Сережа Солнышкин
Причал для одиноких душ

Пролог

Пролог

Одиночество бывает разным. Северное – гробовое, когда метель воет за окном и кажется, что весь мир вымер, и ты осталась одна в ледяной пустоте. И южное – живое, наполненное шумом цикад и густым, сладким воздухом, в котором тоска по чужому теплу становится особенно острой.

Она сбежала от первого ко второму, наивно полагая, что солнце сможет заменить собой простое человеческое прикосновение. Но оказалось, что одиночество – это не географическое положение, а состояние души. Его не смыть морской водой и не выжечь южным солнцем. Его можно только растопить изнутри.

И когда она повесила на доску объявлений у магазина «Восторг» свою записку, она не знала, что приглашает в свою жизнь не работников, а целителей. Каждый, кто переступал порог ее дома, приносил с собой не только инструменты, но и кусочек своей судьбы, своей боли, своей надежды. И она, как благодатная почва, готова была принять их всех, чтобы, смешав их опыт, их силу, их нежность, вырастить из него новую себя.

Это история о том, как строгий бухгалтер из северного города стала рачительной хозяйкой собственного тела и души. И как ее маленький, заброшенный участок земли превратился в цветущий сад, где вызревал самый редкий и ценный урожай – счастье быть живой.

Глава 2. Честная сделка

«Только бы не скрипела кровать, – лихорадочно металась мысль Елены Сергеевны, пока его натруженные пальцы с непривычной робостью скользили по застежке ее халата. – И чтобы соседи не услышали. Хотя, черт с ними, пусть думают, что у меня гонки по вертикали. Господи, я как шестнадцатилетняя дура на первом свидании… Хотя нет, в шестнадцать я была глупее и не ценила главного: что за неловкостью скрывается настоящая, дикая ценность момента».

«Какая же ты… хрупкая, – с почтительным, животным изумлением размышлял Витя, с непривычной осторожностью обнимая ее стан, который казался ему тоньше корабельного рангоута. – Как чайка в руки попавшая. Надо бы не помять, не спугнуть. А пахнет-то как… Не духами, нет. Чем-то чистым. Как берег после шторма, когда вода отступила и осталась только влажная галька и запах тишины. Спокойно и хорошо».

В темноте, настолько густой, что ее, казалось, можно было жевать, как смолу, все немедленно пошло наперекосяк. Если, конечно, у этих двоих, оглушенных вином и внезапной смелостью, вообще был какой-то план, кроме смутного желания дойти до горизонта.

«Черт возьми, – тихо и с досадой выругался Витя, его пальцы, привыкшие чинить моторы и вязать узлы, безуспешно скользили по крошечному крючку ее лифчика. – Эти штуки, они вроде и простые, а пальцы, будто с похмелья, становятся клешнями как у рака. Прости, Леночка, щас, кажется, сломаю».

«Боже, он нервничает, – пронеслось в голове у Елены Сергеевны с странным умилением. – Из-за меня. Такой здоровенный, весь из себя морской волк, а дрожит, как мальчишка на выпускном. Это же трогательно, черт возьми». «Ничего, ничего, – проговорила она вслух, и голос ее прозвучал подозрительно высоко, почти пискляво. – Давайте я… сама.»

Она потянулась к застежке, и их лбы с глухим, костяным стуком встретились в кромешной тьме.

«Ай!»

«Ой! Прости, я слон в посудной лавке… Твою дивизию…»

Они замерли, а потом оба одновременно рассмеялись – смущенно, со сбитым дыханием, почти истерично. Этот смех, грубый и звонкий, разрядил напряжение лучше любых нежностей.

«Эх, Витя, Витя, – с горьковатой иронией подумал он сам о себе, потирая налившийся жаром лоб. – Весь океан прошел, штормам в лицо смеялся, а с одной-единственной женщиной в постели управиться не можешь. Позор флоту и всем парусам. Теперь она точно меня за неумеху посчитает».

Наконец-то лифчик, сжалившись, сдался под натиском ее тонких пальцев. Но тут настала очередь ремня на его прочных рабочих штанах. Пластиковая пряжка, издеваясь, не поддавалась.

«Погоди, я щас… – бормотал он, безуспешно теребя ее, и по его лицу проступал пот от усилий и смущения. – Раньше они, у стариков, были железные, простые, как якорь… А эта, современная, чертова штуковина…»

«Дайте сюда, – с внезапной, отчаянной решимостью сказала Елена Сергеевна. – Я, кажется, поняла этот ваш механизм. У нас в бухгалтерии сдавались сейфы и посложнее».

«Вот это да, – с восхищением подумал Витя, глядя, как ее пальцы ловко щелкают по капризной застежке. – Настоящая хозяйка положения. Мне бы такую сноровку, петли на сетях завязывать – мы бы весь берет рыбой завалили».

Когда наконец все преграды были устранены и они оказались обнаженными в прохладном ночном воздухе, наступила новая, оглушительная пауза. Неловкая, полная немых вопросов и сомнений.

«Вот он, момент истины, – панически просигналил ее внутренний голос. – Свет выключен, а все равно кажется, что я на сцене. Господи, а вдруг он разочаруется? Вдруг я вся какая-то дряблая, обвисшая? А он… О, Господи… Он-то совсем не дряблый. Совсем. Наоборот. И это "наоборот" выглядит… внушительно. И немного пугающе».

«Ты не бойся, – тихо сказал он, касаясь ее плеча, и его пальцы были удивительно теплыми на ее прохладной коже. – Я… я давно не практиковался, если честно. После жены… ну, ты поняла. Так что не жди чудес».

«Я тоже, – прошептала она в ответ, и голос ее сорвался. – Очень. Давно. Так что мы… два сапога пара. Неумелые, но амбициозные».

Их движения сначала были робкими, угловатыми, как у подростков. Он боялся придавить ее своим немалым весом, она – показаться неловкой, несексуальной или смешной. Они натыкались на ненужные подушки, ее длинные волосы запутались в его цепких, шершавых пальцах, а старое ватное одеяло с комом съехало на пол с тихим шлепком.

Но потом, сквозь эту комедию положений, пробилось что-то иное. Простота. Доверие. И та самая «тишина», о которой он говорил, но которая на самом деле была наполнена гулом крови в ушах и частым, прерывистым дыханием.

Его ладонь, шершавая, как наждак, и невероятно горячая, медленно скользила по ее боку, от талии к бедру, и каждый нерв на ее коже отзывался тихим, забытым электричеством. «Боже, как давно… – пронеслось в голове. – Как давно никто не касался просто так, без требования, без скрытого умысла, а просто потому, что хочет прикоснуться». Он нашел ее губы в темноте – не страстно, не жадно, а с вопросом, с проверкой, и она ответила, позволив тому самому электричеству разлиться по всему телу, согреть озябшие конечности и заставить напрячься соски.

И вот настал главный момент. Тот самый, когда теория переходит в практику. Он был над ней, огромный, теплый, пахнущий потом, кожей и чем-то неуловимо мужским. И она почувствовала его. Остро, ясно, без всяких прикрас.

«Никогда», – сказала она себе когда-то, поставив крест на этой части жизни. Это слово было холодным и плоским, как страница бухгалтерского отчета. Никогда – ни одного мужчины. Ее мир сузился до размеров собственного тела, которое должно было служить лишь функциональным сосудом для души, тихо доживающей свой век.

И вот сейчас, в этой южной темноте, ее собственное тело, этот «сосуд», нагло и беспощадно лгало. Оно не просто принимало мужчину – оно принимало его с таким размахом, с такой ощутимой, давящей реальностью, что у нее на миг перехватило дыхание. Он был… большим. Не просто крупным, а именно весомо, солидно, основательно большим. Каждый сантиметр его продвижения был немым утверждением его присутствия, его особости, его неоспоримой мужской сути. Это было не больно. Это было… потрясением основ. Ее внутреннее пространство, которое она считала навсегда закрытым, сморщившимся и забывшим свой язык, вдруг оживало. Оно не сопротивлялось, а, наоборот, раскрывалось, обволакивало, вспоминало давно забытые инстинкты. И в этом воспоминании была паника, смешанная с диким, животным восторгом. «Как же так? – пронеслось в голове коротким, отчаянным сигналом. – Я же решила. Я же закрыла эту дверь навсегда. А он… он не просто вошёл в нее. Он ее распахнул, и оказалось, что за ней – не заброшенный чулан, а целый мир, жаждущий этой самой, грубой и нежной, наполненности».

Это была не просто близость. Это было возвращение территории. Возвращение ей самой себя – той, что способна чувствовать не только боль и тоску, но и эту давящую, сладкую, всепоглощающую реальность другого человека внутри себя. Он был реальным. А значит, и она, в этот миг, снова становилась реальной, живой, полнокровной женщиной, а не тенью, поставившей на себе крест.

