городом, и это отличает её от больших сирийских городов. Вассальная эллинистических царей, она жила, с конца второго века до христианской эры, под династией Абгаров, которым был пожалован царский титул, но сирийский всегда оставался официальным языком, как свидетельствуют надписи [626] [627].

Город был расположен у подножия скального массива, в плодородной и хорошо орошаемой равнине. В самом городе пруд, питаемый подземными водами юго-западного плато, дал Эдессе имя Каллироя, «город прекрасных вод», согласно Плинию Старшему. На его берегах возвышались летние дворцы царей и знати, а также древнейшая церковь. Контрфорсы горы образовывали естественную защиту, к чему добавлялись двойная ограда и цитадель, внутри которой был построен зимний дворец. Двадцать пять ручьёв пересекали город и шли пополнять Скирт [627], водоток с нерегулярным течением, приток Евфрата. При Юстиниане одно из его наводнений вызвало разрушительное наводнение, которое разрушило часть города: император восстановил Эдессу, приказал выправить русло Скирта и прорыть туннель в скале, чтобы отвести его течение при выходе из города [628].

Эдесса была построена регулярно, и её улицы выходили к шести укреплённым воротам. Она была украшена красивыми площадями, как Форум, окружённый портиками, на берегу Скирта, и многочисленными памятниками: термы, театр, ипподром, большой госпиталь и многочисленные церкви [629].

Христианство было действительно очень древним в Эдессе, и, хотя дата его введения плохо известна, несомненно, что оно предшествовало 200 году, ибо обращение Абгара VIII после путешествия в Рим в 207 году – исторический факт. Эдесса, таким образом, одно из первых государств, сделавших христианство официальной религией [630].

Нам не приходится здесь заниматься ни развитием Эдесской Церкви, ни её мощной богословской школой, называемой Школой Персов, потому что её первые учителя пришли из Нисибина. Отметим лишь, что богословская литература Эдессы – на сирийском языке, как и так называемая Пешитта [631]. Сирийский и восточный характер города проявлялся в её религиозной архитектуре. Сирийский гимн в честь кафедрального собора Эдессы, перестроенного Юстинианом после наводнения 524 года, недавно переизданный и переведённый на французский, позволил Андре Грабарю восстановить его в основных чертах и проникнуть в его символический смысл [632]. Он был посвящён Божественной Премудрости (Святой Софии). Построенный полностью из камня, кубического облика, он был покрыт глухим куполом на угловых тромпах [633], окружён парадными дворами, украшенными тремя портиками с колоннами. Внутри стены были облицованы белым мрамором, «сияющим, как святое Лик Эдессы». Купол изображал звёздное небо и был окружён мозаиками на золотом фоне: образ вселенной, несмотря на свою малость.

Эдесса, впрочем, была знаменита в христианском мире и входила в число Святых мест, посещаемых паломниками. Она обладала двумя знаменитыми реликвиями: письмо, которое Христос написал бы царю Абгару, и которое было показано Сильвии Этерии в конце IV века, и чудесный портрет Христа, отпечатанный на ткани (мандилион). О нём будет речь далее [634].

4. Города Малой Азии и Понта Эвксинского

Кроме массивов центра, региона земледелия и скотоводства в византийскую эпоху, большие монументальные и населённые города, восходящие большей частью с эллинистических времён, возвышались, многочисленные, главным образом вблизи побережий и на островах. Атталидская династия и римские императоры оставили там свой след. Иерокл перечисляет 372 города для Анатолии, из которых 43 для одной только провинции Азия [635].

Во всех этих городах, где говорили только по-гречески, античные памятники были ещё неповрежденны, и с IV века многочисленные христианские памятники увеличили их великолепие. Несколько этих зданий, в Эфесе, в Никее, в Анкире, вызывали воспоминания о великих соборах.

Эфес. – Метрополия провинции Азия, Эфес оставался важным речным портом на Каистре, в 5 километрах от моря, в месте слияния четырёх долин [636]. Как в античности, торговый город, расположенный у порта, был увенчан акрополем. Именно там в византийскую эпоху находились главные христианские святилища, почти все перестроенные Юстинианом. Важнейшим было святилище Святого Иоанна Евангелиста, простой киворий под открытым небом в III веке, здание в форме свободного креста в V веке, с гробницей святого в геометрическом центре, наконец, то, что воздвиг Юстиниан по тому же плану, но с пятью куполами, по образцу Святых Апостолов в Константинополе [637]. С его престольным праздником 27 декабря совпадала ярмарка, которая привлекала в Эфес такое значительное число торговцев, что таможенные пошлины достигали в этот день 100 литр золота [638].

Напротив этого собора находился мартирий Семи Спящих, объект ревностного культа. Он включал пещеру, в которой семь братьев, бежавшие от гонения Деция в 250 году, укрылись бы и уснули, чтобы проснуться при Феодосии, и над ней обширное святилище, включавшее церковь и погребальные залы, где хоронили усопших [639]. Другие мартирии, восходящие к очень древней эпохе, находились в ограде под открытым небом [640]. В нижнем городе, на Форуме, немецкие раскопки вскрыли двойную церковь, посвящённую Богородице, состоящую из двух базилик с узкими проходами, общими для обоих зданий, построенных на одной оси. Именно там состоялся третий вселенский собор в 431 году [641] [642].

Вифиния. – Азиатская провинция, наиболее близкая к Константинополю, Вифиния, ставшая в VIII веке фемой Опсикий, имела два больших города: Никея, метрополия, театр самых значительных событий в истории Византии, от первого вселенского собора до переноса в её стены императорского правительства и двора на время существования Латинской империи. Другой большой город – Никомидия, порт, расположенный в глубине подлинного фьорда, узкого и врезанного в сушу.

Никея была основана в 316 году до христианской эры на берегах озера Аскания, на равнине у подножия Олимпа Вифинского. Созданная с нуля, она получила регулярный план шахматной доски, с четырьмя большими центральными улицами, пересекающимися под прямым углом и выходящими к четырём укреплённым воротам, которые можно было видеть с центрального перекрёстка [642]. Этот план сохранился в византийскую эпоху, в то время как сегодня от славного города осталась лишь деревня посреди обширной ограды, почти пустынной, которая имела 1200 метров в ширину на километр в длину [643]. Ограда, проложенная в виде неправильного многоугольника, была переделана римлянами, византийцами и сельджуками; она состояла из стены, фланкированной полукруглыми башнями, второго вала с такими же башнями и рва, в который можно было спускать воду из озера Аскания. Эта ограда, построенная из кирпича, в значительной части сохранилась. В её стены встроены четыре ворот, украшенные скульптурами, обусловленные щедростью римских императоров. Восточные ворота были прекрасной триумфальной аркой, которую почётная надпись приписывает Адриану [644].

В византийскую эпоху Юстиниан блестяще восстановил дворец, отремонтировал акведук, снабжавший город водой, общественные термы рядом с гостиницей курьеров, а также щедро одарил Никею церквями и монастырями [645]. Из всех этих чудес сегодня остались лишь руины церкви Святой Софии, построенной по базиликальному плану. Её исследование привело Брунова к признанию четырёх периодов строительства с V века до Палеологов [646], и, ещё довольно хорошо сохранившаяся сегодня, крошечная церковь с куполом на многогранном барабане, возвышающаяся из квадратного массива, со следами архаизма; посвящённая Успению Богородицы, она датируется, вероятно, первой половиной IX века [647].

Фригия и различные провинции. – Анкира (ныне Анкара) была с римской античности метрополией Фригии, знаменитой храмом Августа и надписью, в которой он вспоминал свою политическую карьеру. Построенная на плато, укрытая высокими горами от морских влияний, Анкира никогда не должна была быть большим центром. Её континентальный климат состоит из контрастов и всегда сухой (26 см дождя в год). В византийскую эпоху единственным богатством страны было скотоводство в степях, которые господствуют ещё и сегодня, и настоящим парадоксом является то, что турки сделали из этого «сурового города в своём круге мрачных высот» столицу своей республики [648]. От византийской эпохи остались мощная цитадель, построенная на горе, господствующей над городом, руины церкви Святого Климента, базилики с куполом, довольно похожей на церковь Успения в Никее, и многочисленные обломки скульптур, в частности капители с орлами [649]. Это значит, что почти ничего не известно о жизни жителей Анкиры, кроме того, что они страдали от войн между багдадским халифатом и Империей и что их город, взятый и опустошённый аль-Мутасимом в 838 году, был отвоёван и восстановлен в 859 году Михаилом III и спафарокандидатом Василием [650]. В храме Августа, превращённом в церковь, длинная погребальная надпись – на имя Евстафия, турмарха фемы Букеллариев, столицей которой была Анкира [651].

Мы почти не имеем сведений о жизни жителей городов внутренних областей, помимо епископских списков и исследований церквей. В Каппадокии хеттские традиции сохранились в архитектуре. В регионе Ургупа отец де Жерфаньон отметил, что, не говоря о монастырях, большинство частных жилищ частично подземные. Так обстоит дело в Ургупе, где дома взбираются по бесплодному утёсу и кажутся прилепленными к скале, у подножия которой простирается хорошо орошаемая и плодородная равнина [652]. Византийские авторы называют жителей Каппадокии троглодитами и рассказывают, что они живут под землёй [653].

