Алёна Кашура
Человек-гора

Посвящается Елене Сергеевне Митиной,

моему главному редактору, наставнику и другу

© Кашура А., 2026

© Биленко Ю. С., 2026

© ООО «Издательство «Абрикос», 2026

Часть первая
Петенька

Глава 1
Вестники прошлого

– Помогите! – резкий крик прогнал холодную тишину. – Они опять здесь!

Петя вскочил с постели. Он спал, как всегда, не раздеваясь. И тотчас выбежал в коридор, не успев смахнуть сон с ресниц.

– Прогоните их! Да что же это?!

Мама.

Босая, растрёпанная, в белой сорочке, она шла, прикрывая ладонью трепещущий огонёк свечи. Одна против толпы давно умерших родственников, которые ожили в её воображении и явились в гости посреди ночи.

– Прочь! Прочь!

– Я здесь, маменька, с вами.

Петя знал: мама его не услышит. В такие моменты их разделяла незримая, но непреодолимая граница. И всё равно каждую ночь он шёл следом за мамой, оберегая её от опасности куда более реальной, чем призраки: маленький огонёк свечи мог перепрыгнуть на шторы, а оттуда – на деревянные стены дома.

Кроме Пети, никто не поспешил маме на помощь. Слуги заперлись у себя в комнатах. Если они и слышали крик, то сидели тише воды ниже травы. Душевную болезнь барыни крепостные считали беснованием и боялись заразиться. Петя не сумел объяснить им, что галлюцинации – последствие воспаления мозга, которое случилось у мамы пять лет назад, после скоропостижной смерти отца. Она так тяжело переживала эту утрату, что три дня лежала в горячке и сама едва не погибла.

– Помогите же кто-нибудь!

– Я помогу!

Свеча в маминой руке заплакала воском. Горячие капли скатились на её пальцы, упали на паркет и застыли мутными лужицами. Мама и этого не заметила. Она упрямо заглядывала в каждую комнату, пытаясь осветить крошечным огоньком все уголки дома.

– Осторожно!

Петя отвёл маму от полки с книгами и мягко направил в столовую – подальше от кабинета отца. Набросить бы ей на плечи тёплую шаль, обуть в домашние туфли… Но для этого надо бежать в спальню. А как оставить маму одну?

Наконец она устала, и Петя сумел уложить маму в постель. Он укрыл её одеялом. Потом вторым. В комнате было холодно.

Наверное, слуги плохо протопили печи. Или дрова кончились? Утром выясню.

– Ты же прогонишь их? – засыпая, спросила мама. – Правда?

– Всех до одного, – пообещал Петя.

Он осторожно убрал тёмную прядь, соскользнувшую ей на щёку. И остался рядом – убедиться, что она уснула.

– Всех… – повторила мама, погружаясь в сон.

Её поджатые губы расслабились. Лицо сделалось безмятежным, почти ангельским. Но лишь до утра. Утром бледный лоб снова прочертят морщины – мама начнёт записывать беседы умерших родственников, стараясь не упустить ни слова. И подозревать всех вокруг в заговорах против неё. Всех, кроме Пети.

Бедная моя страдалица… Маменька…

Петя подошёл к окну. Стекло затянуло инеем. Петя продышал в нём кружок и посмотрел наружу. За окном царила непроглядная стылая ночь. Где-то во тьме, неподалёку от дома, бежала речка Ранова. Она не засыпала даже суровой зимой, словно незаживающая рана в душе его матери.

Ра-но-ва – ра-на…

Петя поднял свечу повыше. Пусть в кромешной тьме зажжётся ответный огонёк! Пусть кто-нибудь вспомнит, что в усадьбе Рязанка живёт мальчик – Петя Семёнов десяти лет от роду! Но нет. Лишь узкий серп месяца выглянул из-за туч. Он посеребрил высокие ледяные сугробы и спрятался за набежавшее облако.

– Спи крепко…

Петя поправил мамино одеяло и вернулся к себе в комнату. Лёг, не раздеваясь, чтобы вскочить, если мама опять проснётся. И крепко прикусил губу, стараясь не спать. Ему нужно быть начеку. Всегда. Каждую минуту… Каждую ми…

* * *

Сны приходили к нему как спасение – тёплые, радостные. Во сне всё было правильно. Всё было как раньше, когда большая семья Семёновых дружно жила под одной крышей.

Вот папины родители. Дедушка Николай – широкоплечий богатырь, воевавший в молодости с турками. Его легко угадать по крепким, размеренным шагам, которые отзываются во всём доме. «Посмотри, Петруша, грузди-то каковы!» – грохочет дед, и Петя торопится заглянуть в его большую корзину. Но вместо корзины появляется бабушка Маша – маленькая, кругленькая, как мячик. «Аз, буки, веди», – терпеливо объясняет она, раскладывая на столе буквы из слоновой кости. Буквы блестят, отполированные пальчиками прежних учеников: бабушка объясняла по ним алфавит своим пятерым сыновьям, крестьянским ребятишкам, брату и сестре Пети. Настал его черёд.

Здесь же вторая бабушка – Наташа, мамина мама. Ей тоже нашлось место в доме. Худенькая, хрупкая, точно фарфоровая статуэтка, она сидит с вышивкой у окна. Острая иголка танцует в умелых пальцах, вырисовывая нитками узоры на ткани.

Петя протягивает руку – потрогать вышитый цветок. Но бабушка превращается в старшего брата. Николенька считает ворон, отложив учебник с французскими глаголами. Вихры топорщатся надо лбом. А вот сестра Наташа – склонила над тетрадкой аккуратно причёсанную головку: острое пёрышко скользит по строчке, оставляя за собой ровные ряды букв. Рядом с сестрой Оленька – дочка папенькиной кузины. Кузина овдовела и разорилась, поэтому Оленька живёт у Семёновых. Глаза у неё нежные, лазоревые. Они смотрят ласково и печально.

А Петя торопится дальше. Скорее, скорее, пока его сон не растворился в утренних лучах солнца. Нужно непременно увидеть…

Вот же они! Мама и папа – счастливые, влюблённые, словно только вчера вышли из-под венца. Маменька в новом платье. Отец – в белом льняном костюме, весь окружённый теплом и светом. Он сам и есть свет!

Отец залезает на свою кровать, подхватывает Петю, поднимает над головой. На дощатом полу, далеко внизу, лежат папины сапоги. Зато железное кольцо, ввинченное в потолок, прямо перед глазами. Обычно оно держит кисейный[1] полог, который пышным шатром опускается вниз, закрывая спящего от насекомых и сквозняков. Но сейчас полог забрали стирать.

Петя давно мечтал дотянуться до этого кольца. И вот желанная цель рядом. Петя обхватывает кольцо! Крепкие пальчики ощущают прохладу металла, сердце ликует!

– Не страшно? – папа прижимает сына к груди, его мягкие бакенбарды щекочут Петины щёки.

Он мотает головой. Чего бояться?

– Ещё, папа! – просит Петя.

Снова хватает кольцо и… Просыпается.

…Петя долго лежал с закрытыми глазами. Сон был таким явным… А что, если это настоящая жизнь?! Может, ему приснилось, что отец умер? Что сестра учится в далёком Петербурге, а брат – в Царскосельском лицее? Ну конечно! Жизнь идёт своим чередом: деда-богатыря не парализовало от горя. И бабушка Маша не увезла его в Рязань к одному из своих сыновей, поближе к врачам. Вторая бабушка тоже здесь, в соседней комнате. И Олю не забирал к себе ещё один папин брат… Этого не могло быть по-настоящему.

Этого! Не! Могло! Быть!

Но вот Петя открыл глаза, и реальность навалилась на него всей своей безнадёжностью: отец покоится в семейном склепе, а Семёновых разметало по свету.

Петя откинул тяжёлое одеяло. Нужно было занять себя делом. Нечего тут лежать.

Сейчас дам распоряжения о завтраке, потом дождусь Якова Абрамовича. Вместе составим список продуктов, пошлём за ними кого-нибудь. Спрошу, хватит ли сена для коров и лошадей до весны? И не утеплить ли сарай с дедушкиными тонкорунными овцами? Морозы-то нынче какие! И ещё напомнить, чтобы напилили льда, – ледник почти пустой. И дрова!

– Наталья, ставь самовар! – крикнул Петя.

Но горячий сверкающий самовар уже поджидал молодого барина на столе.

Глава 2
Где отражается небо

Зима тянулась долгая, надоедливая. Петя почти не выходил из дома. Но вот небо очистилось, зазвенела капель. Маленький робкий скворец, обогретый солнцем, запел первую весеннюю песенку. И Петя почувствовал прилив сил, словно родники его души отомкнулись после студёной зимы. Теперь они бурлили, шумели – не давали сидеть на месте. И он не сидел.

Однажды утром, накинув старый тулупчик, Петя отправился в путешествие, которое давно задумал. Запястья торчали из рукавов. Но едва ли Петя замечал это. Его ждало заповедное место – Зерка́лы, – расположенное в пяти верстах[2] от усадьбы. Конюх рассказывал, что там есть глубокие овраги, куда весной водопадами льются ручьи с полей и соединяются в гладкое, как зеркало, озеро. Правда ли это? Пете хотелось выяснить.

Наст лежал тонкий, но Петя был лёгкий, не по годам худенький. Наст держал его. И Петя шагал, чувствуя на лице тёплое дыхание ветра. Он сам был как ветер – быстрый, неудержимый. Петя торопился вернуться домой к полудню, когда проснётся маменька. Нельзя оставлять её без присмотра. Чуть недоглядишь, и она непременно раскроет новый заговор. Ещё и велит кого-нибудь наказать. А кто посмеет с ней спорить? Даже Петя не рисковал…

Осталась позади усадьба Рязанка, вильнула за пролесок широкая дорога, разбитая телегами. Впереди появилась снежная поляна, где раскинулись глубокие овраги, лабиринтами расползавшиеся в стороны. Пахло талым снегом, мокрой землёй и ещё чем-то неведомым, что приносит с собой весна.

Ещё издали Петя услышал весёлый шум. Подошёл ближе и увидел, что водопады грохочут в каждом овраге… И какие высокие – не меньше трёх саженей[3]! Мутновато-серые потоки обрушивались с высоты, поднимая пенные брызги, закручиваясь, перепрыгивая друг через друга… Петя полюбовался ими и последовал за течением. Вскоре он обнаружил, что вода действительно соединяется в общее русло, проходит по огромным камням, как по порогам, и утихает, превратившись в широкое прозрачное зеркало.

В зеркале отражалось нежно-голубое, словно едва народившееся небо. Ближе к лету вода испарится, и напитанная влагой земля даст жизнь горькой полыни, жгучей крапиве, развесистым лопухам… Но сейчас казалось, что зеркало лежит здесь целую вечность. И в нём можно увидеть не только небо, но и всю историю мира – прошлое, настоящее, будущее…

Зеркало, зеркало, покажи, как вылечить маму!

Но лишь прозрачное облако проплыло по нему, похожее на оторванный лепесток.

* * *

Зерка́лы манили Петю. Ему казалось, что он открыл лучшее на земле место, которое никто не видел. Впрочем, так оно и было: только юный барин туда ходил. Целую неделю он убегал из дома пораньше, чтобы полюбоваться весенним озером. Но вот наст начал таять, и вылазки пришлось прекратить: можно было по пояс провалиться в мокрый, рыхлый снег и насквозь промочить единственный тулупчик.

Зато теперь красота ожидала повсюду – в лесу, в саду, на полях! Светились жёлтые чашечки анемонов. Фиалки, все в каплях росы, кивали нежно-голубыми головками. Менялись деревья: не по дням – по часам! Одни одевались в мягкую зелень. Другие наряжались бело-розовыми цветами. А скольких крылатых вестников прислала весна! Первыми явились грачи и принялись рыхлить клювами землю в поисках червей. Вместе с жаворонком завела трели коноплянка. В лесу замелькали пёстрые зеленушки…

Казалось, природа распахнула для Пети двери – широко-широко. И подарила ему свою красоту: любуйся, бери – всё даром!

Петя радовался каждому новому цветку, каждой птичке. Вот только некому было рассказать об увиденных чудесах. Не с кем пройтись по лесу рука об руку. И поговорить – тоже не с кем.

Наташу бы сюда. Или Николеньку… А лучше – двоих сразу. Наташа несла бы корзинку с цветами, а Николенька – пугал белок и топтал траву. И бросал в нас желудями, но нарочно промахивался. И мы бы смеялись…

Петя почти физически ощущал пустоту рядом с собой. Но не отчаивался. Он складывал в тайники памяти все птичьи трели, пёстрые бутоны, нежные ароматы. А потом, сидя рядом с мамой в душном плену стен, закрывал глаза и возвращался к своим безграничным просторам. И опять становился свободным ветром, который может лететь куда пожелает. Куда пожелает…

Глава 3
Миротворец

– Она опоздала подать чай! – Александра Петровна ворвалась в гостиную, где Петя читал книгу. – Опоздала на пятнадцать минут! Saloperie![4] Serpent![5]

Внутри у Пети что-то натянулось и тревожно зазвенело. Ему захотелось раствориться, исчезнуть. Но он лишь прямее сел и отложил книгу.

– Наверняка подговаривает кого-нибудь из скотников подпалить дом! – маменька горячилась всё больше. – А может, что похуже задумала!

Речь шла о сенной[6] Анне. Очевидно, девушка заболталась с подружками, потому и опоздала. Будь мама здорова, она бы не заметила эту оплошность. Но болезнь в маминой голове делала всё белое чёрным, а чёрное превращала в беспросветную тьму.

– Ступай к Якову Абрамовичу! Пусть велит выпороть Анну розгами! – сказала мама.

Петя покорно кивнул. Во время приступов спорить с мамой было бессмысленно и опасно. Одно слово в защиту крестьян, и Петя сделается её врагом. А если мама потеряет к нему доверие, кто о ней позаботится?

Впрочем, исполнять мамино приказание юный барин тоже не собирался.

Разве можно пороть крестьянку? Подумаешь, зазевалась… Дедушка никого не порол. Папенька – ни разу в жизни! И я не позволю!

Мамин приказ рушил мирный уклад жизни в усадьбе, который начал создавать ещё Петин дедушка. Он с уважением относился к каждому человеку, будь то генерал или пахарь. Крестьяне называли его отцом родным. А уж Петиного папеньку и вовсе готовы были на руках носить. Он кормил голодных, защищал сирот и вдов, справедливо распределял барщину[7]. Даже помогал ловить шайки грабителей, которые появлялись в округе. А если в крестьянской избе вспыхивал пожар, первым спешил на помощь. Крестьяне так любили его, что один из них не раздумывая бросился за папой в огонь, когда тот провалился в горящий дом вместе с крышей.

Да где же Яков Абрамович?!

Мысли прыгали в голове, точно лошади, увидавшие под ногами гадюку. Петя остановился, сделал вдох-выдох. И наконец сообразил: конечно, Яков Абрамович в людской[8]!

Юный барин приходил в людскую как в другой мир. После тихого дома, где слуги боялись скрипнуть половицами или сказать лишнее слово, здесь было многолюдно и шумно. Пахло жареным луком, стираным бельём, по́том. Все одновременно говорили, хохотали, ругались. Словом, жили.

Петя замер на пороге, оглядываясь. Конюх чинил упряжь. Повар храпел на лавке, подложив под мясистую щёку полено. Его жена хлопотала у печи. Сын повара Василий, почти ровесник Петра, слушал Якова Абрамовича, который что-то ему объяснял. Здесь же была и Анна. Девушка весело хохотала, согнувшись пополам так, что кончик её русой косы опускался на дощатый пол. Очевидно, рассказывала жене повара какую-то историю. Заметив Петю, Анна прикрыла ладонями раскрасневшиеся щёки и, подхватив поднос с чаем, бросилась вон.

– А! Пётр Петрович! – управляющий улыбнулся.

В людской тотчас стало тихо. Даже повар перестал храпеть.

– С чем пожаловали? – спросил Яков Абрамович.

Он любил и уважал юного барина и всегда радовался его визитам.

– Здравствуйте, – Петя кивнул конюху, улыбнулся Василию и почти шёпотом попросил Якова Абрамовича: – Скажите Анне, чтобы не задерживала больше чай. Никогда. Пусть поменьше болтает. Маменька гневается.

Последние слова Петя нарочно растянул, как мешок, в который запихнул больше, чем туда умещалось. Управляющий помрачнел. Его пальцы забарабанили по столу. Он понял всё, о чём Петя умолчал. Кто же не знал состояния барыни?

– Всё передам, – Яков Абрамович кивнул и добавил: – Ступайте с миром.

Петя устало вздохнул. Кажется, обошлось…

Когда он вернулся домой, маменька мерила шагами кабинет. И Петя снова весь вытянулся, окаменел. Приготовился.

– А что Яков Абрамович? – спросила мама. – Почему давно не заходит? Не сговорился ли и он с кем-нибудь?

Только не это, маменька! Только не Яков Абрамыч! Пожалуйста!

Управляющий рачительно вёл дела Семёновых: и на дальнем дворе, и в полях под его неусыпным оком всё шло своим чередом. Он выгодно продавал пшеницу, умел экономить и отдавал вырученные деньги до последней копейки. Благодаря ему Семёновым удавалось худо-бедно сводить концы с концами, ведь мама давно перестала вникать в хозяйственные заботы.

– Ему сейчас некогда, – проговорил Петя, надеясь, что его лицо спокойно, как маска. – Он… Он…

Что же придумать? Чем отвлечь маму от несправедливых обвинений?

И вдруг его озарило:

– Яков Абрамович сейчас думает, где проложить дорожки в саду. Сад теперь весь в цвету. Вы бы вышли посмотреть!

Растения, природа врачевали мамины мысли вместо лекарства. Петя не раз прибегал к этому средству.

