«Для цели мы высокой созданы…»
Поэзия декабристов

© ФГБУН Институт русской литературы (Пушкинский Дом) РАН и РГАЛИ, 2025

© Государственный исторический музей, 2025

© Состав. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

А. А. Бестужев (Марлинский)

«Близ стана юноша прекрасный…»

Близ стана юноша прекрасный
Стоял, склонившись над рекой,
На воды взор вперивши ясный,
На лук опершися стальной.

Его волнистыми власами
Вечерний ветерок играл,
Свет солнца с запада лучами
В щите багряном погасал.

Он пел: «Вы, ветерки, летите
К странам отцов, к драгой моей,
Что верен был всегда, скажите,
Отчизне, славе, чести, ей.

Отечество и образ милой
В боях меня воспламенят,
Они своей чудесной силой
Мне в грудь геройства дух вселят.

Когда ж венец побед лавровый
Повергну я к стопам драгим,
Любовь мне будет славой новой,
Блаженство, коль еще любим.

Но, может, завтра ж роковая
Меня в сраженьи ждет стрела,
Паду и сам, других сражая,
Во прах на мертвые тела.

Тогда вы, ветерки, летите
К любезной сердцу с вестью сей,
Что за отчизну пал, скажите,
Для славы, для драгой моей».

Умолк! Лишь лука тетивою
Вечерний ветерок звучал,
И уж над станом и рекою
Луны печальный свет блистал.

До 1818(?)

Саатырь[1]
(Якутская баллада)

Не ветер вздыхает в ущелье горы,
   Не камень слезится росою —
То плачет якут до полночной поры,
   Склонясь над женой молодою.
Уж пятую зорю томится она,
   Любви и веселья подруга,
Без капли воды, без целебного сна
   На жаркой постели недуга;
С румянцем ланит луч надежды погас,
Как ворон, над нею – погибели час.

Умолкните, чар и моления вой
   И бубнов плачевные звуки![2]
С одра Саатырь поднялась головой,
   Простерла поблеклые руки;
И так, как под снегом роптанье ручья,
   Как звон колокольчика дальный[3],
Струится по воздуху голос ея.
   Внемлите вы речи прощальной.
Священ для живых передсмертный завет:
У гробных дверей лицемерия нет!

«О други! Уйдет ли журавль от орла?
   От пуль – быстроногие козы?
Коль смертная тень мне на сердце легла,
   Прильют ли дыхания слезы?
О муж мой! Не плачь: нам судьба изрекла
   И в браке разлучную долю.
По воле твоей я доселе жила,
   Исполни теперь мою волю:
Покой и завет нерушимо храня,
На горном холме схорони ты меня!

Не вешай мой гроб на лесной вышине[4]
   Духам, непогодам забавой;
В родимой земле рой могилу ты мне
   И кровлей замкни величавой.
Вот слово еще, роковое оно:
   Едва я дышать перестану,
Сей перстень возьми и ступи в стремено:
   Отдай его князь Буйдукану.
Разгадки ж к тому не желай, не следи —
Тайна эта в моей погребется груди!..»

И смерть осенила больную крылом,
   Сомкнулись тяжелые вежды;
Казалось, она забывается сном
   В объятиях сладкой надежды;
С дыханием уст замирали слова,
   И жизнь улетела со звуком;
Отринув стрелу, так звенит тетива,
   Могучим расторгнута луком.
Родных поразил изумляющий страх…
На сердце тоска, и слеза на очах.

Убрали. Поднизки подобием струй
   Текут на богатые шубы[5].
Но грусти печать – от родных поцелуй
   Не сходит на бледные губы[6];
Лишь смело к одру подходил Буйдукан
   Один, и стопою незыбкой;
Он обнял ее, не смущен и румян,
   И вышел с надменной улыбкой.
И чудилось им – Саатыри чело,
Как северным блеском, на миг рассвело!..

Наутро, где Лена меж башнями гор
   Течет под завесой туманов
И ветер, будя истлевающий бор,
   Качает гробами шаманов[7],
При клике родных Саатырь принесли
   В красивой колоде кедровой[8],
И тихо разверстое лоно земли
   Сомкнулось над жертвою новой.
И девы и жены, и старый и млад
В улус потекли, озираясь назад.