Порты и приморские города. – Берега Анатолии, так богато изрезанные, окружённые островами, архипелагами, полуостровами, были благоприятны для устройства портов и стоянок, обустроенных с глубокой древности и всегда процветавших в византийскую эпоху. Часто идёт речь в источниках о маяках, построенных или отреставрированных, в Кесарии Палестинской [654], в Смирне в 671 году высоким сановником, Амвросием Миласеем, анфипатом [655]. В Памфилии большим портом, эллинистического происхождения, была Атталия, главный город морской фемы Кивирреоты. Раскопки в Турканбее вскрыли руины византийского города, который должен был быть великолепным [656].

Берега Эгейского моря и берега Эллады сливаются. С этой стороны едва ли есть античный порт – Смирна, Родос, Милет и т.д., – при исследовании которого не обнаруживается какая-либо византийская постройка. Берега Чёрного моря были обозначены портами Гераклея, Амастрида, Синопа, Трапезунд и, за побережьем Кавказа, портами Крыма, за устьем Дуная – портами Балканского полуострова. Существование этих портов предполагает очень активную городскую жизнь, о которой у нас есть лишь разрозненные сведения.

Трапезунд. – Из всех портов Чёрного моря важнейшим был Трапезунд, древняя греческая колония, чьё положение в начале дорог Кавказа и Персии принесло ему большое процветание во все эпохи его истории. Однако именно после установления в этом простом главном городе фемы государства, организованного по образцу императорского государства в Константинополе, при династии Великих Комнинов, Трапезунд, став столицей, достиг своего наибольшего развития [657].

Возле вод Чёрного моря, словно «построенная в поднебесье», город ярусами вздымал свои дома, церкви, башни, свою цитадель, венчавшую императорский дворец, к которому вела величественная лестница. Крепостные стены спускались к морю, будучи неприступными из-за глубоких оврагов. Вокруг – луга, текучие воды, дубы, сады, виноградники на склонах и вдали на юге – заснеженные горы. Город состоял из трёх ярусов. На вершине – старый Акрополь и императорский дворец, господствовавшие над вторым обводом стен, τό μέρον φρούριον [средняя крепость], древнейшей частью города, отделённой стеной от нижнего города, τό κάτω φρούριον [нижняя крепость], торгового центра, сообщавшегося со средним городом через двое больших ворот. Агора, на востоке, была главным базаром, а постоялые дворы и гостиницы находились за пределами крепостных стен. Это был также квартал мастерских и торговцев, «продававших самые драгоценные вещи в мире» [658]. Возле Ворот Мола находились заведения генуэзцев, защищённые настоящей крепостью. Именно на главной площади, где скапливались товары из Европы и Азии, из-за тесноты города происходили народные гуляния и даже торжественные придворные празднества, в Пасхальное воскресенье – торжественное приношение дани, πρόκυψις [прокипсис], воздаваемое василевсу [659].

Собственно город, с узкими улицами, где находился собор с причудливой медной кровлей, Панагия Хризокефалос, был населён высшим духовенством, аристократией, мелкими чиновниками, торговцами [660]. Церквей, ныне превращённых в мечети, было много, и почти все они были базиликами в форме греческого креста, с куполом, но с удлинением западного рукава [661]. Увеличение числа жителей, вызванное расширением торговли, привело к тому, что город перешагнул за крепостные стены и за овраги, через которые были построены мосты. Образовались большие предместья, окружённые лугами и садами, со своими кварталами и церквями. В случае опасности население укрывалось в городе, где оно оказывалось в тесноте, так что император Алексей II (1297-1330) расширил крепостные стены и сложными работами уменьшил ширину оврагов [662].

При Великих Комнинах город был процветающим и хорошо управляемым. Ночью по улицам ходили сторожа (νυκτοταλαλίοι [никтоталалиой]), которые уплачивали откупщикам налогов сбор за право заниматься своим ремеслом. Фрагменты надписей показывают, что Алексей II, по их жалобе, восстановил освобождение от этой повинности, которое уже было им даровано [663]. Вода в изобилии доставлялась большим акведуком, построенным Юстинианом [664] и посвящённым святому Евгению, почитаемому покровителю города, замученному при Диоклетиане; его культ занимал такое же место, как и культ святого Димитрия в Фессалонике. Не только церковь и монастырь были посвящены ему [665], но его изображение было высечено на башнях крепостных стен и выгравировано на монетах [666]; большинство детей получали его имя при крещении [667], сборники чудес, приписываемых ему, читались с благоговением [668], театр, расположенный к югу от главной площади, служил для панегирий, проводившихся в его честь [669].

Неподалёку оттуда тзиканистерий служил для гонок на колесницах, а также для игры в поло.

Таким образом, при династии Великих Комнинов Трапезунд стал столицей Востока, крупным рынком Чёрного моря и одним из главных интеллектуальных центров эллинизма, но с некоторыми чуждыми элементами, пришедшими из соседних провинций Азии, о чём свидетельствуют некоторые турецкие термины, употреблявшиеся в городской топонимии.

Крым. – Как во времена Митридата, Трапезунд поддерживал торговые связи с Крымом, приморская часть которого была занята племенем готов, находившихся под властью Византии, в то время как в северных степях последовательно обосновались гунны и несколько туранских народов, кочевников, искавших пути на Запад [670].

Мы не будем возвращаться к любопытному муниципальному устройству Херсона [671], но важно отметить длительное сохранение городской жизни в этой старой византийской колонии. Мы, впрочем, плохо знаем жизнь этих странных городов, где готский язык сохранялся долгое время [672], но где греческий язык навязался местным жителям, отчего население стало многозычным: некий гот из Крыма, прибывший в Новгород в XII веке, говорил по-гречески, по-латыни и по-русски [673].

В этих городах господствующим классом были купцы, предпринимавшие далёкие путешествия, чтобы доставить продукты севера в порты Крыма. Это пёстрое население было беспокойным, и «кричать, как гот» стало поговоркой ещё в VI веке [674]. Юстиниан взял города Крыма под свою защиту, отстроил их укрепления, занял Боспор (Керчь), где, согласно одной надписи, он восстановил царский титул. Наконец, он воздвиг церкви и монастыри, даже на Таманском полуострове. Прокопий сообщает нам, что в Дори готы, поставлявшие воинов Империи, ещё не были «заперты в городах» [675].

Забота императорского правительства о Крыме продолжала проявляться и после Юстиниана, как показывают некоторые свидетельства: обнаружение в Херсоне в 1906 году руин церкви в форме греческого креста IX века [676]; надпись из Херсона от имени Исаака Комнина, датированная 1059 годом, напоминающая о восстановлении «железных ворот претория» и всей крепости (кастрона) Львом, патрикием и стратигом фемы Херсон [677]. Городская жизнь ещё процветала в Крыму во время турецкого нашествия и распространилась в Южную Русь.

5. Запад: Иллирик, Эллада

В VII веке контраст велик между Азией, богатой городами, и обезлюдевшим от нашествий Западом: уничтожение гуннами Сирмия, великой крепости на Дунае (448) [678], разорение далматинских городов аварами и славянами, чьё нашествие уничтожило епископства и города. Салона, город мучеников, христианская столица Адриатики, была уничтожена одновременно с другими городами, о которых больше не упоминается в истории. Часть её жителей укрылась во дворце Диоклетиана, который был укреплён, и вела там сначала жизнь осаждённого народа, затем, когда варвары стали менее враждебными, они создали настоящий город, сохранивший своё первоначальное название – Дворец (Спалато, Сплит), превратив в церкви гробницу Диоклетиана и другие языческие памятники, сохранив главные улицы и, в частности, красивую колоннаду вестибюля и внушительный фасад собственно дворца [679].

Городская жизнь, для которой там была подготовлена готовая основа, легко восстановилась в Спалато. То же самое произошло с Сирмием (Митровицей), отвоёванным у гепидов в 565 году Юстином II, но оставшимся на семнадцать лет одним из главных стратегических пунктов в длительной битве, которая велась между Византией, аварами и славянами (565-589) [680]. То же самое произошло со всеми городами на Дунае, из которых, по крайней мере, несколько, как Белград, не исчезли.

Таким же образом города Адриатики, говорящие на латыни, – Рагуза, Задар, Диррахий, Аквилея, – сумели защититься от захватчиков, в то время как на островах Риальто Венеция становилась городом, постепенно организованным по образцу Константинополя, чью цивилизацию она переняла, но не язык.

Фессалоника. – На Балканском полуострове, благодаря своему стратегическому положению и сопротивлению варварам, Фессалоника после разрушения дунайских городов стала столицей Иллирика, важнейшим стратегическим центром Империи после Константинополя. Город эллинистического основания [681], построенный амфитеатром на склонах горы Кортиах, вероятно, с шахматной планировкой, он сохранил от своего древнего устройства нынешнюю длинную улицу Вардар, которая являлась продолжением via Egnatia и выходила к великолепной триумфальной арке Галерия, воздвигнутой около 306 года до н.э. Её положение в устье Вардара делало её портом первого разряда, рынком большой активности. Её ежегодная ярмарка, начинавшаяся в день праздника покровителя города, святого Димитрия, 20 октября, длилась шесть дней и привлекала купцов всех рас и языков. Это было также время большого паломничества, которое посещали в течение всего года. Этот культ святого Димитрия был столь же ревностным, как культ святого Евгения в Трапезунде, святого Андрея в Патрах, святого Марка в Венеции.

Чудеса святого Димитрия были изображены в великолепной базилике, посвящённой ему, и их сборник, имевший официальное значение, является одним из главных источников истории города и, в частности, безуспешных попыток славян захватить его [682].