И тут ее, как ушатом ледяной воды, окатила новая волна паники. «А я лежу тут как бревно, как мешок с костями! – застучало в висках. – Он целый день забор чинил, он устал, а теперь еще и тут работает, как на пашне, один! Это же я его должна благодарить, ублажать, а не он меня! Ведь это я его позвала, это мне нужна была помощь… во всем. Я же не труп, в конце-то концов!»

Стыд и странное чувство долга встряхнули ее, как удар током. Ее руки, которые до этого не знали, куда деться, наконец ожили. Она обняла его за мощные, покрытые жесткой щетиной плечи, притянула ближе, почувствовав, как напряглись его мышцы от неожиданности. Ее бедра, будто повинуясь древнейшему инстинкту, сами пошли навстречу его осторожным, почти робким толчкам, найдя давно забытый, но такой родной ритм.

«Вот так… – с облегчением подумала она, чувствуя, как его дыхание на ее шее стало глубже, прерывистее. – Да, вот так. Теперь мы вместе».

Ее внезапное движение, этот встречный, робкий, но настойчивый импульс бедрами, застали его врасплох. До этого он чувствовал себя немного… механиком, который с огромной осторожностью пытается починить хрупкий, драгоценный механизм, боясь повредить его грубыми руками.

«Лежит подо мной, как птичка, вся напряглась, дрожит, – думал он, стараясь дышать ровнее, сдерживая свой напор. – Надо бы помягче, полегче… А то кости хрустят, я ведь не легкий, как пушинка… Черт, а сам уже на взводе, как пацан».

И вот это ее ответное движение – оно все перевернуло с ног на голову.

«Она… – с изумлением пронеслось в его голове. – Она не терпит, а… участвует. Ожила!»

Ее ладони, которые до этого лежали на простыне, будто пришитые, вдруг обвили его плечи, притянули с силой, которой он от нее не ожидал. И это был уже не жест нежности, а жест необходимости, полного согласия, даже небольшой, влажной требовательности.

«Вот это да… – мысленно свистнул он, и его собственное тело отозвалось на этот призыв мощной, горячей волной. – А она, оказывается, какая… Настоящая тигрица под этим халатом бухгалтера! Не фарфоровая куколка».

Ее бедра нашли свой ритм – не быстрый, не яростный, а глубокий, размеренный, и он с радостным облегчением уступил ей инициативу, следуя за этим давно забытым, но таким родным тактом. Его собственное тело, скованное вначале страхом сделать больно или показаться неловким, наконец расслабилось. Напряжение ушло, сменившись глубоким, почти первобытным удовлетворением. Теперь это был не просто акт, а тихий, доверительный разговор на языке прикосновений, пота и синхронного дыхания, в котором не было ни одного лишнего слова, но было все понятно.

И тут вновь, как обухом по голове, ее осенило. «Презервативы. Господи, я совсем о них не подумала. Совсем вылетело из головы! Аптеку надо было пройти, стыд и срам! Идиотка беспамятная!» Паника снова, уже в который раз, сжала ее горло ледяной рукой. Но почти сразу же ее сменила странная, ироничная, почти усталая покорность. «Да какой сейчас, к черту, презерватив, в наши-то с ним годы? – с горьковатой, но облегченной усмешкой подумала она. – Мужчина-то с виду здоровый, не мальчик, не шляется, поди. А уж насчет "залететь"…» Мысль эта вызвала не страх, а почти что радостное, дикое облегчение. «Так мне уже сам Господь Бог контрацепцию выдал, почетную и пожизненную. Климакс, милый мой, лучший в мире предохран от нежелательной беременности. Какое счастье, что об этом можно наконец-то не думать!»

Это освобождение – от необходимости быть идеальной, от страха последствий, от груза прошлой, правильной жизни – стало последним ключиком, сорвавшим все замки. Она полностью, без остатка, отдалась ощущениям. Шершавой, как наждак, коже его спины под ее ладонями. Тяжелому, влажному, горячему дыханию у самого уха. Глубокому, размеренному, набухающему движению внутри, которое уже не было неловким, а стало общим делом, общей работой, общим причастием.

Он нашел ее щеку во тьме и коснулся губами. Нежно, почти несмело, и она почувствовала на своей коже солоноватый привкус его пота и моря.

«Хорошая ты,Леночка… Ой, какая хорошая…»

И в этой простой, корявой, запыхавшейся фразе было больше тепла, нежности и настоящей страсти, чем во всех высокопарных признаниях ее прошлой жизни. Она прижалась к нему, к его грубой, пропахшей морем, табаком и мужчиной коже, и почувствовала, как внутри тает, с треском и шипением, последняя, многолетняя льдина одиночества.

Потом они лежали, разметавшись, как после кораблекрушения, и сквозь открытое окно в комнату вплывал влажный, соленый ночной воздух. Витя тяжело, с наслаждением вздохнул, и его рука, лежавшая на ее талии, казалась теперь не грузом, а якорем, удерживающим ее в этой новой, невероятной реальности.

«Знаешь, Леночка… – его голос прозвучал на удивление задумчиво, без привычной хрипотцы, только с легкой усталостью. – Я думал, все. Кончилось. Чувства эти… отсохли, как старый сук на выброшенной на берег лодке. После жены, после всего этого пьяного блуда… Думал, теперь только рыба да стакан. А тут ты. Как бриз свежий.»

Он помолчал, собирая мысли, как ракушки.

«У нас в море,бывало, шторм утихнет, и наступает такая тишина… Редкая, драгоценная. Ни ветра, ни волны. Только небо и вода. И ты в середине этого. Так вот у тебя… внутри такая же тишина. И тепло. Я аж забыл, как это бывает».

Елена Сергеевна прижалась щекой к его плечу, чувствуя под кожей твердую, надежную кость и спокойный, ровный пульс.

«А я думала,что во мне уже ничего нет, кроме отчетов да воспоминаний, которые тоже уже выцвели, – прошептала она, и голос ее был хриплым от пережитых чувств. – А оказалось… есть. И оно не просто дрожит. Оно… поет. Громко».

«Дрожит и поет, говоришь? – он хрипло, с довольным присвистом рассмеялся. – Это ты мои коленки послушай, когда я к тебе  шел – они трепетали, как у юнги в первый штормовой рейс. Я уж думал, палочку придется взять , чтобы не опозориться и до постели-то дойти».

«Врешь, старый моряк, – улыбнулась она в темноте, проводя рукой по его могучей, волосатой груди. – Ты тверже скалы. А вот кровать, к счастью, не скрипнула ни разу. Я уже мысленно завещание писала, представляя, как тетя Люба из-за забора крикнет: "Елена Сергеевна, а у вас там штормовая тревога что ли?"»

«А, наплевать на тетю Любу! – махнул он рукой, и тень от нее промелькнула по потолку, как призрак. – Пусть завидует, старая коза. Ей-богу, я лет на двадцать моложе себя почувствовал. Сердце стучит, кровь играет… Только вот спина, грешным делом, напомнила, что я все-таки не двадцатилетний матрос, а старый морской волк, которому нужен уже не шторм, а хорошая, тихая гавань».

Она рассмеялась, и смех их слился в темноте – ее звонкий, почти девичий, и его, похожий на скрип старой, но добротной палубы.

Ага, понял! Вот вариант в более простом и грубоватом стиле, как у старого моряка:

-–

«А знаешь, что в тебе самое ценное?» – хрипло проговорил он, переворачиваясь на бок. Рука его легла на её живот, шершавая, как наждак. «Ты не требуешь, чтобы я тут изображал циркового медведя – на ходулях стоял или в бубен прыгал».

Он фыркнул, и от его дыхания пахло вином и морем.

«С другими бабами – одни проблемы. То «поцелуй меня там, где я вчера загадала», то «сделай мне как в том фильме». А с тобой… – он хлопнул её по бедру, – всё честно. Как в хорошем порту: пришёл, разгрузился, получил свой стакан рома».

Елена Сергеевна сдержанно улыбнулась: «И много ты портов обошел, капитан?»

«Хех, – он оскалил желтые от табака зубы. – Достаточно, чтобы отличить тихую гавань от штормового рейда. Ты – как родной причал. Пришвартовался, и душа на месте».

Его рука поползла ниже, грубовато, но уверенно.

«У меня – молодость дурацкая, всё норовлю умным словом блеснуть. А у тебя… – он щипнул её за мягкое место, – мудрость, что ли. Которая молча рыбу чистит и знает, когда мужику надо просто рот заткнуть».

«И когда это?» – не удержалась она.

«А вот когда я уже нашёл, куда свой штурвал направить», – беззастенчиво ответил он, накрывая её своим телом, пахнущим солью и потом.