– В саду… – эхом повторила мама.

Она склонила голову, словно прислушиваясь к чему-то. И Петя торопливо проговорил, стараясь, чтобы его слова прозвучали громче тех, что не умолкали в мамином воображении:

– Да, в саду. Кстати, вы уже видели статью про дельфиниумы в английском журнале по садоводству? Я нашёл его у папеньки в кабинете. Начал читать, но не все слова понял.

Про цветы, маменька! Поговорим про цветы! Прошу!

– Если хочешь, могу перевести для тебя, – предложила мама.

– Очень хочу! – обрадовался Петя и добавил: – Вы, наверное, и сами немало знаете о дельфиниумах.

– Кое-что знаю… – мама улыбнулась и начала рассказывать: – У этого цветка есть второе название – живокость. В Средние века его добавляли в настойки и мази, которые помогали при переломах.

Помогали при переломах… Настойки из живокости! Вот чудеса! Если растение помогает сращивать сломанные кости, выходит…

– А вообще-то дельфиниум ядовит, – мама прервала его размышления. – Цветы и листья этого растения есть нельзя – отравишься.

Петя готов был слушать дальше. Но мама хлопнула в ладоши и объявила:

– Займусь переводом. Plutôt, mon ami, plutôt![9]

Они вдвоём перебрались в кабинет. Мама устроилась за столом, Петя – на диванчике с «Историей государства Российского» Карамзина. Он смотрел в книгу, но все его мысли были о маме. Пока она увлеклась переводом и забыла про Якова Абрамовича. Надолго ли? Очередной приступ – и над управляющим снова нависнет угроза. Как отвести от него подозрения раз и навсегда?

Мама занималась переводом почти весь день, не прерываясь даже на чай. Видя, насколько она увлечена, Петя оставил её одну и вышел на крыльцо – подышать свежим воздухом. Густой аромат сирени наполнил лёгкие, но не прогнал тревогу.

Как спасти Якова Абрамовича? Если маменька прогонит его, кто будет вести хозяйство? Мы же разоримся!

И тут появился управляющий. Он шёл через двор к дому.

– В Урусово[10] намечается свадьба, – сказал Яков Абрамович, не поднимаясь на крыльцо. – Крестьяне хотят просить у барыни позволения жениться.

Петя возликовал. Маменька обожала свадьбы! Она всегда разрешала молодым людям соединяться узами брака и щедро одаривала невест. Если Яков Абрамович сообщит ей эту новость, то наверняка сумеет её порадовать! А там, глядишь, и маменькины подозрения развеются…

– Идите и скажите барыне сами.

Слова прозвучали как мольба. Но управляющий замотал головой:

– Нет! Не могу! У меня тут дела…

Ещё утром барыня велела пороть сенную. Вдруг и ему достанется под горячую руку? Яков Абрамович крепостным давно не был – Петин дедушка дал ему вольную. Но управляющий оказался суеверен не меньше крестьян. И считал, что лучше пойти без ружья на медведя, чем к «бесноватой барыне».

– Ступайте к маменьке, прошу! – напирал Петя. – Надо, чтоб вы! Поверьте, пожалуйста!

Управляющий почесал затылок.

– Ох, была не была, – Яков Абрамович махнул рукой. – Только и вы со мной!

Они вошли в комнату. Петя замер, стараясь, чтобы лицо не выдало его чувств.

– А! Яков Абрамович! С чем пожаловали? – мама продолжала писать, сверяясь со статьёй в журнале и заглядывая в лексикон[11].

– Тут такое дело… – Управляющий быстро посмотрел на Петю и, ободрённый его улыбкой, проговорил: – Тимоха, сын старого кузнеца, надумал жениться на Аксютке, плотниковой дочке. Сразу после Пасхи, на Красную горку[12], под венец и пойдут. Ежели вы не против. Дозвольте им разрешение у вашей милости испросить? Они все на улице ждут – и молодые, и родители ихние.

– Аксютка? Тимофей? Жениться! – лицо Александры Петровны озарила улыбка. Она отложила перо и поднялась из-за стола. – А ведь я их помню! Так славно пели они колядки[13]! Пригласите всех в большую комнату!

Яков Абрамович ушёл за крестьянами. А мама поспешила в спальню. Вот она распахнула сундук, в котором Петя мог легко поместиться. А вот скрипнула крышка резной шкатулки…

Петя всматривался в мамино лицо. Он научился определять её настроение по взмаху ресниц. И теперь с облегчением выдохнул: похоже, болезнь отступила на время. Александра Петровна перебирала вещи – искала подарок невесте. Наконец она выудила пару вещиц.

– Идём, Pierre[14], – позвала маменька.

Когда они вошли в комнату, крестьяне и управляющий терпеливо их поджидали. Гости оказались весёлыми, красивыми. Мужчины нарядились в расшитые косоворотки[15]. Женщины – в пёстрые одежды, которые берегли для торжественного случая. Особенно хороша была молодая девица в голубом сарафане и рубахе с пышными рукавами. Золотистая, словно спелая пшеница, коса опускалась ниже пояса и оканчивалась нежным завитком.

Крестьяне поклонились барыне. Потом поднесли ей скромные дары: румяный каравай, маленький бочонок мёда, мягкие кроличьи шкурки. В ответ Александра Петровна вручила невесте красивый шарф, атласные ленты и несколько серебряных монет.

– Живите в любви и согласии. Берегите друг друга! – напутствовала она. Потом обратилась к управляющему: – После свадьбы выделите молодой семье земельный участок.

– Не извольте волноваться, – кивнул Яков Абрамович.

Надо проследить, чтобы надел[16] дали в хорошем месте, где не придётся выкорчёвывать пни, нет оврагов и склонов, а земля – жирная, плодородная.

Управляющий мог позабыть об этом. У него забот столько, что и не сосчитать. Но Петя забывать не имел права.

Глава 4
Воспоминания как лекарство

Был вечер. Уютно горела на столе масляная лампа. Где-то под полом пел сверчок. Пахло свежей сдобой, которую напекли к ужину. Петя с мамой чаёвничали.

– Ах, Петя, свадьба – это прекрасно! – Александра Петровна мечтательно улыбнулась, должно быть вспоминая свою юность. – Amour, amour…[17]

– Совсем как у вас с папой, правда? Расскажите! – ввернул Петя. – S’il vous plaît, maman![18]

Воспоминания были вторым лекарством против болезни. Рассказывая о прошлом, мама словно проживала всё заново. И становилась здоровой. Хотя бы на время.

– Oui, mon cher![19] – Александра Петровна пересела на диван.

Петя устроился рядом, прильнул к маме, словно птенец, который ищет тепла.

– Мне было пятнадцать, когда я впервые увидела твоего отца. Он так интересно рассказывал о военных походах, о русской литературе! Но я и подумать не могла, что выйду за него замуж.

– Зато папенька сразу вас полюбил, – вставил Петя.

Он не раз слышал эту историю. Но готов был слушать её снова и снова. Живое воображение дорисовывало Пете события, и он проживал их вместе с родителями.

Отец с первого взгляда полюбил юную Александру. Но не посмел обмолвиться о своих чувствах – он был на десять лет старше. Четыре года спустя состоялась новая встреча. Отец сильно болел. Его отправили в Горячие Воды[20] на лечение, но никто не верил, что он поправится. Даже врачи. Ехать самостоятельно отец не мог, поэтому один из его друзей, Алексей Ступишин, вызвался сопровождать больного. По пути они остановились отдохнуть в Елисаветино, где жила мама.

– Я еле уговорила Алексея пустить меня к твоему папе, – продолжала мама. – Ах, Петенька, ты бы видел его! Бледный, измученный… Он с трудом стоял передо мной на костылях. Потом Ступишин его увёз. Я думала, мы никогда не встретимся.

Эта часть истории Пете особенно нравилась. Было в ней что-то такое, отчего перехватывало горло, а на глаза наворачивались слёзы…

…Чувствуя близость смерти, папа велел другу позаботиться о той, что стала ему всех дороже. И взять юную Александру замуж. Алексей не посмел отказать, думая, что исполняет желание умирающего. Вот только мама предложение о замужестве отвергла.

– Все мои мысли были о твоём отце, – сказала мама. – О нём одном… Если бы он умер, я бы никогда не вышла замуж.

– Но он выздоровел!

– И приехал ко мне, чтобы всё объяснить. А потом попросил моей руки.

Мама прижала Петю к себе. Он почувствовал, что её сердце бьётся размеренно и спокойно. И замер, счастливый.

Как хорошо, что у нас есть воспоминания, на которые можно опереться. Ах, маменька, если б только они могли тебя вылечить! Если б только…

– Мне хочется отдохнуть, – маменька выпустила Петю из объятий. – Пойду прилягу…

Мама ушла.

Петя посмотрел за окно и увидел, что вечер клонится к ночи. Облака налились густым, тёмно-сиреневым соком. Небо темнело. Пора было убирать со стола. Но Петя не торопился звать слуг. Навалилась усталость. Да и как не устать? Он отвоевал для мамы один день без страхов и подозрений, в очередной раз сохранил мир в усадьбе. Можно отдохнуть. Но лишь до утра. Новый день непременно принесёт новые испытания. Потому что болезнь вернётся. Не завтра, так послезавтра, через неделю, месяц… Она всегда возвращалась.

Что делать? Как вылечить маменьку? Может, есть притирки? Или микстура? А может, мазь…

И тут он вспомнил: дельфиниум!

Петю словно молнией пронзило: если растение помогает сращивать кости, то наверняка есть и такой цветок, который вылечит мамину душу!

Но что это за цветок? Где его искать?

Найду! Где бы ни был! Хоть на краю света!

Глава 5
Случайная встреча

Время для поисков выдалось подходящее. Весна пробудила травы, деревья, кустарники… Всё благоухало, менялось. Утром, пока мама спала, Петя бродил по саду. Он не знал, как готовить из цветов микстуры и мази, а потому среза́л и ставил в вазы те, что, по его мнению, подходили. Подходили, конечно, самые красивые – так он решил. Очень скоро свободных ваз не осталось. Тогда в дело пошли крынки[21], горшки… Сын повара Василий, готовый подсобить молодому барину, каждое утро оставлял на веранде всё новые и новые сосуды. Маменька только диву давалась.

– Опять цветы, Pierre, милый! Эдак ты в саду ничего не оставишь!

Но Петя продолжал своё дело с таким упорством, словно решил переселить в дом весь сад. Он срывал жёлтые и голубые ирисы, алые, как кровь, тюльпаны, нежные нарциссы, пышные гортензии, лилии всех сортов… Где только не стояла посуда с цветами: на полу, на кофейном столике и на большом обеденном столе, возле кресла, в котором мама занималась вышиванием или читала, и рядом с диваном, где любила прилечь после ужина… Сначала в благоухающий сад превратилась гостиная, за ней – маменькина спальня и кабинет отца. Лишь Петина спальня была по-монашески строгой. Все цветы – маме.

Петя хотел, чтобы цветы окружали маму постоянно. Правда, из-за этого становилось душно. Приходилось открывать окна. В комнату налетали мухи, комары. И Анна без устали гоняла их веткой.

– Может, хватит цветов-то, барин? – тоскливо спрашивала девушка, стараясь не подпустить большую чёрную муху к Александре Петровне.

Но Петя продолжал поиски заветного цветка.

Цветы и впрямь радовали маменьку. Только от болезни не вылечили. Как-то ночью Петя в очередной раз проснулся от шума и до рассвета ходил за мамой, пока та не выбилась из сил. Петя уложил её спать, а сам, вздремнув немного, с первыми петухами снова отправился в сад.

Наверное, я что-то не так делаю… Где-то не там ищу…

Сонный, упрямый, маленький, Петя бродил среди деревьев и поредевших клумб. Он почему-то решил, что сразу же узнает лечебный цветок, стоит его увидеть! Но все растения были ему хорошо знакомы…

Отчаяние погнало Петю дальше – прочь из сада, мимо конюшни и дворовых построек, по тропе, уводящей к деревне за пролеском. Он почти миновал пролесок, когда среди золотистых стволов мелькнул чей-то платок. Крестьянка! Большая, пышная, она напевала какую-то песенку, то и дело склоняясь к земле.

– Поедем мы, душенька, в город торговать, – донеслось до Пети. – Станем мы, душенька, домик наживать…

Петя улыбнулся, прильнул к шершавому стволу и стал слушать. Ему нравилось, как поют крестьянки. Иногда их песни долетали до усадьбы. И жить становилось веселей. Вот и теперь звонкий голос лентой извивался между стволами деревьев, тянулся над травой и наполнял Петю радостью.

– Купим мы, душенька, курочку сидеть. А курочка тру-лю-лю-лю тру-лю-лю…

Грибы, наверное, собирает.

Но нет.

Крестьянка среза́ла серпиком тра́вы! Неприметные жёлтые цветы, зелёные, едва пробившиеся из-под земли росточки… Она связывала их травинками в маленькие тугие пучки, складывала в корзину. И опять принималась за дело.

Петя вспомнил. Это же Марфа! Она лечила больных, помогала женщинам в родах. Даже делала отвары для дедушки, когда того парализовало. Её дом был наполнен дикими травами!

Может, спросить Марфу, какое растение вылечит маменьку? Но если спрашивать, придётся обо всём рассказать. А если рассказывать… Нет, сам найду лечебный цветок! Найду, хоть он совсем крошечный!

Петя побежал. Сначала медленно, потом всё быстрей и быстрей… Путь его лежал в лес, который называли Точилкой.

Петя бежал и вспоминал, что раньше они всей семьёй приезжали сюда на долгушке[22] – рвали ягоды, собирали цветы, грибы или просто лежали на одеялах в тени деревьев. Как-то раз лошади так разогнались, что долгушка перевернулась, Семёновы горохом высыпались на траву. А отец увлёкся газетой и, не заметив падения, продолжал читать. Все потом долго смеялись. Из таких поездок Петя привозил домой самые интересные растения. «Он маленький, к земле близко, вот ему и везёт на диковинки!» – сказал Николенька, который не мог ничего найти. «А по-моему, он смотреть умеет», – ответил папа.

– Умею! – воскликнул Петя, задыхаясь от бега. – Умею…

Красный, потный, он побежал ещё быстрее. И уже сам не понимал, куда торопится – то ли за цветком, то ли за долгушкой из прошлого, в которой ехала их семья… А может, он хотел убежать? Петя и сам не знал. Но скоро силы оставили его. Он упал на траву, которая мягко приняла на себя лёгонькое тельце. И долго-долго лежал, слушая, как жужжат пчёлы, собирая нектар с клевера. Потом встал, вытер рукавом солёные щёки и пошёл собирать цветы.

Поиски лечебного цветка продолжались всё лето. Но пришла осень, зачастили дожди.

Сначала вернулись в людскую крынки. Потом осиротели кувшины. Наконец, рачительная Анна убрала в кладовку вазы. И галлюцинации принялись терзать маму с новой силой. Петя ничего не мог поделать. Но он мог быть рядом. Всегда рядом с мамой.

Глава 6
Гости в усадьбе

Снова потянулась зима. Петя, заковав сердце в броню, стойко держался. Тихо сидел рядом, когда маменька записывала разговоры, которые слышала она одна. Вставал по ночам, чтобы идти рядом с ней – оберегать и защищать, а потом укладывать спать. И то ли он привык, то ли время сжалилось над Петей и пошло скорее, но весна будто бы наступила раньше, чем в прошлом году. Снова начались экспедиции в поля и леса, снова ветер свободы гладил его по щекам и ерошил лёгкие кудрявые волосы. Петя был почти счастлив.

Как-то раз он стоял на крыльце после очередного похода. Но не торопился идти в дом. Мама наверняка спала. Куда спешить, если можно лишнюю минуту провести на свободе? А то ведь сидеть ему в четырёх стенах до вечера.

Он закрыл глаза и потянул носом воздух. Ветер принёс речную свежесть Рановы, запах травы, нагретой солнцем. И ещё тонкий, почти неуловимый аромат земляники. Петя улыбнулся. Представил, как завтра положит на язык первую крошечную ягоду, как брызнет к нёбу сладкий вкус лета и захрустят на зубах мелкие зёрнышки.

Открыл глаза. И словно впервые увидел дорогу, ведущую к дому. Она покрылась короткой, мягкой травой. Кое-где виднелись жёлтые головки одуванчиков. А ведь ещё несколько лет назад у травы не было шанса даже проклюнуться к свету. Дорога лежала крепкая, точно камень. Её прибили копыта лошадей и колёса карет, которые постоянно приезжали в усадьбу. Их было слышно издали. Звон колокольчика доносился из-за деревьев. «Динь-динь» звучало всё громче, и наконец к дому подъезжала громадина на рессорах[23] и высоких колёсах, запряжённая шестёркой, а то и восьмёркой бодрых рысаков[24]. Внутри у громадины были устроены погребцы, где возили провизию: белый хлеб, печёные яйца, жареных кур и цыплят, ветчину, яблоки… На крыше крепились ящики, обитые кожей, в которых лежали дамские платья. А на запятках[25] стояли один над другим сундуки. Встречающие собирались возле кареты, ждали, когда откинутся ступеньки, и гадали, кто по ним спустится. Будут ли это родные из Тамбовской губернии? Или приятели отца из Тульской? А может, папенькины однополчане из Орла?

Петя тряхнул головой. В груди словно раскрылась дыра, сквозь которую потянуло ледяным ветром. И тут вдалеке послышался звон колокольчика.

Петя вгляделся в просветы между деревьями. Неужели и впрямь к усадьбе едет карета? Быть того не может!

Кажется, у меня тоже галлюцинации начались…

Но нет! Колокольчики звучали всё ближе. Вскоре по дороге, приминая одуванчики и траву, проехала карета. Она остановилась перед крыльцом. Дверца открылась. Из кареты легко выпрыгнула девушка.