Население, в основном греческое, насчитывало, впрочем, многочисленных иммигрировавших славян. Фессалоника была центром славянских исследований, и именно там, вероятно, Кирилл и Мефодий готовились к своим миссиям [683].

Таким образом, начиная с VI века Фессалоника предстаёт как одна из великих столиц Империи, торговый город, религиозный центр и центр высокой культуры. Она не только сохраняла часть своих античных памятников, но и была центром христианского искусства, почти столь же богатым, как Константинополь, и она сохранила внушительное количество церквей и святилищ, украшенных мозаиками, очень хорошо отреставрированных архитекторами Греческой Комиссии исторических памятников [684].

Филиппы. – Построенные Филиппом, отцом Александра Великого, на плодородной равнине, расположенной на отроге Балкан на севере, обрамлённой с запада горой Пангеон и с востока Орбелосом, чей отрог образовывал их акрополь, этот город своим развитием обязан тому, что он был этапом на via Egnatia и легко сообщался с портом Неаполис (нынешний Кавала) [685]. Там высадился святой Павел, и именно им была создана первая христианская церковь в Европе [686]. Филиппы были в то время процветающим городом и оставались таковым, о чём свидетельствуют их памятники, их Форум и их две большие, очень оригинальные базилики, одна V века, другая, относящаяся ко времени правления Юстиниана, но так и не достроенная [687]. Затем город был занят болгарами около 836 года [688], отвоёван Византией, но так и не смог оправиться. Последняя обнаруженная в нём надпись датируется временем Никифора Фоки и напоминает о строительстве новой крепостной стены в 965 году [689]. Епископские списки показывают упадок его митрополии, остававшейся без предстоятеля в течение долгих лет уже с XIV века. Хотя титул митрополита Филиппского присваивался вплоть до 1721 года, город уже давно не существовал [690], и потребовались глубокие раскопки Поля Лемерля, проведённые с 1935 по 1939 год, чтобы извлечь его руины на свет. К сожалению, как он говорит, внутренняя история города известна меньше, чем исторические события, ареной которых он был.

Эллада. – Города Греции, столь многочисленные в античности, в значительной степени исчезли из-за разорений, причинённых готами, упразднения оракулов, игр, языческих святилищ и Афинского университета Юстинианом (529). В последующие века пиратство славян, нарентанов, западных сарацин довершило обнищание страны. Города, продолжавшие носить знаменитые имена, предстают пришедшими в упадок или даже превратившимися в местечки. В Афинах Парфенон был превращён в церковь, посвящённую Богородице (παρθένος [парфенос]) [691], и императрица Евдокия (Афинаида), вышедшая замуж за Феодосия II (423-450), обогатила свой родной город двенадцатью христианскими святилищами [692]. Афины, ещё очень процветающие при воцарении Юстиниана, к VII веку стали совсем маленьким городком, который этот император превратил в крепость, используя памятники прошлого [693].

Среди городов, уцелевших от разрушения, Фивы стали важнейшими, и именно они были выбраны в качестве столицы фемы Элладиков, созданной в конце VII века. Когда Ирина прибыла, чтобы выйти замуж за Льва Хазара, её родина, Афины, была уже лишь маленьким провинциальным городком [694], ревностно приверженным почитанию икон. Без определённых доказательств Ирине приписывают строительство в Афинах изящной церкви Панагии Горгоепико (называемой Старой Митрополией), которая не предполагает очень многолюдного города [695], что подтверждается другими средневековыми церквями Афин, чей стиль и размеры схожи.

Население городов Эллады, часто обременённое налогами, должно было быть очень беспокойным. В 1040 году оно дошло до того, что призвало болгар, которые на время заняли Пирей и плохо обращались с западными паломниками. В 1082 году торговые города (и, следовательно, процветающие), перечисленные в хрисовулле, дарованном Алексеем Комнином венецианцам, это: Фивы, Афины, Коринф, Навплион, Корон, Корфу, Эврип (Негропонт), Деметриада (залив Воло) [696]. В XII веке шёлковая промышленность обосновалась в Фивах. Ловцы пурпура в Эгейском море были освобождены от военного налога. Напомним, что Фивы были разграблены норманнами, которые перевезли самых искусных шелкоткачей в Палермо. После их ухода шёлковая промышленность была восстановлена и вновь обрела активность [697]. Напротив, жители городов совершенно не знали славного прошлого своей страны и говорили на языке, непонятном для столичного учёного, такого как их архиепископ Михаил Хониат; он чувствовал, что становится варваром среди варваров, своих епархиан [698].

Пелопоннес. – После нашествий славянских племён, которые обосновались в VII веке в районе Тайгета (милинги и эзериты) [699], городская жизнь пришла в упадок во внутренних областях Пелопоннеса и сохранилась лишь на побережье полуострова, в Коринфе, Патрах, Короне, Модоне, Монемвасии. Город, занимающий столь важное место в истории древней Греции, Спарта, был всего лишь маленьким провинциальным городком, едва упоминаемым в хрониках и известным лишь по житию святого Никона Метанойта, малоизвестного чудотворца X века [700]. Уроженец Понта, Никон посвятил свою жизнь проповеди и получил своё прозвище благодаря тому, что начинал свои проповеди ритуальной фразой: «Metanoeite, покайтесь». Свои первые успехи он обязан обращению отпавших критян, вновь ставших подданными Империи после завоевания их острова Никифором Фокой в 961 году, затем он посетил Грецию и окончательно обосновался в Спарте, где приобрёл большую популярность [701]. Его биограф, который, по-видимому, был его учеником, относит к концу его жизни предсказание восстания двух Вард против Василия II и капитуляцию Склира [702].

Картина, которую биограф святого Никона рисует о Спарте, – это картина города не слишком важного, однако же являющегося резиденцией епископа и стратига [703]. Его население включает нотаблей [704], народ и колонию евреев, которых святой Никон убедил власти изгнать за пределы городских стен после эпидемии, унёсшей много жертв [705]. Эти израильские колонии были многочисленны и процветали в XII веке и иногда состояли из земледельцев [706]. В самой Спарте евреи занимались морской торговлей, в частности в X веке с Венецией. Эту торговлю питали местные промыслы: крашение пурпуром, изготовление пергамена, шёлковая промышленность [707]. Город, впрочем, был разделён в вопросе о евреях, и один из их защитников, Малакин, известный своей светской учёностью [708], оказывал яростное сопротивление святому Никону и тайком вводил евреев в город [709]. Около 998 года, когда болгары попытались вторгнуться на Пелопоннес, он был обвинён в измене (попытке дезертирства). Арестованный и заключённый в тюрьму, он был слишком счастлив прибегнуть к заступничеству Никона, чтобы получить прощение от Василия II [710].

От своего славного прошлого Спарта сохранила свою агору, которая служила дорожкой для конных скачек и игры в мяч [711]. Стратиг, большой любитель спорта, без церемоний приходил играть в мяч со своими администраторами. Именно на этой площади, после торжественной процессии духовенства и народа, Никон заложил первый камень церкви, в строительстве которой все жители участвовали своими деньгами. Материалы и рабочая сила поставлялись из региона. В день освящения обнаружилось, что имеются строительные дефекты [712], и когда игроки в мяч захотели возобновить свои упражнения во время богослужения, они навлекли на себя строгое внушение Никона, у которого произошла резкая перепалка с губернатором [713].

Такова была жизнь, которую вели в X веке в маленьком провинциальном городке, где некоторые учёные ещё говорили о Законах Ликурга, с мудростью которых они сравнивали увещевания красноречивого монаха [714]. Впрочем, святой Никон не ограничивался проповедью покаяния в Спарте, но проникал также к славянам Тайгета: милингам и эзеритам [715], а также к майнотам, оставшимся язычниками, и среди этих народов он обратил многих [716].

По отношению к императорской власти Спарта была прежде всего военной крепостью. Однако в 1209 году она была занята франками и стала фьефом Ла-Кремонь [717]. Завоевание Пелопоннеса продолжалось не без сопротивления. Осада Монемвасии, ныне деревни рыбаков, которая в XIII веке была одним из больших портов захода в Средиземном море, длилась два года (1246-1248) [718]. В 1245 году Гийом де Виллардуэн захватил Коринф и Навплион. Чтобы покончить со славянскими и майнотскими кланами, он построил на отроге Тайгета замок Мистру и восстановил крепость в Мани [719].

Известно, что Гийом де Виллардуэн, взятый в плен в битве при Пелагонии (1259), был вынужден уступить замок Мистры Империи, что Константин, брат Михаила VIII, основал там свою резиденцию, и что около 1265 года жители Спарты, которым угрожала новая атака Виллардуэна, укрылись под стенами замка, занятого имперскими войсками [720]. Рождался новый город, и под управлением деспота он должен был стать столицей Пелопоннеса, последним прибежищем эллинизма, новейшим примером города, созданного с нуля.

Сегодня Мистра – это почти что поле руин, с тех пор как в 1779 году восстание албанцев разрушило город, а греки отстроили Новую Спарту на равнине в 1834 году. Построенная на склоне, вершину которого занимает замок Виллардуэна, на высоте 621 метр, Мистра состояла из нескольких кварталов, разделённых крутыми склонами. Прежде всего, это лучше всего сохранившийся ансамбль – Митрополия, с её собором, посвящённым святому Димитрию, перестроенным в 1302 году, и её атрием в два этажа с деревянными перекрытиями. Она находится на высоте 380 метров и является частью Нижнего города вместе со своим необычным монастырём Перивлептос, построенным на склоне (вторая половина XIV века). Своды его апсид опираются на диафрагмальные арки, которые напоминают арки овернской романской архитектуры [721].