Вскипели котлы, задымилася кровь
   Коней, украшения стада,
И брызжет кумыс от широких краев,
   Он – счастья и горя услада;
И шумно кругом, упоенья кумир,
   Аях пробегает бездонный[9];
Уж вянет заря. Поминательный пир
   Затих. У чувала[10] склоненный
Круг сонных гостей возлежит недвижим,
Лишь в юрте, синея, волнуется дым.

Осыпаны кудри цветных тальников
   Росинками ночи осенней,
И вышита зелень холмов и лугов
   Узором изменчивых теней;
Вот месяц над теменем сумрачных скал
   Вспрянул кабаргой златорогой,
И луч одинокий по Лене упал
   Виденьям блестящей дорогой:
По мхам, по тропам заповедных полян
Мелькают они сквозь прозрачный туман.

Что крикнул испуганный вран на скале,
   Блюститель безмолвия ночи?
Что искрами сыплют и меркнут во мгле
   Огнистые филина очи?
Не адский ли по лесу рыщет ездок
   Заглохшей шаманскою тропкой?
Как бубен звуча, отражаемый скок
   Гудит по окрестности робкой…
Вот кто-то примчался – он бледен лицом,
Как идол, стоит на холме гробовом.

И прянул на землю; удар топора
   Раздвинул затвор над могилой,
И молвит он мертвой: «Подруга, пора!
   Жених дожидается милой!
Воскресни для новых веселия дней,
   Для жизни и счастия. Кони
Умчат нас далеко, и ветер степей
   Завеет следы от погони.
Притворной кончиною вольная вновь,
Со мной ты найдешь и покой, и любовь».

«Ты ль это? О милый! о князь Буйдукан!
   Как вечно казалось мне время!
Как душно и страшно мне было! Обман
   На сердце налег, будто бремя!..
Роса мне катилась слезами родных,
   На ветре – их стон безотрадный!
И черви наместо перстней золотых
   Вились – и так смело, так жадно!..
Вся кровь моя стынет… А близок ли путь?
О милый, согрей мне в объятиях грудь!»

И вот поцелуев таинственный звук
   Под кровом могильной святыни,
И сладкие речи… Но вдруг и вокруг
   Слетелися духи пустыни,
И трупы шаманов свились в хоровод,
   Ударили в бубны и в чаши…[11]
Внимая, трепещут любовники. Вот
   Им вопят: «Вы наши, вы наши!
Не выдаст могила схороненный клад;
Преступников духи карают, казнят!»

И падают звезды, и прыщет огонь…
   Испуганный адскою ловлей,
Храпит и кидается бешеный конь
   На кровлю – и рухнула кровля!
Вдали огласился раздавленных стон…
   Погибли. Но тень Саатыри
Доныне пугает изменчивых жен
   По тундрам Восточной Сибири.
И ловчий, когда разливается тьма,
В боязни бежит рокового холма…

1828

Якутск

〈Надпись над могилой Михалевых в Якутском монастыре〉

Неумолимая, холодная могила
Здесь седины отца и сына цвет сокрыла.
Один под вечер дней, другой в полудни лет
К пределам вечности нашли незримый след.
Счастливцы! Здесь и там не знали вы разлуки,
Не знали пережить родных тяжелой муки.
Любовью родственной горевшие сердца
Покой вкусили вдруг для общего венца.
Мы плачем; но вдали утешный голос веет.
Под горестной слезой зерно спасенья зреет,
И все мы свидимся в объятиях Творца.

1828

Якутск

Череп

Was grinsest du mir, hohler Schädel, her?

Als dass dein Hirn, wie meines, einst verwirret

Den leichten Tag gesucht und in der Dämmrung schwer,

Mit Lust nach Wahrheit, jämmerlich geirret.

Goethe’s Faust[12]

      Кончины памятник безгробной!
      Скиталец-череп, возвести:
В отраду ль сердцу ты повержен на пути
      Или уму загадкой злобной?