Льняные волосы рассыпались по плечам. Тоненькая ладонь взметнулась вверх.

– Петя! Петенька! Не узнал?

Какой знакомый голос… Но неужели… Оля?

Оленька Корсакова, назва́ная сестра и подруга детства, принятая в их семью, в самом деле махала ему рукой. А вот из кареты выбрался папин брат, Михаил Николаевич. У Пети кольнуло в груди – до чего похож на отца! Дядя одёрнул сюртук и помог спуститься своей супруге Анне Александровне.

– Оля! Оленька!

Петя со всех ног бросился к ней, крепко обнял, заглянул в глаза – всё такие же лазоревые. А какой взрослой, какой красавицей она стала!

– Ну, крестник, принимай гостей, – Михаил Николаевич пожал Петину ладонь. – Рассказывай, что делаешь? Как поживаешь?

Дядино имение Подосинки располагалось неподалёку, в восьми верстах[26] от Рязанки. Но после смерти брата Михаил Николаевич перестал приезжать…

– Сколько мы тебя не видели! А ты всё такой же маленький да худенький, – тётя пригладила его кудрявые волосы, и он почувствовал нежный аромат её духов. – Наверное, бегаешь много?

– Бегаю! – рассмеялся Петя.

Наконец-то гости! Родные! Он всегда любил дядю Мишу и его жену, которую в семье ласково называли Нинушкой. Про Оленьку и говорить нечего. Ему хотелось без конца обнимать их. Хотелось рассказать про Зерка́лы и Точилку. Про сад и книги. Поделиться всеми радостями и открытиями, что так долго копились у него внутри. Сразу вспомнилось прошлое. Как молоденькая тётушка больше времени проводила с племянниками в детской, нежели с мужем и его родственниками. Как вместе с Олей собирали полевые ромашки, чтобы украсить к обеду стол…

– Добрый день.

Петя вздрогнул и обернулся. Мама стояла на крыльце – тонкая, прямая, холодная. Пальцы нервно теребили носовой платок. Брови хмурились. Лицо в обрамлении тёмных волос казалось особенно бледным.

Когда она проснулась? Почему так рано?

– Прошу, проходите. Размещайтесь в мезонине[27]. Я велю подавать обед.

Мама говорила чопорным голосом. Но смотрела не на гостей. Её взгляд был устремлён на Петю. На него одного.

Маменька, не надо! Умоляю! Это же наши, родные! Помнишь, ты утешала Оленьку, когда она плакала, скучая по маме и сёстрам? А с Нинушкой ходила по грибы! И дядю Мишу ты всегда любила больше других папиных братьев! Маменька!

Александра Петровна не услышала эти мысленные мольбы. Её взгляд пронзил Петю, точно игла – бабочку. Он отступил на шаг от дяди, его жены и Оленьки. Потом ещё и ещё. Поднялся по ступеням. К маме. Словно перешёл из одной крепости в другую. Словно близкие люди в одночасье стали врагами. Впрочем, для мамы они и впрямь были врагами, которые приехали отнять у неё свободу, имение, сына. Говорить с ними – значит предать маменьку. Разбить ей сердце.

И Петя молчал. Молчал за обедом, когда дядя расспрашивал его про житьё-бытьё в Рязанке. Молчал за чаем, когда тётя пыталась поговорить про книги. И когда Оля вспомнила про Наташу, отделался парой-тройкой ничего не значащих фраз. Он смотрел под ноги, боясь поймать на себе недоумённый взгляд названой сестры или дяди с тётей.

Говорила одна мама. Петя, слушая её резкие, острые, как лезвие, фразы, холодел сердцем и одновременно удивлялся: невозможно было даже заподозрить, что мама душевно больна. Она разговаривала осмысленно и жёстко.

Родные так и не поняли, чем заслужили столь неласковый приём. Они уехали в тот же день, не оставшись ночевать. И больше не навещали Семёновых.

Дорога перед домом продолжала наливаться зеленью.

* * *

Летние дни мелькали один за другим. Петя всё так же вставал на рассвете, чтобы в одиночестве совершить экскурсию в лес. Часто бывал в поле с Яковом Абрамовичем – проверял, как идёт у крестьян работа. Много времени проводил с мамой. И по-прежнему чувствовал себя бесконечно одиноким.

Но вот и на его долю выпало немного счастья. В усадьбе появился гость. Вернее, гостья.

Вернувшись с дальнего поля, Петя вошёл в гостиную и ахнул.

– Бабушка!

Наталья Яковлевна уехала в Москву к приёмному сыну вскоре после того, как у мамы начались первые признаки болезни. А теперь мама и бабушка пили чай за столом, о чём-то мирно беседуя, словно всё вернулось на круги своя.

Бабушка встала и, раскинув руки, приняла Петю в объятия.

– Родной мой! – Она поцеловала внука в макушку. – Петюшка!

Он почувствовал, как в его волосах запутались слёзы. Наталья Яковлевна улыбалась и плакала.

– Я пригласила бабушку пожить у нас, – сообщила мама.

– Насовсем? – ахнул Петя. – Правда?

– Правда, – подтвердила бабушка. – Уже и вещи мои в комнате – с твоей по соседству. Ну да хватит разговоры разговаривать. Садись и ты чай пить!

Петя всё не мог насмотреться на бабушку. Неужто появилась у него родная душа, с которой можно поделиться радостями и тревогами!

Как хорошо придумала маменька – позвать бабушку!

Бабушка улыбалась Пете. Весь её вид, решительный и деловитый, говорил о том, что бабушка приехала не просто так – погостить. Она собиралась взять на себя заботы о внуке и дочери. «Уж теперь-то дело наладится! – словно говорила она, поглядывая на Петю из-за чашки маленькими блестящими глазами. – Уж теперь заживём!»

Ох, бабушка, что тебя ждёт? В Москве было спокойнее. А у нас тут сплошные тревоги. Справишься ли ты, милая? Выдержишь?

* * *

Петя стоял у себя в комнате, думая, раздеваться ему или нет. Обычно он ложился спать прямо в одежде. В любую минуту Петя мог потребоваться маме. Посреди ночи не будет времени натягивать штаны и рубашку. Бежать к ней сразу, по первому крику! Но ведь теперь есть бабушка…

Он начал было расстёгивать воротник и в последний момент передумал. Решил, что на всякий случай снова ляжет одетым. Мало ли…

Петя быстро уснул. Но сон его был лёгким и чутким.

– Уходите! Убирайтесь отсюда! Вон!

Кажется, только что закрыл глаза. А уже кто-то говорит за стеной… Мама!

Петя сел на кровати, потирая лицо. Может, приснилось?

– Я говорю: прочь с глаз моих!

Не приснилось. Мама яростно гнала кого-то из комнаты. Надо сейчас же бежать, успокаивать. Или… Теперь с этим справится бабушка? Мгновение Петя помедлил. Но в следующую секунду рванул из комнаты.

– Тише! Тише! – он взял маму за руку. – Всё хорошо!

Мама не слышала и не видела Петю. Призраки прошлого были для неё реальнее всех живых. С третьей попытки она зажгла свечу и, высоко подняв над головой подсвечник, шагнула в коридор. Бледная, в халате, с растрёпанными волосами, мама сама была похожа на привидение.

– Сашенька…

Из темноты появилась бабушка. Тоже проснулась от криков. Но и её не заметила мама. Прошла вперёд, освещая свой путь крошечным огоньком свечи.

– Прочь! Вас не звали!

Маленький огонёк выхватил из темноты масляный портрет дедушки Николая Петровича, изображённого в мундире и со шпагой. Круглый столик с брошенными на нём кружевными перчатками. Высокую вазу.

– Бог с тобой, Сашенька! Ступай к себе! – бабушка попыталась взять дочь за руку, но та вырвалась и пошла вперёд. – Где же слуги? Хоть бы кто помог её уложить!

Петя хотел объяснить, что слуги заперлись в комнатах и не выйдут оттуда ни за какие сокровища. Но маменька закричала:

– Гоните их!

И Петя поспешил следом.

Маленький огонёк метался по комнате. Петя не отставал ни на шаг. Бабушка семенила за внуком. В трепещущем свете он видел её ночной чепец, съехавший набок, и большие испуганные глаза, полные слёз.

– Бабушка, вы идите, – он старался говорить спокойно. – Я сам. Я знаю, что делать…

Возрази мне, бабушка! Скажи, что никуда не уйдёшь… Я так устал! Я тоже хочу спать…

Но Наталья Яковлевна покорно кивнула и торопливо ушла к себе. Дверь в её комнату захлопнулась. В замке трижды повернулся ключ.

– Там ещё один! За портьерой!

Только под утро Петя убедил маму, что выгонит прочь незваных гостей. Она уснула. А Петя ещё долго стоял рядом, гладил её по руке и тихонько вздыхал.

Страдалица ты моя…

Глава 7
Бабушкины истории

– Бабушка, – Петя осторожно постучал в дверь. – Можно к вам?

Наталья Яковлевна робко выглянула в узкую щель. После той ночи она больше не выходила из комнаты во время приступов дочери. Даже чай и еду бабушке приносили отдельно. Лишь изредка, узнав от Пети, что дочь в добром здравии, она соглашалась отобедать за общим столом. Петя радовался таким минутам. Но они случались редко. Вот и сегодня бабушка сидела у себя. Петя выкроил время, чтобы её навестить, пока мама дремала на диване.

– Входи, милый, входи.

Петя вошёл. В комнате было просторно и чисто. Высокая кровать с горкой подушек застелена покрывалом. Маленькие ходики[28] тикали на стене.

– Чаю хочешь? Анна самовар принесла…

В сердце кольнула досада: хорошо ей у себя в комнате, сидит – ничего не видит! Чаи гоняет! Но Петя тотчас оттолкнул эту мысль, потому что заметил, какие красные у бабушки глаза. Наверняка снова плакала и молилась всю ночь – за маму, за Наташу, за него и Николеньку.

– Буду, бабушка, – Петя улыбнулся. – Я и баранки принёс.

– Люблю баранки! – обрадовалась бабушка. – Помнится, у сестры моей Леночки мы ими баловались иногда. Ох, и жизнь у нас была…

Бабушка вдруг осеклась. Лицо её помрачнело. И Петя догадался:

– Трудная?

– Да, милый, – Наталья Яковлевна протяжно вздохнула.

А потом стала рассказывать – тихо, вполголоса, чтобы никто, кроме Пети, не мог услышать…

…Сестра была старше на восемь лет. Осиротев, юная Наташа переехала к ней. И хлебнула там полную чашу горя.

Муж сестры, Карцов, пожилой и богатый помещик, был не просто суров, а зверски жесток к своим крепостным. Провинившихся крестьян он самолично сёк розгами. Нередко засекал до смерти. Ни молодая жена, ни её сестра не могли повлиять на изверга. А если они лишались чувств при виде расправы, их выбрасывали из комнаты, как хлам. Бедным женщинам оставалось только покорно молчать…

Немногим лучше Карцов обращался со своими детьми от первого брака. Сына истязал и бил и однажды сломал ему руку. Дочерей привязывал за волосы к лошадиным хвостам и пускал на корде[29].

Однажды рабочие сахарного завода, который Карцов держал в подмосковном селе Медведково, решили устроить мятеж – лишить хозяина жизни. Карцову донесли об этом. Он жестоко расправился с заговорщиками. Его судили. Однако деньги сделали своё дело. Истратив около миллиона рублей, Карцов всё затягивал и затягивал следствие. И наконец сам умер.

Похороны его были чудовищны. За гробом в трауре шли домочадцы Карцова, друзья-аристократы и особо приближённые крестьяне из московской дворни. А замыкали шествие рабочие сахарного завода – в красных рубашках, с гармошками. После похорон они устроили пир.

Конечно, бабушка многое недоговаривала, а Петя не смел расспрашивать. Но и этих историй хватило ему на долгие, непростые размышления. Он понял, какой тяжёлый отпечаток наложило на бабушку всё пережитое в доме Карцова. А ведь это было только началом её испытаний. Много лет спустя она бежала из Москвы с тремя детьми от пожаров и армии Наполеона, подступавшей к городу. Бабушка научилась прятаться от зла, но не бороться… И разве мог Петя её осуждать?

* * *

Быстро миновало лето. Пришла осень. Казалось, жизнь стала потихоньку налаживаться. Петя вместе с садовником принялись высаживать растения, заказанные Александрой Петровной. Работа спорилась. Да и сама барыня частенько выходила в сад. Закатав рукава, она ловко выкапывала лунки, вкладывала в них семена и луковицы, удобряла почву. Эти занятия на свежем воздухе увлекали её. Приступы почти прекратились. Бабушка едва ли не каждый день выходила к общему столу – выпить чаю и отобедать вместе с внуком и дочерью.

Петя много времени проводил с мамой в саду. Один или два раза в день навещал бабушку в её комнате, слушал истории о прошлом, о далёких предках. И всё чаще размышлял о несправедливости крепостного права. Почему одни могут жить богато, а другие обязаны им подчиняться? Зачем вообще разделение на крестьян и господ? Можно ли это исправить? Много было вопросов. И ни одного ответа…

В конце октября погода испортилась. Рязанку накрыли дожди и промозглая сырость. Серое небо висело над усадьбой, не пропуская ни лучика. Злой ветер выл за окном. Мама больше не выходила в сад. И приступы вернулись.

Бабушка несколько раз пробовала объясниться с дочерью. О чём шла речь, Петя не слышал. Но в одну из тех редких ночей, когда мама спала, Петя проснулся оттого, что кто-то всхлипывал.

– Бабушка? – он потёр сонные глаза.

– Я, внучек, – Наталья Яковлевна стояла на коленях у его изголовья.

– Что вы, бабушка? Случилось что? С мамой? – Петя подскочил, готовый бежать на помощь.

– Спит мама, не бойся, – бабушка погладила его по плечу.

В тусклом свете маленькой свечки Петя увидел, что её лицо блестит от слёз.

– Я пришла сказать, – бабушка прижала к лицу платок, уже насквозь мокрый, – пришла сказать, что уеду от вас. Обратно в Москву…

Петя остолбенел. Он знал: бабушке нелегко живётся в их доме. Но не мог и подумать, что ей захочется уехать.

– Прости, внучек, прости, – прошептала бабушка, и крупные горячие капли упали на Петины руки. – Я-то думала, позабочусь о вас. Но не могу – не хватает мне сил. Да благословит тебя Бог! Да спасёт Он тебя и помилует, мой добрый мальчик…

– Что вы, бабушка, не плачьте, – Петя уже и сам готов был расплакаться. – Поезжайте с миром. Мне одному не привыкать…

– Ох, Петенька!

Бабушка села рядом, прижала его к себе и долго не отпускала. Потом ушла. Стало пусто, одиноко и холодно. Петя забрался под одеяло, натянул его до самого носа. Но холод не исчез. И Петя понял: ему холодно не снаружи – внутри. Мёрзла его душа. А разве душу можно согреть одеялом?

Глава 8
Чёрный хлеб

Петя стоял на крыльце, поджидая Якова Абрамовича, чтобы вместе ехать в Семёновку – деревню неподалёку от усадьбы. Нужно было решить спор между крестьянами, которые не поделили межу[30]. Он смотрел, как белые пушистые снежинки кружат в воздухе, медленно устилая землю. Петя вытянул руку. Одна снежинка опустилась ему на ладонь.

– Утро доброе, барин! – Яков Абрамович подъехал на телеге, запряжённой каурой[31] лошадкой. – Тпр-р-ру-у-у! Едем?

Петя легко запрыгнул на облучок[32] рядом с управляющим.

– Вперёд! – выдохнул он вместе с облачком пара.

Лошади тронули с места.

Остались позади дом и скотный двор. Миновали прозрачную голую рощицу. По обеим сторонам от дороги потянулись серые поля, убранные и подготовленные к зиме. Вот-вот снег укроет их пушистым одеялом до новой весны, новой жизни…

Ехали молча. Не было нужды прикрикивать на лошадку. Она послушно трусила вперёд, изредка потряхивая тёмной гривой, в которой запутались колючие шарики репейника.

Не вычёсывает её конюх, что ли? Надо бы сказать ему…

– А не знаете ли вы, Яков Абрамович, лечебные растения? – Петя первым нарушил молчание.

Он так и не нашёл заветный цветок. И надеялся, что хоть кто-то подскажет, где же его искать.

– Уж не захворали вы? – управляющий с тревогой посмотрел на юного барина: воротник тулупчика поднят, из-под картуза выбились длинные волнистые волосы – маменька давно не следила за Петиной причёской, а сам он и не подумал, что нужно стричься.

– Благодарю, я здоров. Просто интересно, – пояснил Петя, отводя взгляд.

Не станешь ведь рассказывать управляющему про заветный цветок?

– Ну если интересно… Трав я знаю немного. – Яков Абрамович принялся перечислять, загибая длинные заскорузлые пальцы, привыкшие к работе: – Отвар крапивы надо пить, ежели кровь идёт, тогда кровь загустеет и перестанет течь. Такой отвар бабам дают после родов. Полынь вроде как при несварении помогает. Соком чистотела я бородавки свожу…

Оказалось, Яков Абрамович был неплохим знатоком трав! Он загнул пальцы обеих рук, да и тех не хватило. Скромничал, значит. Петя слушал внимательно. Но травы́, которая лечит душу, управляющий не назвал, а спросить Петя постеснялся.

– Ишь, солома-то на крышах поредела… – слова Якова Абрамовича отвлекли Петю от размышлений.

Он огляделся. Телега уже въехала в деревню.

– И некоторые дома заколочены, – добавил Петя.