Главная северная улица, ведущая к Митрополии, вымощена речной галькой, загромождена крапивой и случайно выросшими деревьями и на довольно большом протяжении перекрыта сводами [722]. С неё открывается великолепный вид на равнину Лаконии и позволяет увидеть порт Гитион. Так попадают в более богатый квартал, над которым доминирует маленькая церковь в форме греческого креска Евангелистрия, оставляя слева дорогу на холм Пантанассы. Справа – группа Афендико, владычицы Бронтохиона (1290-1295) и Святых-Феодоров (1366) [723].

Главная улица достигала Верхнего города серпантином и выходила ко Дворцу Деспота, окружённому стеной, прорезанной Навплийскими [724] и Монемвасийскими воротами. Сохранился участок стены, направленной на восток к Пантанассе, и эта стена спускалась, образуя редюит, защищённый двумя башнями. Главные ворота, Сидеропорта, находились возле церкви Святого Николая и закрывались двустворчатой дверью. На том же уровне находятся дома с балконами на первом этаже, поддерживаемыми кронштейнами, соединёнными арками. Многие лишены кровли. Турки превратили этот квартал в базар и воздвигли мечеть на месте церкви при дворе, посвящённой святой Софии [725].

Правительственный дворец в целом господствует над террасой Святой Софии. Он состоял из ряда залов, из которых два, особенно, пересекавшиеся под прямым углом и образующие большой холл, примыкали к крепостным стенам. Стены правого крыла, самого древнего (XIV век), были прорезаны окнами с остроконечными арками. Левое крыло, более единообразное, включает несколько этажей сводчатых залов длиной 40 метров, с окнами с полукруглыми арками и стенами, украшенными расписным стуком. На фасаде – скульптурная облицовка, а внутри – двойной портрет деспота и деспоины, по-видимому, указывают на тронный зал [726]. Выше, на высоте 512 метров, возвышалась базилика Святой Софии, построенная деспотом Мануилом Кантакузином (1350) и удлинённая за счёт нартекса [727].

Господствуя над Верхним городом на 100 метров, с его зубчатыми башнями, сероватыми стенами и многочисленными брешами, замок Виллардуэна возвышается на вытянутой и отвесной скале, у подножия стены Тайгета. Остатки франкской постройки немногочисленны, и нынешние сооружения относятся к византийской и турецкой эпохам [728]. На юго-западе более низкий двор (байли западных крепостей) включал помещения для гарнизона, часовню, круглую сторожевую башню на оконечности скалы. Слева находились покои принца и принцессы. В скале был вырублен резервуар для воды [729].

Наконец, у подножия замка, к юго-западу, монастырь Богородицы-Царицы, Пантанасса, соединён дорогой с Верхним городом и спускается по головокружительным склонам к Перивлептосу. Пантанасса была основана между 1428-1445 годами Иоанном Франгопулосом, протостатором деспота Константина Драгаша, на одном из самых живописных отрогов Верхнего города [730], который делает ещё более изящным портик с колоннадой, сопровождаемый квадратной колокольней в два этажа, каждый с тремя аркадами, причём центральная превышает другие. На верхних этажах фронтоны проникают в шпиль [731]. Нельзя отрицать там работу мастера готики, шампанского происхождения [732].

Сегодня среди бесформенных руин приходится представлять себе это последнее градостроительное творение. Неизвестно, где Гемист Плифон, последний из эллинов, учитель Виссариона, преподавал и мечтал о возрождении Греции: мысленно нужно вызывать из этих убогих руин великолепие зданий, пышность процессий, активность промышленности и торговли, последнее проявление жизненной силы, данное Византией.

6. Византийский Запад

На Западе города постепенно исчезали при контакте с варварскими народами или сохранялись лишь благодаря временному пережитку античной цивилизации или благодаря византийскому восстановлению. Но там едва ли видна непрерывная традиция, которую можно было бы сравнить с традицией восточных или эллинских городов.

Карфаген и Африка. – Карфаген, считавшийся одной из столиц Империи, не пострадал от вандальского господства с 433 по 538 год и сохранял при Юстиниане великолепие своего римского прошлого: акведук Адриана, идущий с массива Загуан, его Форум, его амфитеатр, его театр на холме Одеона, проконсульский дворец на вершине исторического холма Бирса, его широкие улицы, пересекающиеся под прямым углом, в частности улица банкиров. Город и порт, до того открытые, были окружены укреплениями при Феодосии II в 425 году [733]. Цирк, расположенный к юго-западу от Бирсы, имел почти те же размеры, что и Circus Maximus в Риме. Наконец, большие христианские базилики, напоминавшие о мучениках Карфагена, та, что Дамус-эль-Карита, с её девятью нефами, или та, что Святого Киприана, обнаруженная в 1915 году, относились к IV веку, и Юстиниан увеличил их число [734].

Византийское восстановление, последовавшее за падением Вандальского королевства, было, впрочем, самым блестящим периодом городского развития в Африке. Под защитой крепостей, возведённых Юстинианом, в ныне пустынных регионах царило большое процветание, и порты поддерживали оживлённую торговлю с Константинополем, Галлией и Италией [735]. Византия занимала порты Триполитании и Визацены, мощные цитадели внутренних областей, обе Мавретании вплоть до Септема (Сеута). К Африке относились Балеарские острова, Альхесирас, Корсика, Сардиния [736]. На побережье стиль построек был совершенно византийским, в то время как латинские традиции сохранялись во внутренних областях [737]. Обучение было реорганизовано, и любопытно отметить, что греческий язык занимал в нём большое место [738].

Ничто не предвещало, что через несколько лет столь блестящая цивилизация исчезнет перед лицом ислама.

Рим и Италия. – В Риме и Италии война с готами оставила руины, по сравнению с которыми ущерб, причинённый в Африке, кажется менее значительным. Грабежи Алариха, разорение Рима Гензерихом, война с Тотилой, поход лангобардов разорили или опустошили множество городов. Именно в V и VI веках древний Рим исчез, и сократившееся население начало селиться среди руин древних памятников. Именно в то же время, в частности при святом Григории Великом, как и во всех городах, муниципальная власть, вопросы снабжения, правосудия и обороны всё больше переходят в ведение епископов, и это движение приобретает тем больший размах, что речь идёт о понтифике, обладающем тогда первенством чести во Вселенской Церкви. Уже в Риме и в итальянских городах намечаются контуры средневекового режима, при котором герцоги являются уже не представителями василевса перед подданными, а представителями населения перед властью. На смену городскому режиму приходит феодальная власть. В Риме триумфальная колонна, воздвигнутая на Форуме в честь Фоки, – последнее проявление римского лоялизма по отношению к императору [739].

Так обстоит дело во всех городах, и, кроме того, вскоре после этой эпохи, во время иконоборческих гонений, население Рима частично состояло из эмигрантов, греков или сирийцев, некоторые из которых занимали кафедру святого Петра и которые вводили в литургический календарь Рима константинопольские обычаи: церковь Санта-Мария-Антиква и её убранство являются убедительными свидетельствами этого [740].

В отличие от других городов, Равенна со времён Гонория является императорским городом, резиденцией императоров Запада – от Гонория до Ромула Августула, с 395 по 476 год, затем – Теодориха и Амаласунты (478-534), и, наконец, представителей императорской власти – экзархов, вплоть до 754 года [741]. Унаследовав статус военно-морской базы Ранней Империи, Равенна в этот период предстаёт величайшим городом Италии, украшенным главным образом Галлой Плацидией, дочерью Феодосия Великого, Теодорихом, Юстинианом при содействии Юлиана Аргентария. Таким образом, Равенна олицетворяет собой один из decisive периодов византийского искусства. Кроме того, её предместье Классис занято колонией сирийцев [742], обладающей монополией на торговлю с Востоком, откуда она ввозит в Италию не только природные продукты, но и произведения искусства, и обычаи. Такие произведения, как поэмы Сидония Аполлинария в V веке или несколько более поздняя хроника равеннских епископов Агнелла, позволяют нам познакомиться с жизнедеятельностью города, который долгое время был крупнейшей византийской колонией в Италии.

Изгнанная в VIII и XI веках из этой Италии, которая была колыбелью её Империи, Византия сохранила, по крайней мере, подлинное духовное и художественное верховенство, которое продолжилось вплоть до эпохи Возрождения в Венеции, в Южной Италии и в ослепительной нормандской Сицилии. Но городская цивилизация, которая сияет в этих регионах, – уже не Византия в её чистоте: появляется новый тип монументального города, и, освобождённый от исключительного вдохновения одной культуры, объединяя в одних стенах всё самое прекрасное, созданное цивилизациями народов, он готовит рамки, созданные по желанию для нового гуманизма.

КНИГА ТРЕТЬЯ. Экономическая жизнь.

Глава VI Деревни и сельская экономика.

1. Сельские поместья.

Деревня, χώρα; противопоставлялась городу, πόλις, и была подчинена ему административно. Она включала деревни, κώμαι, небольшие образования, очень многочисленные вплоть до первого раздела Империи в VII веке, обслуживаемые хореписками, и поместья, προάστεια, χωρία, κτήματα, ἀγροί, начиная от господского владения и кончая крестьянским наделом земли (στάσιον). Часто деревни были окружены большим поместьем, и различие не всегда было четким между муниципальными чиновниками (протокометами), получавшими приказы от губернатора провинции, и μείζων, μειζότερος, управляющим частным поместьем [743].

