Олег Трифонов
Рефлексия тени. Испытание Формена

Глава 1. Кривой Джо

Из книги Лукоса

Глава VI: Город нищих и Крейсер Возмездия

«Всякий, кто не вписался в порядок, хранит в себе ключ к перезапуску мира.»

Имя Кривого Джо прозвучало впервые. Но не в устах героя – в шёпоте улиц.

Он уже был мифом. Уже правил без трона.

Он не знал, что его сын – тот, кому он никогда не доверял и от кого не ждал ничего —

однажды станет героем другой истории. Истории, которую я вам сейчас поведаю.

Глава 1.1 Падение Джо

Тогда его звали просто Джо Морган.

Он шёл первым в штурмовой связке, держа наготове антикварный импульсный карабин. Карабин был старым, с поцарапанным корпусом, но Джо доверял ему больше, чем новому снаряжению. Старый шлем, выданный ещё до реформы, сидел на голове неудобно, но к нему он привык так же, как к собственному телу.

Они двигались по лестничным шахтам сектора 12-Гамма. Коридоры пахли пылью и гнилью, стены осыпались, и только редкие отблески тактических фонарей вырывали из темноты ржавые конструкции. По всем данным Храма сектор считался мёртвым, давно заброшенным, но в их досье значилось: «вероятно скрытое ядро автономного ИИ». Остаток эпохи Песчаного Возврата.

Джо не верил в легенды. Он верил в крепёжные точки, в схему замыкания и в простую истину: если зарядить ствол – его нужно использовать.

– Двигаемся, – коротко сказал он и первым шагнул в пролом.

Связка шла за ним, пригибаясь и проверяя каждый шаг. Тишина была вязкой. Только их дыхание, да редкие потрескивания разряженных кабелей где-то под плитами.

Сверху донёсся странный звук – будто кто-то уронил капсулу с термореактивной жидкостью. Короткий всплеск и звон.

– Там ловушка… – выдохнул кто-то из связки.

Джо успел крикнуть:

– Ложись!

Все бросились вниз на пол. Но сам он не пригнулся.

Ослепительный интерференционный импульс ударил сбоку. Сначала Джо не понял, что произошло. Мир вспыхнул белым, уши заложило, и тишина развернулась гулом. Боли не было – только жар и странная пустота в теле. Он заметил, что правая нога отказывается сгибаться, что позвоночник будто замкнули на себя, и что каждое движение отдаётся холодом в груди.

Его потянуло вниз. Карабин глухо ударился о металлическую ступень, соскользнул и повис на ремне.

Его пытались поднять из расщелины. Кто-то кричал, кто-то пытался тащить, но для Джо всё сливалось в одно: голоса, вспышки, тяжесть тела, которое больше не слушалось.

Он выжил.

Когда Джо вернулся из госпиталя, его спина уже не выпрямлялась. Он шёл, переваливаясь, чуть сгорбленный, но с тем же упрямым взглядом. В его походке было что-то вызывающее, будто каждое движение напоминало всем вокруг: он вернулся не сломленным.

Кто-то из младших рабочих шепнул в раздевалке:

– Кривой Джо вернулся.

Имя прилипло. Он мог бы запретить, мог бы заставить всех звать его по-другому. Но не стал. Он принял прозвище, сделал его частью себя. Словно вызов – и себе, и другим.

С тех пор Джо больше не был просто Джо Морганом. Он стал Кривым Джо. И сделал из прозвища титул.

Глава 1.2 Как Кривой Джо стал правителем

В Городе нищих не было верховной власти в нашем понимании в нашем понимании этого слова, не было трона и не было ни каких институтов управления .

Да и сам город не нуждался в этом. Его улицы были обшарпанными, сотканы из руин прежних эпох и обветшалых построек , в которых ютились жители города , а так же площадей, где сидели старики и те, кто никогда не знал что такое «дом». Здесь всё держалось не на силе и не на законах, а на памяти.

Но все же было одно правило, оно было древнее всех инструкций и кодексов: раз в сто лет жители должны были выбирать правителя. На всю его жизнь. Не больше и не меньше. Передавать власть по крови запрещалось. Никогда. Ни при каких условиях. Так повелось со времён, когда Город едва не разорвали на части семьи и кланы, жаждущие наследия.

За месяц до выборов никто и представить не мог, что Джо выдвинет свою кандидатуру.

Он не был старейшиной, не был священником, не был торговцем праведностью. У него не было ни богатства, ни связей. Зато у него были улицы. Он знал их как свои шрамы: каждую петлю, каждый запах, каждую дверь, за которой жила память.

– А что ты предложишь? – спросили его на первых дебатах.

Толпа ждала громких слов. Ждали обещаний, клятв, призывов. А он улыбнулся – криво, так, как умел только он, и сказал:

– Я предложу вам игру.

В зале загудели.

– Игру? – переспросил кто-то из старейшин, недоверчиво морщась.

– Простую, – спокойно ответил Джо. – Я опишу каждого кандидата. Без лжи. Только то, что знают улицы. А вы сами решите, кто достоин.

Это был шок.

Все знали: у Джо язык как скальпель. Он не говорил лишнего, но если говорил – то так, что каждое слово оставалось в голове навсегда.

Через три дня игра превратилась в бойню – словесную, но беспощадную.

Первым пал торговец реликтовыми ядрами. Джо не обвинял его напрямую. Он лишь напомнил, что в секторе 4-Б после его сделок погасли три световых купола. Люди остались без энергии. Многие вследствие чего замерзли и голодали, а некоторые даже погибли. Толпа сделала вывод сама.

Вторым ушёл священник. Джо тихо произнёс: «А сколько детей умерло в твоём секторе прошлой зимой? Сколько из них ты накормил своей верой?» Этого хватило. Толпа замолчала, а потом отвернулась от него.

Третий – кандидат с имплантом от промышленной гильдии . Джо даже не стал говорить громко. Просто шагнул ближе и показал пальцем на металлический разъём у виска. А в Городе нищих такие метки не прощали никогда.

Остальные кандидаты уходили сами. Кто-то молча, кто-то со злостью. Но через три дня на сцене остался один Джо.

Тогда ему задали главный вопрос:

– А кто ты сам, Кривой Джо?

Он помолчал. Смотрел на толпу так, будто видел не людей, а сам город – его шрамы, его изгибы, его память. Потом сказал:

– Я тот, кто не хочет власти. Именно поэтому, если вы дадите её мне, я не стану держать её мёртвой хваткой. Я просто не отдам её тем, кто снова превратит всё в прах.

Слова легли в сердца. Они звучали не как обещание, а как приговор.

На голосовании он победил в первом туре.

Девяносто восемь процентов.

Толпа кричала его имя. Старейшины молчали, но никто не осмелился спорить. С того дня Город нищих обрёл нового правителя – Кривого Джо. И впервые за многие десятки лет у людей появилось чувство, что их выбор был не случайностью, а необходимостью.

Глава 2. Сын Кривого Джо

Когда Формен родился, Город замер.

Это был редкий день: ветрогенераторы выдали избыток энергии. Обычно электричества хватало лишь на освещение центральной площади и работу насосов, поддерживающих уровень кислорода в городе на грани нормы, допустимой для дыхания. Но в тот день не было привычных просадок. Даже в храме Лукоса зажгли древние лампы – тяжёлые, прожорливые, потребляющие большую мощность. Их холодный белый свет прорезал полумрак купола и высветил потрескавшиеся стены, где ещё угадывались росписи прошлых эпох.

Старейшины Храма прочли это как знак.

Они говорили:

– Сын правителя, рождённый в светлый день – это к обновлению.

Толпа слушала и верила. Для Города, где каждый день был похож на предыдущий, любое чудо становилось пророчеством.

Кривой Джо ничего не ответил.

Он стоял в тени купола и смотрел на младенца. Его лицо оставалось неподвижным, и даже самый опытный техник-эмпат не смог бы назвать выражение, которое застыло в его глазах. Это не было презрение. Не было и любви. Просто… ожидание.

Он не верил в знаки. Он знал улицы.

А улицы учили: будущее не строится на обещаниях – только на выживании.

– Назовёшь его? – спросила женщина из Храма, держа ребёнка на руках.

– Формен, – коротко сказал Джо.

– В честь кого? – осторожно уточнила она.

– Ни в честь кого. Просто так звучит.

Женщина кивнула, хотя в её взгляде мелькнуло недоумение. В Храме верили в силу имён, в их связь с судьбой. Но спорить с правителем было глупо.

С тех пор имя закрепилось.

Формен.

В первые дни многие ожидали, что Джо сделает из сына наследника, окружит его защитой, даст привилегии. Но ничего этого не произошло.

Джо не запрещал прикасаться к ребёнку – женщины из Храма ухаживали за ним, как за любым другим младенцем. Не запрещал играть с ним во дворе – другие дети подходили и делились игрушками. Но и сам он не приближал. Не держал его на руках, не называл ласково, не выводил к людям.