Бо́льшая часть урожая в этом году погибла из-за небывалой засухи. Всюду начался голод. Солому с крыш отдавали на корм скоту или топили ею печи. А избы заколачивали, перебираясь к соседям, чтобы греться у одного очага и так экономить дрова.

– Хорошо, что у наших крестьян ски́рды[33] стоят с прошлого года, – сказал Яков Абрамович. – А у иных ещё с позапрошлого!

– Это верно, – согласился Петя.

Какая-то мысль промелькнула в голове, но Петя не успел к ней присмотреться. Управляющий остановил лошадь возле низкого плетня[34] и ловко спрыгнул на мокрую землю.

– Вот здесь и живут спорщики. Ждут нас, должно быть.

Они вошли в низенький дом и поняли, что попали к обеду. Трапеза была скромной: котелок каши посередине да ещё чёрный плотный хлеб из лебеды, который пекли в неурожайные годы. Вокруг стола собралась большая семья: отец с матерью, старики-родители и семеро ребятишек – один другого меньше. Самый старший оказался ровесником Пети.

Наверное, он уже пасёт коров. А заодно приглядывает за младшими братьями и сёстрами.

– Мы на улице подождём, – Петя кивнул управляющему на дверь. – Вы ешьте, не торопитесь.

Он вышел, слыша, как малыши шепчут за спиной: «Барин! Барин!» Ему захотелось обернуться, сказать что-нибудь весёлое, подмигнуть. Но мама с раннего детства внушала Пете, что чересчур близкое общение с господами нередко доводит крестьян до беды. Какой? Петя не знал. Но маму не смел ослушаться…

Едва Петя и Яков Абрамович ступили за порог, следом за ними появились двое – молодой мужик и его отец.

– Ну, рассказывайте, в чём у вас дело, – велел управляющий.

Выяснилось, что младший брат мужика подпахал межу со своей стороны, чтобы увеличить участок. Мужику такой поступок пришёлся не по душе, и он просил рассудить, кто прав, а кто виноват. Петя сразу понял: здесь ему делать нечего. Он хорошо сознавал, где начинается и где заканчивается его, барская, власть. И вмешивался в споры крепостных лишь тогда, когда видел в том пользу. Здесь же вопрос следовало решать внутри семьи. Должно быть, братья с детства не ладили.

– Как нам быть-то? – молодой мужик посмотрел на Петю.

– Зовите старост[35], пусть они разберутся по справедливости, – ответил Петя.

– Барин дело говорит, – поддержал Яков Абрамович. – Потом доло́жите, чем всё кончилось.

Мужики вздохнули. Они рассчитывали на другой исход. Но с Петей никто не спорил. Крестьяне уважали его: молодой барин был справедлив и мудр, хотя и очень юн.

Петя забрался в телегу. Уезжая, он обернулся на дом. Возле плетня стояла маленькая девочка – на удивление чистенькая, со светлой косичкой, выглядывавшей из-под платка. Девочка жевала корку чёрного хлеба. Петя не удержался и помахал рукой. Девочка робко ему ответила, а потом, смущённая собственной храбростью, убежала за дом.

Мысль, промелькнувшая у Пети в голове, когда они ехали к крестьянам, наконец обрела форму.

– Яков Абрамыч, – он обернулся к управляющему, – раздайте с нашего гумна[36] хлеб самым бедным крестьянам. Я знаю, там большие запасы. Всем должно хватить.

– Сделаем, – Яков Абрамович кивнул и щёлкнул вожжами: – Ну! Пшла!

* * *

Запасы на гумне и высокие цены на хлеб выручили Семёновых. Стараниями Якова Абрамовича они выгодно продали урожай и даже остались с прибылью. Мама решила этим воспользоваться.

– Едем в Петербург! – сообщила она. – Повидаем Наташу, Николеньку! Я так по ним соскучилась!

Петя тоже скучал по сестре с братом. Однако новость о поездке его не обрадовала.

Как оставить родные поля и леса? Как уехать от любимых книжек? Ох, маменька…

Но Петя не мог отпустить маму одну. Да и она не позволила бы остаться. И потом – вдруг в Петербурге он узнает что-то о лечебных растениях?

Глава 9
Наташа, здравствуй!

– Ах, опять идут, бедные… – Мама полезла в кошелёк за монетами. Потом закричала кучеру: – Стой! Погоди!

Повозка остановилась, и к распахнутому окошку тотчас потянулось несколько ладоней. Это крестьяне просили милостыню. Из-за большого неурожая им стало нечего есть, и некоторые помещики отправили своих крепостных побираться – авось как-нибудь сами себя прокормят. Просящие толпами брели по обочинам. Измождённые лица сливались в бесконечную серую вереницу. Оборванные, истощённые, крестьяне снова и снова тянули ладони к окнам карет. Многие торопливо проезжали мимо. Но Петина маменька на милостыню не скупилась. Она раздавала и медные монеты, и серебряные, особенно щедро одаривая женщин с детьми. Александра Петровна знала, что надевать суму[37] в деревнях заставляет лишь крайняя нужда.

– До чего же их жалко, – сказала мама, доставая очередную пригоршню монет, – до чего жалко…

Она и без того была печальна: незадолго до поездки пришла грустная новость – умер дедушка, папин отец. Мама всей душой горевала о нём. Старый барин был одним из немногих, кого Александра Петровна ни в чём не подозревала даже во время тяжёлых приступов болезни. И вот теперь бедняки, идущие по дорогам, разрывали ей сердце. Петя всерьёз опасался, что это может отразиться на её душевном здоровье.

Но постепенно нищих на дороге становилось всё меньше, а потом и вовсе не стало. Настроение у маменьки улучшилось. Она деловито обустраивала их временные постели на станциях, договаривалась о лошадях и по-доброму журила сенную Анну, которую взяла с собой.

Девять дней Семёновы добирались до Петербурга. Наконец за окном появились высокие дома и арки мостов.

Каменный мешок, а не город… Рвануть бы в небо и умчаться обратно, в родную Рязанку! Жаль, нет крыльев.

Петя угрюмо разглядывал проплывающие за окном лавки, магазины, рестораны и пытался вспомнить, что хорошего случалось в Петербурге, когда они жили здесь в прошлый раз.

Хорошее не вспоминалось, а вот грустное – сколько угодно…

…Острое плечико сестры рядом с его плечом. Они сидят на диване, поджав под себя ноги, чтобы сохранить тепло. Очень холодно и так тихо, что слышен скрип пера. Это мама записывает бесконечные разговоры, которые не смолкают у неё в голове. Наташа и Петя боятся пошевелиться. Только перебрасываются крошечными записочками. После прочтения записочки уничтожаются. Боже упаси, если мама заметит – сразу же заподозрит в тёмных делах! «Как хочется есть!» – пишет Наташа. Но из еды только пресный кисель, похожий на клей. Мама варит его на спиртовой лампочке в серебряной кастрюльке, когда сама чувствует голод. А это бывает редко. Другой еды нет. Повар, пользуясь болезнью барыни, пропивает все деньги, выданные на продукты. Иногда Пете удаётся купить сухарей в лавке неподалёку. И он делит свою добычу на троих – вместе с Петей и Наташей голодает сын повара, Вася.

Наташа угасает с каждым днём… Тёмные круги под её глазами становятся всё больше, в глазах тают искорки жизни. И Петя молится ангелу на крыше храма Великомученицы Екатерины, которого видно из окна их съёмной квартиры: «Спаси, спаси, спаси Наташеньку!» Наверное, его молитва такая громкая, что её слышит сама святая Екатерина, потому что маменька, вынырнув на время из болезненного бреда, видит: Наташу нужно спасать. Она везёт сестру в Екатерининский институт. Наташа становится своекоштной пансионеркой[38]. И Петя ни минуты не сомневается, что его сестра станет лучшей ученицей! И получит от императрицы золотой шифр[39]!

Петя сморгнул воспоминание. Ему хотелось вспомнить что-то хорошее.

Ну пожалуйста, хоть что-нибудь!

Он упёрся лбом в холодную дверцу кареты. И вдруг вспомнил!

Здесь, в Петербурге, Петя видел любимого маменькиного поэта – Александра Сергеевича Пушкина! Причём дважды! Сначала на званом ужине, который литераторы устроили в честь Петиного дяди, Василия Николаевича. А во второй раз – на улице, когда они с дядей прогуливались по набережной. Александр Сергеевич улыбался Пете. А на прощание подмигнул ему, словно старому другу.

Пушкин умер два года назад – маменька даже ходила на его похороны. Однако воспоминание о поэте примирило Петю с городом. И когда кучер остановил лошадей возле нужного дома, Петя первым спрыгнул с подножки на каменную мостовую.

* * *

– Ах, Pierre, наконец-то приехали! – Александра Петровна, бодрая после путешествия, осматривала съёмную квартиру. – Скоро Наташу повидаем, в театр будем ходить!

Петя вяло улыбнулся в ответ. Выглянул в окно – серо, неуютно. И ни единого деревца! Как не хватало Пете природы и родной усадьбы! Там можно было дышать вольным ветром и ходить куда пожелаешь! А здесь?

Наверняка опять будем сидеть в четырёх стенах. Да, маменька?

Петя ошибся. На следующий день они с мамой отправились в Екатерининский институт – к Наташе. Петина душа ликовала. Он не видел сестру целую вечность!

До института ехали в карете по набережной Фонтанки. К назначенному часу не успели: пока нашли извозчика, пока заглянули за гостинцами в лавку, пока добрались… В приёмную залу института вошли последними. И замерли.

Огромная зала с колоннами вдоль стен была поделена надвое невысокой решёткой. По одну сторону находились воспитанницы института, по другую – их родственники, сидевшие на скамейках. Скамейки расположили словно в зрительном зале – амфитеатром. Поговорить с девочками могли только счастливчики в первом ряду. Пете с мамой оставалось лишь смотреть на свою Наташу с последнего ряда. И Петя смотрел, смотрел, смотрел…

Сестра стояла чуть в стороне от девочек, крепко сомкнув пальцы в замок, словно заперлась ото всех. Бледное личико над белым фартуком, пышный бант на шее. Аккуратная тёмная головка. Влажно блестят глаза.

Они так и просидели, глядя друг на друга и почти не моргая. И когда время встречи вышло, Наташа долго не желала уходить. Какой-то даме пришлось взять её за руку и аккуратно увести из залы. Но и тогда Наташа всё оборачивалась, выглядывая в толпе мать и брата.

– И что же, мы всякий раз будем смотреть на Наташу издали? – спросила мама по дороге домой.

Петя тяжело вздохнул. Он так и не обнял сестру, ни словечком не перемолвился! Александра Петровна сидела рядом и теребила тонкий браслет на запястье.

– Нехорошо получилось, – сказала она. – Полтора часа смотрели друг на друга из-за решётки!

К счастью, вторая встреча оказалась другой. Лучших учениц вместе с родными пригласили в гостиную начальницы института госпожи Кремпиной. А там можно было и обниматься, и держаться за руки, и говорить, говорить – пока не закончится время свидания.

Петя всё не мог насмотреться на свою Наташу. Какая она стала высокая, как ровно держит спину, как идёт ей этот белый отглаженный фартук! Сестра изменилась и повзрослела. Только глаза остались прежними – большими, тёмными. И Петя, который привык угадывать мамины мысли, теперь и в глазах сестры читал всё, что та не смела сказать: «Знаю, тебе тяжело! Прости, что один заботишься о маме. Но и мне здесь несладко».

Вслух сестра говорила другое.

– Учиться в институте непросто, но интересно. У нас хороший учитель французского Курнан. Он и французскую литературу преподаёт, и в знании языка помогает продвинуться. Инспектор[40] Тимаев учит истории. Я люблю его уроки. Здесь и государыня часто бывает, Александра Фёдоровна[41]. И великие княжны приезжают – Ольга и Александра, – рассказывала Наташа. – Какие они весёлые! Вы бы знали!

– Ну а что государь? – с интересом спросила мама, которая всегда любила и уважала Николая. – Бывает у вас?

– Бывает! – отозвалась Наташа. – Государь очень добр. Представьте, однажды наша девочка решила выдернуть пёрышко из его султана[42] – на память. Но нечаянно выдернула весь султан. Государь обернулся на неё и сказал: «Так вы желаете, чтобы я ехал домой кварташкой[43]?»

Все рассмеялись, представив, как озадачена была неловкая девочка и с каким юмором Николай отнёсся к её поступку.

– А нашла ли ты подруг? – спросила мама.

– Нашла, – сказала Наташа. – Я дружу с Машей Воейковой. Она племянница Жуковского[44]. И ещё с Аней Воеводской.

Сестра быстро глянула на Петю из-под тёмных ресниц. И он снова увидел то, чего Наташа недоговорила: «Но никто не знает моей беды, моей сердечной печали. Я так никому и не рассказала про болезнь мамы».

У Александры Петровны было ещё много вопросов. Но госпожа Кремпина сообщила, что время свидания окончено. И семье, которая ненадолго соединилась, пришлось опять разлучиться. К счастью, эта встреча была не последней.

Петя с мамой продолжали навещать Наташу. Они привыкли, что одно свидание проходило в зале – через решётку, а другое – в гостиной начальницы. И наловчились приезжать заранее, чтобы занять самые выгодные места в первом ряду.

От встречи к встрече Петя узнавал, как живётся сестре в институте. Оказалось, в холодную погоду девушки почти не гуляют. Поэтому он старался поведать Наташе обо всём, что видел. Например, о театре, который очень любила мама!

Петя рассказывал, как покупал билеты в ложи бельэтажа или первого яруса, потому что ходить в партер дамы дворянского сословия считали неприличным. Как видел «Короля Лира» и «Гамлета». Как замечательно играл актёр Василий Каратыгин роль рязанца Прокопия Ляпунова. И как понравилась Пете молодая актриса Варвара Асенкова – на вид совсем девочка, может, чуть старше Наташи! Рассказывал и про балет. В красках описал, как летала по сцене балетная дива Тальони. Как пришлось заплатить аж сто рублей[45], чтобы попасть в ложу бельэтажа на её выступление.

А вот про поиски лечебного цветка Петя не рассказал. Наедине он бы непременно поведал Наташе и о букетах в доме, и о Зерка́лах, и о многом другом… Но Александра Петровна не отходила ни на шаг, желая использовать каждую минуту общения с дочерью. Петя не мог открыть свой секрет при маме.

Встречи пролетали, словно мгновение. Что такое полтора часа для родных людей? И всё равно Петя радовался каждому свиданию. Он замечал, как оживает Наташино личико рядом с ними. Как маменька на полтора часа становится прежней, какой они знали её до болезни. И он надеялся… Да, он всё ещё надеялся победить мамину болезнь.

Глава 10
Как пажеский мундир выручил

Вскоре в жизни Семёновых наступили перемены. Мама больше не посылала Петю за билетами в театр. Не просила получить денежные пакеты, которые Яков Абрамович присылал из Рязанки. Обеды, и без того скромные, сделались вовсе скудными. А выходить из дома почти перестали. В основном вылазки совершал Петя – быстрые, как летний грибной дождь. По поручению мамы он покупал и заказывал вещи для дома, отправлял письма.

Наташу навещали так же, по четвергам и воскресеньям. Правда, гостинцы сестре покупали теперь очень редко. А карету и вовсе не брали, шли пешком. Пете нравились эти прогулки. Он важно шагал рядом с мамой, поддерживая её под руку, совсем как взрослый. И жалел, что идти всего пятнадцать минут. Зато путь лежал по набережной Фонтанки, мимо красивого дворца Шереметьевых. Петя всякий раз любовался им через высокие железные ворота.

У нас кончились деньги, мама? Как мы будем платить по частным долгам? Зато если нет денег, то и за квартиру отдавать нечего. А значит, поедем в Рязанку? Я так хочу домой!

Однако у Александры Петровны были другие планы. Она написала письмо императору Николаю Павловичу, напомнив о доблестной службе мужа в Измайловском полку в годы Отечественной войны. И попросила оказать ей хоть какую-то помощь.

Письмо Петя отвёз в Комиссию прошений[46].

Сам он не ждал ответа. Сколько таких посланий получает государь? Уж никак не меньше десяти мешков в день. Может, и того больше. А вот Александра Петровна была уверена: государь не оставит вдову без помощи.

Петя отвлекал маму от этих мыслей. Разочарование могло плохо отразиться на её душевном здоровье. Разговоры о растениях и воспоминания о счастливом прошлом и здесь были ему верными помощниками.

Но вот однажды в дверь позвонили.

– Получите, барыня, – высокий усатый письмоносец вручил Александре Петровне плотный коричневый конверт с гербовой печатью.

– Pierre! – мама вбежала в комнату. – Смотри!

Она разорвала конверт, но не решилась читать письмо.

– Вот, – мама протянула сыну листок, исписанный витиеватыми буквами, – прошу, прочитай ты.

Петя взял лист, медленно его развернул.

Наверняка нам пришёл отказ. Для маменьки это будет ударом!

«Милостивая государыня Александра Петровна, имеем честь сообщить… – он быстро пробежал строчки взглядом, – явиться в казначейство… Пять тысяч…»

– Ну что там, Pierre? – мама с волнением вглядывалась в лицо сына. – Что? Не томи!

– Пишут, что надо идти в казначейство, – медленно проговорил Петя. Потом снова вчитался в строки – не ошибся ли? – и продолжил: – Государь распорядился выделить вам пять тысяч рублей, так как вы не получали пенсии после смерти отца.

* * *

Александра Петровна не решилась ехать в казначейство сама. Она принялась собирать туда Петю – своего единственного и самого надёжного помощника. Маменька составила доверенность, по которой Пете должны были выдать деньги. Подписала её у нотариуса. Потом велела Анне подготовить костюмчик сына к выходу.