Каждое поместье образовывало единицу, обозначаемую собственным именем. Так, после своего отречения в 730 году патриарх Герман удалился в своё родовое поместье Платанион [744]. Малые поместья, позднее включенные в крупное владение путем наследования или покупки, сохраняли свое первоначальное название: дарение Михаила Палеолога в 748 модиев (около 62 гектаров) включало двадцать два названия владений [745]. В IV веке средний тип поместья представлен Аннези, владением святого Василия, расположенным у подножия высокой горы, покрытой лесами, на плодородной и хорошо орошаемой равнине, пересеченной с двух сторон глубокими долинами. Дом укрыт другой тесниной, которая поднимается возвышенностью, откуда открывается вид на равнину и на богатую рыбой реку, ниспадающую живописными водопадами [746].

Поместье Боскитион, расположенное в области Вифинийского Олимпа и превращенное игуменом Платоном, дядей Феодора Студита, в монастырь, отличалось такой же прохладой [747]. В Малой Азии водные источники, естественно, были востребованы, и то, что составляло ценность 48 поместий, которыми Филарет, тесть Константина VI, владел в Понте в VIII веке, заключалось в том, что каждое из них имело источник проточной воды [748].

Колебания цен на земли. – Сведения имеются только по документам со Афона, которые указывают на чрезвычайно изменчивые цены. В Хиландаре крестьяне из Серр продают небольшие участки пахотной земли, цена которых может варьироваться от 2 до 9 дукатов. Между 1296 и 1333 годами цена модия виноградника (στρέμμα) может подняться с 1 до 24 номизм, и разрыв иногда бывает еще более значительным [749]. Земли измерялись с помощью веревок и упряжек волов имперским апографом [750]. Миниатюра из Октатевка Сераля показывает крестьян, натягивающих веревки перед хозяином поля, одетым в хламиду: другой персонаж вытаскивает шары из мешка для регистрации измерений [751].

Режим византийской собственности никогда не был стабильным из-за конфискаций, войн, нашествий, которым он подвергался.

Нельзя поверить, что крестьяне Серр по своей собственной воле продали такое большое количество виноградников монастырю Хиландар между 1293 и 1333 годами [752]. Вот другие характерные примеры. Поместье Мезолимне близ Фессалоники принадлежало Стефану Малеину, оно было подарено Никифором Вотаниатом франкскому наемнику Отгону и Льву Вааспракинту. Затем оно у них конфисковано вследствие их предательства, согласованного с Раулем де Понтуаз. Тем временем к власти приходит Алексей Комнин и награждает своих сторонников конфискованными землями. Один из них, Лев Кефала, шесть месяцев держался в осажденной Боэмундом Лариссе и тем самым позволил василевсу деблокировать крепость. Алексей, узнав, что Лев и его отец были его первыми сторонниками при Никифоре и что сам он был пожалован этим принцепсом поместьем, которым так и не завладел, дарит ему, среди прочих владений, поместье Мезолимне [753]. Пожалования земель в качестве политических наград стали обычным явлением.

В последующие века монастырские архивы показывают, что некоторые владения переходили в выморочное состояние, либо полностью, либо лишь наполовину. Небрежность, с которой составлялись акты, часто давала повод для судебных процессов. В XIV веке, во время гражданских войн, в канцелярии царил беспорядок. То или иное владение могло быть добросовестно пожаловано двум разным лицам, например, χωρίον, данное в наследственное владение Андроником IV его домочадцу Мануилу Тарханиоту (май 1378 г.), хотя эта земля уже была разделена между двумя другими фаворитами того же принца, или же подарок, который Мануил II делает одной из своих теток, – здание (αὐλή) в Фессалонике, которое его дедушка и бабушка, Анна Савойская и Андроник, подарили монахиням этого города. В 1415 году он приписывает дом своей тетке, затем государству, затем монастырю Лавра. Наконец, после протеста монахинь он отменяет три диплома и делит все между двумя монастырями, Фессалоники и Лавры [754].

2. Элементы крупных поместий

В первых двух томах «Византийского мира» можно было видеть, что социальная история Византии была не чем иным, как перманентной борьбой между крупными землевладельцами и центральной властью. Завоевание власти архонтами положило конец этой борьбе. Здесь же речь идет о совершенно ином: мы попытаемся описать реальную жизнь, которую вели в этих поместьях, их управление, элементы их населения и их эксплуатацию.

Крупные поместья появляются, как на Востоке, так и на Западе, после великого экономического кризиса III века. Передел земель обусловлен уменьшением стоимости серебра и burdens, которые ложатся на мелких собственников, вынужденных по контракту отдаваться под защиту крупных и становиться колонами-адскриптициями [755]: патрон получает право взимать налог с крестьян и перечислять его непосредственно в фиск. Государство долго пыталось обойти это законодательство, которое составляет режим автопрагии и делает высоких чиновников, принадлежащих к аристократии, обладателями власти и богатства [756].

Поместья Апионов в Египте. – Наиболее известная организация – это организация Апионов в Египте, настоящей династии, о которой папирусы сообщают нам с 488 по 625 год примерно. Это семья высокопоставленных чиновников, не обязательно египетского происхождения, но чьи интересы, по-видимому, связаны с областью Оксиринха, метрополии Аркадии.

Первый известный – Апион Феодосий-Иоанн, иллюстрий, комит Священного Консистория и praeses (губернатор) провинции Аркадия [757]. Это, без сомнения, тот же самый, который, будучи монофизитом, был стратигом Анастасия в Персии в 503 году, затем примкнул к православию при Юстине I и был назначен префектом претория [758].

При Юстиниане семья находится в зените своего влияния. Сын Апиона I, Стратегий (I), комит доместиков и крупный землевладелец Оксиринха, занимал пост префекта августала вплоть до 523 года. В 533 году Юстиниан поручает ему представлять себя на совещании, проведённом между православными и монофизитскими епископами. Из протоколов собора мы узнаём, что после того, как он был магистром оффиций, он стал комитом священных щедрот с титулом gloriosissimus patricius [759]. Он исполняет эти обязанности в самый блестящий период правления Юстиниана, во время издания Кодекса, великих побед Велизария, реконструкции Святой Софии, заключения мира с Персией. Прокопий восхваляет знатность его происхождения и его мудрость: он называет его одним из двух сановников, на которых была возложена задача улаживать распри между арабами, союзниками персов или римлян [760]. Эдикт XIII (реформа Египта) восхваляет его управление [761]. Стратегий, впрочем, не пренебрегал своими поместьями и приказывал присылать себе отчёты своих управляющих в Константинополь, в то время как к высшим государственным должностям он присоединял и более скромную – пагарха Оксиринха [762].

Апион II, сын Стратегия, один из последних частных лиц, получивших консулат (540 год), похоже, сделал всю свою карьеру в Египте, где он был дукой Фиваиды (549-550 годы) и неоднократно упоминается как трибун, защитник или пагарх местности, расположенной в его владениях [763]. После него Апионы вновь становятся полностью египтянами. Был найден проект раздела его наследства, составленный в момент его смерти его наследниками (577-579 годы). Последний Апион, упомянутый в папирусах, – Стратегий III (615-625 годы), и об этой семье больше не упоминается после персидского нашествия [764].

Апионы, впрочем, не единственные крупные землевладельцы Египта, упомянутые в ту эпоху: они, по крайней мере, самые значительные. Наряду с ними, некоторые другие имеют владения, разбросанные в нескольких номах, где их представляют управляющие или главные арендаторы. Список двадцати видных лиц, включая нескольких женщин и группы наследников, перечисляет платежи, произведённые в фиск в 570 году [765]. Всё это – ничто по сравнению с настоящим государством в государстве, которое составляли владения Апионов.

Эти владения были распределены по четырём номам, самые важные – вокруг Оксиринха и в Файюме [766]. Некоторые цифры дают представление об их богатстве. В этих владениях превышение доходов над расходами оценивается в 178 литр золота в год, что представляет собой жалованье префекта августала. У Апионов для управления этими землями было по крайней мере двадцать уполномоченных, которые имели свою подпись (проноеты). Когда они проживают в поместье, количество зерна, требуемое для службы «нашего господина и хозяина», всегда упоминается, как и вино и другие припасы (cellarica) [767]. Служащие, которые управляют этими владениями, образуют хорошо устроенный корпус, совершенно обособленный от государственных агентов. Акты упоминают кассиров (нескольких известных по именам), банкиров, хартулариев, юристов. Схоластик Феодор из Кинополя получает ежегодный дар в 50 артаб пшеницы [768]. Служба перевозок, на лодках, на лошадях, на почтовых станциях, хорошо организована. В 612 году лодочник, на которого была возложена доставка ритора в Александрию [769]. Обширные конюшни включали лошадей для быстрых курьеров (Ὀξὺς δρόμος) или для обычных сообщений (βαδιστικὸς στάβλα). Акты упоминают также верблюдов, мулов и целую флотилию под началом столаров (назначенных капитанов) для службы водным путём между Оксиринхом и Александрией [770].

Главными службами, естественно, были те, которые занимались сбором налогов деньгами и натурой, кассиры – для денег, лодочники – для зерна. Существовала, впрочем, своего рода домениальная касса, поскольку видно, как лодочники выдают зерно, одолженное деревне каким-либо Апионом, или приказывают производить выплаты зерном от имени своего хозяина. Вино доставлялось непосредственно виноградарями в домениальный погреб, управляемый кравчим, οἰνοχειριστής, и виноторговцем, οἰνοπράτης (часть вина продавалась, остальное шло на потребление поместья). Существовала подобная организация для производства масла [771].