И она поняла, что это – самая честная сделка в её жизни: её тишина и терпение в обмен на его простую, якорную правду. Без философии. Без заморочек. Как в море – есть ветер, есть паруса, а всё остальное – лишнее.

Утром он ушел так же внезапно, как и появился, – без лишних слов, без сантиментов. Но на кухонном столе, рядом с пустой чашкой из-под кофе, лежала не только связка сверкающей, только что пойманной кефали. Рядом с рыбой, будто нечаянно оброненная, лежала старая, отполированная морем и временем ракушка-гребешок, нежно-розовая и теплая, будто вобравшая в себя все утреннее солнце.

Елена Сергеевна взяла ее в руки. Ракушка была гладкой, тяжеловатой. «На память о "тишине", – подумала она с улыбкой, поднося ракушку к уху и слыша в ней далекий, воображаемый шум прибоя. – Или как аванс за будущие, более капитальные работы?» Мысль эта уже не пугала, а лишь вызывала тихое, согревающее изнутри любопытство и предвкушение.

Она собиралась положить ракушку на полку с книгами, но вдруг замерла, разглядывая ее при ярком свете нового утра. Ракушка была не просто нежно-розовой, с перламутровым, переливчатым сиянием внутри. Ее края были слегка неровными, волнистыми, с двумя мягкими, симметричными выступами у основания.

И тут ее осенило. Мозг, тридцать лет тренировавшийся на поиске аналогий и сходств, выдал готовый, совершенно неожиданный ответ.

«Боже мой, – смущенно, почти ахнула она мысленно, и по лицу, шее, да и ниже разлилась горячая, стыдливая волна. – Да она же… Она почти в точности…»

Мысль была такой пикантной, такой откровенно физиологической, что она даже оглянулась на запертую дверь, как будто кто-то мог подглядеть ее крамольное сравнение. Она провела подушечкой большого пальца по гладкой, прохладной, бархатистой внутренней поверхности ракушки, а затем, совсем машинально, коснулась своих собственных, все еще слегка припухших, невероятно чувствительных малых половых губ. Тот же нежный, розовый, почти прозрачный оттенок. Те же мягкие, волнистые, изогнутые контуры. То же скрытое, нежное сияние жизни.

«Вот уж не думала, что в свои-то за… в свои годы буду проводить такие, с позволения сказать, ботанические параллели, – с иронией и стыдливой, озорной усмешкой подумала она. – Начиталась, видно, в молодости Ахматову и Цветаеву… Но сходство-то, черт возьми, и впрямь… разительное. Прямо-таки анатомическое».

Эта пикантная, почти неприличная ассоциация не вызвала у нее ни отторжения, ни стыда. Напротив, где-то глубоко внизу живота вспыхнула и затлела какая-то озорная, молодая, давно забытая искорка. Это было не просто доказательством. Это было осязаемым, красивым, созданным самой природой доказательством того, что все это было наяву. Что она, Елена Сергеевна, бывший бухгалтер с севера, не просто наняла работника по объявлению, а прожила настоящую, телесную, волнующую, мокрую и горячую близость. И ее тело, ее самая сокровенная, интимная женская суть, все еще могла цвести, быть прекрасной, желанной и похожей на этот прекрасный, совершенный дар моря.

Она больше не стала ставить ракушку на полку для посторонних глаз. Она бережно, как самую дорогую реликвию, положила ее в свою старую шкатулку с бижутерией, туда, где хранились самые дорогие безделушки – брошка матери, первые сережки и выцветшая фотография. Пусть лежит там. Теперь это была не просто безделушка с пляжа. Это был ее маленький, никому не ведомый, смущающий и согревающий душу секрет. Символ ее пробудившейся натуры. И аванс за будущие работы вдруг стал казаться ей самой многообещающей и волнующей инвестицией в ее новую, только начинающуюся жизнь.

Елена Сергеевна подошла к окну и увидела его удаляющуюся к морю спину. Затем ее взгляд упал на идеально ровный, крепкий забор, блестящий свежей краской.

«Ну что ж, – подумала она с легкой, изумленной и очень довольной улыбкой, ремонт участка начат. И, надо признать, весьма… основательно и многогранно».

Она тронула пальцем прохладную, скользкую чешую кефали. Пахло морем, свежестью и жизнью. Плата была более чем честной. С обеих сторон.

Глава 1. Двухмысленное объявление

Решение переехать было не озарением, а актом отчаяния, созревшим за тридцать лет в бухгалтерской конторе, пахнущей пылью, старыми счетами и тоской. Елена Сергеевна с облегчением променяла свою «хрущевку» на этот старый, кривой домик у моря. Дом был покосившимся, участок – в бурьяне и несбывшихся надеждах прежних хозяев. Но здесь пахло морем, а не чужими щами и затхлостью подъезда, и это был главный, исчерпывающий аргумент «за».

«Ну что, Лена, сбежала от арифметики к геометрии жизни? Поздравляю: угол падения забора равен углу твоего отчаяния», – ехидно заметил ее внутренний голос, тот самый, что тридцать лет твердил ей «сиди, не высовывайся, и будет тебе счастье в виде премии к Новому году».

Первые дни ушли на то, чтобы отвыкнуть от тишины. Шум моря был похож на ровное, мощное дыхание спящего гиганта, и Елена Сергеевна поначалу боялась его потревожить, ходя по своему новому владению на цыпочках. Потом она осмотрелась с холодной, бухгалтерской трезвостью: забор вот-вот рухнет, земля тверда, как сводный годовой отчет, а крыша сарая напоминала решето. Восторг уступил место панике. Одиночество, которое в городе было фоном, здесь начало давить со всей силой, становясь физическим, почти осязаемым.

Объявление она написала от руки, выведя буквы с каллиграфической точностью, оставшейся от прошлой жизни: «Требуется мужчина для работ по участку. Оплата по договоренности». И повесила его на ржавый гвоздь у магазина «Восторг», между «продам козла» и «гадаю на будущее». Это было похоже на послание в бутылке, брошенное в бурное море сельской жизни.

«Идеально, – подумала она, отходя от доски. – Теперь тебя будут осаждать местные Казановы с ломами вместо букетов. Готовься, Леночка, к нашествию романтиков с проступающим сквозь майки пивным брюхом».

Но первым, как по заказу судьбы, разыгрывающей свой любимый спектакль-фарс, явился дядя Витя. Он не пришел – он заполнил собой все пространство ее калитки, заслонив собою южное солнце и вид на море. Бывший рыбак, ныне – философ, знаток местного фольклора, алкаш и мастер на все руки, от починки примуса до заделывания пробоин в человеческой душе. Его ладони, похожие на прожженные, потрескавшиеся утюги, казалось, знали ответ на любой вопрос, включая, вероятно, и вопрос о смысле жизни, который он наверняка решал с помощью стакана.

«Ну что, хозяюшка, – голос у него был хриплым, будто протертым щебнем, водкой и годами, – забор, говоришь, мается? Щас подлечим. Это не Босфор пролив проходить, дело-то нехитрое».

«Боже, – мелькнуло у Елены Сергеевны, и она инстинктивно отступила на шаг, – он сейчас чихнет, и от забора останется щепа. Или от меня. Он выглядит так, будто может голыми руками разобрать трактор на запчасти». Вслух она выдавила, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Прошу, Виктор Петрович». Откуда знала его имя и отчество? Видимо, поселок, как старая сплетница-соседка, уже начал шептать ей на ухо свои тайны.

Он работал молча, с какой-то яростной, почти священной нежностью. Казалось, он не забивал гвозди, а занимался любовью с этим старым, потрепанным жизнью деревом. Каждый удар молотка был точным, выверенным и уверенным. Под его руками покосившаяся конструкция послушно начинала выпрямляться, обретая давно утраченную твердость.

«Гляжу я на тебя, северная ягодка, – размышлял в это время Витя, вгоняя очередной гвоздь со звенящим щелчком. – С виду – тростиночка, городская недотрога, а в глазах – упрямство бешеной телки, что на рожон лезет. Сама, одна, в чужом месте, где тебя с первого дня на зуб пробуют. Респект. Надо помочь. И… черт, а пахнет-то чем-то… домашним. Не рыбой, не морем, не этим вечным бризом. Пирогами. Теплым молоком. Запах одинокой, но еще не протухшей женщины, которая забыла, что она – самка. А это, милая, самый опасный бродильный состав. Такие, как ты, либо сбегают через месяц, либо остаются навсегда, одичавшими и прекрасными».

Вечером она, чувствуя себя обязанной и слегка оглушенной происходящим, накрыла на веранде. Простые продукты, купленные у соседей, бутылка густого, душистого вина, припасенная «на случай», который, она уже с трепетом понимала, сегодня и наступил.

«Вино – огонь, – крякнул Витя, опрокидывая первый стакан одним махом. Его кадык энергично задвигался. – Не то что местная кислятина, что в "Восторге" продают. От нее только изжога и тоска. Ты, я смотрю, хозяйка со вкусом».