Костюм был особенный – мундир пажа Его Императорского Величества. Это почётное звание Петя и Николенька получили от Николая после смерти отца. Император знал Петра Николаевича лично и хотел почтить его память. Петя хмыкнул, вспомнив, как Николенька терпеть не мог свой мундир. Он соглашался его надеть, только чтобы произвести впечатление на пожилых дам.

Как ты там в своём лицее, братик? Что делаешь? С кем говоришь?

– Маловат немного, – мама вздохнула, поправляя воротничок. – Ну, не беда. Последний раз надеть можно.

Она благословила сына в дорогу. И вскоре Петя, нарядный и красивый, шагал по улице.

Петя знал, куда идти. Навещая Наташу, он всякий раз видел за Невой Заячий остров. А на нём – высокий, тонкий шпиль храма Петропавловской крепости. Всего-то и нужно было перейти наплавной[47] Троицкий мост, чтобы туда попасть. Ведь именно в крепости располагалось казначейство.

Погода была хорошая. Над головой простиралось нежно-голубое небо! Так что Петя радовался прогулке. Вскоре он миновал кованые ворота в широкой крепостной стене. И, отыскав казначейство, толкнул тяжёлую деревянную дверь.

Внутри было шумно и людно. Однако на маленького мальчика сразу обратили внимание.

– Вы не заблудились? – какой-то мужчина в сером костюме участливо к нему наклонился. – Где ваши родители?

– Я один, – ответил Петя.

Он вдруг почувствовал, что жёсткий воротничок врезается в шею и рукава давят под мышками.

– Один? – мужчина вопросительно изогнул бровь и оглядел Петю с головы до ног. – По какому же… э-э-э… вопросу изволили пожаловать?

– Мне нужно получить пять тысяч, – он протянул собеседнику документы. – Государь назначил их моей матери.

Петя никогда не стеснялся того, что не выговаривает букву «р». Но теперь остро ощутил, какой это недостаток.

– Хм… Подождите минутку. – Чиновник взял Петины документы, потом отошёл в сторону и заговорил с каким-то господином, то и дело бросая на юного посетителя озадаченные взгляды.

Петя стоял, переминаясь с ноги на ногу и близоруко щуря глаза. Он ощущал, как тело наливается жаром под плотной тканью пажеского мундира. Как нелепо торчат голые запястья из коротких рукавов. Чувствовал даже весеннюю грязь на сапогах, которая успела прилипнуть по дороге.

Время тянулось – минута за минутой. Но чиновник всё не возвращался. Он беседовал то с одним, то с другим коллегой, украдкой кивая на Петю. И не торопился выдавать деньги.

Три часа Петю продержали в казначействе. Он измаялся и вспотел, пытаясь сохранить достойный вид. Однако пять тысяч рублей ему всё-таки выдали.

Спасибо, пажеский мундир. Сделал ты своё дело.

Правда, с той поры Петя его не надевал. Не было случая. А потом окончательно из этого мундира вырос.

Глава 11
Не ходить! Не рвать! Не трогать!

В воскресный день Александра Петровна проснулась раньше обычного и тотчас распорядилась ставить самовар.

– Сегодня придёт Николенька с лицейскими товарищами, – пояснила она Пете. – Надень белую рубашку. Да причешись!

Вот уже неделю они жили на даче в Царском Селе. Денежная помощь государя позволила маменьке не только выплатить долги, но и провести весну рядом со старшим сыном.

Половину дома сняли у одного из гувернёров[48] лицея, господина Мартини. Уютный деревянный дом с широкими окнами располагался неподалёку от лицея и Царскосельского парка. Так что в будние дни Петя с мамой навещали Николеньку. А в это воскресенье он пообещал прийти к ним вместе с товарищами.

Петя торопливо оделся, гадая, кто же навестит их сегодня. Будет ли лучший друг брата – Николай Данилевский? А граф Дмитрий Толстой, талантливый и своенравный юноша? Нет, этот наверняка не придёт. Брат рассказывал, что граф ни с кем не разговаривает и живёт так, словно ему никто не нужен. Зато Николай Пальчиков наверняка заглянет. А с ним и Ваня Павлов.

Петя угадал. Вскоре компания юношей примчалась на дачу. Они устроились за круглым столом на веранде. Сразу стало шумно и тесно. Гости весело разговаривали, прихлёбывая из тонких, почти прозрачных чашек золотистый чай и налегая на угощение, которое Петя прикупил в лавке неподалёку. Маме интересно было узнать и о преподавателях, и о том, чем кормят лицеистов, и каков учитель танцев. Николай с товарищами охотно отвечали – Александра Петровна всем понравилась.

Петя сидел в стороне молчаливый и настороженный, как гончая в засаде. Только ждал он не зайцев, а мамин приступ. По каким-то неуловимым признакам Петя уже понял: скоро начнётся. И не сводил с мамы внимательных глаз. Приступ наверняка напугает гостей, поползут ненужные слухи среди знакомых… Кто знает, как это отразится на жизни брата в лицее? А на маминой репутации?

Вот мама нахмурилась. Вот встала, потирая виски. Подошла к перилам веранды, прислушалась.

Петя превратился в натянутую струну.

– С вами ещё кто-то? – она с подозрением посмотрела на старшего сына. – Почему он не садится за стол?

Николай не успел ответить.

– Нет, maman, – Петя взял её за руку и, словно маленькую, усадил в плетёное кресло. – Это у соседей. Там любят поговорить.

– У соседей, – Александра Петровна послушно села обратно. – Je trouve ça étrange…[49]

Слова Пети её не успокоили. Она больше ни о чём не расспрашивала гостей. Сидела, нахмурив брови, и прислушивалась к чему-то.

– Уходите, – прошептал Петя брату.

Тот с недоумением посмотрел на Петю. Он не жил с мамой во время её болезни. Не представлял, какими бывают приступы. Николай даже немного обиделся. Как это – уходите? С чего вдруг?

– Приступ, – пояснил Петя. И, видя, что брат не понимает, в отчаянии прошептал: – Сейчас заговорит с теми, кто давно умер!

Николай моргнул. Потом перевёл взгляд на маму. Снова посмотрел на Петю и кивнул. Придумав какой-то повод, он увёл товарищей. А Петя стал лихорадочно соображать, чем отвлечь маму. Он попробовал было настроить её на воспоминания о прошлом – не вышло. Тогда Петя вспомнил: Царскосельский парк!

– Не сходить ли нам погулять? – предложил Петя. – Уже неделю живём здесь, а парка ещё не видели.

Мама задумчиво посмотрела на сына, возвращаясь из глубины своих размышлений. Она долго молчала. Но наконец ответила:

– А ведь и правда, mon chéri[50]. Нам не помешает une promenade[51].

Петя кивнул. Ему нужна была прогулка не меньше мамы. А может, и больше. Он всем сердцем тосковал по Рязанке. Там остались его сокровища. Ольховый лес, увешанный золотисто-зелёными тоненькими серёжками. Тенистые овраги Точилки, полные прозрачной воды, в которой отражается небо. Берёзовые перелески, наполненные светом. Он пропустил таяние снегов в Зерка́лах и не слышал, как поют зяблики. Так, может, парк возместит ему хотя бы часть утраченного?

Петя с нетерпением шагал по улице, придерживая маму под локоть. Вот показался впереди высокий решётчатый забор. Вот и жандармы, охраняющие вход между высокими белыми колоннами. И, наконец, парк!

Обогнав маму, Петя побежал вперёд. Скорее, пройтись по траве, прильнуть к могучему стволу дерева, услышать нежные ароматы и спрятать нос в глубокой чашечке цветка… Но ничего этого не удалось сделать. Точно на преграду, Петя наткнулся на табличку «Не ходить по траве!». Чуть дальше стояла ещё одна – «Не рвать цветы!». И – «Не ломать ветви!». Повсюду, точно постовые, эти таблички охраняли от Пети природу. А он не смел нарушить запретов.

Петя вздохнул. Ему показалось, будто самый прекрасный цветок, который готов был распуститься в его душе, грубо выдернули и растоптали грязными башмаками.

Мама не заметила, как погрустнел и обмяк её сын. Она уже погружалась в омут своих галлюцинаций – медленно, точно шёлковый платок, брошенный в воду.

Будь готов! Будь готов! Будь готов!

Вечером Петя не лёг спать. Он сидел в кресле, чутко прислушиваясь к звукам в соседней комнате. Едва скрипнули половицы, Петя сам вскочил, как пружина. И поспешил к маме.

Приступ оказался самым злым и мучительным из всех, что случались прежде. Мама металась по комнатам, разговаривая с кем-то. Она грозила, умоляла, плакала. Огонёк свечи трепетал у неё в руке, как Петино сердце. А сам он неотступно следовал за Александрой Петровной. Один на один с маминой болезнью. Маленький мальчик против большого недуга. Нечестная битва. Неравный бой. Но разве был выбор?

Лишь поздней ночью Пете удалось уложить маму в постель.

Он дождался, когда мама уснёт, и ушёл в свою спальню. Рухнул на кровать, не раздеваясь. Но сон не мог совладать с ним – каждая клеточка дрожала от пережитых волнений.

Петя лежал, глядя в потолок, и видел на нём каждую трещинку – за окном была белая ночь. Где-то в углу стрекотал сверчок. Сонно пролаяла собака за домом. А вот скрипнула половица в соседней комнате. Не проснулась ли мама? Нет…

Петя встал. Ему было душно и муторно. Казалось, стены надвигаются на него с обеих сторон. Он прошёл от двери до стола, от кровати до буфета. Сел на кровать, встал и метнулся к окну. Очутиться бы по ту сторону стекла! Бежать в лес – к траве и деревьям. К вольному ветру! Впитать в себя ночную прохладу, запахи, звуки… Но как выйти из дома? Окно закрыто. Входная дверь заперта мамой на ночь, а ключ – у неё под подушкой. Попробуй достань – проснётся! А будить её Петя не хотел.

Но я не могу ждать! Мне нужно на волю! Прямо сейчас! Ах, как душно…

Он рыскал взглядом по стенам комнаты, словно зверь в западне. И вдруг вспомнил: при доме есть сад. Правда, пользовались им исключительно хозяева. Но ведь сейчас они спали… Нужно только пробраться туда.

В голове тотчас родился план, как это сделать.

За высоким буфетом, стоявшим в Петиной комнате, виднелась дверь, которая вела в общие с хозяевами сени[52]. Оттуда лежал путь в сад. Дверь комнаты, конечно, была заперта. Но что, если ключ оставили в замке с внутренней стороны?

На мгновение Петя задумался.

Если ключа в двери нет, сумею ли выбраться из-за буфета? Ещё застряну там, чего доброго…

Но желание вырваться на свободу оказалось сильнее страха.

С большим трудом он забрался на буфет, соскользнул вниз между стеной и буфетом к двери. И – о чудо! – ключ оказался в замке! Петя повернул его, тихонько отворил дверь. В сенях никого не было – все спали. Петя пробрался во двор. Оттуда – к калитке сада. И, наконец, шагнул в природу.

Пахло росой и прохладной после ночи травой. Высокие деревья тянули к неспящему небу крепкие ветви. Повсюду белели аккуратные головки ромашек, голубые чашечки колокольчиков, сиреневые лепестки луговой герани. В ветвях невысоких кустов серебрились ниточки паутины. И главное, ни одной таблички! Ни одного запрета!

А потом случилось новое чудо: послышались звонкие трели. Соловей!

Осторожно, чтобы не спугнуть птицу, Петя прокрался в беседку. И стал слушать концерт певца Авроры. Его звонкие переливы усмиряли тревоги, вытесняли из сердца огорчения. А когда белая ночь плавно перетекла в утро, солнечные лучи отразились в каждой росинке. И сад засверкал сотнями крошечных бриллиантов.

Как же я богат! Ах, как я богат!

Глава 12
Робинзон без Пятницы

В июле Петя с мамой вернулись домой. Не переодевшись и не смыв дорожную пыль, он побежал в любимый лес, в Точилку. Ему нужно было припасть к родной земле, обнять деревья, напитаться от них силами.

Здесь всё было знакомо – и резкий поворот тропы у замшелого пня, и раздвоенная сосна за пригорком, похожая на арфу, и могучий дуб. Петя вдыхал аромат смолы и полыни и чувствовал, как тревоги растворяются в родном воздухе. Он остановился возле ясеня, ухватил его ветку.

Привет, друг мой! Теперь всё будет хорошо!

Поначалу дела и впрямь шли неплохо. Занятая хозяйством, Александра Петровна не видела галлюцинаций. Они вместе с Петей и Яковом Абрамовичем ездили в поля – смотрели, как растёт рожь, как крестьяне косят пшеницу и собирают её в огромные скирды. Барыня лично проверяла гумно, вникала в бухгалтерию, давала поручения…

Но вот наступила осень. Урожай собрали. И болезнь вернулась ещё беспощаднее, чем прежде. Разговоры о природе и воспоминания о прошлом больше не помогали. Не выдержал даже Яков Абрамович – нанялся на службу к Петиному дяде в соседнюю усадьбу. Так в свои двенадцать лет Петя вступил в полное управление имением.

Смышлёный, наблюдательный, юный хозяин быстро научился распределять барщину, планировать ремонт конюшен и дворовых построек, продавать и покупать скотину… Петя аккуратно записывал, сколько выручено денег, на что потратить в первую очередь, а какую сумму отложить. Общался с крепостными, проникаясь их нуждами и обычаями всё глубже. Под его руководством дела в усадьбе пошли даже лучше, чем при Якове Абрамовиче.

А время неумолимо мчалось вперёд. Лето сменяла осень. Мир погружался в белое безмолвие зимы. Накрывала цветочной волной стремительная весна. Опять приходило лето. Оно пролетало мимо, как случайная гостья. Так же быстро кончалась осень. А вот зима тянулась целую вечность… И целую вечность Петя сидел дома – выйти во двор было не в чем: из старых шубок он вырос, а новую справить не догадался. Петя умел заботиться о маме и об усадьбе, о крестьянах и о животных на скотном дворе. Умел позаботиться о самом капризном цветке в саду. Но заботиться о себе его не учили.

Петя вставал затемно. Долго смотрел, как светлеет небо. Любовался золотыми маковками Никольского храма, под алтарём которого покоились отец и дед. И спускался в гостиную. К нему приходил за советом староста Платон. Часто забегал Василий – передавал весточку от Якова Абрамовича. Анна не упускала случая перемолвиться с барином словечком, повар каждое утро спрашивал, какие блюда готовить, а конюх то и дело докладывал о состоянии лошадей… Но Петя постоянно чувствовал, будто остался один во всём мире.

Поначалу он не мог понять: как же так? Вот они – сенные, дворовые[53], никуда не исчезли!.. Вот мама, пусть и не совсем здоровая. Но потом Петю осенило: одиночество отступает, только если рядом есть человек, способный понять твои чувства. Рядом с Петей такого человека не было.

Зато были лучшие друзья в библиотеке отца – книги. Пётр Николаевич собирал их долгие годы. Одни покупал сам, во время поездок, другие выписывал из столицы и зарубежных стран, третьи получал в подарок. Приятно было брать книги в руки и знать, что их касался отец. Казалось, между страниц и теперь хранится его дыхание…

Книги могли рассказать интересную историю, открыть тайны прошлого, насмешить. Но главное, могли подсказать, где искать цветок, который исцелит маму.

Даже зимой, чтобы не упустить драгоценное время, Петя продолжал свои поиски, только теперь не в саду и не в полях, а в книгах. Он устраивался в кабинете матери за большим столом, покрытым зелёным сукном. Поджимал под себя ноги, чтобы сберечь тепло: в комнате было холодно. И читал о растениях всё подряд. Вдруг нужный цветок найдётся на другом конце света?

Стопка прочитанных книг по ботанике росла день ото дня, но Петя не останавливался.

– Paeonia[54], Lilium[55], Spiraea[56], – ему хотелось знать латинские названия всех цветов и деревьев на свете и, конечно, их полезные свойства.

– Syringa vulgaris[57], Alnus[58], Tilia[59]… – названия были для Пети музыкой.

Цепкая память всё впитывала. Требовала ещё и ещё…

Очень скоро поиски спасительного цветка переросли в неутолимую потребность узнавать новое. Мир флоры оказался неповторим и огромен! Пете хотелось изучить каждую его частицу до последней былинки.

Иногда вместо книг перед ним лежали старые географические атласы отца, раскрытые на разных страницах. Петя водил пальцем по извилистой линии Енисея. Огромную Российскую империю он обводил взглядом за минуту. Непременно задерживал палец на горах. Всё пытался понять, где может расти цветок, способный исцелить маму… А ещё с интересом изучал подробный курс географии Гютри на французском и не успокаивался до тех пор, пока не находил на карте каждое место, о котором писал автор.

Конечно, Петя читал и многие другие книги.

Устав от наук, он брал Шиллера и Гёте на немецком. На английском читал Шекспира и серию драматических хроник, которая знакомила с историей Англии. Тут, правда, не обошлось без лексикона Уокера. Но Петя старательно запоминал незнакомые слова. И вскоре читал на английском так же легко и свободно, как на французском.

Из французских авторов ему нравились Мольер, Лафонтен, Вольтер. Он погружался в рассказы о жизни Жанны д’Арк и о крестовых походах. Изучал генеалогию французских королей разных династий и ужасался характеру Людовика XI.

И конечно, Петя любил русских авторов. Он не раз перечитал собрание сочинений Пушкина, поэтические сборники Дмитриева, Державина, Ломоносова, трагедии Озерова и басни Крылова… Но больше всего ему нравилась книга «Робинзон Крузо». В отцовской библиотеке хранилось несколько изданий – на английском и французском языках. Петя прочитал их по очереди. Он и сам чувствовал себя Робинзоном, отрезанным от мира. Вот только Пятницы у него не было.

Глава 13
Что из семечка вырастет?

Иное [семя] упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать.