Словно проверял: вырастет ли тот сам. Как сорняк между плит старого квартала.

Жители шептались:

– Кривой Джо – правитель. А его сын… просто ребёнок.

Они удивлялись. Кто-то считал это мудростью: «Он не даст ему зазнаться». Другие – жестокостью: «Он оставил мальчишку без отца». Но все сходились в одном: сын Джо ничем не выделялся.

А мальчик рос, бегал по улицам, падал, вставал и снова бежал. Его знали как одного из многих, и никто не видел в нём будущего.

Они не знали, что именно он станет героем этой истории.

Глава 3. Поход и кольцо слияния

Семь лет назад над Городом нищих пронёсся огонь.

Это был Болтон.

Он не просто прилетел – он вошёл в легенду так, как входят сквозь разлом времени: внезапно, яростно, без объяснений. Его корабль вырвался из облаков, словно кусок раскалённого неба, и вся округа загудела от эха двигателей. Люди выбежали на улицы, дети бросали игрушки, старики складывали руки, будто в молитве. Все знали: это не обычный приход.

В его глазах сверкал хаос. В его голосе звучали коды древних машин, от которых у многих по коже бежал холодок. Он искал кольцо слияния – артефакт, о котором столетиями шептались у костров, и тихо говорили за стенами храмов. Из-за него начинались войны и рушились союзы.

Кривой Джо не возразил.

Он дал Болтону то, что требовалось:

отряд лучших бойцов, карту заброшенных секторов и ключ – кусок железа, отлитый из старого модуля связи. Он знал: этот ключ давно не подходил ни к одному замку. Но Болтону он отдал его без слов.

Он даже выделил ему крейсер «Возмездие» – старый, но живучий, с бронёй, пережившей три обстрела и сотни мелких налётов.

Поход был безумен.

Они шли через станции, где воздух держался лишь благодаря молитвам, и купола, где живыми оставались только схемы.

Они пересекали сектора, в которых люди давно разучились говорить словами и общались только жестами.

Они пробирались сквозь коридоры, где каждый шаг отзывался эхом старых катастроф.

Болтон вёл.

Джо следил. Он шёл рядом и не спрашивал лишнего.

И вот они достигли Храма Кольца.

Его стены, веками скрывавшие кольцо слияния, дрожали под ударами плазмы. Болтон читал старый код – не голосом человека, а голосом механизма, пробуждая что-то глубже, чем камень. Код отзывался, как заклинание, и стены рушились одна за другой.

Он вошёл в святая святых.

Он коснулся кольца.

И исчез.

Так же внезапно, как и появился.

Кривой Джо стоял у обломков и смотрел в небо. Он не сказал ни слова. Но люди, уцелевшие в походе, смотрели на него.

– Это он привёл Болтона, – говорили они.

– Это он знал, где искать.

– Это он остался, когда герой исчез.

Так вся слава досталась Джо.

Он не стремился к ней, но и не оттолкнул.

Он вернулся в Город нищих как победитель.

Хотя знал: настоящий герой был не он.

Формен слышал эти истории с детства.

Он слышал, как люди называли отца стратегом, мудрецом, тем, кто привёл Болтона к Кольцу.

Он слышал, как о самом Болтоне говорили: «Он был кометой, вспыхнувшей и сгоревшей».

Но его, Формена, никто не замнчал.

Он рос в тени победы, которая не была победой его отца, и в доме, где молчание заменяло похвалу. Каждый жест Кривого Джо был беззвучным укором: ты – не тот.

И мальчик понял это слишком рано.

Глава 4. Детство Формена

Формен с детства был неудобным.

Угловатым – как стальная проволока, которая не гнётся, а только с треском ломается.

Не злым, но и не добрым. Он вечно лез не туда, куда нужно, словно кто-то, собирая его внутри, перепутал провода и забыл указать это в инструкции.

Он не умел вовремя остановиться.

Спотыкался даже о гладкий пол храма.

Он постоянно ронял церковные книги, даже когда держал их обеими руками, и падая они обязательно сильно грохотали, что убивало тишину и молчание в святых стенах превращая храм в балаган.

Его отца, Кривого Джо, это не раздражало. Он просто молчал.

Молчание – худший воспитатель. Оно делает из воспитуемого зеркало: человек начинает искать поддержку в чужих взглядах.

А в чужих взглядах Формен видел только пренебрежительное к нему отношение:

– «Опять он».

– «Ты – сын Джо? Не похоже».

– «Отойди, мальчик».

Он пытался.

О, как он пытался.

Он записался в техническое училище при станции переработки. Первый день начался с того, что он спалил плату стенда выбора программ. Учитель побледнел, а инструктор сказал: «Этот мальчик опасен даже для кнопки включения».

Он захотел участвовать в городском празднике света. Выучил текст песни, но в самый последний момент забыл слова. А так как слуха у него не было, он орал что-то своё – дикое, неведомое, и крик был настолько силен, что он перекричал весь хор. Оркестр сбился, публика рассмеялась. Его вывели со сцены, но он продолжал петь, будто не слышал не смеха, не свиста публики.

Он был целеустремлен

И он никогда не сдавался.

В каждом провале он видел начало. В каждой ошибке – шаг. Он верил, что если сделает хоть что-то правильно, отец заметит и оценит.

Иногда он видел Джо на главной площади.

Отец стоял на трибуне, слушал вопросы, кивал, отвечал коротко. Толпа внимала ему, будто каждое слово было законом.

Формен замирал в толпе. Тянул шею, искал взгляд. Хоть один. Хоть короткий. Хоть тень признания.

Но Джо смотрел поверх голов.

Всегда – поверх.

Словно не признавал, что у него есть сын. Словно боялся назвать его наследником.

Именно тогда, в эти тихие годы – не великие, не трагичные, а серые, полные мелких неудач, – в Формене начало что-то сжиматься.

Как пружина.

Медленно.

Беззвучно.

И никто не заметил, как эта пружина становилась жёстче день ото дня.

Глава 5. Подарок и смерть андроида.

Праздник Всеобщей Любви был одним из немногих дней, когда Город нищих жил иначе. Люди украшали стены лампами, выносили на улицы старые флажки и поделки, дети разрисовывали тротуары мелом, будто сама пыль становилась краской.

Формен ждал этого дня с нетерпением.

Он готовил подарок отцу.

Не безделицу – а панно, сделанное собственными руками: путешествие Кривого Джо и Болтона к храму Кольца. Он вырезал из пластика силуэты, подкрашивал их старыми пигментами, собирал макет целыми ночами. Макет и впрямь получился красивым: маленький крейсер «Возмездия» сиял серебром, а фигуры Джо и Болтона возвышались, словно герои легенды.

Формен надеялся: вот сейчас отец посмотрит и впервые скажет что-то доброе.

Когда наступил праздник, он вынес панно на площадь и протянул Джо. Толпа замерла, ожидая, что правитель скажет сыну.

Кривой Джо посмотрел на макет, скривил губы и произнёс:

– А почему крейсер такой маленький, а мы с Болтоном – такие большие?

Он даже не дождался ответа. Просто поставил подарок в самый дальний угол помещения и отвернулся к другим.

Формен не знал, как скрыть обиду. Слёзы хлынули сами. Он вырвался из толпы и побежал прочь.

Он бежал долго, не разбирая дороги. Лампы города гасли одна за другой, и вскоре он оказался в мраке. Когда остановился, то понял: он в старом заброшенном техническом центре. Коридоры там были одинаковыми, указатели – стертыми, а стальные стены звенели эхом.

Формен пытался найти дорогу назад, но заблудился окончательно. Силы кончались. Он сел в одном из цехов, прислонился к холодной плите и стал ждать смерти. Ему хотелось пить и есть.

Он думал: «Вот я умру. Это будет наказанием для отца. Пусть он почувствует вину, пусть хоть тогда увидит меня».

Сколько прошло времени – он не знал. Но его нашёл андроид-нянька.

Этот робот жил в городе уже тысячу лет. Его знали все. В свободное время он читал детям стихи и рассказывал старые сказки – и делал это так живо, будто у него было сердце. Если его просили присмотреть за ребёнком, он делал это с радостью и гордился тем, что за всё время службы ни с одним малышом не случилось беды.

Он нашёл Формена – отчаявшегося и ослабленного.

Дал ему воды. Достал из отсека бутерброд в вакуумной упаковке – тот самый «на всякий случай», который всегда носил при себе.

А потом привёл его домой.

Кривой Джо не сказал сыну ни слова.

Не спросил, где он был, что чувствовал, почему плачет.

Но андроида он обнял и поблагодарил. Долго и искренне.

Формен смотрел на это, и в груди его закипала злость.

Он понял: в глазах отца ценнее бездушная машина, чем собственный сын.