«Со вкусом на что? – едко подумала Елена Сергеевна, сжимая в коленках дрожащие от волнения руки. – На приключения в стиле "бабушка-пиздушка искала работника, а нашла… судьбу в лице матерого морского волка"? Нет, Лена, лучше не думай, а то сердце выпрыгнет. Просто потерпи, заплати и проводи».

Они сидели в сгущающихся сумерках, которые на юге наступали быстро и властно. Витя, размягченный вторым стаканом вина, рассказывал байки. Его руки, лежавшие на столе, напоминали выброшенные штормом коряги – узловатые, живые, хранящие память о всех штормах и затишьях.

«…а этот капитан, – хрипел он, размахивая рукой, в которой стакан казался игрушечным, – был настолько криворук, что в проливе Босфор, в ясный-преясный день, умудрился сесть на мель. Мы его потом "Слепой Пират" звали. Он, бывало, выйдет на палубу, карту развернет, а мы уж знаем – щас зацепимся. Он обижался, конечно, кричал, что мы против него заговор устраиваем».

Елена Сергеевна смеялась. Звонко, от души, закинув голову. «Боже, у меня даже ямочки на щеках прорезались, – с удивлением ловила она свои ощущения. – Надо же, а я думала, они навсегда заросли жиром отчаяния и офисного безразличия. А этот звук… Я и забыла, что я так могу».

«У тебя, Леночка, руки… не бухгалтерские», – сказал он вдруг, перебивая сам себя. Его голос потерял хрипоту, стал густым, налипчивым, как патока. Взгляд его выцветших от соленого ветра глаз был тяжелым, цепким, багровым. «Он смотрит прямо туда, – с внутренним ужасом осознала она, – будто рентгеном просвечивает мой потертый халат, потрепанную кожу и все, что под ним. Будто видит все мои тайные мысли, которые я и сама боюсь признать».

«Золотые руки, – продолжал он, не отводя взгляда. – Жизнь в них чувствуется. Настоящая. Не бумажная. Чувствуется, что ими можно не только циферки выводить».

«Золотые? – завопила внутри нее перепуганная бухгалтерша. – Они тридцать лет дрожали над декларациями и стирали ластиком ошибки! А сейчас они потеют, старый кобель! И от его взгляда между ног стало тепло и тревожно. И куда их деть, эти дурацкие руки?» Она почувствовала, как по шее и щекам разливается предательский, горячий румянец. Надо было срочно вернуть все в деловое, расчетливое русло. Встать на твердую почву цифр.

«Спасибо, Виктор Петрович, но забор без вас бы так и стоял, как пьяный сторож после получки. Давайте уже договоримся об оплате. Я не хочу оставаться должной. Я привыкла всегда платить по счетам». В ее словах прозвучала прежняя, офисная твердость, но внутри все было ватным и зыбким.

Витя откинулся на спинку плетеного стула, и тот жалобно, с надрывом заскрипел под его весом, протестуя. Уголки его глаз, иссеченных морщинами, как карта всех морских путей, сморщились в медленной, знающей, немного наглой ухмылке.

«Оплата?»– Он сделал еще один глоток вина, явно наслаждаясь растянутой паузой и ее смущением. – «Ну, смотри, хозяйка. Чтобы ты не говорила потом, что тебя, городскую, обдурили. Вариант раз: пятьсот рублей в час. Честно, прозрачно, скучно, как бухгалтерский баланс». Он медленно, почти лениво провел указательным пальцем по краю своего стакана, и этот простой, бытовой жест вдруг показался ей невероятно интимным, словно он касается не стекла, а ее обнаженной кожи. «Или…» – он протянул слово, давая ему повиснуть в сладком, густом воздухе. «…или бартер. Товар за товар. Ты мне – ужин, компанию и этот божественный напиток. – Он кивнул на почти пустую бутылку. – А я тебе… – он прищурился, глядя на нее исподлобья, – …ну, скажем так, приведу в порядок не только этот дурацкий забор».

Он помолчал, давая ей осознать сказанное, а потом продолжил, и в его голосе зазвучали грубоватые, но откровенные нотки. «Смотри, Лена, считай выгоду. Забор – это цветочки. У тебя крыша сарая течет, фундамент тут местами просел, как старуха на лавочке, водопровод надо консервировать на зиму, а электричество в доме – я поглядел – сделано еще моим дедом, похоже. Там не ремонт, там капиталка нужна. По деньгам… – он свистнул, – ты в своем халате с месячную зарплату проходишь. А если каждый раз по пятьсот рублей платить… Ты, милая, не олигарх, я по рукам вижу. Работали они много».

Он наклонился через стол ближе, и от него пахнуло соленым потом, деревом, табаком и здоровым, пахнущим мужчиной. Его голос стал тише, доверительнее, но от этого не менее весомым. «А так… бартером… Ты мне – ну, там, ужин, завтрак… ну и себя, грешным делом, в придачу. Не каждый день, конечно, я не тиран, – он усмехнулся, – а по настроению. А я тебе весь этот хаос в райский уголок превращу. И тебе дешевле, и мне… приятнее. Одно дело – бабки считать, другое – с красивой женщиной вечера коротать. Я хоть и старый, но не дуб еще, чувства во мне играют. Что скажешь?»

«Вот оно, – пронеслось в голове у Елены Сергеевны, и земля под ногами поплыла, а внизу живота что-то теплое, тревожное и давно забытое ёкнуло с такой силой, что она едва не ахнула. – Предложение, от которого порядочные бабушки в обморок падают. А я, похоже, не совсем порядочная. Или уже настолько отчаявшаяся, что порядочность – это роскошь. Пятьсот в час – это скучно, прозрачно и безопасно. А этот "бартер"… Этот "бартер" пахнет опасностью, потайным грехом и… черт возьми, как же это притягательно. Он не просто предлагает секс. Он предлагает… решение. Термина "содержанка" здесь не подберешь, это что-то более древнее, простое и честное. Женщина и мужчина. Ты – мне, я – тебе. И он прав, черт его дери, с этими счетами…»

«Ну что, ягодка, – читал ее мысли Витя, наблюдая, как на ее лице, освещенном тусклым светом лампы, танцуют тени смущения, страха и неподдельного, живого интереса. – Ломаешься? Понимаю. Дело-то житейское, но для тебя, я смотрю, целая эпопея. Но глаза у тебя говорят "да", ясные такие, влажные, а губы боятся вымолвить. Щас твоя внутренняя бухгалтерша подсчитывает убытки и прибыль, а другая часть… та, что пониже, уже все решила и даже ноги под столом потеплели.»

«Бартер, – наконец выдохнула она, и собственный голос показался ей чужим, низким и каким-то бархатным, с хрипотцой. – Но… с одним условием».

«Каким?»– он наклонился еще ближе, и его мощные плечи снова заслонили свет, окутав ее теплой, плотной тенью.

«Что вы останетесь на завтрак.Чтобы оценить… ассортимент и качество товара. Полностью. С первого и… до последнего пункта.»

Она произнесла это, и внутри у нее все оборвалось и провалилось в оглушительную тишину, а затем взорвалось адреналином. «Лена, что ты несешь?! "Ассортимент"! "Пункта"! Да я сама себя не узнаю! Кто это сейчас сказал? Не та, серая, затюканная бухгалтерша, а какая-то другая, дикая, смелая и отчаянная, проснувшаяся после долгой спячки где-то в глубине души!»

Молчание повисло между ними, густое, тягучее и сладкое, как тот самый мед. И вдруг Витя рассмеялся. Его смех был похож на скрип старого, добротного дерева, скрип, в котором не было ни капли насмешки или злорадства, а одно чистое, неподдельное, мужское веселье.

«По рукам,– сказал он, и в его глазах, как чертики, заплясали веселые, алчные искорки. – Но учти, на завтрак я омлет люблю. С луком. И с салом. И чтобы кофе был покрепче, в два ствола. А то, знаешь ли, после… полной инвентаризации твоего хозяйства, силы мне понадобятся. Не мальчик уже, но и не развалина, поверь.»

Он протянул свою ладонь – огромную, шершавую, иссеченную морщинами и шрамами – настоящую карту его тяжелой, но полной жизни. Она, с улыбкой, в которой было и безумие, и озорство, и давно забытая смелость, положила в нее свою – маленькую, с тонкими пальцами, все еще хранящую следы от ручки. Руки больше не дрожали.

Его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти. Грубая, продутая соленым ветром и табаком кожа оказалась на удивление нежной и очень, очень теплой. Она почувствовала, как это тепло растекается по ее руке, поднимается выше, к локтю, заливает плечо и устремляется вниз, в самое нутро, разжигая там давно забытый, дикий, влажный и сладкий огонь. В этом рукопожатии было все: и похабный договор, и молчаливое обещание, и начало чего-то нового, того, чего она уже и боялась, и ждала всем своим изголодавшимся по ласке телом.