Мф. 13:1–9

Петя бежал так, что в ушах свистел ветер. Сильные ноги, привыкшие к долгим пешим прогулкам, несли его через рытвины, заполненные холодной талой водой, через лес и поле. Конечно, можно было дождаться, пока конюх запряжёт лошадь в повозку. Но лошадь ехала по дороге, а Петя бежал напрямик. Он не сумел усидеть на месте, когда Платон сообщил, что всю почту из Москвы доставили с оказией[60] в соседнюю усадьбу – Николаю Дмитриевичу Свиридову. Сразу рванул туда: забрать то, что ждал с таким нетерпением, – семена.

Всё началось пару месяцев назад, когда Петя решил: хватит изучать растения по книжкам. Пора познакомиться с ними поближе, точнее, вырастить в саду! У него даже ладони зачесались от нетерпения – так захотелось взяться за работу…

Но прежде следовало многое сделать: заручиться маменькиной поддержкой, потом выписать семена из какого-нибудь садового заведения. И, наконец, хорошенько изучить растения, которые предстояло вырастить.

Маменька поддержала идею сына. Ей тоже было интересно посадить что-нибудь новое. Не возникло трудностей и с семенами. В 1834 году в Москве открыли первое общество любителей садоводства, под крылом которого была создана школа садоводства. В неё приезжали учиться со всей Российской империи! Среди учеников был и крепостной Семёновых. Это он предложил выписать оттуда семена: в школе садоводства не только учились – там был огромный сад, питомники, оранжереи… Петя с мамой вместе выбрали в каталоге розы самых разных сортов и оттенков, гомфрену, люпины, американские агавы и юкки, вьющуюся ипомею и виноград, однолетние и многолетние цветы для клумб, редкостные диковинки для оранжереи…

В ожидании заказанных растений Петя подробно читал о них в журналах и книгах: как сажать, как ухаживать, чем удобрять, какие у них полезные свойства. И вот наконец-то его семена привезли из Москвы! Сейчас он возьмёт их в руки!

Петя взлетел по ступенькам на крыльцо и нерешительно остановился. Барский дом Свиридова выглядел покинутым, обветшалым – почти все окна были закрыты ставнями и заколочены.

Неужели Платон ошибся? Похоже, тут никто не живёт…

Но вдруг за дверью послышались шаги, и сам хозяин вышел встречать гостя.

– А! Мой юный сосед! Ну проходите, проходите! – пригласил Николай Дмитриевич.

Его лицо заметно припухло с одной стороны – должно быть, флюс. Свиридов подвязал его старым платком, на котором Петя разобрал полустёртый портрет Петра I.

– Проходите, дорогой! Прошу! – повторил старик.

Петя не собирался в гости. Ему бы поскорее взять семена в руки да хорошенько их рассмотреть… Но и отказывать Свиридову было неловко.

– Благодарю, я на минуточку, – улыбнулся Петя.

Он шёл следом за хозяином усадьбы и осторожно его рассматривал. Старый выцветший сюртук, заплаты на локтях, на ногах – стоптанные туфли, тонкая шея над воротником… Свиридов напоминал птенца, который выпал из гнезда, истрепался и заблудился.

– Сюда-сюда…

Свиридов открыл дверь комнаты и отступил, пропуская гостя. Петя вошёл, и в ту же секунду ему захотелось бежать без оглядки. Комната оказалась завалена хламом: вдоль стен тянулись ряды старых вёдер и бочонков, ветхая одежда лежала кучами вперемешку со старыми веретёнами, черпаками и ложками, самую большую кучу венчало погнутое лезвие косы и три поношенных лаптя – все разных размеров… С дубовых кресел свисали лохмотья кожаной обивки, на полу лежал толстый слой грязи. А запах был такой, словно в комнате обитали нечистоплотные звери.

– Да вы присаживайтесь! Прошу, – Свиридов указал на кресло, к которому прислонилась погнутая рама без картины. – Угощу-ка я вас, дорогой вы мой… Давно не виделись.

Петя кивнул, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать зловония. Он вспомнил, что Николай Дмитриевич нередко заходил к ним в усадьбу, пока отец был жив. И с большим удовольствием принимал от мамы чашку чаю, а сам тайком складывал в карманы булки и сухари, которыми его угощали.

– Сейчас-сейчас, дорогой мой…

Свиридов вытащил из глубокого кармана сюртука ключи и отпер дверь шкафа, откуда достал угощение: банку с вареньем, покрывшимся толстым слоем плесени, и сухарь из пшеничной муки – такой древний на вид, что Петя ненароком подумал, не тот ли это сухарь, который Свиридов прикарманил в их доме когда-то…

– Вот, Пётр Петрович, угощайтесь!

Хозяин аккуратно раздвинул серебряной ложечкой плесень и положил немного варенья на блюдце рядом с сухарём.

– Благодарю. – Петя сглотнул.

Старик очень беден. Как его жаль…

Значит, не просто так Петин отец взял опеку над племянницей Свиридова – Танечкой. Та целый год прожила в семье Семёновых. Должно быть, родной дядя просто не мог её содержать…

Как только вернусь домой, распоряжусь, чтобы Свиридову прислали еды. Папенька всегда кормил голодных! И я буду кормить!

– Ешьте-ешьте, – напутствовал Николай Дмитриевич. – А я вам кое-что покажу. Своих «старушек». Только вы про них никому не сказывайте! Уговор?

Он выбрал из связки другой ключ, отпер соседний шкаф. И Петя увидел пачки ассигнаций, сложенные толстыми стопками и перевязанные верёвочками.

Наверное, он эти пачки старушками называет, потому что давно лежат нетронутые и уже состарились…

Рядом с ними на полках стояли мешочки, наполненные монетами. А вот какими именно – золотыми или серебряными, – Свиридов не показал. Да Петя и не хотел смотреть.

Единственное, чего ему хотелось, так это вырваться поскорее из мёртвого дома! Здесь, в царстве хлама и плесени, было трудно дышать, а сердце сдавливала тоска. Прихватить бы семена и – бежать куда подальше. Боже упаси, если хозяин дома решит оставить их себе! А ведь он может запереть семена в одном из этих шкафов. Тогда они останутся в темноте, без тепла и солнца. И никогда не вырастут!

Как бы мне самому здесь не застрять…

Пете сделалось страшно: что, если Свиридов не выпустит его из дома? Придётся лежать где-нибудь в уголке, между старой прялкой и дырявым ведром… Но хозяин уже успел пожалеть, что пригласил юного соседа и показал ему свои сокровища. Он запер шкафы, сунул связку ключей поглубже и теперь с сожалением смотрел на чёрствый сухарь, которым угостил мальчика.

– Пожалуйста, могли бы вы отдать мне мою почту? – на одном дыхании выпалил Петя.

– Конечно, конечно!

Свиридов нехотя отпер третий шкаф, вытащил оттуда стопку писем и пакетов. Петя тотчас отыскал всё, что предназначалось ему. И, счастливый, отправился домой.

Он шёл и чувствовал между лопаток тяжёлый взгляд старика. Тогда Петя не выдержал и побежал – лишь бы поскорее очутиться подальше от Свиридова.

* * *

Дома закипела работа.

Петя никому не позволил притронуться к семенам. Даже садовнику. Он всё сажал сам. Иногда вместе с ним трудилась Александра Петровна.

Хорошо было копаться в земле, ощущать её влажный запах. Чувствовать, как нагревается в ладони крепкая луковка, сажать её в землю – вместе с капелькой своего тепла. А потом наблюдать, как пробиваются к свету нежные побеги. Как обрастают листьями, выбрасывают бутоны и раскрывают навстречу солнцу неповторимые лепестки, каждый из которых – точно произведение мастера.

С волнением и трепетом Петя наблюдал за этими превращениями. Но был у него и научный интерес. Он тонко подмечал, чем похожи между собой растения одних семейств, а чем отличаются. Подробно записывал наблюдения в дневник.

Не оставил Петя и своих прогулок. Он отправлялся в поля и леса, к дикорастущей флоре. Здесь его ждали новые открытия. Нежно-сиреневые цветы фиалки опушённой, которую в народе звали кильной травой. Сине-розовые венчики лекарственной медуницы. Жёлтая, как цыплёнок, ветреница лютичная. Островки фиолетовых адонисов, которые тесно жались стебельками друг к дружке и смотрели в небо жёлтыми глазами-сердцевинами…

Всё это Петя складывал в гербарии, стараясь подбирать дикие растения по сходству с культурными. Некоторым своим находкам он сам придумывал названия, если народных имён у них не было.

Коллекционируя гербарии, Петя нет-нет да и замечал в траве насекомых. Вот побежал, ловко перебирая шестью лапками, чёрный жук – напористый и крепкий! Вот под корой ольхи маленькие красно-чёрные жучки. А вот полетела бабочка. Петя не проходил мимо. Посадит на ладонь большого изумрудного жука с длинными усиками и наблюдает, пытаясь угадать его название.

А однажды в глубоком овраге Петя стал находить раковины! Их вымывало ручейками из недр плотного известкового камня. Раковины были разные, непохожие друг на друга. Петя постоянно приносил их домой и собрал коллекцию.

Конечно, Петя понимал, что ему не хватает знаний. Он продолжал их накапливать, читая книги в библиотеке отца. Но иногда Петю охватывало отчаяние: зачем всё это, если до конца жизни ему суждено оставаться вдали от мира, в усадьбе, рядом с мамой?.. Петя гнал от себя такие мысли. Пока горит в душе неутолимая жажда открытий, нужно идти вперёд! Только вперёд.

Глава 14
Наставник и друг

Петя собирался на урок. Он взял толстую тетрадь и ту, что потоньше. Потом ещё одну – среднюю. Так, на всякий случай. Проверил перья, карандаши. Вроде бы всё готово. Время идти на урок к Даниилу Ивановичу Крейме. А Петя не мог выйти из комнаты.

Недавно у него уже был неудачный опыт с другим учителем. Петя ездил в соседнюю усадьбу к дяде Мише. Тому самому, которого так неласково встретила мама. Там он занимался с наставником по фамилии Лунц. Лунц говорил в нос, точно простуженный, сыпал терминами, которых Петя не знал. И объяснял их до того путано, что продраться через его слова было невозможно. Вдобавок ко всему Лунц задавал составлять карты. И хотя Петя прекрасно знал географию, его картографические произведения не отличались изяществом, ведь он не умел чертить! Месяц спустя Лунц заявил, что в голове у Пети – тьма египетская. И рассеять её нет никакой возможности.

К счастью, другой Петин дядя, Николай Николаевич, всё же решил повоевать с тьмой. Он порекомендовал Александре Петровне Даниила Ивановича – ботаника, воспитанника профессора Эрхарда, который в свою очередь учился у знаменитого натуралиста Карла Линнея. Мама, к Петиному удивлению, согласилась принять учителя в Рязанке. И зимой в усадьбе появился новый жилец.

Долго он у нас не продержится. От силы – пару недель… Потом сбежит.

Когда Петя спустился в гостиную, Даниил Иванович стоял у окна. Это был немец, почтенный старик, с аккуратной белой бородкой и редкими седыми волосами на голове.

– Ah! Peter! Ich habe die Natur bewundert![61] – бодро сказал учитель.

Петя вежливо улыбнулся. Он так привык хранить свои чувства под маской учтивости и спокойствия рядом с мамой, что иначе уже не мог.

– Es ist hier schön![62] – продолжал наставник. И, заметив тетради у Пети в руках, добавил: – Ich habe einen besseren Vorschlag![63]

Даниил Иванович положил на стол газеты на немецком, которые привёз из Петербурга. Потом попросил Петю сесть и сам устроился рядом. У Пети словно разжалась пружина, которая держала его в напряжении. Он понял: уроки с Даниилом Ивановичем будут другими, непохожими на мучения с Лунцем…

И действительно! Они вместе читали немецкие газеты, обсуждали последние новости, беседовали о политике. Даниил Иванович просил Петю писать пересказы на немецком. При этом если и поправлял, то не орфографию, а стиль текста, непременно объясняя, почему нужно писать так, а не иначе. А ещё слушал, как Петя читает, и помогал улучшить произношение.

Однажды Петя заметил на столе учителя ботанические книги на латинском языке. Они служили Даниилу Ивановичу для определения растений.

– Можно посмотреть? – попросил Петя.

И, получив согласие, принялся жадно листать их. Чёрно-белые картинки мелькали перед глазами. Витиеватые надписи извивались на желтоватых страницах.

– Любите растения? – догадался наставник.

– О да! Очень! – горячо отозвался Петя, продолжая листать книгу.

– А какие растения знаете? – спросил Даниил Иванович.

– Разные, – Петя нахмурился, припоминая. – Весной у нас первой расцветает мать-и-мачеха. У неё жёлтые цветы и такие интересные листья: с одной стороны шершавые, с другой – мягкие, точно пуховые.

– Это Tussilago farfara, – кивнул наставник и, пролистав несколько страниц, указал на чёрно-белый рисунок.

– Ещё есть прострел раскрытый! – с воодушевлением продолжил Петя. – Знаете, он всегда группами растёт, вроде как островками. Цветы у него синевато-лиловые, в серебристом пуху, а серединка жёлтая, словно солнце.

– М-м-м… – Даниил Иванович снова перелистнул страницы. – Pulsatilla patens! Вот она!

У Пети загорелись глаза! Он стал припоминать, что ещё видел в Точилке и Казачьем лесу. Ветреница, медуница, хохлатка… Названия так и слетали с языка. А Даниил Иванович все их переводил на латынь.

Петя был в восторге. Ему хотелось быстрее бежать в лес, прихватив книгу, и определять по ней растения прямо там. Но куда бежать, когда на дворе трескучий мороз? Выручила оранжерея, пристроенная к дому ещё при жизни отца.

Там было жарко и влажно. Пахло мокрой землёй. Обволакивали своим ароматом нежные фрезии. Крупные, мясистые листья агавы заслоняли свет. Это был островок лета среди зимы. Учитель с учеником провели там не один день, поджидая весну. А вскоре пришла весна и начались увлекательные экскурсии.

Ездили в долгушке или ходили пешком. Бывали в Точилке, где блестели на дне оврага лужи и плёсы, отражая в своих прозрачных зеркалах нежное весеннее небо. Бродили за Рановой в берёзовых рощах, поросших камышом. Пили сладкий прозрачный берёзовый сок. Навещали дальний Голицынский лес, который удивлял Петю тем, что весь он лежал на плоскости и не выходил из оврагов. И всюду собирали растения.

Однажды Петя повёл наставника на южный склон Казачьего леса.

– Смотрите! Pulsatilla patens, – Петя запомнил латинское название прострела.

Они склонились над бутонами, покрытыми серебристым пухом. Эти цветы ещё не распахнули свои лепестки. Зато чуть в стороне нашлись и такие, которые уже смотрели жёлтыми сердцевинами в небо.

– А вот и растение в полном развитии! – Даниил Иванович радовался находкам не меньше ученика.

Он бережно выкопал прострел вместе с корнями и положил его в ботаническую коробочку[64]. Следом за прострелом туда отправился адонис. Или, если точнее, Adonis vernalis – яркий золотисто-жёлтый цветок в роскошной зелени мелких листьев.

Так, не упуская ни одного погожего денька, Петя и его наставник собрали богатую коллекцию растений весны и начала лета. Все экземпляры они тщательно высушили в прекрасный гербарий и каждый из них снабдили этикеткой с латинским названием. При этом учитель и ученик успевали писать пересказы, читать по-немецки, беседовать о политике, учить географию. А Петя ещё и занимался хозяйственными делами.

Вот бы Даниил Иванович жил у нас так долго, как это возможно! А лучше – всегда.

Глава 15
Крылья бабочки

Наступил июль. Он нахлынул на Рязанку зелёной жаркой волной.

Петя был почти счастлив. Одиночество, которое так долго сидело занозой в сердце, отступило рядом с Даниилом Ивановичем. Петя учился, читал, гулял и просто радовался жизни. А ещё у него появилось новое увлечение. Почти целую неделю он бегал к зарослям крапивы, заполонившим дальнюю часть сада. Там, под зубчатым листом, висела куколка бабочки-крапивницы. «Aglais urticae», – назвал её латинское имя Даниил Иванович. Петя вставал чуть свет и бежал к ней. Боялся, что бабочка улетит. А ему очень хотелось увидеть, как она будет выбираться из кокона.

Вот и сегодня Петя бежал к куколке, когда на крыльце его остановила Анна.

– Барин, почту прислали. Вот…

Она передала ему стопку конвертов. Петя нахмурился, читая адреса отправителей. Послания пришли сразу от трёх дядюшек, братьев отца: Василия – из Петербурга, Николая – из Рязани и Михаила – из соседнего имения Подосинки. Все они были адресованы маме.

Почему вдруг дядюшки разом написали маме? Может, решили узнать, как дела? Или стряслось что-то…

Думать об этом было некогда. Петя оставил конверты в кабинете и поспешил к куколке. Вдруг прямо сейчас бабочка выбиралась из кокона? Домой он вернулся только в полдень, когда мама и Даниил Иванович пили чай на веранде.

– Pierre, дорогой! – позвала мама. – У меня прекрасные новости!

Она рассказала, что Петю хотели отправить на учёбу в Пажеский корпус[65]. Его даже вызывали в Петербург в числе кандидатов через газеты, но, увы, никто этих вызовов не заметил. Так что время ушло – зимой Пете должно было исполниться пятнадцать. А пятнадцатилетних в Пажеский корпус не принимали.

– Зато твои дяди выяснили, что ты можешь поступить в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. Тем более ты у нас кандидат Пажеского корпуса. Сам государь пожаловал тебя в пажи! Ты даже имеешь право поступить на казённый счёт. Скоро отправишься в Петербург! Сначала подготовишься в пансионе[66] к вступительным экзаменам, а уж потом…

Петя сидел словно громом поражённый. Он давно свыкся с мыслью о том, что всю жизнь проведёт здесь, в Рязанке. Рядом с маменькой.