Автопрагия Апионов. – Полномочия государства, переданные этим крупным землевладельцам, весьма важны. Деньги, причитающиеся фиску, отправляются непосредственно в Александрию, не проходя через руки чиновников пагархии. Эти денежные отправления сопровождаются частными солдатами и кассирами поместья [772]. Несмотря на имперские запреты, действительно, по примеру военачальников, крупные землевладельцы в Каппадокии, как и в Египте, начали нанимать буккеллариев, призванных восполнить недостаточность имперской полиции, но часто более грозных, чем она [773]. Ещё более злоупотреблением является использование частных тюрем, которые появляются в конце IV века и, несмотря на суровость законов, стали обычной практикой при Юстиниане, в частности, в поместьях Апионов [774].

Акт, датированный 538 годом, показывает, что там содержалось 139 заключённых, что они получают вино на большие праздники Пасхи, Богоявления, святого Михаила, как в государственных тюрьмах, что это беглые колоны или деревенские жители, на которых хотят оказать давление. Проситель, у которого были заключены жена и конфискована собственность, требует, чтобы его земля была освобождена, а жена содержалась под стражей до тех пор, пока он не заплатит долг [775].

Крупные землевладельцы, таким образом, играют суверенную роль во всей политической, административной, социальной и экономической жизни Египта. Они навязывают свои меры и эталоны и даже свою монету тем, кто ведёт с ними дела [776]. Они занимаются ирригацией, возводят частные дамбы, заставляют копать цистерны корпорациями специалистов, ποταμῶται. Они содержат многочисленные промыслы, мельницы, прессы, пекарни, бани и т.д. [777]. Их берут в качестве арбитров, можно сказать, мировых судей, в спорах [778]. Они даже занимаются общественными увеселениями, содержат ипподром в Оксиринхе и, похоже, беспристрастно покровительствуют обеим фракциям. Это место, кстати, похоже, является их главной резиденцией и центром их администрации [779].

Этот домениальный режим, который заставляет думать о том, что должен был, с большими различиями, впрочем, утвердиться на Западе, исчез с арабским завоеванием, которое восстановило в Египте централизованную бюрократию эпохи Птолемеев [780].

Что касается других регионов и последующих периодов, мы далеки от обладания столь же полными документами, как домениальные архивы Апионов. Согласно анекдоту, приведённому в «Книге фем», Юстиниан получил от Фомы, главы деревни Ликандос, 10 стад по 1000 овец, каждое разного цвета [781].

VII-VIII века. – Некоторые Жития святых дают сведения. Житие святого Феофана Сигрианского, родившегося около 760 года, показывает концентрацию собственности посредством брачного союза, который делает этого персонажа, крестника императора Льва IV (775-780), одним из самых богатых наследников Архипелага, когда он принимает монашескую жизнь, после того как освободил своих многочисленных сервов и раздал своё имущество бедным [782].

Один из самых замечательных примеров крупного землевладельца той же эпохи – это пример Филарета Милостивого, дочь которого была несчастной супругой Константина VI [783]. Его владения находились в феме Армениаков, в долине реки Амниас, которая впадает в Чёрное море между Синопой и устьем Галиса [784]. Он владел 48 чётко ограниченными поместьями (προάστεια), каждое с источником проточной воды, который падал с некоторой высоты, что позволяло проводить орошение. Его стада включали 100 волов, запрягаемых в ярмо для работы на земле, и 600 на пастбище, а также 800 кобылиц, 80 мулов и верховых лошадей, 12 000 овец, очень большое количество ульев; после его разорения у него оставалось ещё 250 [785]. Его дом был старинным зданием, великолепным и просторным, с красивой мебелью, включая круглый стол из слоновой кости, инкрустированный золотом, сделанный на 36 сотрапезников [786].

Семья Филарета, жившая на этой территории в 778 году, состояла из родителей, сына и двух замужних дочерей и их детей, всего 30 человек [787], но смерть проредила ряды этой патриархальной семьи, которая включала, кроме того, большое число слуг (сервов, рабов, колонов) [788].

Показав, каковы были владения его деда во времена его расцвета, биограф святого Филарета, его внук Никита, описывает причины, приведшие его к упадку [789]. Таким образом, мы видим, как великолепное поместье, созданное поколениями, могло исчезнуть за несколько лет.

В Малой Азии главная опасность исходила от арабских набегов, периодических рейдов, во время которых земли опустошались, урожаи сжигались, а население уводилось в плен. Хотя биограф не уточняет, он намекает на набеги такого рода, которые серьёзно повредили владениям Филарета [790]. Ещё более интересна картина призыва людей и лошадей, обязанных нести службу для подготовки экспедиции против сарацин. Имперский отряд, выделенный из фемы, под командованием хилиарха, центуриона, центуриона-пятидесятника, располагается лагерем (στρατόπεδον), и крестьяне являются туда со своими лошадьми и повозками. Уклонистам грозит наказание плетьми. Лошадь бедного крестьянина внезапно умирает от колик, он идёт к Филарету, который отдаёт ему свою собственную лошадь [791].

Эта трогательная черта проливает удивительный свет на отношения между крупным землевладельцем и крестьянами, которые были ему более или менее подчинены. Правда, Филарет Милостивый представлен как исключительный, и его добродетели снискали ему почести святости. Тем не менее, рассматривая его поведение с более приземлённой точки зрения, нельзя не заметить, что крупная собственность в некоторых регионах носила патриархальный характер, и что, с одной стороны, чрезмерная щедрость благодетеля, а с другой – отсутствие скрупулёзности у получателей, приводили к тому, что крупное владение оказывалось под угрозой. Ко времени начала повествования Никиты Филарет владеет лишь своим отцовским домом, небольшим имением, одним-единственным сервом, одной-единственной служанкой и несколькими головками скота [792]. Он, однако, продолжает свою щедрость, пока не оказывается с семьёй в полной нищете, в момент, когда неожиданное событие поправляет его состояние [793].

Запад. – В большинстве западных провинций концентрация крупной собственности также заметна до X века.

Протоспафарий Лев, который завершил в 873-874 годах церковь в Скрипу в Беотии, начатую Василием Македонянином и его двумя сыновьями Константином и Львом, был, вероятно, собственником большого поместья, расположенного на месте древнего Орхомена [794].

Мы немного лучше знаем размеры богатств благодетельницы Василия Македонянина, Данилиды [795], богатой вдовы, владевшей 80 поместьями в области Патр, с полями, целыми городами, стадами, мастерскими, где женщины ткали шёлковые ткани, гобелены, льняные ткани. В её доме были нагромождены сундуки, наполненные драгоценными слитками, великолепными одеждами, золотой и серебряной посудой. Она путешествовала в носилках в сопровождении 300 молодых рабов, которые сменяли друг друга, когда она пришла навестить Василия около 880 года [796]. Она завещала всё своё имущество Льву VI, который освободил 3000 её рабов и отправил их колонами в Италию.

В конце XI века, после периода, в течение которого прозорливые императоры старались препятствовать развитию крупной светской и церковной собственности, крупные поместья, хотя и менее обширные, вновь стали нормальным режимом землевладения. Сочинение современника Алексея Комнина, Λόγος (Предостережение) Кекавмена, проливает любопытный свет на состояние духа и мнения сельского землевладельца того времени [797]. Бывший чиновник фемы Эллада, он удалился в деревню, к которой испытывает настоящую склонность. Нет, по его мнению, лучшего образа жизни, чем «возделывать землю. Производи пшеницу, вино, занимайся земледелием и скотоводством, и будешь счастлив» [798]. Одарённый практическим, немного приземлённым смыслом и прежде всего экономный, он одинаково порицает и займы, и ссуды денег, даже если речь идёт о выгодном предприятии. Филарет не был бы его человеком, и он рисует забавный портрет уловок, используемых заёмщиками, чтобы получить крупную сумму, которую они забудут вернуть. У него прежде всего желание независимости, и наслаждаться ею можно только в деревне. По его мнению, император должен оставлять придворные титулы, патрикии, протоспафарии и т.д., только местным сеньорам и землевладельцам. Через них он взимает налоги с крестьян, но с ними следует обращаться «как с христианами, как с людьми, а не как с животными». Сеньор должен быть для них отцом, к которому обращаются в трудностях. И он распространяет этот патриархальный способ правления на всю Империю: вместо того чтобы оставаться запертым в своём дворце, василевс должен объезжать фемы и исправлять несправедливости [799].

В ту эпоху именно императоры сами способствуют возвышению крупной собственности. Два брата грузинского происхождения, эмигрировавшие в Империю во второй половине XI века, приобретают там земельное состояние. Апасий Пакуриан, дука Антиохии, приобретает там владения, которые он обменивает с императором на поместье, расположенное в феме Фессалоники; после расширения этого поместья он завещает свои владения своему брату Григорию, дуке Трапезунда [800]. Тот, владелец нескольких фьефов в провинциях Кавказа, получил от Михаила VII (1071-1078) важные поместья в балканских регионах Филиппополя и Мосинополя, включая несколько монастырей, замок Петрицос, виллу Зауци в области Амфиполя, деревню Стенимахов [801].