«Да, – пронеслось в ее голове уже без всякой иронии, а лишь с животным любопытством и предвкушением, – определенно, не мальчик. И инвентаризация, кажется, будет долгой и очень, очень тщательной».

Глава 2. Честная сделка

«Только бы не скрипела кровать, – лихорадочно металась мысль Елены Сергеевны, пока его натруженные пальцы с непривычной робостью скользили по застежке ее халата. – И чтобы соседи не услышали. Хотя, черт с ними, пусть думают, что у меня гонки по вертикали. Господи, я как шестнадцатилетняя дура на первом свидании… Хотя нет, в шестнадцать я была глупее и не ценила главного: что за неловкостью скрывается настоящая, дикая ценность момента».

«Какая же ты… хрупкая, – с почтительным, животным изумлением размышлял Витя, с непривычной осторожностью обнимая ее стан, который казался ему тоньше корабельного рангоута. – Как чайка в руки попавшая. Надо бы не помять, не спугнуть. А пахнет-то как… Не духами, нет. Чем-то чистым. Как берег после шторма, когда вода отступила и осталась только влажная галька и запах тишины. Спокойно и хорошо».

В темноте, настолько густой, что ее, казалось, можно было жевать, как смолу, все немедленно пошло наперекосяк. Если, конечно, у этих двоих, оглушенных вином и внезапной смелостью, вообще был какой-то план, кроме смутного желания дойти до горизонта.

«Черт возьми, – тихо и с досадой выругался Витя, его пальцы, привыкшие чинить моторы и вязать узлы, безуспешно скользили по крошечному крючку ее лифчика. – Эти штуки, они вроде и простые, а пальцы, будто с похмелья, становятся клешнями как у рака. Прости, Леночка, щас, кажется, сломаю».

«Боже, он нервничает, – пронеслось в голове у Елены Сергеевны с странным умилением. – Из-за меня. Такой здоровенный, весь из себя морской волк, а дрожит, как мальчишка на выпускном. Это же трогательно, черт возьми». «Ничего, ничего, – проговорила она вслух, и голос ее прозвучал подозрительно высоко, почти пискляво. – Давайте я… сама.»

Она потянулась к застежке, и их лбы с глухим, костяным стуком встретились в кромешной тьме.

«Ай!»

«Ой! Прости, я слон в посудной лавке… Твою дивизию…»

Они замерли, а потом оба одновременно рассмеялись – смущенно, со сбитым дыханием, почти истерично. Этот смех, грубый и звонкий, разрядил напряжение лучше любых нежностей.

«Эх, Витя, Витя, – с горьковатой иронией подумал он сам о себе, потирая налившийся жаром лоб. – Весь океан прошел, штормам в лицо смеялся, а с одной-единственной женщиной в постели управиться не можешь. Позор флоту и всем парусам. Теперь она точно меня за неумеху посчитает».

Наконец-то лифчик, сжалившись, сдался под натиском ее тонких пальцев. Но тут настала очередь ремня на его прочных рабочих штанах. Пластиковая пряжка, издеваясь, не поддавалась.

«Погоди, я щас… – бормотал он, безуспешно теребя ее, и по его лицу проступал пот от усилий и смущения. – Раньше они, у стариков, были железные, простые, как якорь… А эта, современная, чертова штуковина…»

«Дайте сюда, – с внезапной, отчаянной решимостью сказала Елена Сергеевна. – Я, кажется, поняла этот ваш механизм. У нас в бухгалтерии сдавались сейфы и посложнее».

«Вот это да, – с восхищением подумал Витя, глядя, как ее пальцы ловко щелкают по капризной застежке. – Настоящая хозяйка положения. Мне бы такую сноровку, петли на сетях завязывать – мы бы весь берет рыбой завалили».

Когда наконец все преграды были устранены и они оказались обнаженными в прохладном ночном воздухе, наступила новая, оглушительная пауза. Неловкая, полная немых вопросов и сомнений.

«Вот он, момент истины, – панически просигналил ее внутренний голос. – Свет выключен, а все равно кажется, что я на сцене. Господи, а вдруг он разочаруется? Вдруг я вся какая-то дряблая, обвисшая? А он… О, Господи… Он-то совсем не дряблый. Совсем. Наоборот. И это "наоборот" выглядит… внушительно. И немного пугающе».

«Ты не бойся, – тихо сказал он, касаясь ее плеча, и его пальцы были удивительно теплыми на ее прохладной коже. – Я… я давно не практиковался, если честно. После жены… ну, ты поняла. Так что не жди чудес».

«Я тоже, – прошептала она в ответ, и голос ее сорвался. – Очень. Давно. Так что мы… два сапога пара. Неумелые, но амбициозные».

Их движения сначала были робкими, угловатыми, как у подростков. Он боялся придавить ее своим немалым весом, она – показаться неловкой, несексуальной или смешной. Они натыкались на ненужные подушки, ее длинные волосы запутались в его цепких, шершавых пальцах, а старое ватное одеяло с комом съехало на пол с тихим шлепком.

Но потом, сквозь эту комедию положений, пробилось что-то иное. Простота. Доверие. И та самая «тишина», о которой он говорил, но которая на самом деле была наполнена гулом крови в ушах и частым, прерывистым дыханием.

Его ладонь, шершавая, как наждак, и невероятно горячая, медленно скользила по ее боку, от талии к бедру, и каждый нерв на ее коже отзывался тихим, забытым электричеством. «Боже, как давно… – пронеслось в голове. – Как давно никто не касался просто так, без требования, без скрытого умысла, а просто потому, что хочет прикоснуться». Он нашел ее губы в темноте – не страстно, не жадно, а с вопросом, с проверкой, и она ответила, позволив тому самому электричеству разлиться по всему телу, согреть озябшие конечности и заставить напрячься соски.

И вот настал главный момент. Тот самый, когда теория переходит в практику. Он был над ней, огромный, теплый, пахнущий потом, кожей и чем-то неуловимо мужским. И она почувствовала его. Остро, ясно, без всяких прикрас.

«Никогда», – сказала она себе когда-то, поставив крест на этой части жизни. Это слово было холодным и плоским, как страница бухгалтерского отчета. Никогда – ни одного мужчины. Ее мир сузился до размеров собственного тела, которое должно было служить лишь функциональным сосудом для души, тихо доживающей свой век.

И вот сейчас, в этой южной темноте, ее собственное тело, этот «сосуд», нагло и беспощадно лгало. Оно не просто принимало мужчину – оно принимало его с таким размахом, с такой ощутимой, давящей реальностью, что у нее на миг перехватило дыхание. Он был… большим. Не просто крупным, а именно весомо, солидно, основательно большим. Каждый сантиметр его продвижения был немым утверждением его присутствия, его особости, его неоспоримой мужской сути. Это было не больно. Это было… потрясением основ. Ее внутреннее пространство, которое она считала навсегда закрытым, сморщившимся и забывшим свой язык, вдруг оживало. Оно не сопротивлялось, а, наоборот, раскрывалось, обволакивало, вспоминало давно забытые инстинкты. И в этом воспоминании была паника, смешанная с диким, животным восторгом. «Как же так? – пронеслось в голове коротким, отчаянным сигналом. – Я же решила. Я же закрыла эту дверь навсегда. А он… он не просто вошёл в нее. Он ее распахнул, и оказалось, что за ней – не заброшенный чулан, а целый мир, жаждущий этой самой, грубой и нежной, наполненности».

Это была не просто близость. Это было возвращение территории. Возвращение ей самой себя – той, что способна чувствовать не только боль и тоску, но и эту давящую, сладкую, всепоглощающую реальность другого человека внутри себя. Он был реальным. А значит, и она, в этот миг, снова становилась реальной, живой, полнокровной женщиной, а не тенью, поставившей на себе крест.

И тут ее, как ушатом ледяной воды, окатила новая волна паники. «А я лежу тут как бревно, как мешок с костями! – застучало в висках. – Он целый день забор чинил, он устал, а теперь еще и тут работает, как на пашне, один! Это же я его должна благодарить, ублажать, а не он меня! Ведь это я его позвала, это мне нужна была помощь… во всем. Я же не труп, в конце-то концов!»

Стыд и странное чувство долга встряхнули ее, как удар током. Ее руки, которые до этого не знали, куда деться, наконец ожили. Она обняла его за мощные, покрытые жесткой щетиной плечи, притянула ближе, почувствовав, как напряглись его мышцы от неожиданности. Ее бедра, будто повинуясь древнейшему инстинкту, сами пошли навстречу его осторожным, почти робким толчкам, найдя давно забытый, но такой родной ритм.