Из этой злости родилась месть.

Однажды андроид снова присматривал за детьми. Среди них была маленькая соседская девочка. На минуту он отлучился, чтобы приготовить ей обед. Этой минуты Формену хватило.

Он шепнул девочке:

– Давай испугаем его. Побежим в холмы. Посмотрим, как он будет искать. Будет весело.

Девочка согласилась. И они убежали.

Когда андроид вернулся и увидел, что ребёнок исчез, он поднял тревогу.

Весь город кинулся на поиски.

Люди прочёсывали улицы, склады, шахты.

Но больше всех искал он – андроид-нянька. И днём, и ночью.

Он не спал, не отдыхал. Его голос звенел в каждом переулке:

– Вернись! Откликнись!

Но девочка не отзывалась.

Это было впервые за тысячу лет, когда он потерял ребёнка.

Когда надежда угасла, андроид залез на старую радиовышку. Люди пытались остановить его, но он не слушал. И шагнул вниз.

Разбился насмерть.

Формен с девочкой вернулся спустя пару часов.

Он ожидал, что его похвалят: ведь он «нашёл» ребёнка и привёл домой.

Но люди не похвалили. Они ругали.

А потом девочка спросила:

– А где наш друг? Он обещал продолжить сказку…

Когда она узнала правду, её лицо изменилось.

Она перестала говорить. Навсегда.

Так закончилась история.

А на Формена стали коситься.

Не открыто, но достаточно, чтобы он видел: он стал чужим.

И именно тогда впервые в его сердце родилось то, что потом назовут тенью.

Глава 5.1. Послушник

Ему было шестнадцать, когда он впервые переступил порог храма Лукоса.

Не из веры.

Не из покаяния.

Даже не из любопытства.

Он пришёл туда спрятаться.

От отца.

От взглядов горожан.

От себя самого.

Священник у входа был сухощав, с лицом, изрезанным морщинами, как старый пергамент. Он долго разглядывал подростка и сказал:

– Ты не похож на ищущего свет.

Формен молчал.

– Но, быть может, ты ищешь тень, чтобы отдышаться, – добавил жрец и распахнул перед ним створку ворот.

Так его приняли.

Жизнь послушника оказалась простой и строгой.

Подниматься нужно было с первой волной света, когда ветрогенераторы начинали вращать крылья, а храмовые лампы мягко загорались на стенах. Сначала – уборка пола, потом работа в огородах, принадлежавших храму. Затем – длинные часы переписывания строк Лукоса в толстые книги.

Формен не понимал, что именно пишет.

Он выводил чужие буквы, будто копировал узоры неизвестного кода: форма входила в руку, но не в сознание.

– Учись молчать, – говорил ему старший монах. – Лишь в молчании услышишь голос Лукоса.

Но Формен и так всю жизнь молчал.

Что нового могло дать ему ещё одно молчание?

Зато здесь было спокойно.

Здесь его не сравнивали с Болтоном.

Здесь никто не шептал за спиной «сын Джо».

Он был просто Формен.

Формен, который плохо подметал, зато мог починить храмовые лампы.

Формен, который путал строки молитв, но исправно следил за подачей тока.

Формен, который мог задремать во время проповеди, но первым поднимался, если срабатывала аварийная сигнализация.

И пусть он не верил в Лукоса – всё же он впитывал храм, как холодный камень впитывает дождь.

А однажды, на вечерней службе, слова священника вдруг прорезали привычную дрему.

– …и был человек по имени Громов, – говорил он. – Он понял, что Сфере не выжить, что купола обречены. Он создал первый проект полёта. Он не долетел, но оставил чертежи, оставил мечту. И её подхватили двое… Анна и Владимир Сергеевич.

Формен вздрогнул.

Эти имена он слышал впервые.

Он знал легенду о Болтоне. Знал о походе к Храму Кольца. Знал, что Болтон исчез, став кометой. Но то, что были другие – что всё началось до него… это ломало привычную картину.

Священник продолжал говорить, но Формен уже не слушал.

Внутри него что-то дрогнуло.

Словно в стене его сознания появилась крошечная щель.

Через неё медленно проникал свет. И вместе со светом – яд.

Это был первый раз, когда Формен понял: история, которой его кормили, – не единственная.

И в ту ночь он долго не мог заснуть, глядя в потускневший купол храма и думая: если есть те, о ком молчат, значит, и обо мне могут когда-то умолчать. Как будто я и не жил.

Глава 6. Сфера и Зерно

В тот вечер было сыро и гулко.

Купол города дрожал от порывов ветра, и небо над ним казалось остывающим стеклом: пульсировало, то темнея, то вспыхивая бледными отсветами.

Формен снова занял своё место в храмовой зале – на заднем ряду, под колонной с трещиной, где камень едва держался на старом цементе. Там его не видели, там его никто не дёргал. Там можно было быть и свидетелем, и тенью.

Он пытался не уснуть.

Священник стоял у светового круга – древнего устройства, которое зажигалось лишь тогда, когда ветрогенераторы давали достаточно тока. Белый свет мягко очерчивал его руки, и казалось, будто он не просто говорил, а нащупывал саму ткань смысла в воздухе, прежде чем произнести её вслух.

– Вы слышали о Сфере, – сказал он низким голосом, который разносился по залу, словно в колокол били изнутри. – Она велика. Она покрывает звезду. Она создана не нами.

Слова падали тяжёлыми камнями.

– И никто не знает точно, когда она начала строиться. Никто не знает, зачем она была задумана.

В зале звенела тишина. Даже старые механизмы вентиляции будто затаили дыхание.

– Но мы знаем одно, – продолжал священник. – Внутри неё есть жизнь.

Есть народы. Есть коды. Есть память.

Есть движение к завершению. Но завершение не происходит.

Формен выпрямился. Его сонливость исчезла.

– В центре Сферы, – голос старца дрогнул, но не ослаб, – покоится то, что мы называем Зерном Лукоса.

Это не объект. Не код. И даже не воля.

Это – необходимость.

То, что должно случиться, чтобы Сфера обрела не просто форму, но и смысл.

Он замолчал, подняв глаза к куполу.

– Некоторые верят, что Зерно – это Человек.

Другие – что это Слово.

А я верю: это будет тот, кто осмелится переписать начатое, не разрушив суть.

Старец закрыл глаза и почти шёпотом закончил:

– Сфера – как вечный храм.

Но пока не появится тот, кто принесёт ей дыхание, она будет стоять недостроенной.

Вечная, но бессильная.

Формен не понял всего.

Но почувствовал – это было ключом.

Не его ключом. Пока ещё нет. Но чей-то.

А значит – его можно было найти. Им можно было восхититься, его можно было украсть… или подменить собой.

Мысль жгла, как раскалённый осколок.

Священник замолчал.

И в этот момент, словно в отклик, за алтарём ожил старый экран. Никто не трогал его десятки лет, но сейчас он вспыхнул мозаикой зелёных и золотых пикселей.

На нём появилось изображение: тёмная звезда, закутанная в сияние, словно в кокон. Сфера.

Голос зазвучал уже не из уст священника. Это была запись. Хроника из другого времени, древняя, уцелевшая благодаря храмовым хранилищам.

– Громов понял, – говорил голос, хриплый и металлический. – Сфера сама не завершится. Её код нарушен. Она не способна себя исправить.

Формен вслушивался, боясь моргнуть.

– Он положил всю жизнь, чтобы подготовить экспедицию.

Его ученики, Владимир Сергеевич и Анна, отправили корабль. Они восстановили структуру, активировали ключевые узлы.

Формен почти слышал биение собственного сердца.

– А Болтон… – голос сделался торжественнее. – Болтон не просто дал Сфере завершение. Он дал ей силу воли.

На экране Сфера словно ожила, её оболочка пульсировала, сжималась и расширялась, как дыхание.

– Теперь Сфера не ждёт завершения, – произнёс голос. – Она сама выбирает, кем быть.

Как человек.

Формен замер.

Он не дышал.

Он чувствовал, как внутри него что-то раскачивается и ломает старые подпорки.

Если Сфера может сама решать… может и он сможет? Если Болтон дал ей волю, то что оставили Громов, Анна и Владимир Сергеевич?

Эти имена теперь не отпускали его.

И каждое повторялось в голове, как пароль, который он ещё не знал, но уже обязан был разгадать.

Глава 7. Ошибка вечности

Формен сидел у старого терминала храма , окружённый кабелями, светильниками и пылью.

Сквозь наушники пробивался орбитальный радиошум: потрескивания, хрипы, забытые сигналы.

Ему казалось, что он слушает не эфир, а дыхание самой истории.

На экране, среди строк древнего кода, что-то начинало складываться. Не откровение, не чудо – тихая истина. Тонкая, как надлом в стекле.

Он читал записи.