– Когда? – только и смог спросить Петя.

– Осенью с братом, – ответила мама. – Он проведёт дома вакации[67]. А потом отправится обратно в лицей. С ним и поедешь.

– Прекрасная новость! – воскликнул Даниил Иванович. – Поздравляю, Пётр! Теперь моя душа будет за вас спокойна. Говорят, в Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров прекрасные преподаватели.

Петя не услышал этих слов. Уши словно заложило ватой. Внутри у него всё трепетало от восторга и предвкушения. Неужели! Он и вправду уедет отсюда? И будет учиться! Учиться в большом городе!

И тут же, как ушат ледяной воды, остудила другая мысль.

Мама. Кто будет заботиться о маме?

Петин чай остыл. А он не сделал ни глотка. Так и побрёл в свою комнату, позабыв, как опасно оставлять маму наедине с учителем.

…Вечерняя прохлада остудила жар летнего дня. В мезонине было свежо и приятно. Нагретое за день дерево пахло смолой. Петя сидел в комнате на кровати, под сетчатым пологом, спасаясь от комаров и мух, – читал «Робинзона Крузо», пытаясь отвлечься от переживаний. И вдруг понял, что ему нужно на простор. На воздух.

Он откинул полог и, прихватив книгу, выбрался на закраинку крыши. Потом закрыл окно поплотнее – чтобы не налетели мухи – и двинулся вперёд. Шаг, ещё один. Чуть согнуть ноги в коленях – так устойчивее. Осторожно, не торопясь… Здесь ноги выше – переступить через ограждение.

Наконец Петя добрался до крыши балкона, обрамлённой красивой решёткой.

Тесовая крыша хранила тепло знойного дня. Петя устроился поудобнее и раскрыл книгу на том месте, где остановился.

«Был яркий солнечный день, я хорошо различал землю, но не мог определить, материк это или остров. Высокое плоскогорье тянулось с запада на юг и находилось от моего острова очень далеко»[68].

Петя поднял голову, огляделся. Неподалёку извивалась лентой река. А вон там, ближе к Точилке, стояли деревья, собравшись причудливой группой, точно совещаясь о чём-то… Из-за Петиной близорукости они немного расплывались и казались картиной, нарисованной крупными мазками.

«Весьма возможно, что там живут дикари-людоеды и что, если бы я попал туда, моё положение было бы ещё хуже, чем теперь. Эта мысль доставила мне живейшую радость».

Петя снова поднял взгляд от страниц. Солнце опускалось за горизонт. Пылающий диск скрылся наполовину. Потом остался лишь краешек. И, наконец, солнце исчезло. Только последние лучи – нежные и тёплые – всё ещё светили из-за горизонта.

«Значит, я совершенно напрасно мучил себя бесплодными сожалениями о том, зачем буря выбросила меня именно сюда, а не в какое-нибудь другое место. Значит, я должен радоваться, что живу здесь, на моём необитаемом острове».

Петя отложил «Робинзона Крузо». На небе появились первые звёзды, и первые ночные птицы подали голоса. Осторожно, точно на пробу, ухнула сова. Маленькой тенью промелькнула летучая мышь – тоже вышла на охоту. Погасли последние лучи солнца.

Куда оно двинулось? Какие страны согреет и наполнит теплом? Петина душа рванула следом за солнцем. Как хотелось ему повидать далёкие края! Подышать далёким, нездешним, воздухом. Да разве мог он покинуть Рязанку, покинуть маму…

Петя вздохнул, возвращаясь на свою крышу. Пора идти домой.

Знакомым путём Петя пробрался в комнату. Запер окно покрепче – теперь от комаров. И тут в дверь постучали. Это был Даниил Иванович.

– Я хотел сообщить вам новость, мой мальчик, – учитель устало опустился в кресло и отогнал муху, которая всё-таки проникла в комнату.

Петя насторожился. Он так наловчился угадывать мамино настроение, что и в других людях без труда замечал малейшее волнение.

– Что случилось? – спросил Петя.

Он чувствовал: ещё одна новость ему не по силам. Но ведь не попросишь Даниила Ивановича уйти. Учитель встревожен. И если он, Петя, может помочь, нужно так и сделать.

– Понимаете…

Даниил Иванович пригладил волосы, снял очки, но тотчас вернул их обратно.

– Ах, мальчик мой, присядьте… Как говорится у вас, русских? В ногах правды нет.

Петя присел в кресло напротив. Что такого хочет сказать учитель? Может, мама снова нападала на него с обвинениями? Петя не раз слышал, как она, подловив Даниила Ивановича, запрещала ему настраивать сына против неё.

– Дело в том, что я… Уезжаю от вас. Те лошади, что поедут в Ряжск за вашим братом, увезут и меня.

Петя встал. Сел. Опять встал. Даниил Иванович уезжает! Его наставник и самый лучший друг!

Мой единственный друг…

– Даниил Иванович…

– Знаю, всё знаю. – Учитель тоже встал и обнял Петю за плечи. – Мне и самому тяжело оставлять вас. И я бы, пожалуй, не уезжал. Но теперь я уверен, что судьба ваша устроена. Скоро вы будете получать знания, достойные вашего светлого ума и большого сердца. Не грустите, Пётр! Наша разлука не будет вечной! Осенью вы поедете в Петербург через Москву. Там и встретимся!

Учитель с тревогой всматривался в Петино лицо.

– Ах, милый мой, вы же сами знаете, как непросто мне с вашей маменькой… Право, я не могу дольше…

Петя кивнул. Он знал. Он всё знал.

– Ну же, обещайте, что непременно заедете в гости, когда будете в Москве, – голос учителя стал умоляющим. – Обещаете?

– Заеду, – твёрдо сказал Петя. – Заеду обязательно!

* * *

Спустя несколько дней Даниил Иванович уехал. Петя долго махал ему вслед. Он даже улыбался и казался весёлым. Но едва карета скрылась за поворотом, слёзы хлынули у Пети из глаз. Он со всех ног бросился к зарослям крапивы. К своей куколке.

Петя знал, что не должен плакать. Что дворовые могут заметить. Что он уже взрослый для таких детских слёз. Но ничего не мог поделать. Ему нужно было выплакать своё горе.

Он лежал на траве, и его солёные слёзы впитывались в землю. Быть может, когда-нибудь они попадут в подземные воды, потом испарятся. Станут частью круговорота воды. Как это хорошо, наверное, чувствовать себя частью чего-то большого…

Наконец слёзы кончились.

Петя сел, подставил разгорячённое лицо прохладному ветру, прилетевшему от Рановы. И вдруг заметил: куколка шевельнулась!

Вот кокон приоткрылся немного, показалась голова с большими, точно удивлёнными глазами и длинными усиками. Потом стали появляться крылья – оранжевые с чёрными крапинками. Петя видел, как нелегко бабочке. Рука тянулась помочь, порвать кокон. Но Петя знал: нельзя этого делать. Бабочка должна сама пройти испытания, иначе погибнет. И она очень старалась: всем тельцем пробивалась на свободу, помогала себе лапками. Наконец бабочка уселась на коконе – помятая, потрёпанная, но всё-таки победительница.

Полетит? Не полетит? Полетит?

Петя волновался и не мог оставить её одну – такую маленькую, беззащитную. Пришлось ждать часа два, пока у бабочки высохнут крылья. Но вот, перебирая лапками, она забралась на лист крапивы, подтянула хоботок. Потом взмахнула крыльями, точно пробуя их силу. И…

Летит! Умница моя, летит!

* * *

Николенька приехал домой весёлый и беззаботный. Это был уже не тот мальчик, который любил подшутить над гувернанткой и подзадорить кузин. Даже как-то неловко стало называть его Николенькой… Он повзрослел, возмужал. Мальчишеский голос огрубел. Петя поначалу робел рядом с этим щегольски одетым молодым человеком, который благоухал незнакомыми ароматами. Зато мама не могла наглядеться на старшего сына. Радость оказалась настолько велика, что все полтора месяца, пока Николай гостил дома, приступов не было.

Почти каждый день Петя ходил с братом охотиться на бекасов. Правда, охотился один Николай. Пока он стрелял и искал подбитую дичь, Петя собирал растения для гербария.

Полтора месяца промчались незаметно. Николай всё тянул с отъездом. Слишком хорошо было дома. Он даже запасся медицинским свидетельством, чтобы предоставить его в лицее и оправдать свою задержку. Но вот пришло время собираться в дорогу.

Настал и день отъезда.

Вещи были собраны и уложены. Оставалось лишь сесть в карету. Но Петя не мог, никак не мог этого сделать.

– Погоди, я сейчас, – сказал он брату и опрометью бросился в мезонин, к себе в комнату.

Всё здесь было родным и знакомым – узкая кровать под пологом, два кресла, стол, полка с книгами. Петя провёл рукой по спинке кровати и сел, подперев голову руками.

– Я без тебя уеду! – послышался с улицы голос брата. – Петруша, слышишь?

Петя слышал.

Как же я уеду? А мама? Кто уложит её в постель, когда она будет ходить ночью со свечкой?

Поговорить бы об этом с братом… Да разве он поймёт? Пять лет Николай провёл вдали от дома. Он не видел маминых приступов. Не чувствовал того, что чувствовал Петя. Наташа поняла бы…

Вдруг скрипнула дверь. Мама.

– Pierre? – она присела рядом. – Поторопись, милый. Что же ты?

– Я не могу. – Петя отвернулся.

Не могу оставить тебя, маменька! И не могу спасти.

– Не могу, – повторил Петя, комкая в руках уголок одеяла.

– Сынок, – мамина ладонь легко коснулась его макушки, – поезжай!

– А вы? Как же вы, маменька? – прошептал Петя.

Он вдруг с ужасающей ясностью понял: никакие цветы не исцелят маму. Болезнь не покинет её. Никогда. Уехать сейчас – значит бросить маму. Предать.

Остаться – значит предать себя.

Да что же мне делать-то?!

Александра Петровна вздохнула, вытащила из рукава носовой платок и утёрла Петины слёзы.

– У тебя впереди долгая, прекрасная жизнь, – сказала она. – Ты многому научишься, многое повидаешь… Ты должен ехать!

Мамины глаза смотрели Пете в самое сердце. В них было столько любви и света!

– Как же вы, маменька? – снова спросил Петя.

– А я всегда буду ждать тебя.

Маменька обняла его крепко-крепко. Они посидели так, чуть покачиваясь из стороны в сторону – совсем как в детстве, когда мама баюкала Петины ссадины. Потом она заставила сына подняться и подтолкнула к двери.

– Поезжай. Со мной всё будет хорошо.

Петя кивнул.

Медленно-медленно спустился по лестнице и вышел на улицу, с трудом переставляя непослушные ноги. Мама шла следом, придерживая подол длинного платья.

– Что так долго? – спросил брат. Он уже расцеловал маменьку и теперь сидел в карете, нетерпеливо притопывая ногой: – Садись!

Петя в последний раз порывисто обнял маму, прижал к себе. Александра Петровна на мгновение склонила голову на плечо сына. И он вдруг понял, что стал выше мамы.

– Pierre! – взвыл Николенька, потеряв терпение.

Петя сел рядом с братом. Лошади резко взяли с места. Петю отбросило на мягкую спинку сиденья. Но он тотчас высунулся из окна – так далеко, что брат ухватил его за полы пиджака.

Петя не боялся упасть. Ему хотелось увидеть маму. В последний раз.

Вот она стоит у крыльца – тёмная фигурка, прижимающая руки к груди. Какая же маленькая и хрупкая…

– Мама! Я буду учиться! – закричал Петя. – Буду стараться!

Белый платочек, на котором ещё не высохли Петины слёзы, взметнулся в воздух, затрепетал у мамы над головой, как бабочка. Петя смотрел на маму, пока она не превратилась в размытое пятно. Но и тогда белый платочек-бабочка продолжал трепетать в воздухе. Казалось, он порхает сам по себе. Вот-вот улетит…

Карета резко взяла вправо, и платочек исчез из виду. Петя вернулся на своё место. Впереди его ждала новая жизнь.

Часть вторая
Тёзка большого города

Глава 1
Четыре действия математики

Город был большой и шумный. Он ослеплял яркими вывесками на витринах, говорил сотнями голосов, окутывал волнами ароматов. С непривычки у Пети даже голова закружилась. Он постоял, опершись на угол какого-то дома.

Да что это я? Не первый раз в столице!

Вдох-выдох, потом ещё раз.

Петя встряхнулся и двинулся дальше, высматривая на домах номера и названия улиц. Он искал пансион, где готовили к поступлению в Школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров.

– Так-так… Дом шестнадцать… Значит, я уже близко, – обрадовался Петя.

Адрес пансиона ему вручил родственник студент, которому Николай доверил младшего брата. Сам он торопился в Царскосельский лицей – у него выходил срок медицинского свидетельства, позволявшего опоздать к началу учебного года. Но студент не стал себя утруждать, даром что родственник. Роняя кляксы, черкнул парочку адресов и упорхнул по своим делам.

Петя не растерялся. Он и в более раннем возрасте в одиночку ходил по столице. А теперь ему как-никак четырнадцать! Труднее было разобрать каракули студента, но и с этим Петя справился: прочитал, что одним пансионом заведует офицер Нейман, вторым – полковник Тихонов. Русская фамилия понравилась Пете больше. И он отправился к Тихонову.

– Эй, малой, посторонись!

Народу на улицах Петербурга хватало. Усатый мужик нёс на голове огромный ушат мороженого, изредка покрикивая «Мороженое! Хорошо-с!». Бранились извозчики, не поделив пассажира. Гувернантка пыталась оттянуть маленькую девочку от витрины со сладостями… Петя только и успевал лавировать между прохожими, с тоской вспоминая тропы родной усадьбы: ходи-броди – за весь день едва ли встретишь кого, кроме ежей да белок.

Как там сейчас? Как мама? Спала ночью или опять воевала с призраками?

Петя не успел подумать об этом, заметив нужный дом. Он поднялся на крыльцо и позвонил в дверь. Ему открыл невысокий, крепко сложённый мужчина, лицо открытое, умное.

А глаза синие. Васильковые, как у Даниила Ивановича! Жаль, что он отдыхал на даче, когда я был в Москве. Встретимся ли теперь?

– День добрый, – мужчина посмотрел по сторонам, очевидно ожидая увидеть поблизости взрослых.

– Здравствуйте, – робко кивнул Петя.

– Вы по какому вопросу? – мужчина оглядел гостя с головы до ног, и тот сразу почувствовал себя неловко в старом ношеном пиджаке Николая.

– Собираюсь поступать в Школу гвардейских подпрапорщиков. Пришёл к полковнику Тихонову. Говорят, в его пансионе готовят к вступительным испытаниям, – объяснил Петя, стараясь незаметно прикрыть пятно на рукаве, которое тоже досталось ему от брата.

– Входите, я и есть полковник Тихонов, – мужчина распахнул дверь пошире.

Они прошли в уютный кабинет. Здесь пахло дорогим заморским парфюмом, табаком и, главное, книгами. Петя тотчас вцепился в них взглядом. Вот бы рассмотреть корешки, полистать страницы…

– Давайте всё-таки дождёмся ваших родителей, молодой человек, – предложил полковник, усаживаясь в кресло. – Или вы приехали с попечителем?

– Я один, – ответил Петя, с неохотой отрывая взгляд от книг.

Он осторожно опустился на краешек кресла напротив полковника и рассказал, что отец умер, мама больна. А старший брат, который привёз его в Петербург, уже на пути в Царскосельский лицей.

– Вот как? Кхм, – хмыкнул полковник. – Ну что же, тогда…

Ещё ни один мальчик не приходил к нему без родителей. Тихонов замешкался, не зная, о чём говорить. И решил идти старым, проторённым путём.

– Где вы учились? – полковник откинулся на спинку кресла.

– Я учился дома, – начал Петя.

Он рассказал, что первой в их семье детей обучала бабушка. Они по очереди осваивали с ней алфавит, учились читать. А потом переходили под крыло к маме, которая занималась с ними французским и немецким. У них даже были специальные дни, в которые они говорили только на иностранном языке. Мама преподавала и русский тоже…

– Потом отец умер, а maman заболела, – продолжил Петя, – и уже не могла проводить уроки.

Он не стал рассказывать, что, когда ему исполнилось восемь, болезнь полностью овладела мамой.

В каждом учителе она видела врага, который пытался настроить весь мир против неё. Никто из них не продержался дольше месяца. Кроме Даниила Ивановича.

Петя смущённо замолчал под пристальным взглядом полковника. Кровь прилила к шее, стало жарко.

– Ну-ну, а дальше? – полковник попытался приободрить юного собеседника. – Чему же вы научились дома?

Петя пожал плечами.

– Писать, читать, говорить по-немецки, – перечислил он. – Четыре действия математики я хорошо знаю.

Полковник едва заметно качнул головой. Это движение не ускользнуло от Петиного внимания. Он сообразил, что полковник разочарован.

– Ещё я книги люблю, – добавил Петя, не желая сдаваться.

– Прекрасно! – обрадовался Тихонов. – Какие именно?

Ему хотелось помочь этому невысокому кудрявому мальчику, который выглядел моложе своих четырнадцати лет. Было в нём что-то такое, что сразу понравилось Тихонову…

– У нас в Рязанке богатая библиотека! – улыбнулся Петя. – Её собирал отец.

Он точно вышел из болота на твёрдую землю. И рассказал, как читал любимые книги по географии, а потом искал на карте места, описанные в них. Как увлёкся Шиллером и Мольером, Шекспиром и Гёте. Как использовал лексикон и как со временем лексикон оказался не нужен.