«Вот так… – с облегчением подумала она, чувствуя, как его дыхание на ее шее стало глубже, прерывистее. – Да, вот так. Теперь мы вместе».

Ее внезапное движение, этот встречный, робкий, но настойчивый импульс бедрами, застали его врасплох. До этого он чувствовал себя немного… механиком, который с огромной осторожностью пытается починить хрупкий, драгоценный механизм, боясь повредить его грубыми руками.

«Лежит подо мной, как птичка, вся напряглась, дрожит, – думал он, стараясь дышать ровнее, сдерживая свой напор. – Надо бы помягче, полегче… А то кости хрустят, я ведь не легкий, как пушинка… Черт, а сам уже на взводе, как пацан».

И вот это ее ответное движение – оно все перевернуло с ног на голову.

«Она… – с изумлением пронеслось в его голове. – Она не терпит, а… участвует. Ожила!»

Ее ладони, которые до этого лежали на простыне, будто пришитые, вдруг обвили его плечи, притянули с силой, которой он от нее не ожидал. И это был уже не жест нежности, а жест необходимости, полного согласия, даже небольшой, влажной требовательности.

«Вот это да… – мысленно свистнул он, и его собственное тело отозвалось на этот призыв мощной, горячей волной. – А она, оказывается, какая… Настоящая тигрица под этим халатом бухгалтера! Не фарфоровая куколка».

Ее бедра нашли свой ритм – не быстрый, не яростный, а глубокий, размеренный, и он с радостным облегчением уступил ей инициативу, следуя за этим давно забытым, но таким родным тактом. Его собственное тело, скованное вначале страхом сделать больно или показаться неловким, наконец расслабилось. Напряжение ушло, сменившись глубоким, почти первобытным удовлетворением. Теперь это был не просто акт, а тихий, доверительный разговор на языке прикосновений, пота и синхронного дыхания, в котором не было ни одного лишнего слова, но было все понятно.

И тут вновь, как обухом по голове, ее осенило. «Презервативы. Господи, я совсем о них не подумала. Совсем вылетело из головы! Аптеку надо было пройти, стыд и срам! Идиотка беспамятная!» Паника снова, уже в который раз, сжала ее горло ледяной рукой. Но почти сразу же ее сменила странная, ироничная, почти усталая покорность. «Да какой сейчас, к черту, презерватив, в наши-то с ним годы? – с горьковатой, но облегченной усмешкой подумала она. – Мужчина-то с виду здоровый, не мальчик, не шляется, поди. А уж насчет "залететь"…» Мысль эта вызвала не страх, а почти что радостное, дикое облегчение. «Так мне уже сам Господь Бог контрацепцию выдал, почетную и пожизненную. Климакс, милый мой, лучший в мире предохран от нежелательной беременности. Какое счастье, что об этом можно наконец-то не думать!»

Это освобождение – от необходимости быть идеальной, от страха последствий, от груза прошлой, правильной жизни – стало последним ключиком, сорвавшим все замки. Она полностью, без остатка, отдалась ощущениям. Шершавой, как наждак, коже его спины под ее ладонями. Тяжелому, влажному, горячему дыханию у самого уха. Глубокому, размеренному, набухающему движению внутри, которое уже не было неловким, а стало общим делом, общей работой, общим причастием.

Он нашел ее щеку во тьме и коснулся губами. Нежно, почти несмело, и она почувствовала на своей коже солоноватый привкус его пота и моря.

«Хорошая ты,Леночка… Ой, какая хорошая…»

И в этой простой, корявой, запыхавшейся фразе было больше тепла, нежности и настоящей страсти, чем во всех высокопарных признаниях ее прошлой жизни. Она прижалась к нему, к его грубой, пропахшей морем, табаком и мужчиной коже, и почувствовала, как внутри тает, с треском и шипением, последняя, многолетняя льдина одиночества.

Потом они лежали, разметавшись, как после кораблекрушения, и сквозь открытое окно в комнату вплывал влажный, соленый ночной воздух. Витя тяжело, с наслаждением вздохнул, и его рука, лежавшая на ее талии, казалась теперь не грузом, а якорем, удерживающим ее в этой новой, невероятной реальности.

«Знаешь, Леночка… – его голос прозвучал на удивление задумчиво, без привычной хрипотцы, только с легкой усталостью. – Я думал, все. Кончилось. Чувства эти… отсохли, как старый сук на выброшенной на берег лодке. После жены, после всего этого пьяного блуда… Думал, теперь только рыба да стакан. А тут ты. Как бриз свежий.»

Он помолчал, собирая мысли, как ракушки.

«У нас в море,бывало, шторм утихнет, и наступает такая тишина… Редкая, драгоценная. Ни ветра, ни волны. Только небо и вода. И ты в середине этого. Так вот у тебя… внутри такая же тишина. И тепло. Я аж забыл, как это бывает».

Елена Сергеевна прижалась щекой к его плечу, чувствуя под кожей твердую, надежную кость и спокойный, ровный пульс.

«А я думала,что во мне уже ничего нет, кроме отчетов да воспоминаний, которые тоже уже выцвели, – прошептала она, и голос ее был хриплым от пережитых чувств. – А оказалось… есть. И оно не просто дрожит. Оно… поет. Громко».

«Дрожит и поет, говоришь? – он хрипло, с довольным присвистом рассмеялся. – Это ты мои коленки послушай, когда я к тебе  шел – они трепетали, как у юнги в первый штормовой рейс. Я уж думал, палочку придется взять , чтобы не опозориться и до постели-то дойти».

«Врешь, старый моряк, – улыбнулась она в темноте, проводя рукой по его могучей, волосатой груди. – Ты тверже скалы. А вот кровать, к счастью, не скрипнула ни разу. Я уже мысленно завещание писала, представляя, как тетя Люба из-за забора крикнет: "Елена Сергеевна, а у вас там штормовая тревога что ли?"»

«А, наплевать на тетю Любу! – махнул он рукой, и тень от нее промелькнула по потолку, как призрак. – Пусть завидует, старая коза. Ей-богу, я лет на двадцать моложе себя почувствовал. Сердце стучит, кровь играет… Только вот спина, грешным делом, напомнила, что я все-таки не двадцатилетний матрос, а старый морской волк, которому нужен уже не шторм, а хорошая, тихая гавань».

Она рассмеялась, и смех их слился в темноте – ее звонкий, почти девичий, и его, похожий на скрип старой, но добротной палубы.

Ага, понял! Вот вариант в более простом и грубоватом стиле, как у старого моряка:

-–

«А знаешь, что в тебе самое ценное?» – хрипло проговорил он, переворачиваясь на бок. Рука его легла на её живот, шершавая, как наждак. «Ты не требуешь, чтобы я тут изображал циркового медведя – на ходулях стоял или в бубен прыгал».

Он фыркнул, и от его дыхания пахло вином и морем.

«С другими бабами – одни проблемы. То «поцелуй меня там, где я вчера загадала», то «сделай мне как в том фильме». А с тобой… – он хлопнул её по бедру, – всё честно. Как в хорошем порту: пришёл, разгрузился, получил свой стакан рома».

Елена Сергеевна сдержанно улыбнулась: «И много ты портов обошел, капитан?»

«Хех, – он оскалил желтые от табака зубы. – Достаточно, чтобы отличить тихую гавань от штормового рейда. Ты – как родной причал. Пришвартовался, и душа на месте».

Его рука поползла ниже, грубовато, но уверенно.

«У меня – молодость дурацкая, всё норовлю умным словом блеснуть. А у тебя… – он щипнул её за мягкое место, – мудрость, что ли. Которая молча рыбу чистит и знает, когда мужику надо просто рот заткнуть».

«И когда это?» – не удержалась она.

«А вот когда я уже нашёл, куда свой штурвал направить», – беззастенчиво ответил он, накрывая её своим телом, пахнущим солью и потом.

И она поняла, что это – самая честная сделка в её жизни: её тишина и терпение в обмен на его простую, якорную правду. Без философии. Без заморочек. Как в море – есть ветер, есть паруса, а всё остальное – лишнее.

Утром он ушел так же внезапно, как и появился, – без лишних слов, без сантиментов. Но на кухонном столе, рядом с пустой чашкой из-под кофе, лежала не только связка сверкающей, только что пойманной кефали. Рядом с рыбой, будто нечаянно оброненная, лежала старая, отполированная морем и временем ракушка-гребешок, нежно-розовая и теплая, будто вобравшая в себя все утреннее солнце.

Елена Сергеевна взяла ее в руки. Ракушка была гладкой, тяжеловатой. «На память о "тишине", – подумала она с улыбкой, поднося ракушку к уху и слыша в ней далекий, воображаемый шум прибоя. – Или как аванс за будущие, более капитальные работы?» Мысль эта уже не пугала, а лишь вызывала тихое, согревающее изнутри любопытство и предвкушение.