   Не ты ли – мост, не ты ли – первый след
      По океану правды зыбкой?
   Привет ли мне иль горестный завет
Мерцает под твоей ужасною улыбкой?

   Где утаен твой заповедный ключ,
      Замок бессмертных дум и тленья?
      В тебе угас ответный луч,
      Окрест меня туман сомненья.

Ты жизнию кипел, как праздничный фиал,
      Теперь лежишь разбитой урной;
      Венок мышления увял,
   И прах ума развеял вихорь бурный!

      Здесь думы в творческой тиши
   Роилися, как звезды в поднебесной.
И молния страстей сверкала из души,
   И радуга фантазии прелестной.

   Здесь нежный слух вкушал воздушный пир,
      Восхи́щен звуков стройным хором;
      Здесь отражался пышный мир,
      Бездонным поглощенный взором.

   Где ж знак твоих божественных страстей,
И сил, и замыслов, грань мира облетевших?
   Здесь только след презрительных червей,
      Храм запустения презревших!

      Где ж доблести? Отдай мне гроба дань,
      Познаний светлых темный вестник!
   Ты ль бытия таинственная грань?
      Иль дух мой – вечности ровесник?

   Молчишь! Но мысль, как вдохновенный сон,
   Летает над своей покинутой отчизной,
   И путник, в грустное мечтанье погружен,
   Дарит тебя земле мирительною тризной.

1828

Юность
(Подражание Гёте)

Реют ласточки весною
По долам и по водам;
Так мечтанья за мечтою
Вдаль и вкруг, и там и сям;
Новость манит в испытанье,
Сердце ноет взором дев;
Грусть для юноши – питанье,
Слезы – счастия припев.

1828

Финляндия
(А. А. З〈акревско〉му)

Я видел вас, граниты вековые,
Финляндии угрюмое чело,
Где юное творение впервые
Нетленною развалиной взошло.
Стряхнув с рамен балтические воды,
Возникли вы, как остовы природы!

Там рыщет волк, от глада свирепея,
На черепе там коршун точит клёв,
Печальный мох мерцает следом змея,
Трепещет ель пролетом облаков;
Туманы там – утесов неизменней
И дышат век прохладою осенней.

Не смущены долины жизни шумом;
Истлением седеет дальний бор;
Уснула тень в величии угрюмом
На зеркале незыблемых озер;
И с крутизны в пустынные заливы,
Как радуги, бегут ключи игривы.

Там силой вод пробитые громады
Задвинули порогом пенный ад,
И в бездну их крутятся водопады,
Гремучие, как воющий набат;
Им вторит гул, жилец пещеры дальней,
Как тяжкий млат по адской наковальне.

Я видел вас! Бушующее море
Вздымалося в губительный потоп
И, мощное в неодолимом споре,
Дробилося о крепость ваших стоп;
Вам жаркие и влажные перуны
Нарезали чуть видимые руны.

Я понял их: на западе сияло
Светило дня, златя ступени скал,
И океан, как вечности зерцало,
Его огнем живительным пылал,
И древних гор заветные скрижали
Мне дивные пророчества роптали!

16 января 1829

Тост

Вам, семейство милых братий,
Вам, созвездие друзей,
Жар приветственных объятий
И цветы моих речей!
Вы со мной – и лед сомненья
Растопил отрадный луч,
И невольно песнопенья
Из души пробился ключ!
В благовонном дыме трубок,
Как звезда, несется кубок,
Влажной искрою горя
Жемчуга и янтаря;
В нем, играя и светлея,
Дышит пламень Прометея,
Как бессмертия заря!
Раздавайся ж, клик заздравный,
Благоденствие, живи
На Руси перводержавной,
В лоне правды и любви!
И слезами винограда
Из чистейшего сребра
Да прольется ей услада
Просвещенья и добра!
Гряньте в чашу звонкой чашей.
Небу взор и другу длань,
Вознесем беседы нашей
Умилительную дань!
Да не будет чужестранцем
Между нами бог ланит,
И улыбкой, и румянцем
Нас здоровье озарит;
И предмет всемирной ловли,
Счастье резвое, тайком
Да слетит на наши кровли
Сизокрылым голубком!
Чтоб мы грозные печали
Незаметно промечтали,
Возбуждаемы порой,
На веселье и покой!
Да из нас пылает каждый,
Упитав наукой ум,
Вдохновительною жаждой
Правых дел и светлых дум,
Вечно страху неприступен,
Вечно златом неподкупен,
Безответно горделив
На прельстительный призыв!
Да украсят наши сабли
Эту молнию побед,
Крови пламенные капли
И боев зубчатый след!
Но, подобно чаше пирной
В свежих розанах венца,
Будут искренностью мирной
Наши повиты сердца!
И в сердцах – восторга искры,
Умиления слеза,
И на доблесть чувства быстры,
И порочному – гроза!
Пусть любви могучий гений
Даст нам радости цветы
И перуны вдохновений
В поцелуе красоты!
Пусть он будет, вестник рая,
Нашей молодости брат,
В пламень жизни подливая
Свой бесценный аромат,
Чтобы с нектаром забвенья
В тихий час отдохновенья
Позабыть у милых ног
Меч, и кубок, и венок.