Перед нами пример процесса, которому следовало формирование крупных земельных состояний и исчезновение мелкой собственности. Земля отныне принадлежит исключительно могущественным, архонтам или автономным монастырям. Такую ситуацию находят франкские завоеватели Пелопоннеса в 1204 году, и примечательно, что большинство семей, делящих землю, Мелиссены, Враны, Кантакузины, почти все в родстве с императорским домом [802]. Когда столетие спустя Палеологи отвоевали часть франкской Мореи, там вновь находят те же семьи архонтов, более прочно утвердившиеся, чем когда-либо, и некоторые из них, как семья Гемиста (Плифона), имеют право сами взимать налоги с крестьян [803].

В период Никейской империи интересную инициативу проявил Иоанн Ватац (1222-1254), который, заключив мир с султаном Икония, постарался вновь заселить земли, опустевшие во время войн и из-за злоупотреблений фиска. Он создал обширное сельское поместье, которое засадил зерновыми и виноградниками, оставляя часть под леса и пастбища, заселённые скотом и окружённые обширными фермами. Он велел продавать продукты своего поместья и на прибыль, полученную от продажи яиц, смог подарить императрице золотую корону, усыпанную драгоценными камнями [804].

У нас есть некоторые сведения о богатстве этих крупных владений конца византийского периода, которым удалось избежать фиска и войны. От дворца Феодора Метохита, великого логофета при Андронике II около 1328 года, зависели многочисленные виноградники, покрывавшие обширные территории и посаженные по терруарам. Были также многочисленные пастбища с поголовьем скота всех видов, лошади, свиньи, овцы, козы, большое число верблюдов и дромадеров, рабочий скот. Каждый фермер имел своё поместье, которое позволяло ему жить в достатке [805].

К той же эпохе относится перечисление имущества, которым владел Иоанн Кантакузин на территории Фер в Фессалии и которое было конфисковано в начале гражданской войны в 1341 году губернатором Ги де Лузиньяном. Скот был многочислен: 500 волов, 2500 кобылиц, 200 верблюдов, 300 мулов, 5000 ослов, 50000 свиней, 70000 овец, амбары, полные зерна, и сундуки, полные слитков и золотых и серебряных монет. Всё это состояние, накопленное за несколько поколений, было отдано на разграбление и уничтожено за несколько дней [806].

3. Положение и жизнь крестьян

Проблема мелкой крестьянской собственности была внутренней драмой, которая тревожила Империю на протяжении всего её существования. Исчезновение свободного крестьянства было одной из глубоких причин её падения.

Крепостное право и колонат. – В V веке крупные поместья обрабатывались несколькими категориями работников, которые сводились к двум: крестьяне, свободные лично, но прикреплённые к земле: колоны или парики (πάροικοι) с одной стороны, и рабы, δοῦλοι, личность которых является собственностью хозяина. То же слово, δουλεία, обозначает крепостное состояние и рабство. Это историки приняли термин сервы для обозначения рабов, поселенных на участке, который они должны обрабатывать и от которого они так же неотделимы, как и рабочий скот. Парики и дулои, таким образом, практически находятся в одинаковом положении и не могут покинуть свой надел. Они различаются только в глазах фиска, который рассматривает париков как лиц, подлежащих налогу, а дулоев как вещи, собственность хозяина. Выражения παροικικὸν ζευγάριον и δουλικὸν ζευγάριον в некоторых монастырских актах хорошо показывают, что обе категории упряжек и их возницы рассматриваются как равным образом часть instrumentum fundi [807].

Это показывают в VI веке эпитеты вроде ἀναπόγραφος γεωργός (colonus adscripticius), применяемые к колонам-не-рабам, прикреплённым к земле, «хотя свободные, обращаемые как рабы в стране, где они родились» [808]. Эти колоны иногда – бывшие свободные люди, впавшие в нищету, не владеющие собственностью, кроме небольшого пекулия, вынужденные продавать себя могущественным. Единственное отличие от рабов в том, что их хозяин не может перевести их в другое место.

В VI веке эти колоны, естественно, были многочисленны в крупных поместьях, подобных владениям Апионов в Египте. Побеги были нередки, и есть списки беглых колонов, переходивших из одного поместья в другое. Чтобы предотвратить это, между ними устанавливали солидарность, и они должны были по контракту ручаться друг за друга. Так, Аврелий Памуфий, рабочий-водопроводчик из Оксиринха, после принесения клятвы Богом и императором, заявляет, что он ручается за Аврелия Авраама, колона-адскриптиция. Он обещает, что этот колон будет проживать в поместье Тарутиноса со своей семьёй и скотом, не меняя места. В случае нарушения Памуфий обязуется заплатить 8 золотых солидов и позволить заключить себя в тюрьму славного дома [809].

Освобождение сервов рассматривалось как благое дело. Когда в 780 году Феофан Исповедник, видный землевладелец островов Архипелага, поступает в монастырь, он освобождает всех своих слуг (τὴν οἰκετικὴν ἅπαν ἐλευθερίας ἠξιώσας) и даёт им дипломы, λεγάτα, которые дают им право идти куда пожелают [810].

Свободные работники и мелкие собственники. – Однако есть доказательства, что, несмотря на расширение крупных поместий, мелкая собственность никогда полностью не исчезала, de jure и de facto. В законах Юстиниана ещё речь идет о μισθωταί (наёмных работниках), свободных крестьянах, которые платят налог и могут арендовать земли за плату натурой или деньгами. Когда аренда истекает, они могут перейти в другое место [811]. Этот обычай, таким образом, законен, но неизвестно, в какой мере он соблюдается.

Налоговое законодательство, описанное во 2-м томе «Византийского мира», показывает, напротив, в их реальности, в VII и VIII веках, общины свободных крестьян [812]. Земледельческий закон (nomos georgikos), который сообщает нам о жизни этих малых обществ, известен по многочисленным рукописям, древнейшие из которых не ранее XI века. Он фигурирует там почти всегда в приложении к тексту Эклоги императоров-иконоборцев и большого числа других юридических сборников, как Прохирон или Эпанагога. Ж. де Малафосс, предпринявший критическое изучение этих рукописей, прослеживает их традицию вплоть до XVII века. Он констатирует, что 85 статей Земледельческого закона расположены в почти одном и том же порядке во все эпохи, но что, по сравнению с древнейшими текстами, они заполнены интерполяциями и сопровождаются множеством глосс, которые изменяют законодательство в соответствии с социальным и экономическим состоянием [813]. Вероятная дата современной редакции должна быть помещена в конец VII или начало VIII века [814], но, хотя её автор ссылается на законодательство Юстиниана, она прежде всего является записью очень живого обычного права, в соответствии с крестьянской жизнью и сельскохозяйственным процветанием [815]. Она касается прежде всего свободных крестьян, не прикреплённых к земле [816].

Земледельческий закон, таким образом, – закон гарантии, не имеющий ничего общего с режимом общинного мира славянского происхождения [817]. Он, напротив, обеспечивает каждому крестьянину собственность на его имущество, устанавливает ряд мер для их защиты и уголовный кодекс за проступки, причинённые частным лицам и деревне [818].

Деревня действительно является общиной, κοινότης, крестьян-собственников земли, которые собираются для совещания, действуют сообща [819] и несут коллективную ответственность перед фиском за уплату налогов [820].

Но деревня Земледельческого закона – не простая фискальная единица. Её можно представить окружённой садами и виноградниками, чьи изгороди, их огораживающие, указывают на индивидуальное владение. Дальше – возделываемые поля, хотя и не огороженные, также являются объектами частной собственности. Напротив, леса, пастбища – общая собственность деревни, жители которой эксплуатируют их сообща. Эти общинные земли защищены от потрав штрафами. Штрафы налагаются на тех, кто позволяет своему скоту бродить по полю соседа до того, как он убран. С другой стороны, те, кто расчищает часть общинных земель, могут стать их собственниками [821].

В этих малых обществах споры были нередки, особенно когда речь шла о присвоении участка, оставшегося неразделённым. В этом случае происходил судебный процесс, и истец, будь то община или один из её членов, прибегал к очень примитивному обычаю – клику, ἔκβόησις, καταβόησις, эффект которого заключался в приведении в действие суда [822].

Например, если житель находит участок, пригодный для установки мастерской или мельницы, он может им распорядиться, если нет никаких возражений. Но если община, τοῦ χωρίου κοινόνης, требует это место как общее имущество, после голосования, которое должно быть единогласным, она позволит строителю эксплуатировать его заведение, но будет совладельцем с ним [823]. Другой сажает дерево в неразделённом месте и ухаживает за ним. Если происходит раздел и жребий отдаёт участок другому, он отдаётся посадившему дерево. Но если крестьянин, лишённый участка, взывает к несправедливости, то владельцу дерева дают другой участок [824].

Эти дела передавались судьям, называемым ἀκροαταί, слушатели, характерное название, указывающее на тех, кто выслушивает ekboésis [825] и которые должны были выбираться из самой общины.

Новое распространение крепостничества. – Мелкая собственность, таким образом, развивалась в VII веке за счёт крепостного права. Свободные сельскохозяйственные рабочие, которые берутся вспахать виноградник или поле по договору с собственником и за плату, ἀρραβῶνα, упоминаются в Земледельческом законе, который знает только свободных людей или рабов [826]. Крепостное право вскоре должно было вновь появиться с новым подъёмом крупной собственности. Парики, о которых речь идёт в актах XIV века, хотя и свободного происхождения, – это сервы, прикреплённые к земле, обязанные платить подать, τέλος, государству и подчинённые тем же повинностям, что и рабы [827].