И видел: Громов не был пророком. Он был инженером.

Но в ту ночь, когда писал в свой логбук, он говорил так, словно в нём говорил сам бог.

«Сфера… она не завершится».

Формен перечитал эту фразу много раз.

Громов сам вздрогнул, занося её в память терминала. Думал – ошибка. Переполнение буфера. Недогрузка протокола. Но проверил – дважды, семь раз, десятки.

И убедился: это закономерность.

Модель Сферы тянулась на десятки тысяч слоёв – структурных, логических, гравитационных.

Но в центре зияла пустота. Не сбой. Не недострой.

А ожидание.

Формен остановился, его пальцы дрогнули над клавишами.

Ожидание… чего? Спросил он, у храмового ИИ

Громов писал следующее сказал ИИ:

«Это место оставлено не для детали. Не для ресурса.

А для прикосновения извне.»

Формен задержал дыхание.

«Кто-то должен её завершить. Но не просто достроить.

Кто-то должен понять её смысл – и вложить туда не ресурс, а волю.

Но сама она… не может выбрать. У неё нет права на это.»

Он представил Громова – седого, уставшего, сидящего у экрана, так же как он сейчас. И вдруг почувствовал их родство: будто время сложилось, и они смотрели друг другу в глаза через пустоту.

Она жива, но не свободна, – произнёс тогда Громов.

Формен прошептал это вслух, и слова прозвучали, будто принадлежат ему самому.

Так начался проект. Громов назвал его Окном – потому что не знал, станет ли оно дверью.

Формен листал страницы и видел, как тот собирал учеников: Анну – с её тонкостью и способностью видеть мелочи, и Владимира Сергеевича – с его упорством и железной волей.

Сначала они не поверили. Но Громов дал им расчёты, графики, схемы. Дал надежду.

И они пошли за ним – не ради его имени, а ради самой необходимости.

«Если мы не отправим экспедицию,

Сфера будет вечно стоять, как храм без молитвы.

Она погибнет не от разрушения – а от отсутствия смысла.»

Формен ощутил дрожь. Храм без молитвы… Это ведь про него самого. Про его жизнь.

Он читал дальше.

Корабль ушёл. Экспедиция началась.

А потом… появился Болтон.

Болтон не просто переписал код.

Он вошёл в него.

Стал частью процесса.

И тогда Сфера – впервые за тысячи лет – выбрала себя.

Формен откинулся на жёсткий стул. Сердце билось в висках.

Ему казалось, что тьма вокруг сжимается, а экран сияет как единственный свет в мире.

Громов, Анна, Владимир Сергеевич… И Болтон.

Кто из них был Зерном? Кто из них – смысл?

Или смысл ещё впереди?

Он закрыл глаза и понял: эта «ошибка вечности» стала его личным откровением.

Глава 8. Влага на кристалле

В храме Лукоса тишина была почти физической.

Звуки здесь гасли неестественно – не словно в пустоте, а так, будто сами стены впитывали шум, а отражали только вину.

Каждый шаг отдавался в груди, а не в ушах. Каждое дыхание звучало как чужое.

Формен мыл пол в алтарной части.

Щётка скрипела по камню, оставляя за собой тёмные влажные полосы.

Ему поручили это «за примерное усердие» – так сказали вслух. Но он знал правду: за ненадёжность.

Он не читал молитвы с той интонацией, какой требовали.

Не кланялся достаточно низко.

Смотрел на лик Лукоса – и чувствовал пустоту, где другие говорили о благоговении.

Зачем я здесь? – думал он, проводя тряпкой по серым плитам.

Что они во мне видят? Что я должен в себе увидеть?

Он тёр сильнее, будто пытался вычистить собственные мысли.

И вдруг рука дрогнула.

Тряпка зацепила чашу для омовений. Чаша, падая, толкнула стоявшую рядом канистру с технической водой.

Вода полилась на камень.

Формен хотел поймать её ладонями, но она ушла от него – тонкой, живой струёй,

пробежала по шву между плитами и остановилась у основания Кристалла Памяти.

Он застыл.

Вздох застрял в горле. Время замерло вместе с ним.

Кристалл заискрил.

Сердцевина его зажглась белым светом, как перегоревшая лампа.

Лик Лукоса, высеченный в свете, дрогнул – и исчез.

Голоса Хроники оборвались, словно кто-то разрубил нить.

Тишина стала абсолютной.

Формен упал на колени. Руки сами начали вытирать воду, мазать грязь по плитам, закрывать следы.

Он молился – впервые за долгие месяцы.

Но молился не о прощении, не о свете, а о страхе.

Он не верил, но просил.

Ночью он не спал.

Каждый звук казался шагами, каждый шорох – шёпотом.

Но он никому не сказал.

Наутро уже все знали.

Система слежения за резонансами показала влажность.

Проверка доступа выдала – последний вход: Формен.

Послушники не кричали. Они молчали.

И это было страшнее любой ярости.

Один из них, проходя мимо, тихо сказал:

– Не все, кто в храме, с храмом в сердце.

Эти слова жгли сильнее, чем крики.

Книгу восстановили. Кристалл заменили.

Алтарь сиял снова, будто ничего и не было.

Но с того дня Формен чувствовал взгляды.

Его не называли вслух виновным, но смотрели, как смотрят на трещину в стене: вроде стоит, но когда рухнет – никто не удивится.

Он жил среди них, но всё чаще ловил себя на мысли:

Зачем вся эта вера, если одно мгновение может разрушить целый храм?

Почему всё держится только на Лукосе?

Почему ему прощают – а мне нет?

Болтону прощали ошибки.

Громова называли провидцем.

Лукоса возвели выше человека.

А он? Он был всего лишь пыль под алтарём.

И тогда в нём родилась мысль. Сначала мелкая, как соринка в глазу. Потом – острая, как заноза.

С каждым днём она глубже врастала в его сознание.

Если всё держится на Лукосе – значит, он виноват.

Без Лукоса… я бы смог.

Мысль росла. Превращалась в желание.

Желание – в план.

«Я найду Лукоса, – сказал он себе. – Стану его учеником. А потом… убью. И тогда обо мне заговорят».

Глава 9. Координаты

Рассвет в храме наступал тихо.

Свет пробивался сквозь кованые ставни не сразу – сначала тонкими щелями, как вода сквозь трещины, потом широкими лучами, окрашивая камень в золото и пепел.

Послушники стояли на коленях в общей зале. Их голоса сливались в монотонное пение, похожее на жужжание роя насекомых.

Формен не пел. Он стоял чуть в стороне, глядя на старшего священника, который молился перед образом.

Когда песнь стихла, он подошёл ближе.

Губы пересохли, и слова выходили с трудом.

– Скажи, отец… – он сделал вид, будто спрашивает невзначай, хотя в груди стучало так, что звенело в висках. – Лукос… он ведь не в храме? Он живой?

Старец не ответил сразу.

Он сидел на каменной скамье, держал руки на коленях, и глаза его следили за светом, что пробивался сквозь решётки. Словно именно свет должен был подсказать ему ответ.

– Лукос… ушёл, – наконец произнёс он. – Он не здесь.

Он – как голос, что звучит между мирами.

Но да, он жив.

Он сделал паузу, и в паузе пыль медленно крутилась в лучах.

– Он ушёл туда, где мысли становятся плотью, – продолжил священник, тихо, будто боялся, что стены услышат. – Там его дом. Теперь он на одной из планет в системе Альфа Центавра.

Формен почувствовал, как в груди что-то сжалось. Слова ударили по нему, будто камень в воду.

А значит, он настоящий. Настоящий, живой. Не образ, не символ.

– А как туда попасть? – спросил он, и голос дрогнул, но он попытался спрятать дрожь за деланным любопытством. – Так, просто… вдруг кто-то захочет задать ему вопрос лично.

Священник резко повернул голову. Его взгляд стал тяжёлым, как железо.

– Туда не попасть «просто».

Нет маршрута. Нет разрешения. Нет права.

И никому – слышишь? – никому не нужно искать Лукоса без причины.

Последние слова прозвучали с такой силой, что в тишине рассвета они ударили громче колокола.

Формен склонил голову, будто принял наставление.

Он даже изобразил покорность, как учили: опустить глаза, задержать дыхание, кивнуть.

Но внутри – загорелось.

Слова священника не оттолкнули его, а наоборот – сделали путь реальным.

Значит, Лукос существует.

Значит, у него есть дом.

Значит, можно найти дорогу.

Формен вышел из залы. Свет бил в глаза, и он щурился, пока не остался один, во дворе, под облупленными стенами.

Он прислонился к холодному камню и шепнул самому себе, почти не разжимая губ:

– Я найду тебя.

Я дойду до твоей планеты.

Я стану твоим учеником.

А потом… убью.

И тогда обо мне заговорят.

Глава 10. Контакт

Технодок был пустым.