Февраль 1829

В день именин
Ал. Ив. М…й

Невольный гость в краю чужбины,
Забывший свет, забывший лесть,
Желал бы вам на именины
Цветов прелестнейших поднесть:
Они – дыханию услада,
Они – веселие очей.
При них бы мне писать не надо
Вам поздравительных речей:
Желанье счастья без печали
В цветах вы сами б угадали…
Но ах! – якутская весна
Не зелена и не красна!
И здешний май, холодный, дикой,
Одной подснежною брусникой,
А не жасминами богат.
Природа спит, и в поле целом
Я разжился одним пострелом,
А я слыхал, такой наряд
На именины не дарят.
Итак, по воле и неволе
Пришлось приняться за перо,
Хоть я забыл в угрюмой доле
Писать забавно и пестро.
Примите ж это благосклонно,
И в шуме праздничного дня
Не осудите вы меня
За мой привет простой и сонный.
В нем правда – каждая черта;
Притом же ваша доброта
По слуху, по сердцу и дома
И вчуже страннику знакома…
Когда про наши все грехи
Едва не пели петухи,
Когда решил собор соседов,
Что мы опасны, как чума,
Что мы без сердца, без ума,
Вы очень смирных людоедов
И обласкали, и нашли
В изгнанниках родной земли.
В краю зимы и дружбы зимной
Поверьте, только вы одне,
Ваш разговор гостеприимный
Напоминал друзьям и мне
О незабвенной стороне.
О, будь же добродетель та же
И с нею брат ее – покой,
Как неизменный часовой,
У сердца вашего на страже.
Да никогда печали тень
Не хмурит тихий свет забавы,
И, проводив веселый день,
Поутру встанете вы здравы…
Да будут ясны ваши сны,
Как небо южныя весны,
И необманчивы надежды,
И перед вами все невежды
По крайней мере хоть скромны;
Совет подруги чист и верен,
Знакомых круг нелицемерен,
Неутомителен бостон,
Ни бальных скрипок рев и стон!
Когда ж на берега великой,
На берега моей Невы,
Покинув край морозов дикой,
Стрелою полетите вы,
Да встретят путницу родные,
Беспечной юности друзья,
И все по сердцу не чужие,
И вся родимая семья
Благополучны и здоровы,
И пылки, и разлукой новы,
И смех, и радость, и расспрос,
И сладкий дождь свиданья слез!!
Зачем же, искра упованья —
Дожить до сладкого свиданья, —
В груди моей погасла ты!
Но я ступил из-за черты
Сорокаверстного посланья.
И мне, и вам унять пора
Болтливость моего пера,
Но знайте: это все с начала
По пунктам истина скрепляла,
Хоть неподкупна и строга;
Тут не сплетал из лести кружев
Ваш всепокорнейший слуга
Пустынник Александр Бестужев.