Налоги, похоже, пропорциональны наделам и скоту, предоставленным парику, но трудно найти правило, которому следовали для установления этих налогов [828].

В деревне Мамицона наделы имеют тройное происхождение: 1° по наследству: Лев, сын Калоиоанна, владеет наделом, происходящим от его отца и деда; 2° по дарению (παραδόσεως) от собственника; 3° принесённым в приданое женой; Феофилакт получил от первой жены один модий виноградника и от второго брака 5 1/2 модиев пахотной земли. Эти земли часто переходили в выморочное состояние или оставались под паром [829]. Видно также, как парик Мануил Пандей покупает у Иоанна Ватацы 2 модия виноградников, что показывает, что сервы имели право владеть собственным имуществом [830].

Все свидетельства той эпохи показывают распространение крепостничества по всей Империи. В области Фессалоники, наряду с греческими крестьянами, было много славян и влахов. Иностранцев отличали термином προρκαθήμενοι. Некоторые акты оставляют название париков для сервов монастырей, освобождённых от налогов, и называют дулопариками тех, кто на светских владениях [831].

Крестьянская жизнь. – Миниатюры XI века изображают узкие жилые корпуса с двускатными крышами и крошечными отверстиями, которые служили пристанищем крестьянам [832]. Самые точные свидетельства о крестьянском доме – это квадратные хижины, настоящие каменные кубы, чьи боковые стены поддерживают плиты вместо кровли, найденные при исследованиях Хаурана (Центральная Сирия). Внутри – одна или две комнаты максимум. Некоторые дома прямоугольного плана показывали внутри срединную каменную арку, предназначенную поддерживать плиты крыши. Были также несколько домов в один этаж с каменной лестницей снаружи. В этом случае низ был отведён под скот, а верх – для семьи [833]. В V веке некоторые сирийские фермы, образующие агломерацию вокруг двора, имели зал, отведённый для христианского культа, уже называвшийся базиликой [834].

К сожалению, эти свидетельства касаются только одного района и одной эпохи. Вопрос о сельском жилище в Византии никогда не разрабатывался, а наслоение различных народов, занимавших землю, увеличивает трудности.

Акты XIV века перечисляют семьи, жившие в этих бедных жилищах; как правило, они немногочисленны, и их достояние невелико:

Пример богатого держания в Эвнухосе на Стримоне в 1318 году: Феофан Алодубинос и его жена Кали; их два сына, Мавропул и его жена Мария, Сарацен и его жена Энностия. Вероятно, нужно добавить малолетних детей. Их достояние состоит из 10 модиев виноградников и одного модия огорода. Их скот включает: 2 пары волов для пахоты (ζευγάρια), 4 ἄργά (скота на откорме), 2 кобылы, 20 свиней, 120 овец.

Пример бедного держания в той же деревне: вдова Кодреса, её дочь Мария, её зять Николай, её внучка Анна. Достояние: 2 модия виноградников в 2 местах, огород, осел и одна голова скота.

Фиск облагает Алдубиноса 7 иперперами, а Кодресу – половиной одной такой монеты [835].

Реже земледельцы жили в городах, когда их земли находились поблизости. В Фессалонике в XIV веке архиепископ Григорий Палама констатирует, что церкви почти пусты, ибо это сезон, когда жители заняты сельскохозяйственными работами [836].

Условия труда. – Не говоря о стихийных бедствиях: град [837], эпизоотии, землетрясениях и т.д., работа на земле постоянно сталкивалась с многочисленными препятствиями, обусловленными политической и социальной ситуацией в Империи. Во многих регионах, несмотря на организацию государственной полиции, разбойничество было endemic. Росписи рукописей показывают пахарей, ведущих упряжки волов, атакованных конными разбойниками [838]. Это – воспроизведения подлинных фактов.

В IX веке и первой половине X это была часто вынужденная эмиграция перед захватчиками, арабские набеги в Малой Азии, пираты Средиземноморья, которые заставляли население островов укрываться на материке [839]. Можно даже предположить, что неизбежный беспорядок, вносимый в земельную собственность этими вынужденными исходами, был одной из причин уменьшения свободной мелкой собственности, проявившегося в XI веке.

Наконец, в последний период, период ухудшения участи сервов, это тяжесть налогов, которые ложатся на сельский класс, это жадность фиска, которая завершает разорение земледелия. В письме к архиепископу Видина Феофилакт, архиепископ Охридский, жалуется на принудительную конскрипцию одного мальчика из пяти, чтобы сделать его рабом [840]. «Команы, – добавляет он, – опустошают деревни, но что они по сравнению с теми из Константинополя, которые обрушиваются на нас, жителей Охриды?»

В XIV веке зло усугубилось. Во время гражданской войны двух Андроников (1321-1328) земледельцы окрестностей Фессалоники были ограблены по очереди обеими партиями. Земли оставались невозделанными, и в 1322 году не смогли собрать налог [841]. Чтобы вновь возделывать свои поля и платить налоги, парики вынуждены были делать обременительные займы и становились добычей ростовщиков, которые требовали процентов свыше 12 % [842]. Современник показывает захваченное имущество, должников, взятых за горло, таскаемых по улицам ударами палок [843]. Когда во время второй гражданской войны банды турок пронеслись по Македонии, крестьяне укрылись в городах, вызывая эпидемии, которые способствовали распространению Чёрной смерти в 1348 году [844].

4. Полевые работы

Трактаты по земледелию древних несколько раз были предметом переводов и компиляций, но не оказали никакого влияния на практику [845]. Последняя, восходя к тысячелетней традиции, оставалась всегда очень примитивной. Наши сведения происходят главным образом из изобразительных источников, в частности из росписей рукописей и некоторых изделий из слоновой кости. Эти изображения часто воспроизводят античные образцы, которые вышли из употребления. Другие, напротив, имеют черты, характерные для эпохи, когда была выполнена роспись. Таковы, например, в иллюстрации Октатевков миниатюры, изображающие раздел Палестины между коленами Израилевыми [846].

Обработка земли. – Рукопись поэмы Гесиода «Труды и дни», датируемая XIV веком, воспроизводит, нарисованные пером, несколько земледельческих орудий: плуг (ἄμαξας), серп (δρέπανον), косу (ἀλαδευτήριον), молот с двумя головками (σφῦρα), посадочную палку (φυτευτήριον), вилы (δικράνιον), ярмо (ζυγός) [847]. На миниатюрах и ларцах из слоновой кости Адам, изгнанный из Рая, держит мотыгу с двумя зубьями, символ его осуждения на труд земли [848].

Несколько росписей рукописей показывают простейшую одежду крестьян: длинная туника, иногда без рукавов, стянутая в талии, плиссированная спереди; короткая пелерина, прикреплённая большим узлом, покрывает плечи; ноги обуты в чулки, на ногах – башмаки без каблуков, и голова непокрыта [849]. Когда он толкает плуг, работник одет лишь в легкую тунику без рукавов, поверх которой надета куртка, рассечённая с двух сторон, как скарамангий [850].

Точно так же присутствуешь при основных сельскохозяйственных операциях. Сначала расчистка: работники валят деревья, другие пытаются выкорчевать корни, другие, драгоценная деталь, копают ямы и готовятся вбить в них большие межевые столбы в форме колонн с капителями [851].

Сцены пахоты многочисленны. Изображаемый плуг – всегда рало, хотя колесный плуг был уже известен римлянам. Рало, изображённое на росписях, состоит из изогнутого бруса, прикреплённого к ярму упряжки, к которому прикреплён лемех и рукоять, которую держит пахарь [852]. Рало ещё очень употребительно не только на Востоке, но и во Франции: в Оверни и на Юге. По мнению специалиста, работа ралом не уступает работе колесных плугов: она лишь труднее в управлении [853].

Инициал H рукописи гомилий святого Иоанна Златоуста сделан из двух совсем нагих юношей, за исключением набедренной повязки из белого муслина. Каждый из них одной рукой зачерпывает из мешка и сеет зерно [854].

Жатва изображается реже. На Октатевке Сераля два крестьянина в длинных туниках срывают колосья в пшеничном поле [855]. Ларец из слоновой кости коллекции Моргана (Нью-Йорк) показывает Адама, одетого в тунику с вышитым воротником, срезающего пшеницу серпом; справа Ева, в более длинной одежде, несёт на плечах тяжелый сноп [856].

Для обмолота пшеницы можно предположить, что греки средневековья пользовались тем же доисторическим орудием, что их предшественники и даже преемники в новое время. Оно состоит из удлиненных саней, снабженных на нижней поверхности кремневыми наконечниками, расположенными в шахматном порядке. Пшеница рассыпана на круглом току с утрамбованной землей. Пара волов тянет орудие, на котором возница стоит, чтобы увеличить его вес. Эта упряжка кружится несколько часов; топот животных и разрезание колосьев вызывают обмолот. Это орудие, следы которого находят во всех средиземноморских странах, – tribulum (τρίβολος), хорошо известный грекам [857] и латинским агрономам [858].

Работа на винограднике, обрезка плодовых деревьев также фигурируют на росписях [859]. Виноградные сборы давали повод к большим празднествам, пережиткам культа Вакха. Мы упоминали в другом месте официальный праздник, который председательствовал император по этому случаю [860]. В этих странах со слабыми осадками уход за садами и огородами был постоянной заботой. Стоило их немного запустить, как они быстро зарастали пустырей, как видели примеры в Египте в IV веке [861].