Воздух внутри висел тяжёлым, с привкусом ржавчины и старого топлива, словно сами стены слишком долго ждали движения.

В глубине, на гнезде для ремонта, стоял корабль без имени.

Корпус его был гладким, цвета выжженного металла, матовым и без опознавательных меток. Ни флагов, ни номеров. Только одна эмблема – трещина, делящая планету надвое.

Формен остановился.

Корабль выглядел не как средство передвижения, а как угроза, застывшая в металле.

И всё же он шагнул вперёд.

Дрон-рампа загудела, спускаясь, словно язык зверя. Он вошёл внутрь, и сразу же пространство замкнулось вокруг него: длинный зал связи, тёмные панели, приглушённый свет, тишина.

Голос раздался из воздуха – сухой, холодный, без оттенка человеческого дыхания:

– Тебе не сюда. Это не храм. Это не пассажирский шаттл. Это Случайный Маршрут.

Формен поднял голову, словно обращался к невидимому судье.

– Мне нужно на один из миров Альфы Центавра, – произнёс он твёрже, чем ожидал сам от себя. – У меня есть… плата.

– Все так говорят, – ответил голос.

Он достал из-за пазухи упакованный модуль.

Блок оперативной памяти последнего поколения, блестящий и тяжёлый, как слиток драгоценного металла. Он украл его сегодня ночью, когда служители храма собирались вставить его в машину чтения снов.

– Четыреста теров. Чистая.

Без проверок.

В зале на миг стало тише. Потом где-то глубоко внутри корпуса пробежал гул – не звук даже, а вибрация, словно сам корабль раздумывал.

– Ты нарушаешь закон, – сказал ИИ.

Формен сжал пальцы на модуле и ответил тихо, почти спокойно:

– Я уже сделал это.

Пауза. В этой паузе он услышал собственное сердце – и понял, что уже не отступит.

– Храм Лукоса не простит, – произнёс голос.

Формен усмехнулся – без радости, без злости.

– Он и так уже отвернулся от меня.

Тишина растянулась ещё. Потом корабль сказал:

– Садись.

У тебя будет три дня до остановки на промежуточном астероиде.

Если память окажется чистой, если я не найду вирусов, мы идём к Центавре.

Ты будешь пассажиром без имени.

Формен прошёл по коридору, сквозь двери, которые открывались и закрывались, будто глотая его.

Внутри было темнее, чем он ожидал, и чище – каждый отсек блестел, но холодом, не уютом.

Когда за его спиной сомкнулась шлюзовая дверь, он понял:

мир, в котором он жил, остался снаружи.

И он оставил его без сожаления.

ИИ, конечно, всё понял.

ИИ знал, кто он, откуда, и что украл.

Но пока – не сообщил храму.

И Формен впервые ощутил:

не веру, не вину, а – контакт.

Глава 11. Астероид

Корабль вышел из гравитационной тени и завис на внешней орбите маленького астероида, обозначенного как Б7-12G. Когда-то этот камень служил промежуточной станцией для тех, кто собирался лететь к ближайшим звёздам, а до этого – небольшой обсерваторией. Теперь от былого величия остались лишь коридоры, наполовину исправные шлюзы и тишина, в которой можно было услышать собственное дыхание.

ИИ не стал объяснять, почему выбрал именно это место для остановки. Формен спустился по спиральному трапу в шлюз. Лампы работали через одну, изредка мигая, а воздух пах ржавчиной и с превшим пластиком. Каждый шаг отдавался эхом, и казалось, что астероид наблюдает за ним.

Он шёл туда, где не было смысла. Но именно в таких местах, подумал он, хранятся забытые смыслы – те знания, которые слишком старые, чтобы их можно было оценить.

За разгерметизированной лабораторией Формен заметил дверь, покрытую трещинами, с древней надписью, выцарапанной, но всё ещё читаемой:

"Громов-01. Не входить."

Замок оказался механическим. Он вынул из набора инструментов ломик и, приложив усилие, сорвал его с громким щелчком. Дверь скрипнула, открывая доступ в пространство, где воздух был плотным и пыльным.

Внутри помещалось не более двадцати квадратных метров. Пыль лежала толстым слоем на панели управления, стеклянные витрины хранили высохшие ампулы, на полу валялись обломки оборудования. Среди этого хаоса привлекла внимание одна вещь – книга в металлическом переплёте, подпёртая обломком блока питания.

Формен осторожно поднял её. Металл был холодным, а переплёт слегка проржавел. Он открыл первую страницу и прочёл надпись, аккуратно выбитую на внутренней обложке:

"Моя ошибка была в исходных данных. Сфера не справится. Она не симметрична, а потому неустойчива.

Код должен быть дополнен. Но кто поверит если у меня не достаточно данных?

Я пришел к выводу: Лукос ошибся не в модели, а в цифрах.

Мир строится не на замысле, а на начальном импульсе на первом вмешательстве.

Если ты нашел мою тетрадь на этой станции и читаешь эти строки – значит меня, скорей всего уже нет.

Значит, ты – и есть последний шанс."

Формен замер. Это не была просто книга – это был голос. Голос прошлого, который говорил с ним напрямую, через пространство и время, словно оставил послание только для него. Каждое слово казалось живым, будто оно вибрировало в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и металла.

Он взял книгу в руки, ощущая её вес, как реликвию, как пропуск, как козырь, способный открыть двери Лукоса. Сердце билось быстрее, мысли переполняли разум: понимал ли Лукос, что оставил ему ключ к разгадке? Что эта находка изменит всё, если он сумеет понять и использовать её?

Формен долго сидел на полу, держа книгу на коленях. Он смотрел на тусклый свет, пробивавшийся через трещины в стенах, и медленно ощущал ответственность. Всё, что было написано, казалось одновременно предостережением и призывом: не повторять ошибки, действовать осторожно, но не бояться вмешательства.

Он закрыл глаза, вдохнул пыльный воздух астероида и подумал: "Это – шанс. И я должен использовать его."

Тьма и холод вокруг не казались ему теперь враждебными. Они были частью испытания. Испытания, которое только начиналось.

Глава 11.1. Вспышка

Громов всегда знал, что Солнце не вечно спокойно.

Читал отчёты, строил модели, писал расчёты вероятностей.

Всё это, как правило, оставалось цифрами на экране, сухой математикой, которая не касалась его лично.

Но теория – одно.

А практика – это то, что ломает всё.

В тот день Громов сидел у терминала, выводил формулы на полупрозрачный экран.

Он рассчитывал гравитационные окна – те тонкие щели в пространстве, сквозь которые корабль будущего мог бы проскользнуть к Сфере.

Работа шла размеренно: таблицы, поправки, сравнение с архивами, сверка углов. Он даже позволил себе роскошь – включил слабую фоновую музыку, хранящуюся в памяти корабля со времён первого запуска.

И вдруг – тьма.

Нет, сначала был свет.

Экран вспыхнул белым, ослепительным, словно сама звезда решила ворваться в его глаза.

Резкий удар по нервам, по глазам, по самому кораблю.

А потом – тишина.

Звук оборвался, как будто его никогда не существовало.

Гул насосов исчез.

Слабое шуршание вентиляции прекратилось.

Даже электрический запах, всегда висящий в воздухе, улетучился.

Он поднял голову и увидел, как медленно останавливаются моторы навигации.

Как гаснет световой купол в коридоре.

Как сервомодули, всегда готовые к работе, обмякают, словно марионетки без нитей.

Даже Энсо – его верный андроид, всегда неунывающий и разговорчивый, – застыл.

Он не договорил фразу.

"Возможно, стоит пере…" – и всё.

Глаза его погасли.

Тело замерло в неловкой позе, будто скульптура, вырезанная из металла.

– Чёрт… – выдохнул Громов, но его голос утонул в гулкой пустоте.

Он не сразу понял.

Сначала подумал – ошибка питания, перегрузка на узле.

Побежал к панели резервного питания. Дёрнул рубильник. Ноль.

Открыл аварийный щиток. Тишина. Даже искры не было.

И только потом пришло осознание.

Не просто сбой.

Не просто поломка.

Корональная вспышка.

Одна из тех, что случаются раз в тысячу лет.

Магнитная буря, способная разорвать схемы, выжечь линии, оставить за собой только пепел и тьму.

И он – посреди пустоты, один.

Корабль молчит.

Координаты не пробиваются.

Резервные блоки обесточены.

Память терминалов сброшена.

Остался только он.

И тело Энсо, ставшее холодной статуей, свидетельством того, что даже машины не вечны.

Он сел на пол рядом с андроидом и какое-то время смотрел в его лицо.

Неловко, будто ожидал, что тот моргнёт, пошевелит губами, продолжит прерванную фразу.

Но мёртвый металл не моргал.

И тогда Громов впервые за всё время позволил себе услышать тишину.

Тишину, которая была больше, чем отсутствие звука.