18 мая 1829

Якутск

Е. И. Б〈улгари〉ной
(В альбом)

Зачем меня в тяжелом сне
Тревожат лестные веленья?
Нет, не поминок обо мне,
Я жажду струй самозабвенья!
Мое любимое давно
Во прахе лет погребено.
Минувших дней змеиный свиток
Хранит лишь дней моих избыток
И радостей, которых нет,
Неизменимо-хладный след.
Зачем, зачем же вы желали
Мне сердце пробудить опять,
В свои летучие скрижали
Мою кручину записать?
Зачем? Вам будут непонятны
Страстей мятежных письмена,
И воли грозная волна,
И прихоть думы коловратной,
Которой сила, как стрела,
Сквозь ад и небо протекла.

Но дайте года два терпенья,
И, может быть, как важный гусь,
И я по озеру смиренья
Бесстрастно плавать научусь.
Когда с порой мечтанья минет
Вся поэтическая дурь
И на душе моей застынет
Кипучий след минувших бурь,
Тогда, поэт благоразумный,
Беспечно сидя на мели,
Я налюбуюсь издали
На треволненье жизни шумной;
Тогда премилый ваш альбом
Я испещрю своим пером.
И опишу отменно точно,
Что я случайно иль нарочно
Изведал на своем веку:
Печалей терны, счастья розы,
Разлуки знойную тоску,
И неги сладостные слезы,
И свод небес, и ропот струй,
И вечно первый поцелуй.
Тогда, покорен вашей воле,
На арзерумского пашу
В пятнадцать песен, даже боле,
Я эпопею напишу.
Зато позвольте мне дотоле,
Скрепив измученную грудь,
От рифм и горя отдохнуть.

1829

Часы

      И дум, и дел земных цари,
      Часы, ваш лик сияет страшен,
      В короне пламенной зари,
      На высоте могучих башен,
      И взор блюстительный в меди́
      Горит, неотразимо верный,
И сердце времени в бесчувственной груди
   Чуть зыблется приливом силы мерной.
   Оживлены чугунною стрелой
      На вас таинственные роки,
      И оглашает вещий бой
      Земле небесные уроки.
Но блеск, но голос ваш для ветреных племен
      Звучит и озаряет даром
Подобно молнии неведомых письмен,
      Начертанных пред Валтасаром[13].
   «Летучее мгновение лови, —
      Поет любимцу голос лести, —
В нем золото и ароматы чести,
      Последний пир, свидания любви
      И наслажденья тайной мести».
   И в думе нет, что упований прах
      Дыханье времени уносит,
      Что каждый маятника взмах
      Цветы неверной жизни косит.
Заботно времени шаги считает он
      И бой, к веселию призывный;
      Еще не смолк металла звон,
   А где же ты, мечты поклонник дивный
   Окован ли безбрежный океан
      Венцом валов – минутной пеной?
   Детям ли дней дался победный сан
      Над волей века неизменной?
      Безумен клик «хочу – могу».
Вознес Наполеон строптивую десницу,
      Сдержать мечтая на бегу
   Стремимую веками колесницу…
      Она промчалась! Где ж твой меч,
      Где прах твой, полубог гордыни?
      Твоя молва – оркан пустыни,
      Твой след – поля напрасных сеч.
Возникли светлые народов поколенья
И внемлют о тебе сомнительную речь
      С улыбкой хладного презренья.