Иногда Тихонов задавал Пете вопросы по литературе или истории. И, услышав ответы, потрясённо округлял глаза: паренёк из деревни знал эти предметы лучше многих его учеников! И ведь всё выучил сам!

– Да вам хоть сейчас поступать можно! – воскликнул полковник, когда Петя закончил рассказ. – Впрочем, нет, над математикой придётся попотеть… Но, уверен, вы совладаете и с ней. Целый год впереди! Сами-то что скажете? Учиться желаете?

– Конечно, желаю! – Петя постарался вложить в эти слова все свои устремления. – Правда, раньше я учился тому, что мне нравилось. А вот понравятся ли предметы у вас в пансионе…

Тихонов расхохотался и хлопнул себя ладонями по коленям.

– Первый раз имею дело с таким интересным субъектом! – сказал полковник и подумал: «Кто же из вас вырастет, молодой человек? Может, мне ещё доведётся узнать…» Потом продолжил: – Вот что, юноша, принимаю вас в пансион без всякого испытания! Когда вы готовы сюда переехать?

– Хоть сейчас! – Петя вскочил. – А вещи и плату за обучение мне привезут!

– Прекрасно! Идёмте, покажу здесь всё, – позвал Тихонов.

Полковник распахнул дверь кабинета. И Петя решительно шагнул за порог – в свою новую жизнь.

Глава 2
Лучший друг

Не успел Петя хорошенько обосноваться в пансионе, как снова отправился в путь. Он торопился к сестре, которую не видел давным-давно!

Лето она провела в Петергофе, на даче генеральши Крыжановской. Наташу вместе с другими ученицами направили туда по необходимости: второй этаж института требовал расширения, и, пока шли строительные работы, девушки жили на даче. Наташа писала об этом в июле, когда Петя был в деревне и знать не знал, что приедет в Петербург.

Он легко взлетел по ступеням, распахнул дверь. И тотчас попал в женское царство – повсюду, словно бабочки, порхали воспитанницы института в белых фартуках. Они обнимали родных, принимали подарки… Где-то среди них должна быть Наташа. Петя предупредил её запиской о своём визите.

– Наташа! – он первым заметил сестру.

Она глянула на него, как на чужого. Но в следующее мгновение бросилась навстречу.

– Петенька! Ты так вырос! А загорел-то! Я и не узнала тебя!

Наташа обняла брата. Потом отстранила, чтобы хорошенько рассмотреть, опять обняла. И словно не было долгой разлуки!

– А ты всё такая же красавица, – ответил Петя.

Мама не раз говорила сестре: «Ты не одарена красотой, поэтому можешь рассчитывать только на свой ум и доброту». Раньше он не смел возразить. Зато теперь готов был повторять Наташе снова и снова: красивая, красивая, красивая!

– Рассказывай! – воскликнули брат и сестра хором, и оба рассмеялись.

Ни время, ни расстояние не отдалили их друг от друга.

– Начни ты! – на правах старшей велела Наташа.

Петя рассказал про маму и усадьбу, про то, как волновался перед встречей с однокашниками. И как радушно его принял полковник Тихонов.

– А теперь ты! – потребовал Петя.

Он видел: сестре не терпится поделиться впечатлениями о поездке в Петергоф. Это было её первое путешествие за все годы, которые она безвылазно провела в институте.

– Мы жили по соседству с принцем Ольденбургским! – с восторгом начала Наташа.

Она рассказала, как собирала цветы в саду принца. Как принцесса лущила на балконе горошек, водила девушек на экскурсию в коровник и угощала хлебом, который был вкусней самых дорогих пряников.

– Ещё мы купались в море. И встречали императора на берегу. А после обеда нас навещали его дочки, великие княжны Ольга и Александра. Они катались верхом и, проезжая мимо, стучали хлыстиками в окно, чтобы мы открыли. Княжны шутили с нами, спрашивали, всё ли у нас хорошо. А мы гладили мягкие гривы их лошадей…

Пете нравились перемены, которые произошли в Наташе.

Ты уже не та запуганная птаха, какой я тебя запомнил четыре года назад! Теперь ты уверенная в себе и очень умная девушка.

Петя любовался сестрой, а она всё рассказывала и рассказывала: про грибы в роще принца, про большие придворные линейки[69], которые он присылал за ними для поездок в Сергиевскую церковь на литургию[70], про дворец Монплезир, откуда открывался чудный вид на море и Кронштадт, про вкусную еду… Кажется, Петя мог слушать сестру бесконечно. Но время, отведённое для свидания, пролетело чересчур быстро.

– Приходи ко мне, Петя, – попросила Наташа, провожая брата к воротам, – приходи почаще.

– Обещаю!

Сестра моя милая! К кому же мне ещё идти, кроме тебя?

Конечно, он мог заглянуть в гости к двоюродному дедушке Ивану Петровичу Бунину. Тот жил с тремя дочками и сыном возле Таврического сада. Приезжая в Петербург, Семёновы гостили у него пару раз. Он и теперь присылал в пансион записки с приглашениями. Петя даже решил, что выберет день и заглянет к нему. Но всё-таки Наташа была для Пети самым близким, самым понимающим другом.

Если к кому идти за помощью и советом, то только к ней!

Глава 3
Особый подход

Потянулись учебные будни в пансионе. Петя оказался у полковника Тихонова на особом счету. Если других учеников отпускали в город только в сопровождении родственников, то Петя гулял один где пожелает. По воскресеньям он выходил за Обводный канал, неподалёку от которого располагался пансион. И шёл в лес или поле. Обратно возвращался уже в сумерках, с жестяной ботанической коробочкой, наполненной живыми растениями.

А ещё Тихонов постоянно снабжал Петю книгами. Полковник искал их в своей библиотеке, просил у коллег и знакомых. Петя всё читал с удовольствием! И учился. Ах, как он учился!

Казалось, перед ним открылся чудесный источник знаний. Петя жадно пил из него, стараясь не уронить ни капли. Он быстро разобрался в математике, полюбил геометрию. И сам нередко объяснял товарищам непонятные темы, а то и помогал выполнять домашнее задание. Неудивительно, что на каждом уроке Петя получал лучшие оценки – двенадцать баллов[71]. Полковник Тихонов даже позволял Пете не являться на уроки, во время которых проводил опросы. Что толку опрашивать того, кто и так всё может рассказать? К тому же он знал: свободное время Петя не потратит впустую, а использует для самостоятельных занятий.

– Вам бы в университет, молодой человек, – не раз говорили Пете учителя пансиона. – Вы могли бы стать прекрасным учёным!

В ответ он качал головой. Военными были его отец и дед. Оба сражались, защищая Отечество. Как нарушить традицию? К тому же воспитанники Школы гвардейских подпрапорщиков жили на полном довольствии: им предоставляли крышу над головой, еду и обмундирование. В то время как студенты университета сами себя обеспечивали. А у Пети не было ни копейки! Он даже не мог оплатить второе полугодие учёбы у Тихонова – мама не прислала денег… Она вообще ничего ему не присылала.

Со дня на день Петя ждал, что полковник вызовет его и отчислит. И однажды Тихонов действительно пригласил Петю в кабинет. Сначала они поговорили о книгах. После чего полковник намекнул, что пора вносить очередную сумму.

Петя не стал хитрить.

– Оплатить я не могу, – признался он. – Маменька не прислала денег. Думаю, у неё их нет.

Наверное, когда я уехал, дела в усадьбе совсем разладились… А может, мама просто забыла обо мне?

В мыслях Петя уже собрал вещи, простился с товарищами и уселся в почтовую карету, чтобы ехать домой. Пожалуй, всё к лучшему. Там, в Рязанке, Петя будет полезен – присмотрит за мамой, наладит хозяйство.

– Хм… ну раз так, – Тихонов махнул рукой, – о деньгах можете не думать.

Петя с волнением посмотрел на полковника – не ослышался ли? А тот продолжал:

– Ваше пребывание в пансионе – честь для меня! Вы, главное, учитесь, друг мой. Не останавливайтесь.

Петя останавливаться не собирался. Он кропотливо занимался весь год. И когда пришло время экзаменов, почти не волновался.

Глава 4
Первый в Риме

– Говори громко, чётко, – наставляла Наташа брата. – Чтобы все слышали. Дыши глубже. Вот так. – Она шумно втянула воздух, раздув ноздри, а потом так же шумно выдохнула.

Брат и сестра прогуливались по саду при Екатерининском институте. Им под ноги падали кленовые листья, оголяя ветви деревьев, розы теряли нежные лепестки. Осень наводила свои порядки, выдувая ветрами всё, над чем трудилось короткое лето.

– Если я буду так дышать, мне вызовут доктора, – улыбнулся Петя.

Утром ему предстояло сдавать вступительные экзамены в Школу гвардейских подпрапорщиков. А сегодня он пришёл навестить Наташу и заодно немного развеяться.

– По-моему, ты больше меня волнуешься. Словно сама поступаешь. – Петя покачал головой и, желая отвлечь сестру, добавил: – Лучше расскажи, как твоё рисование.

Он указал на крошечное пятнышко, примостившееся на Наташином переднике. Сестра ещё в детстве увлеклась рисованием. А в институте её художественный талант продолжал расти: пока остальные девушки выводили простенькие узоры чёрным карандашом, Наташа писала пастелью копии картин или создавала маслом собственные полотна. Учитель рисования специально для неё изготавливал насыпной картон[72].

– Рисование продвигается, – ответила Наташа. – Одну картину госпожа Родзянко подарила кому-то из императорского двора. Говорит, теперь там ждут мои новые работы.

– Ещё станешь придворной художницей, – сказал Петя. – Портрет государыни напишешь!

Наташа укоризненно посмотрела на брата, и он понял, что сболтнул глупость. Всё, чего хотела Наташа, – это поскорее закончить учёбу и вернуться домой. К маме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кисе́йный – сделанный из кисеи́, тонкой и полупрозрачной хлопчатобумажной ткани. (Здесь и далее – примечания автора.)

Вернуться

2

1 верста = 1,066 км. Значит, Пете предстояло пройти только в один конец чуть больше пяти километров.

Вернуться

3

1 прямая сажень = 1,53 м. Значит, водопады были под пять метров высотой.

Вернуться

4

Дрянь! (фр.)

Вернуться

5

Змея! (фр.)

Вернуться

6

Сенны́е девушки – незамужние девушки, которые проживали в сенях. Они выполняли функции горничных, прислуги.

Вернуться

7

Барщина – бесплатная работа крепостных крестьян на помещика.

Вернуться

8

Людская – отдельное помещение в помещичьей усадьбе или богатом доме, где жила и собиралась прислуга (дворовые крепостные или наёмные слуги).

Вернуться

9

Скорее, мой друг, скорее! (фр.)

Вернуться

10

Село Уру́сово, часть которого принадлежала Семёновым, располагалось неподалёку от их семейной усадьбы.

Вернуться

11

Лексикон – так в XIX веке называли словарь иностранных слов.

Вернуться

12

Красная горка – народное название первого воскресенья после Пасхи. В этот день принято жениться.

Вернуться

13

Колядки – песни, которые исполняют во время Святок.

Вернуться

14

В дворянских семьях часто называли друг друга на французский манер. Так имя Пётр превратилось в Pierre (Пьер).

Вернуться

15

Косоворотка – рубаха с косым воротом, то есть с разрезом сбоку.

Вернуться

16

Наде́л – участок земли.

Вернуться

17

Любовь, любовь… (фр.)

Вернуться

18

Пожалуйста, мама! (фр.)

Вернуться

19

Да, мой дорогой! (фр.)

Вернуться

20

Горячие Воды – ныне Пятигорск.

Вернуться

21

Кры́нка – высокий глиняный сосуд с широким горлом.

Вернуться

22

Долгу́шка – четырёхколёсный конный экипаж, где пассажиры сидели спиной друг к другу.

Вернуться

23

Рессо́ры – упругая часть экипажа между осью и кузовом, которая смягчала толчки при езде.

Вернуться

24

Рысаки́ – так называли лошадей, которые могли долго ехать рысью.

Вернуться

25

Запя́тки кареты – место, расположенное позади экипажа и предназначенное для слуги, лакея.

Вернуться

26

Примерно 8,5 км.

Вернуться

27

Мезони́н – надстройка над средней частью жилого дома.

Вернуться

28

Так называли настенные часы с гирями.

Вернуться

29

Ко́рда – специальный шнур, на котором лошадей гоняют по кругу, когда учат их.

Вернуться

30

Межа́ – нераспаханная полоса земли, расположенная между участками в качестве границы.

Вернуться

31

Каурый (масть лошадей) – светло-каштановый, рыжеватый.

Вернуться

32

Облучо́к – толстая деревянная скрепа, огибающая верхнюю часть саней.

Вернуться

33

Скирда́ – необмолоченные снопы зерновых, сложенные в виде пирамиды. Сноп – большой пучок срезанных под корень и связанных между собой колосьев. При молотьбе́ или обмоло́те отделяют семена и плоды от колосьев, початков, стручков; необмолоченные зерновые, таким образом, ещё не подвергались этой сельскохозяйственной операции.

Вернуться

34

Плете́нь – забор, сплетённый из гибких веток.

Вернуться

35

Сельские старосты – старики, умудрённые опытом и знаниями, которые долго стояли во главе семейных союзов. Из-за солидного возраста они уже не работали вместе с остальными, зато решали многие юридические вопросы – честно и справедливо.

Вернуться

36

Гумно́ – это чистая ровная площадка, где хранили снопы, потом обмолачивали их и очищали зерно.

Вернуться

37

Надеть суму́ – значит пойти попрошайничать.

Вернуться

38

Своеко́штные пансионе́рки – это воспитанницы институтов, чьё обучение и содержание полностью оплачивали сами родители или меценаты. Были и казённокоштные пансионерки, за которых платило государство.

Вернуться

39

Золотой шифр – золотая брошь в виде монограммы царствующей императрицы. Им награждали только лучших выпускниц.

Вернуться

40

Инспектор учебного заведения выполнял функции, похожие на современные обязанности завуча, то есть отвечал за образовательную программу.

Вернуться

41

Речь идёт о супруге императора Николая I.

Вернуться

42

Султан – украшение на головном уборе в виде вертикально укреплённого перьевого или волосяного пучка.

Вернуться

43

Кварта́шка – так император назвал квартального, должностное лицо городской полиции, которое наблюдало за порядком в определённом квартале. Квартальные носили треугольные шляпы без каких-либо украшений и уж точно без султанов.

Вернуться

44

Василий Андреевич Жуковский (1783–1852) – русский поэт, литературный наставник Пушкина, воспитатель цесаревича, будущего императора Александра II.

Вернуться

45

Для сравнения: за рубль можно было купить мешок картофеля, качественная книга стоила от 3 рублей.

Вернуться

46

Комиссия прошений – высшее государственное учреждение Российской империи, которое рассматривало жалобы на высшие государственные учреждения, а также прошения разного рода, выходившие за рамки существовавших законов.

Вернуться

47

Наплавны́е мосты сделаны из деревянных плотов-плашко́утов (баржей или лодок), скреплённых цепями и досками. Наплавно́й Троицкий мост соединял Суворовскую площадь у Марсова поля и Троицкую площадь на Петроградской стороне.

Вернуться

48

Гувернёр – офицер-воспитатель, отвечавший за дисциплину, режим и нравственное развитие лицеистов.

Вернуться

49

Как странно… (фр.)

Вернуться

50

Мой дорогой (фр.).

Вернуться

51

Прогулка (фр.).

Вернуться

52

Сени – прихожая традиционного русского дома.

Вернуться

53

Дворо́вые крестьяне – крепостные, которых помещики использовали в качестве домашней прислуги в своих усадьбах.

Вернуться

54

Paeonia – пион (лат.).

Вернуться

55

Lilium – лилия (лат.).

Вернуться

56

Spiraea – спирея (лат.).

Вернуться

57

Syringa vulgaris – сирень обыкновенная (лат.).

Вернуться

58

Alnus – ольха (лат.).

Вернуться

59

Tilia – липа (лат.).

Вернуться

60

Передать с ока́зией – то есть переслать, когда подвернётся удобный случай, через знакомых.

Вернуться

61

А! Петер! Я любовался окрестностями (нем.).

Вернуться

62

Здесь красиво! (нем.)

Вернуться

63

У меня есть кое-что поинтересней! (нем.)

Вернуться

64

Ботаническая коробочка – специальная переносная сумка-пресс для сбора и сушки растений. Она состояла из деревянных досок, соединённых ремнями, и листов бумаги. Петя клал растения между досками, стягивал ремни, сок впитывался в бумагу, а растение высушивалось.

Вернуться

65

Пажеский корпус – привилегированное военно-учебное заведение Российской империи, которое готовило к военной и гражданской службе детей знати, главным образом сыновей придворных сановников.

Вернуться

66

Пансион – учебное заведение, где готовили к поступлению.

Вернуться

67

Вакации – каникулы.

Вернуться

68

Мы предполагаем, что Петя читал «Робинзона Крузо» Д. Дэфо в оригинале, а здесь и далее даём фрагменты в переводе М. А. Шишмарёвой.

Вернуться

69

Линейка – конный пассажирский экипаж с продольной перегородкой, в котором пассажиры сидят двумя рядами спиной друг к другу, боком к направлению движения.

Вернуться

70

Литурги́я – главное христианское богослужение, во время которого совершается таинство евхари́стии (причастия).

Вернуться

71

В царской России ответы учеников оценивали по 12-балльной шкале.

Вернуться

72

В XIX веке современных методов производства картона ещё не существовало, поэтому его изготавливали вручную: насыпали волокна целлюлозы или древесной массы на сетчатую форму, потом высушивали и при необходимости добавляли следующий слой или несколько. Так можно было получить листы различной толщины и плотности.

Вернуться