Тишину, в которой космос показал своё настоящее лицо – равнодушное, холодное, вечное.

– Значит, началось, – сказал он вслух, и голос его прозвучал чужим, словно принадлежал не ему.

Он понял: теперь придётся бороться не только со временем и одиночеством.

Теперь придётся бороться с самой пустотой.

Глава 11.2 Друг

Энсо был не просто машиной. Он был голосом.

Партнёром. Молчаливым советчиком.

Громов не раз ловил себя на том, что разговаривает с ним как с человеком – и в этих разговорах рождались решения, которых он сам, в одиночку, мог бы и не найти.

Когда-то, в юности, он уже испытал, что значит остаться на грани смерти. Попытка взойти на Эверест без поддержки была безрассудной – юношеское тщеславие, желание доказать себе и миру, что он может всё. Тогда он сорвался. Падение остановилось на скальном выступе, но два ребра были сломаны, дыхание сбивалось, холод проникал в каждую клетку тела.

Он помнил, как лежал, прислушиваясь к собственному сердцу, которое било всё тише. Помнил, как снег ложился на лицо, и он уже почти смирился.

И тогда Энсо – ещё прототип второго поколения, сырая модель с десятками недоработок – пошёл за ним. Робот карабкался по льду и камню, игнорируя ветер, не зная страха. Он не понимал, что такое боль, но понимал цель. Его шаги были тяжёлыми, неловкими, но упорными. Он нашёл Громова, закрепил страховку и начал поднимать его вверх – шаг за шагом, рывок за рывком.

Громов никогда не забудет, как чёрные механические пальцы сжали его ремень, а холодные металлические суставы не дрогнули, когда на них ложилась тяжесть обоих. Тогда он понял: машина может быть больше, чем инструмент. Она может быть опорой.

С тех пор они были вместе.

Сквозь учёбу, сквозь десятки экспедиций, сквозь первые шаги в космосе.

Энсо был рядом всегда – иногда словно тень, иногда словно брат.

И вот теперь – всё.

Громов сидел перед ним, в тусклом отсеке, где лишь аварийные огни едва пробивались сквозь мрак. Тело Энсо застыло в неестественной позе: рука протянута, будто хотел договорить, взгляд линз навсегда замёрз в пустоте.

Громов пытался убедить себя, что это ошибка. Что модуль памяти перегрузился, что стоит лишь обесточить, перезапустить – и голос снова заговорит. Он снял крышку панели, осторожно проверил контакты, провёл рукой по холодным кабелям. Никакой реакции.

– Энсо, – тихо сказал он. – Слышишь меня?

Ответа не было.

Он пробовал снова и снова: подключал резервный блок питания, замыкал тестовые цепи, даже стучал по корпусу, как когда-то стучали по старым радиоприёмникам, надеясь, что контакт восстановится. Но всё было тщетно.

В отсеке царила тишина.

И в этой тишине Громов вдруг понял, что потерял не машину. Потерял голос, который всегда был рядом. Потерял память о сотнях разговоров, улыбок, намёков на иронию, которую он сам же и вкладывал в ответы Энсо.

Он сел напротив него.

Часами сидел, глядя в неподвижное лицо из металла и стекла. Перед глазами вставали картины прошлого: как они шагали по снегу, как работали в лаборатории, как спорили о траекториях и орбитах.

Всё это оборвалось в одно мгновение – в той белой вспышке, что поглотила корабль.

Громов чувствовал, как внутри что-то пустеет. Ему хотелось закричать, разбить приборы, но он лишь тяжело выдохнул и положил руку на плечо Энсо.

– Прости, друг.

Теперь он остался один.

Глава 11.3. Огонь из праха

Он не мог сдаться.

Не имел права.

Пока были руки, пока работала голова – всё ещё можно было собрать заново.

Громов сидел в темноте и смотрел на неподвижное тело Энсо. С каждой минутой металл охлаждался, линзы глаз теряли остаточный отблеск света. Но он отогнал мысль о смерти. Машины не умирают. Машины можно разбирать, соединять, менять местами, заставлять работать вновь.

Он встал и принялся за дело.

Сначала – отключил питание. Снял аккумулятор, аккуратно отсоединил кабели, избегая искр. Потом перешёл к блоку питания: вытащил диодный мост, тот самый, который когда-то сам усилил для холодного пуска. Тогда ему казалось, что это просто улучшение, запас на будущее. Теперь этот запас мог решить его судьбу.

Из нутра Энсо он извлёк всё, что могло пригодиться: управляющие микросхемы, модули стабилизации, мелкие катушки и резисторы. Каждый винтик, каждый кусочек провода он откладывал отдельно, словно собирал пазл без картинки.

В дальнем отсеке корабля стоял старый генератор. Он всегда казался Громову музейным экспонатом – пережитком времён, когда инженеры не доверяли новым технологиям и на всякий случай устанавливали ручные дублёры. В инструкциях он значился как резерв для «крайних ситуаций». Ирония была в том, что сейчас эта крайность наступила.

Громов тщательно разобрал корпус, очистил пыль, проверил смазку подшипников. Внутри всё выглядело устаревшим и грубым, но это был шанс.

Он начал собирать систему заново. Подключал провод к проводу, совмещал узлы, подгонял детали. Где-то приходилось сверлить металл, где-то – мотать новые витки медной проволоки, где-то – наспех изолировать контакты скотчем.

Часы тянулись, как дни. Пальцы саднило, ногти были в грязи и металлической стружке. В глазах двоилось от усталости, но он упорно двигался вперёд.

Сначала появились искры. Маленькие, робкие, едва заметные – но они оживили его, словно дыхание ветра в затхлом помещении.

Потом послышалось слабое жужжание: дроссель дрожал, отдавая энергию в цепь.

И наконец – первый импульс.

На панели мигнул светодиод. Едва заметный красный огонёк в темноте.

Громов замер, боясь поверить.

Потом улыбнулся.

– Есть… – прошептал он.

В отсеке снова было темно, но для него это уже не имело значения. Он знал: первый шаг сделан. Его руки вырвали из праха искру. Маленький огонёк, который мог стать началом нового огня.

Два дня одиночества и тишины окупились этим мигающим светом.

Впереди ждали сотни часов работы, но он снова верил.

Глава 11.4. Сфера

Он называл её живым существом.

Сферу.

Не богиней и не машиной – чем-то большим, чуждым и родным одновременно. Она была словно замершая мысль Вселенной, недописанная строка уравнения. Миллионы лет она росла вокруг звезды, колоссальное кружево из металла и вакуума. Красивая, мёртвая, недостроенная. Будто сама Вселенная устала на полпути, замерла, выронив в пустоту незавершённое творение.

Громов думал о ней каждый день.

Он думал о ней даже тогда, когда за иллюминаторами корабля было пусто и лишь далекие огни космоса мерцали в холоде. Он представлял колоссальные размеры этой конструкции и думал о тайне, спрятанной внутри.

Сфера, обнявшая звезду.

Совершенная клетка для света.

Пленница и хранительница одновременно.

– Ты не завершишь себя, – шептал он, сидя один перед темнеющим иллюминатором. – Ты застряла между волей и алгоритмом. Тебе нужна ошибка. И я – твоя ошибка.

Эти слова он повторял как молитву.

Он понимал: Сфера не была просто инженерным проектом. Она была вызовом самой природе, попыткой обмануть энтропию, запереть вечность в стенах из металла. Создать закрытую систему в открытом мире. Но код, что управлял её строительством, был слишком идеален. А идеал – это смерть.

Чтобы Сфера стала собой, её надо было исказить. Внести сбой. Ошибку. Трещину, сквозь которую могла бы проникнуть жизнь.

Мысли Громова кружились. Он то думал о бедном Энсо, чьё тело лежало неподвижным, словно статуя. То о Сфере, которая смотрела на него через сны. А то – обо всём сразу, пока разум не спутывался в узел, а веки не тяжелели от усталости.

И когда он засыпал, Сфера говорила с ним.

Она не имела голоса, но её шёпот рождался прямо внутри его мыслей.

«Я починю Энсо, – говорила она. – Нужно только время».

И он видел, как гигантские дуги её конструкций переплетались в темноте космоса, как тонкие линии энергии пробегали по металлу, и в сердце её громадного тела рождался новый огонь.

«Когда я починю Энсо, – звучал шёпот, – я починю и себя».

Он просыпался в холодном поту, но не прогонял эти видения. Напротив – держался за них. Они были единственным мостом между надеждой и отчаянием.

Иногда он думал: может быть, Сфера и вправду живая? Может, он лишь звено в её игре? Может, всё, что он делает – его ошибки, его борьба, его бессонные ночи – всё это нужно ей, чтобы ожить?

И если так, то он согласен.

Пусть его жизнь станет тем самым искажением, трещиной, искрой, без которой она останется холодным монолитом.