1829

Сон

Зачем зарницею без гула
Исчезла ты, любви пора,
И птичкой юность упорхнула
В невозвратимое «вчера»?
Давно ль на юношу, давно ли,
Обетом счастия горя,
Цветами радости и воли
Дождила светлая заря?
Давно ль с родимого порога
Сманила жизнь на пышный пир
И, как безгранная дорога,
Передо мной открылся мир?
И случай, преклоняя темя,
Держал мне золотое стремя,
И, гордо бросив повода,
Я поскакал туда, туда!..
Летим – сорвал бразды шелковы
Неукротимый конь судьбы,
И брызжут пламенем подковы,
Гремя о плиты и гробы.
Я обезумел, воздух свищет —
Все вдаль и вдаль, надежда прочь.
И вот на нас упала ночь,
И под скалою бездна прыщет,
Над головой расшибся гром,
И конь, и всадник, прянув с края,
Кусты и глыбы отрывая,
В пучину ринулись кольцом.
Замлело сердце! Вихрь кончины
Мне обуял и взор, и ум.
Раздавлен на брегу пучины,
Едва я слышу рев и шум.
Вот набегают грозно, жадно
За валом вал наперерыв;
Уж мой отчаянный призыв
Стихает, залит пеной хладной…
И вдруг с утеса на утес,
Как зверь, поток меня понес.
. . . . . . . . . . . . . .
Очнулся я от страшной грезы,
Но все душа тоски полна,
И мнилось, гнут меня железы
К веслу убогого челна.
Вдаль отуманенным потоком
Меж сокрушающихся льдин,
Заботно озираясь оком,
Плыву я грустен и один.
На чуждом небе тьма ночная;
Как сон, бежит далекий брег,
И, шуму жизни чуть внимая,
Стремлю туда невольный бег,
Где вечен лед, и вечны тучи,
И вечносеемая мгла,
Где жизнь, зачахнув, умерла
Среди пустынь и тундр зыбучих,
Где небо, степь и лоно вод
В безрадостный слияны свод,
Где в пустоте блуждают взоры
И даже нет стопе опоры!
Плыву. На тихом сердце хлад,
Дремотой лени тяжки вежды,
И звезды искрами надежды
В угрюмом небе не горят.
Забвенья ток меня лелеет,
Мечта уснула над веслом,
И время в тихий парус веет
Своим мирительным крылом.
Все мертво у меня кругом…
И близко бездна океана
Белеет саваном тумана.

1829

К облаку

Куда столь быстро и легко,
    И гордо, и прелестно
Ты пролетаешь, облачко,
    Скиталец поднебесный?

Земли бездомное дитя,
    Игралище погоды,
Напрасно, радугой блестя,
    Ты, радостью природы!

Завоет вихрь, взметая прах, —
    И ты из лона звездна
Дождем растаешь на степях
    Бесславно, бесполезно!..

Блести, лети на ветерке
    Подобно нашей доле —
И я погибну вдалеке
    От родины и воли!

1829

Якутск

Дождь

Провиденья перст незримый,
Облаков летучих вождь,
Ниве, жаждою томимой,
Посылает шумный дождь.
Звучно, благостью обильный,
Брызнул ток живой воды,
Освежая злаки пыльны
И замершие плоды.
Вот и радуга завета
Капли светлые зажгла:
То улыбка бога света —
Сень бессмертного чела.

1829

Оживление

Чуть крылатая весна
    Радостью повеет,
Оживает старина,
    Сердце молодеет;
Присмирелые мечты
    Рвут долой оковы,
Словно юные цветы
    Рядятся в обновы,
И любви златые сны,
    Осеняя вежды,
Вновь и вновь озарены
    Радугой надежды.

1829

«Еще ко гробу шаг – и, может быть, порой…»

Еще ко гробу шаг – и, может быть, порой,
Под кровом лар родных, увидя сии строки,
Ты с мыслью обо мне воспомнишь край далекий,
Где, брошен жизни сей бушующей волной,
Ты взора не сводил с звезды своей вожатой
И средь пустынь нагих, презревши бури стон,
Любви и истины искал святой закон
И в мир гармонии парил мечтой крылатой.

1829

Шебутуй
(Водопад Станового хребта)

Стенай, шуми, поток пустынный,
Неизмеримый Шебутуй,
Сверкай от высоты стремнинной
И кудри пенные волнуй!

Туманы, тучи и метели
На лоне тающих громад,
В гранитной зыбля колыбели,
Тебя перунами поят.

Но, пробужденный, ты, затворы
Льдяных пелен преодолев,
Играя, скачешь с гор на горы,
Как на ловитве юный лев.

Как летопад из вечной урны,
Как неба звездомлечный путь,
Ты низвергаешь волны бурны
На халцедоновую грудь;

И над тобой краса природы,
Блестя, как райской птицы хвост,
Склоняет радужные своды
Полувоздушных перлов мост.

Орел на громовой дороге
Купает в радуге крыле,
И серна, преклоняя роги,
Глядится в зеркальной скале.

А ты, клубя волною шибкой,
Потока юности быстрей,
То блещешь солнечной улыбкой,
То меркнешь грустию теней.