Она собиралась положить ракушку на полку с книгами, но вдруг замерла, разглядывая ее при ярком свете нового утра. Ракушка была не просто нежно-розовой, с перламутровым, переливчатым сиянием внутри. Ее края были слегка неровными, волнистыми, с двумя мягкими, симметричными выступами у основания.

И тут ее осенило. Мозг, тридцать лет тренировавшийся на поиске аналогий и сходств, выдал готовый, совершенно неожиданный ответ.

«Боже мой, – смущенно, почти ахнула она мысленно, и по лицу, шее, да и ниже разлилась горячая, стыдливая волна. – Да она же… Она почти в точности…»

Мысль была такой пикантной, такой откровенно физиологической, что она даже оглянулась на запертую дверь, как будто кто-то мог подглядеть ее крамольное сравнение. Она провела подушечкой большого пальца по гладкой, прохладной, бархатистой внутренней поверхности ракушки, а затем, совсем машинально, коснулась своих собственных, все еще слегка припухших, невероятно чувствительных малых половых губ. Тот же нежный, розовый, почти прозрачный оттенок. Те же мягкие, волнистые, изогнутые контуры. То же скрытое, нежное сияние жизни.

«Вот уж не думала, что в свои-то за… в свои годы буду проводить такие, с позволения сказать, ботанические параллели, – с иронией и стыдливой, озорной усмешкой подумала она. – Начиталась, видно, в молодости Ахматову и Цветаеву… Но сходство-то, черт возьми, и впрямь… разительное. Прямо-таки анатомическое».

Эта пикантная, почти неприличная ассоциация не вызвала у нее ни отторжения, ни стыда. Напротив, где-то глубоко внизу живота вспыхнула и затлела какая-то озорная, молодая, давно забытая искорка. Это было не просто доказательством. Это было осязаемым, красивым, созданным самой природой доказательством того, что все это было наяву. Что она, Елена Сергеевна, бывший бухгалтер с севера, не просто наняла работника по объявлению, а прожила настоящую, телесную, волнующую, мокрую и горячую близость. И ее тело, ее самая сокровенная, интимная женская суть, все еще могла цвести, быть прекрасной, желанной и похожей на этот прекрасный, совершенный дар моря.

Она больше не стала ставить ракушку на полку для посторонних глаз. Она бережно, как самую дорогую реликвию, положила ее в свою старую шкатулку с бижутерией, туда, где хранились самые дорогие безделушки – брошка матери, первые сережки и выцветшая фотография. Пусть лежит там. Теперь это была не просто безделушка с пляжа. Это был ее маленький, никому не ведомый, смущающий и согревающий душу секрет. Символ ее пробудившейся натуры. И аванс за будущие работы вдруг стал казаться ей самой многообещающей и волнующей инвестицией в ее новую, только начинающуюся жизнь.

Елена Сергеевна подошла к окну и увидела его удаляющуюся к морю спину. Затем ее взгляд упал на идеально ровный, крепкий забор, блестящий свежей краской.

«Ну что ж, – подумала она с легкой, изумленной и очень довольной улыбкой, ремонт участка начат. И, надо признать, весьма… основательно и многогранно».

Она тронула пальцем прохладную, скользкую чешую кефали. Пахло морем, свежестью и жизнью. Плата была более чем честной. С обеих сторон.

Глава 3. Молчаливый гость

Сергей появился через неделю после того, как отцвел жасмин, посаженный Витей. Тот самый жасмин, после которого Витя, пахнущий дегтем и морем, как-то утром просто не зашел, оставив на пороге ведро свежей кефали и записку карандашом на обрывке цементного мешка: «Ушел в море. Не скучай». И Елена Сергеевна, к своему удивлению, не скучала. Была благодарность, легкая грусть, но не разбитое сердце. Вите нужна была гавань для передышки, а ей – не мореход, а сосед.

Нового «кандидата» она не искала, но судьбу, в лице тети Любы из магазина «Восторг», это не волновало. Та, смотря на Елену Сергеевну с новым, оценивающим и немного завистливым интересом, буркнула, отмеряя ей гречку: «Мужику работа нужна, а тебе, Лена, сарай совсем разваливается. Поговори. Он тихий, не пьет. С Украины, с Донбасса, беженец. Руки золотые, а вид, будто его через мясорубку прокрутили, да не дожали».

«Вот как, – подумала Елена Сергеевна, – теперь я у тети Любы в категории "нуждается в мужике с золотыми руками и прогоревшей душой". Прогресс, черт возьми. С Витей хоть весело было, а этот, выходит, с мясорубкой. Надо же, какая романтика».

Он стоял на пороге на следующий же день, затеняя собой жаркое южное солнце, но в его присутствии не было виткиной мощи и напористой энергии. Он был другого сложения – поджарый, жилистый, ссутулившийся, будто нес на плечах невидимый, неподъемный груз из развалин и воспоминаний. Сила в нем чувствовалась не физическая, а какая-то придавленная, сконцентрированная глубоко внутри, как пружина, сжатая до предела и готовая или распрямиться, или лопнуть. Руки – тоже трудовые, но более утонченные, с длинными, нервными пальцами пианиста или сапера, испачканными в темных, въевшихся потеках от краски, машинного масла и чужой земли. Молчаливый украинец с глазами цвета спелой сливы, в которых стояла не просто печаль, а тихая, бездонная усталость, накопленная за годы скитаний, потерь и выживания.

«Добрый день. Меня Сергей звать. Мне сказали, сарай нужно поправить?» – его голос был глуховатым, низким, будто доносился из дальней комнаты или из-под развалин его прошлой жизни.

«Да, совсем разваливается, – ответила Елена Сергеевна, чувствуя неловкость. – Проходите. Покажу».

«Боже, – мелькнуло у нее, пока он молча осматривал покосившееся строение, – он и правда выглядит так, будто сам нуждается в капитальном ремонте. Смотришь на него – и сразу хочется чаю горячего налить и плед на плечи накинуть. Как этот старый сарай, в который дует со всех щелей».

«Старый? – спросил он, наконец, постучав костяшками пальцев по прогнившей доске. Звук был пустой, гробовой. – Сделаю, что могу. По цене договоримся. Сначала оценю объем».

«Оценить объем… – ехидно заметил про себя ее внутренний голос. – Интересно, он тоже "объемы" у женщин оценивает с такой же серьезностью? Хотя, глядя на него, не похоже. Ему бы самому заштопаться».

Он работал иначе. Не с яростной, почти животной бережностью Вити, а с методичной, почти научной точностью хирурга, готовящегося к сложной, рискованной операции. Два дня он просто изучал «пациента»: простукивал стены, заглядывал в щели, проверял балки длинным, старым деревянным уровнем, копался в фундаменте, откапывая старые, поросшие мхом и плесенью камни, будто искал среди них хоть один живой. Потом принес свои инструменты – старые, но вычищенные до блеска, ухоженные, смазанные, как у настоящего мастера, для которого инструмент – продолжение руки. И начал.

Елена Сергеевна наблюдала за ним из окна кухни, попивая утренний кофе. Он не спешил, не делал лишних движений, не расточал энергию понапрасну. Каждое его действие – разметка, запил, удар молотка – было выверено, осмысленно и неотвратимо. Казалось, он не просто ремонтировал сарай, а вправлял ему кости, зашивал старые раны, нанесенные временем, ветрами и забвением. Стук его молотка был не грубым, как у Вити, а ритмичным, аккуратным, почти музыкальным, как капель после дождя.

«Интересно, он и в постели так же… методично? – вдруг подумала она, и сама ужаснулась этой мысли. – Сначала изучение объекта, потом тщательная подготовка, а уж потом… нет, нет, что это я! С ума сошла. Мужик с душой, как разбитое корыто, а я про постель». Но мысль, раз возникнув, уже не уходила, добавляя наблюдению за его работой пикантной, сладкой нервозности.

Вечерами она звала его ужинать, следуя заведенному с Витей ритуалу, который с Сергеем вдруг приобрел совершенно иное звучание. Он неизменно мылся до скрипа где-то в саду, под старой колонкой, и приходил в чистой, хоть и застиранной до мягкости, почти прозрачной рубашке, из-под которой угадывались упругие мышцы спины и плеч. Сидели в саду, в синих, бархатных сумерках, оглашаемых оглушительным, назойливым стрекотом цикад, и он, медленно расправляя плечи, по крупицам, нехотя, словно выдавливая из себя занозы, рассказывал. О селе под Днепром, о вишневых садах, что белели весной, будто снег не таял, а цвел, и земля гудела от пчел. О том, как пахнет свежескошенное, прогретое солнцем сено и сладковатый, щекочущий ноздри дым из печной трубы. О демонах, от которых он сбежал – не называя их прямо, лишь намекая на «там, на западе», на «происходящее», на «потерю», на «разлом». Но она понимала без слов: война, грохот, страх, потеря дома, разлад в семье, все, что заставляет человека собрать в один узел всю свою прежнюю, налаженную жизнь и уйти в никуда, в поисках хоть клочка тишины и покоя.