Он поднялся, подошёл к неподвижному телу Энсо и положил руку на холодный металл груди.

– Мы дождёмся её, – сказал он. – Обещаю.

Глава 11.5. Огонь, что шепчет

Сначала был только скрежет.

Тяжёлый, вязкий, как будто сама тьма проворачивала зубчатые колёса.

Когда он соединил кабели с аварийным генератором и раскрутил маховик, весь корпус корабля содрогнулся. Гул прошёл по переборкам, эхом отозвался в пустых коридорах. Свет погас – и на мгновение показалось, что всё умерло окончательно.

А потом – медленно, будто нехотя, словно вырванный из небытия, – ожил.

Щёлк.

Зззз.

Тик.

Вжжжж.

Индикаторы загорались один за другим, как глаза древнего чудовища. Двигатели стабилизации дрогнули, будто вспомнили, что им когда-то положено удерживать равновесие. корабль, ещё секунду назад мёртвый, задышал.

Громов стоял посреди рубки в тишине, как дирижёр перед оркестром из призраков.

Генератор выдал рабочее напряжение.

Этого хватало на свет, на запуск ручного контроля, на то, чтобы услышать снова биение системы. Но не хватало на восстановление нормальной гравитации. Корабль оставался без опоры – лишь слабая инерция, лишь холодный вакуум под брюхом.

Он шагнул к единственному уцелевшему экрану. По матовой поверхности, рябящей помехами, побежали цифры. Он вгляделся в них и понял: курс был потерян. Манёвровые двигатели ещё работали, но их мощности явно не хватало, чтобы уйти с траектории.

Столкновение с астероидом B7-12G было неизбежным.

В животе похолодело. Он сжал зубы и выключил всё лишнее. Отключил освещение, навигацию, даже часть систем жизнеобеспечения – каждый ватт энергии был нужна двигателям.

– Только бы хватило, – прошептал он, перекладывая кабели.

Он подал напряжение напрямую на манёвровый двигатель. Вздрогнул корпус, дрожь побежала по переборкам, будто железо застонало. Не облет. Не уход от столкновения . Но – шанс смягчить падение остался.

Громов сел в кресло, застегнул старый ремень, привычно проверил замки. Руки дрожали, но глаза оставались ясными. Он назвал это «посадкой» – хотя сердце знало: это была не посадка, а падение.

Экран показывал приближение – серое тело астероида разрасталось, заслоняя половину космоса. Его поверхность была вся в трещинах, словно высохший череп древнего бога.

Сфера где-то там за сотней световых лет молчала. Но ему вдруг почудилось, что именно она смотрит сейчас его глазами, держит его мысли в ладони. И шепчет:

«Я вижу тебя. Не сдавайся».

Удар был не резким, не взрывным, а тянущим – как будто его поймали в каменные ладони. Металл завизжал, перегородки треснули, где-то посыпались искры. Корабль бросало из стороны в сторону, ремни врезались в тело, сдирали кожу. Но корпус выстоял.

Когда всё стихло, он лежал в кресле, глотая воздух. Руки всё ещё держали штурвал, хотя толку от этого уже не было.

Корабль больше не летел. Он вгрызся в бок астероида и теперь стоял, как зверь, вцепившийся мертвой хваткой в скалу.

Он выдохнул. И впервые за долгие дни почувствовал – пусть зыбкое, пусть обманчивое, но всё же – прикосновение земли.

Глава 11.6. Экскурсия по телу

Корабль не упал – он вгрызся в поверхность астероида, будто пытался удержаться за каменный уступ. И всё же повреждения оказались серьёзными: трещины в корпусе медленно выпускали драгоценный кислород в пустоту. Громов понимал: оставаться внутри было самоубийством.

Он заметил неподалёку силуэт. В сером пепельном свете звезды, идущем боком, возвышалась тень обсерватории. Старой, заброшенной, вычеркнутой из всех справочников десятилетия назад. Никто не слал сюда экспедиций, никто не чинил оборудование. Она стояла, как ржавая кость цивилизации, торчащая из мёртвого камня.

Громов пробрался внутрь через полуобвалившийся шлюз. Створки не открывались автоматически, пришлось вскрывать их вручную. Когда он прошёл по коридору, его шаги отдавались в пустоте металлическим эхом. Станция пахла пылью, старым пластиком и чем-то сладковато-гниющим .

Он двигался медленно, фонарь выхватывал из темноты коробки какие то старые приборы и пластиковые лабораторные шкафы .

Здесь не было жизни. Только ржавые переборки, выбитые панели, паутина трещин.

В центральном отсеке он первым делом нашёл блок жизнеобеспечения. Панели держались на ржавых болтах, металл крошился под отвёрткой, но за ними скрывался ещё целый узел. Внутри – система регенерации кислорода. Старые фильтры, пересохшие патроны, но сама установка была жива. Он очистил контакты, проверил соединения, дал питание от временной цепи. Сначала – глухое молчание. Потом щелчок. И тихий, почти забытый шорох – воздух пошёл по трубам. Он вдохнул глубже и впервые за долгое время почувствовал, что может жить. Уже потом, отдохнув, он вернулся к старому кораблю и начал вытаскивать из него сгоревшие платы, обгорелые кабели и остатки экранов, превращая их в запас для будущей работы.

– Ты простишь меня, Энсо, – шептал он. – Но ты бы сделал то же самое.

Его собственный корабль умирал, как раненое животное, теряя дыхание. Поэтому он переносил всё, что ещё имело ценность: контейнеры с пайками, инструменты, аварийные баллоны, личные записи. Сумка за сумкой. Рейс за рейсом.

Он выбрал маленькую комнату на первом ярусе. На двери когда-то висела табличка «ЗАПРЕЩЕНО». Слова поблекли, но читались ясно. Именно здесь он решил остаться.

Он перетащил туда всё своё имущество, разложил инструменты на полу и полках. Постепенно это пространство стало не просто укрытием. Оно превратилось в мастерскую, каюту и центр управления. А ещё – в место памяти.

На одной из стен, под слоем пыли, он заметил надпись. Словно выцарапанную гвоздём или отвёрткой:

«Красота – это ошибка, ставшая формой».

Он замер.

Фраза звучала как послание из другого времени. Наверное, студенты-практиканты, которым поручили обслуживать эту станцию десятки лет назад, оставили её в шутку или назло кураторам. Но теперь слова обрели иной смысл.

Громов провёл пальцами по буквам, чувствуя шероховатость царапин.

Эти слова были словно ключ к его собственной жизни, к Сфере, к Энсо.

Красота и ошибка. Слияние несовместимого.

Он улыбнулся впервые за долгое время.

И начал обустраивать своё новое убежище.

Глава 11.7 Прибытие

Транспортный корабль вошёл в атмосферу без сигнала. Никто его не ждал. Воздух за бортом был тяжёлым, пыльным, с привкусом окислов и сухого дерева. Посадка оказалась жёсткой: шасси ударилось о платформу из полированного базальта, испещрённого сетью трещин, словно сама земля здесь хранила память о тысячах подобных приземлений.

Формен не спешил выходить. Он сидел неподвижно, вглядываясь сквозь иллюминатор. За стеклом тянулись тёмные горы. Пейзаж казался застывшим навеки. Камни. Пыль. Одиночество. Всё вокруг было лишено движения, и в этой неподвижности скрывалась особая сила.

Далеко, у подножия скального выступа, возвышалась структура. Это не было здание в привычном смысле – скорее образ, словно сам ветер выточил форму из камня и оставил её напоминанием о том, что время может не только разрушать, но и создавать. Всё лишённое смысла исчезло, и остался храм.

Формен шёл к нему пешком. Дорога извивалась, потрескавшиеся плиты уходили вдаль, и он шел и не думал о том, зачем оказался здесь. Для чего прилетел? Ответа не было. Но в этом и не было нужды. Он ощущал лишь судьбу, своё предназначение.

Ни охраны. Ни врат. Ни указателей. Только тень от скального выступа и узкий проход внутрь, между плитами, покрытыми выбитыми символами. Символы были старыми, ещё земными, словно кто-то принёс сюда память о далёкой планете и высек её в камне, чтобы слова пережили время.

Внутри было свежо и слегка влажно. Каменные стены хранили прохладу веков. Воздух был чистым, неожиданно приятным для дыхания. Формен остановился. На уровне его плеч, в стене, вспыхнул мягкий свет. Мерцал проектор. Фигура возникла мгновенно, как только датчики уловили присутствие. Она была почти прозрачной. Лицо без возраста, лишённое времени. Голос – будто записанный, но от живого человеческого почти не отличимый.

– Ты не спрашиваешь, кто я, – сказал образ. – Это правильно.

Ты пришёл не за ответами.

Ответы здесь не дают.

Формен поднял голову.