Катись под роковою силой,
Неукротимый Шебутуй!
Твое роптанье – голос милой;
Твой ливень – братний поцелуй!

Когда громам твоим внимаю
И в кудри льется брызгов пыль —
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль…

Тебе подобно, гордый, шумный,
От высоты родимых скал
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!

Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!

О жребий! Если в этой жизни
Не знать мне радости венца —
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.

Май 1829

Осень

Пал туман на море синее,
    Листопада первене́ц,
И горит в алмазах инея
    Гор безлиственный венец.

Тяжко ходят волны хладные,
    Буйно ветр шумит крылом.
Только вьются чайки жадные
    На помории пустом.

Только блещет за туманами,
    Как созвездие морей,
Над сыпучими полянами
    Стая поздних лебедей.

Только с хищностью упорною
    Их медлительный отлет
Над твердынею подзорною
    Дикий беркут стережет.

Все безжизненно, безрадостно
    В померкающей дали,
Но страдальцу как-то сладостно
    Увядание земли.

Как осеннее дыхание
    Красоту с ее чела,
Так с души моей сияние
    Длань судьбины сорвала.

В полдень сумраки вечерние —
    Взору томному покой,
Общей грустью тупит терние
    Память родины святой!

Вей же песней усыпительной,
    Перелетная метель,
Хлад забвения мирительный
    Сердца тлеющего цель!

Между мною и любимого
    Безнадежное «прости!»
Не призвать невозвратимого,
    Дважды сердцу не цвести.

Хоть порой улыбка нежная
    Озарит мои черты,
Это – радуга наснежная
    На могильные цветы!

〈1831〉

Дагестан

Приписка к богатому надгробию в бедности умершего поэта

Не спас от нищеты полет орлиных крыл,
    Ни песней дар, ни сердца пламень!
Жестокие! У вас он хлеба лишь просил,
        Вы дали – камень.

〈1831〉

«Я за морем синим, за синею далью…»

Я за морем синим, за синею далью
    Сердце свое схоронил.
Я тоской о былом ледовитой печалью,
Словно двойной нерушимою сталью,
    Грудь от людей заградил.

И крепок мой сон. Не разбит, не расколот
    Щит мой. Но во мраке ночей
Мнится порой, расступился мой холод,
И снова я ожил, и снова я молод
    Взглядом прелестных очей.

1834

Адлерская песня
(На голос «Как по камешкам чиста реченька течет…»)

Плывет по морю стена кораблей,
Словно стадо лебедей, лебедей.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Словно стадо лебедей, лебедей.

Волны по морю кипят и шумят,
Меж собою таку речь говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Меж собою таку речь говорят:

«Уж зачем это наши корабли,
Как щетиною, штыками поросли?
Ай, жги, жги, жги, говори,
Как щетиною, штыками поросли?

Уж не будет ли турецкая кровь
Нас румянить по-старому вновь?
Ай, жги, жги, жги, говори,
Нас румянить по-старому вновь?»

Тучи по небу летят и шумят,
Меж собой они речь говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Меж собой они речь говорят:

«Для чего полны солдат корабли,
У орудий курятся фитили?
Ай, жги, жги, жги, говори,
У орудий курятся фитили?

Уж недаром слетаются орлы,
Как на пир, на черкесские скалы.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Как на пир, на черкесские скалы».

Паруса надуваются, шумят,
Что на палубах солдатушки сидят.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Что на палубах солдатушки сидят.

Им ефрейторы делают наряд,
Усачи молодым говорят —
Ай, жги, жги, жги, говори —
Усачи молодым говорят:

«Ей вы, гой еси кавказцы-молодцы,
Удальцы, государевы стрельцы!
Ай, жги, жги, жги, говори,
Удальцы, государевы стрельцы!

Посмотрите, Адлер-мыс недалеко,
Нам его забрать славно и легко.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Нам его забрать славно и легко.

Каждый гоголем встряхнись, встрепенись,
Осмотри ружье да в шлюпочки садись.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Осмотри ружье да в шлюпочки садись.