«А у вас, Елена Сергеевна, на Севере, наверное, снег по полгода? – спросил он как-то раз, отводя взгляд в сторону темнеющего, дышащего влажным теплом моря.

«Да,–кивнула она, наливая ему крепкий, как жизнь, чай. – И тишина. Не такая, как здесь, живая, наполненная. А гробовая. Мертвая. Когда метель воет за окном, заносит все дороги, и кажется, что весь мир вымер, и ты осталась одна-одинешенька в этой ледяной, белой пустоте. И хоть кричи – никто не услышит».

«А здесь цикады шумят,–улыбнулся он впервые, и лицо его сразу помолодело, прорезались лучики морщинок вокруг глаз, и она увидела, каким красивым он мог бы быть, если бы не эта вечная тень на лице. – И тоже иногда кажется, что мир вымер, но по-другому. По-летнему. Безопасно. Как будто все просто спят, а не умерли».

Она слушала его тихий, певучий голос с мягким, воркующим акцентом и понимала, что залечивает не только его раны, но и свои собственные, северные, обмороженные одиночеством. Его тоска по утраченному, щедрому, плодородному югу, по земле, пахнущей черноземом и яблоками, была кривым, но точным зеркалом ее тоски по утраченному Северу, по его суровой, аскетичной, молчаливой красоте. Они были двумя полюсами, двумя половинками одной планеты под названием Одиночество, и нашли друг в друге точку опоры, ось, вокруг которой могла хоть немного перестать крутиться боль.

«Он несет в себе такую тихую, глубокую грусть, – думала она, глядя, как он аккуратно, почти женственно ест ее пирог с вишней. – И в этой грусти нет агрессии, злобы, только усталость. Бесконечная, вымотавшая душу усталость. И желание просто… быть. Молчать. Сидеть. Как будто он ищет не работу, а причал, где можно на время отключить мотор и не бояться, что тебя унесет в шторм».

После очередного ужина, когда тарелки были пусты, а в бутылке осталось лишь густое, терпкое дно вина, он не ушел, как обычно, кивнув и сказав сухое «спасибо». Он молча, не глядя на нее, начал помогать убирать со стола. Они двигались по маленькой кухне в немом, неловком, но удивительно слаженном танце, передавая друг другу тарелки, протирая крошки со стола, их руки иногда почти касались, и от этих мимолетных соприкосновений по телу Елены Сергеевны бежали мурашки. Воздух был густым, сладким и тяжелым, как мед, наполненным невысказанным, трепещущим напряжением. И вот их руки встретились над одной тарелкой с остатками вечернего, душистого хлеба – его, крупная, в шрамах, засохших царапинах и синеватых пятнах застарелых синяков, и ее, узкая, бледная, с проступающими синевой венами и тонкими, почти прозрачными пальцами.

Он не отдернул свою. Его длинные, грубоватые, но удивительно чуткие и теплые пальцы на мгновение – на вечность – прикрыли ее ладонь, полностью накрыв ее собой. Касание было легким, почти невесомым, но от него по всему ее телу, от кончиков пальцев ног до внезапно вспотевших висков, пробежал разряд, заставивший сердце екнуть и замерцать где-то в горле. Это был и вопрос, и предложение, и мольба, брошенные без единого слова, в полной, оглушительной тишине, где был слышен только бешеный стук ее сердца и его чуть более учащенное дыхание.

И в эту секунду в голове у Елены Сергеевны пронеслась настоящая буря, ураган из страха, желания и разума.

«Нет, нет, нет! – забила тревогу ее внутренняя цензура, голос тридцати лет бухгалтерской осторожности и приличий. – Только не это! Не сейчас! С Витей было проще – он был как стихия, природная сила, ему невозможно было отказать, это был простой, почти животный, честный импульс. А этот… он тихий. Он ранимый. Он – живой, кровоточащий шрам на душе. Если я сейчас позволю, если сделаю этот шаг, это будет значить гораздо, неизмеримо больше. Это будет не просто "бартер" или "взаимовыгодная помощь". Это будет… близость. Настоящая. Душевная. Та самая, от которой потом сходят с ума и умирают. А я готова к этому? Готова ли я впустить в себя эту чужую, такую огромную боль? Взвалить на себя этот груз?»

Ее пальцы дрогнули под его ладонью, влажные от внезапно выступившего пота. Она почувствовала шершавую, как наждак, кожу его суставов, твердые, мозолистые, но удивительно нежные в своем прикосновении подушечки пальцев, привыкшие не к разрушению, а к созиданию, к резцу и стамеске. Этот простой, бытовой жест был полон такого безмолвного, абсолютного доверия и такой детской, незащищенности, что у нее перехватило дыхание и в глазах потемнело.

«Он же сбежал от боли, от ужаса, – лихорадочно думала она, чувствуя, как ноги становятся ватными. – А я что могу ему дать? Временное, жалкое утешение? Ночь забвения в объятиях немолодой, незнакомой женщины? А потом? Потом он уйдет, как и все мужики, как ушел Витя, и ему будет еще больнее от этой мимолетной иллюзии тепла? Или… мне будет в тысячу раз больнее, когда эта тишина, это понимание, которое он принес с собой, снова станет моим, но уже отравленным памятью о нем?»

Она встретила его взгляд, подняв голову. В его глазах цвета спелой, почти черной сливы не было ни нажима, ни требования, ни виткиной уверенности и простодушного напора. Только тихая, вопросительная, почти что затравленная надежда и та самая, до костей знакомая ей, тоска по дому, по утраченному покою, по миру, который больше не существует. И в этой тоске, как в зеркале, она узнала себя. Ту самую, прежнюю, что глядела на нее из запотевшего зеркала долгими северными вечерами, когда за окном выла и скреблась в стекла вьюга, а в квартире пахло одиночеством, пылью и вареной картошкой.

«А что, собственно, я так отчаянно боюсь потерять? – вдруг с пронзительной, почти болезненной ясностью, как ножом, резанула ее мысль. – Свое спокойное, размеренное, предсказуемое одиночество? Но оно ведь не спокойное, оно – пустое, вымершее, гробовое! Свое достоинство? Но разве быть нужной кому-то, даже ненадолго, быть тихой гаванью, островком спасения для другого одинокого, избитого штормом корабля – это унизительно? Разве тепло, простое человеческое тепло, которое мы можем дать друг другу здесь и сейчас, без обещаний и клятв – это что-то постыдное, грязное? Да кому какое дело, в конце концов?! Тете Любе? Покойной маме? Бывшему мужу?»

Мгновение тянулось вечность. Она чувствовала, как по ее ладони под его пальцами проходит мелкая, стыдная, предательская дрожь. Дрожь не страха, а дикого, давно забытого, сладкого ожидания. Ожидания прикосновений, тепла, близости. Жажды жизни.

«Черт с ним, со всем! – наконец, капитулировала она перед самой собой, чувствуя, как какая-то главная, невидимая, сдерживающая стена внутри с грохотом рушится, освобождая место чему-то новому, страшному и прекрасному. – Если это ошибка, то это будет теплая, живая, человеческая ошибка, за которую не стыдно. А не холодная, правильная, безопасная и безжизненная пустота, в которой я медленно превращаюсь в мумию. Я выбираю тепло! Я выбираю жизнь! Даже если это всего на одну ночь».

И она не отняла свою руку. Наоборот, ее пальцы, холодные и дрожащие, чуть сомкнулись, ответив на его молчаливый, отчаянный вопрос легким, почти неуловимым, но безоговорочно ясным, твердым давлением. Это было тихое, ясное, как удар колокола в тишине: «Да. Я тоже этого хочу. Я тоже боюсь. Но я здесь. И я – с тобой».

Он понял. Не словами, а всем своим существом, всем своим израненным, искалеченным войной и скитаниями телом. Его пальцы ответили тем же – не сжимая, не хватая, не пытаясь завладеть, а просто утвердив, скрепив этот новый, хрупкий, немой, но прочный союз двух одиночеств. Воздух на кухне сгустился до предела, наполнился гулом невысказанных слов, ароматом красного вина, свежего хлеба и острым, сладким, пьянящим предвкушением того, что должно было случиться.

Пришло время действий. Время снять фартук, потушить свет на кухне и пройти в спальню. И она, Елена Сергеевна, к собственному изумлению и восторгу, была готова. Готова не просто к сексу, а к тому, чтобы принять в себя чужую боль и, может быть, отдать часть своей. Это был новый, страшный и самый честный «бартер» в ее жизни.