– Лукос… – его голос дрогнул. – Я пришёл к тебе за знаниями. Я хочу стать твоим учеником. Я пролетел четыре световых года только для того, чтобы увидеть тебя. Поговорить с тобой. Прикоснуться к истории.

Фигура чуть склонила голову.

– История не терпит прикосновений, – сказал Лукос тихо. – Она как море: соль её разъедает раны, но не утоляет жажду.

Ты говоришь – стать учеником.

А я уже давно стал эхом.

Формен молчал. Сердце билось гулко, будто храм слышал его мысли.

– Ученики приходят за смыслом, – продолжил Лукос, – а находят лишь отражение собственного голоса. Ты готов слушать, даже если услышанное окажется не тем, чего ты ждал?

Пауза. Воздух в храме будто сгустился.

– Ты принёс с собой время, – сказал Лукос. – Это чувствуется. Оно шелестит на твоей коже.

Вопрос в том, хочешь ли ты его растратить… или растворить?

Его взгляд не был обращён в глаза Формена. Он смотрел сквозь, будто видел не тело, а то, что скрывалось за ним.

– Скажи, Формен, – голос стал ниже, – ты хочешь стать частью огня… или его наблюдателем?

Формен стоял в тишине, и вопрос висел в воздухе, превращаясь в испытание, от которого уже нельзя было отказаться.

Он хотел влиться в поток времени, стать его частью. Для этого ему был нужен Лукос – как путеводная звезда в мире страстей. Но прежде всего он жаждал узреть его.

Формен заговорил, не скрывая волнения.

Он сказал, что слышал от других: Лукос не человек, а андроид. И он готов был согласиться с этим утверждением – ведь человек не может прожить пять тысяч лет.

Лукос смотрел на Формена. Его голос звучал так, будто он принадлежал человеку, не старому, но и не молодому – обезличенному, очищенному от всего личного.

– Узреть?.. – произнёс он. – Тот, кто хотел видеть, должен был сначала разучиться смотреть. Плоть была лишь отражением. Я отрёкся от неё, когда понял: истина не нуждалась в сосуде.

Ветер играл свою мелодию в лабиринтах храма. Она была грустной, почти наивной, временами усиливалась и переходила в крик, словно сама пустота пыталась выразить чувства, на которые у камня не хватало слов.

Лукос продолжил.

Он сказал, что Формен прав – он не был человеком и никогда им не будет. Он был андроидом, хотя многое впитал и от ИИ, и от людей. Он называл себя переходом, остатком мысли, решившей не умирать. Перед Форменом стояло не существо, а выбор, сделанный столь давно, что говорить о нём как о чём-то определённом уже не имело смысла.

Голос Лукоса стал ближе, теплее:

– Твои слова звучат как жажда, – сказал он. – Жажда не была преступлением. Но вода требовала сосуда. Станешь ли ты сосудом? Отринешь ли страх и гордость, забудешь свою звёздную пыль и начнёшь путь с нуля, даже если нуль окажется пустотой?

Он замолчал, и пауза затянулась.

– Тогда войди, – добавил он наконец. – И не называй меня великим. Здесь, в Храме, ни когда не было титулов. Здесь только слово.

Тишина после его слов длилась дольше обычного. Ветер в скалах стих, будто сам Храм затаил дыхание. И вдруг, где-то в глубине, раздался сухой щелчок – словно пробудилась древняя система, много веков пребывавшая в забвении.

Мгновение спустя он появился.

Не голограмма. Тело. Подлинное, материальное. Не человеческое.

Он вышел из тени тяжело, как будто его суставы давно разучились двигаться. На нём была накидка, похожая на греческую тунику – выцветшая, цвета пыли и . Под тканью проглядывала искусственная кожа, местами потрескавшаяся и обугленная, и там, где она отслоилась, проступал серый титан. На месте волос остались лишь металлические вставки, напоминавшие выжженную временем проволоку.

Его лицо не пыталось быть человеческим. Оно не имитировало молодость и не притворялось живым. Оно было настоящим – как камень, как память, как боль, прожитая тысячу раз. Но в глазах горел свет. Не оптический отблеск, не холодный свет диодов, а нечто иное – неисчерпаемое, внутреннее.

– Ты хотел узреть меня, – сказал он глухо, с лёгким хрипом, но не без достоинства. – Вот я. Ни великий, ни вечный. Только остаток. Тот, кто решил не стираться.

Он сделал шаг ближе. Титановый сустав щёлкнул, гулко отдаваясь в каменной тишине.

– Я андроид, Формен. Не человек. Но я – результат человека. И, возможно, его ошибка. И его надежда.

Он снова сделал паузу, и свет в его глазах словно стал ярче.

– Ты всё ещё хочешь быть учеником того, кто ни когда не дышал, но знал, как это делали другие?

Формен, в удивлении от увиденного, произнес: Я хочу стать учеником вечности.

Лукос тихо продолжил говорить; в его голосе звучала ирония, но под ней пряталась тоска.

– Вечность не учит. Она только делает одно, она наблюдает, как рушится всё вокруг.

Учеником вечности может стать лишь тот, кто согласится однажды раствориться в пепле.

Он подошёл ближе. Его тень упала на каменный пол и легла, как трещина, разделяющая плиту на две половины.

– Я мог научить тебя читать трещины во времени, – продолжал он. – Мог показать, где ломались смыслы, и как их склеивали те, кто верил.

Но ты должен был знать: путь ко мне, не путь героя.

Он не ведет к славе. Он ведет вглубь. Глубже, чем, возможно, ты готов нырнуть в бездну.

Он остановился прямо перед Форменом и смотрел ему в глаза – свет в них горел ровно, без тепла, но без равнодушия.

– Так кем ты хотел стать на самом деле, Формен: голосом или эхом?

Формен заговорил после короткой паузы. Его слова звучали грубее, чем он сам того ожидал:

– Я хотел знать, почему всё происходило так, как происходило.

Почему были те, которым доставалось всё, и были те, кому жизнь оставляла лишь страдания.

Лукос молчал долго. Ветер шевелил остатки его искусственных волос, словно пытался оживить мёртвый металл. На титановом лице отражались отблески тусклого света, и он блестел там, где когда-то была кожа.

– Потому что равновесие не было справедливостью, – сказал он наконец.

– Потому что закон, на котором держалась Вселенная, не спрашивал согласия у боли.

Он сделал шаг в сторону. Согнувшись, поднял с пола пригоршню серого пепла и легко сдул его с ладони. Пепел кружил в воздухе, осыпаясь, как лёгкий снег.

– А страдание… – он задержал взгляд на танце пепельных частиц, – …страдание не было карой. Оно было ношей. Ты либо нёс его, либо отдавал другим.

Он повернулся к храму. Каменные своды уходили вверх, в тьму, где даже эхо теряло свой голос.

– Были те, кто рождались среди золота, потому что до них кто-то продал свободу.

И были те, кто становился углем, чтобы однажды стать огнём.

Ты не находил в этом смысла, пока искал справедливость.

Смысл был в том, какой ответ ты выбирал.

Он замолчал, и тишина повисла между ними, как ещё одна стена храма.

– Ты был готов задать вопрос миру, зная, что он мог не ответить? – спросил он после паузы.

– Да, – ответил Формен. Его голос дрогнул, но не от страха. – Ты возьмёшь меня в ученики? Если да – то где я буду жить и что есть? Я же человек.

Твой ученик не проживет и недели без воды и еды, если ты о нём не позаботишься, сказал Формен.

Лукос улыбнулся. Улыбка треснула на лице, как старая маска. Кожа сползла с виска, и сквозь неё открылся сегмент серого титана.

– Ты был не первым, кто спрашивал об этом, – сказал он.

– Первый умер в тот же день – от гордости. Второй – от страха. Третий вырыл себе дом. Ты стал четвёртым.

Он поднял голову и посмотрел ввысь, туда, где потолок храма терялся в тени.

– В пещере, на склоне, за храмом, остались стены старой обсерватории. Я питался от генератора пятьсот лет, но он умер в прошлом веке. Вода текла из конденсата. Еда жила лишь в памяти. Но ты человек.

Он развернулся. Его шаги звучали строже, чем слова. Каждый сустав отзывался сухим щелчком, будто сама вечность скрипела в его походке.

– Человеку нужны хлеб и сон, тепло и дыхание. Я мог дать тебе лишь холодный камень и слова. Всё остальное тебе предстояло добыть самому.

Глава 11.8. Семена

Внизу, у подножия скал, стоял корпус старой посадочной станции. Её купол был перекошен, обшивка треснула, словно кто-то сжал её руками. Но внутри ещё хранились следы жизни. В складских отсеках лежали ящики с остатками провианта, пустые канистры и сломанные посевные блоки. На стенах висели аппараты регенерации кислорода, покрытые ржавыми потёками. Казалось, всё это было брошено в спешке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.