С кораблей врагам пару поддадут,
Через головы там ядра заревут.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Через головы там ядра заревут.

А чуть на мель, мы вперед, усачи,
Сумы в зубы, в воду по пояс скачи!
Ай, жги, жги, жги, говори,
Сумы в зубы, в воду по пояс скачи!

Вражьих пуль не считай, не зевай,
Мигом стройся да команды ожидай.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Мигом стройся да команды ожидай.

И придет вам потешиться пора —
Дрогнет Адлер от солдатского ура.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Дрогнет Адлер от солдатского ура.

Беглым шагом на завал, на завал,
Тому честь и крест, кто прежде добежал.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Тому честь и крест, кто прежде добежал.

В рукопашную пали и коли,
И вали, и усами шевели.
Ай, жги, жги, жги, говори,
И вали, и усами шевели.

Нам похвально, гренадеры, егеря,
Молодцами умирать за царя.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Молодцами умирать за царя.

Нам не диво, гренадеры, егеря,
Пить победную чару за царя.
Ай, жги, жги, жги, говори,
Пить победную чару за царя».

5 июня 1837

На 44-пушечном фрегате «Анна»

А. И. Одоевский

Луна

Встал ветер с запада; седыми облаками
   Покрыл небес потухший океан.
      Сквозь тонкий видишь ли туман,
      Как, увлекаемый волнами,
      Челнок летает золотой?
Вот он исчез… блеснул… вот скрылся за волной,
   Вот снова он и выплыл, и сияет,
И ангел светлых звезд кормилом управляет.

1824

Стрельна

Бал

   Открылся бал. Кружась, летели
Четы младые за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица – свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся,
И, жаркую склоня главу,
К окну в раздумье прислонился,
И загляделся на Неву.
Она покоилась, дремала
В своих гранитных берегах,
И в тихих, сребряных водах
Луна, купаясь, трепетала.
Стоял я долго. Зал гремел…
Вдруг без размера полетел
За звуком звук. Я оглянулся,
Вперил глаза – весь содрогнулся,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Содержание этой баллады взято из якутской сказки. Саатырь – значит «игривая». (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

2

Якуты до сих пор не кинули обычая при болезнях призывать шаманов, которые гаданья, леченья и мольбы свои сопровождают воплями и звуками бубна (дюгюрь). (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

3

Якутские узды нередко увешиваются позвонками. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

4

В старину они вешали гробы свои на деревьях или ставили их на подрубленных пнях. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

5

Серебряные украшения женские, сделанные довольно искусно из цепочек и пластинок, весьма широких. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

6

Якуты боятся прикосновения к мертвым. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

7

Шаманы более прочих пользовались правом воздушного погребения. Еще и теперь в диких местах можно видеть гробы их. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

8

Колода, пустая в середине и расколотая пополам, – якутский гроб. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

9

Аях – огромный деревянный кубок; в него входит ведра полтора, но я видел удальцов, которые осушали его сразу. Прожорство якутов на праздниках (исых) невероятно: в моих глазах один из них выпил 30 фунтов растопленного масла. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

10

Чувал – камин, очаг, он стоит посредине юрты, спинкою ко входу. Якуты не знают иных печей. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

11

Суеверия всех народов сходны. Якуты верят, что колдуны их покидают ночью гробы свои, пляшут, бьют в бубны, стараются вредить живым и тому подобное. (Примеч. А. А. Бестужева.)

Вернуться

12

Что скалишь зубы на меня, пустой череп? Не хочешь ли сказать, что некогда твой мозг, подобно моему, в смятении искал радостных дней и в тяжких сумерках, жадно стремясь к истине, печально заблуждался? «Фауст» Гёте (нем.).

Вернуться

13

По библейскому рассказу, царь Валтасар устроил пир и приказал всем гостям пить из священных сосудов, похищенных из Иерусалимского храма. Во время пира на стене дворца появились слова «Мене мене текел фарес», написанные таинственной рукой. Объяснить их значение смог только пророк Даниил: «Мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; Фарес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (Дан. 5: 26–28). В ту же ночь Валтасар был убит, а Вавилон, захваченный персами, пал. (Примеч. ред.)

Вернуться