Лектор Заичкин
Сосновый Бор

Пролог.

Запах гари наполнял мои лёгкие, становилось невыносимо душно, лицо стягивала эта уродливая маска. Вопли, смех и крики, которые уже не походили на человеческие, поначалу заставляли стыть кровь в жилах, но теперь вызывали только раздражение и невыносимую усталость. Среди всего этого хаоса и агонии я думал лишь об одном: "Когда же всё закончится?"

Тело уже не слушалось; колени будто обмякли, мне хотелось повалиться на землю, закрыть глаза и больше их никогда не открывать, забыть весь этот ужас… Но они всё продолжали тянуть меня в разные стороны, заставляли водить эти надоедливые хороводы, скакать как полоумный, прыгать через костёр, обжигая ноги, кричать… Одним словом – бесноваться.

Огонь разгорался до невероятных размеров. Один из них попытался перепрыгнуть через костёр, но, естественно, угодил прямо в пламя. Любой другой уже бы лишился чувств, но этот уже-не-человек только пуще завизжал и принялся носиться. Он буквально горел заживо, но его вопли были не от боли – от какого-то непонятного мне восторга.

Кажется, я схожу с ума.

Голова ходила кругом, к горлу подступала тошнота, веки тяжелели, тело становилось ватным. Я уже не боялся умереть. В этот момент смерть казалась не такой страшной, как то, что происходило вокруг меня.

I. Что может быть лучше домика в Сосновом Бору?

Юноша пятнадцати лет сидел на ступеньках двухэтажного старого дома. Многочисленные деревья окружали постройку, скрывая её от чужих глаз. Повсюду лежали сосновые иголки и маленькие шишечки. Ближе к ржавым воротам и забору росли густые кустарники зелёного клёна, создавая дополнительную "защиту" от посторонних.

Со стороны жилище выглядело устрашающе. Каждый, кто проходил мимо, не мог удержаться от комментария и называл дом "проклятым". Но были и те, кого завлекал внешний вид здания своей таинственностью, вызывал восхищение и желание остановиться и полюбоваться им.

Дом имел три входа и две веранды. С левой стороны располагалась железная дверь – парадная; с правой выглядывала веранда со шпалерами[1], внутри которой находился еще один дверной проем, ведущий в жилище. Над пристройкой красовался балкон, на котором часто собирались хозяева дома – трапезничали в первой половине дня или играли в карты по вечерам.

Была ещё одна любопытная деталь: на внешней стороне балкона были вырезаны черви, пики, бубны и крести. Даже жильцы дома не знали причины такого дизайнерского решения. Может, много лет назад до них здесь жил картежник? В центре находилась вторая веранда с идентичными деревянными решётками и ещё одним входом в дом – таким же, как и на соседней террасе.

Домик в Сосновом Бору… Разве можно представить отдых лучше? Каждое лето Ромка Филатов приезжал вместе со своими родителями на дачу, которая внешне выглядела скорее как усадьба какого-нибудь великого поэта или писателя, нежели как загородный дом, где нужно целыми днями полоть грядки. Юноша проводил в этом месте свои летние каникулы с самых малых лет. Здесь у него был свой мир, в котором он забывался, погружался с головой, грезил – чаще всего со своими товарищами и друзьями, которые приезжали в гости.

Однако годы идут: дом детства не меняется, а меняется сам Ромка. Уже пятнадцатилетний подросток не бегает со своими приятелями по территории дачи, не играет с ними в прятки… Да и ребята уже не так часто навещали его, а если и делали визит, то встречи ощущались не так, как раньше. Нет, Рома ценил своих товарищей, но он не испытывал той дружеской привязанности и близости, как в годы беззаботного детства. Его это особо и не смущало, ведь совершенно нормально, когда люди постепенно отдаляются спустя годы: меняются интересы… Да и это самый обыкновенный процесс – смена круга общения.

Парень поднялся со ступенек и направился к воротам. Он вышел за территорию дачи и зашагал по дороге, ведущей вглубь леса. Сквозь кроны деревьев лучи солнца падали на чёрные, как смоль, волосы юноши. Волнистые пряди переливались на свету, а контур маллета становился отчётливее. Серо-голубые глаза поблёскивали и зачаровывали своей тихой задумчивостью. Ромка был мечтательным мальчиком, который любил созерцать в минуты благословенного одиночества, несмотря на порой строптивый характер и довольно необузданный нрав. Ещё в детстве он любил брать верх в многочисленных играх с товарищами, спорить с ними и горячо возмущаться, если они не одобряли его идеи. Забавно, что тогда, в минуты раздражения, Рома скалился, обнажая свои белые детские зубки, – оттого его и назвали "волчонком". Повзрослев, юноша стал спокойнее и рассудительнее, однако такие "скачки" в настроении и оскал всё равно проскальзывали, пусть и нечасто.

Тропинка вела вниз, к бескрайнему полю. Сначала нужно было пройти по пыльной тропинке к роднику, расположенному в деревянной пристройке, а за ним начинались бесконечные просторы. Ромка подошёл к сооружению, спустился вниз по каменным выступам, присел на корточки и зачерпнул ладонью воду из источника; ледяной поток иголочками прошёлся по коже юноши, а живительная прохлада разлилась по горлу. Парень отпил ещё немного из родника, поднялся и пошёл дальше, наслаждаясь предвечерней прогулкой. Золотистые колосья, сухоцветы и другая полевая растительность щекотали локти; несколько соцветий репейника прицепились к штанинам; лёгкий ветерок дул в лицо и подхватывал волнистые пряди волос.

Пройдя ещё немного, Ромка свернул к озеру и прилёг на траву, чтобы в очередной раз насладиться прекрасным: убаюкивающим колыханьем камыша, непрекращающимся жужжанием цикад и чарующим вальсом стрекоз над водой. Парень любовался этой картиной и задумался о чём-то – со стороны он выглядел отрешённо. Из мыслей его вывел голос за спиной:

– Клещей не боишься?

Ромка резко обернулся: позади него, подперев голову рукой, на боку лежал юноша. Первое, что бросилось в глаза, – маска лиса на лице. Уголки рта Ромы невольно дёрнулись в улыбке – что это ещё за детский сад? Что за непонятный дурашливый маскарад?

– А? – приподнял бровь парень.

Незнакомец ухмыльнулся и повторил вопрос:

– Говорю, клещей не боишься? Сидишь здесь, в траве.

Из-под маски странного юноши было видно, как его жёлтые глаза сощурились и внимательно рассматривали Ромку – так, будто неизвестный потешался над ним.

– Не боюсь. А тебе-то что? – поинтересовался Рома.

– Мне? Ничего. Просто любопытничаю, – хмыкнул инкогнито.

Ромку ещё больше смутило поведение юноши с лисьей «мордой». Что ему надо? Почему Рома не заметил его раньше? Зачем маска? Парень молчал, а незнакомец расплывался в загадочной, хитрой улыбке. "Действительно, лис!" – подумал Ромка.

– А маску зачем напялил?

– Маску? Это не маска. Это моё истинное лицо, – улыбнулся собеседник.

Рома рассмеялся. "Ну, точно местный сумасшедший!" – потешался мысленно молодой человек.

– А ещё что расскажешь? Дурака хватит валять! Устроил бал-маскарад средь бела дня…

– А зачем мне что-то рассказывать? Ты скоро сам всё узнаешь и увидишь своими глазами, – заявил незнакомец.

Ромка озадаченно посмотрел на него, но в следующую секунду настроение сконфуженного юноши сменилось: внутренний ступор перешёл в раздражение.

– Слушай, не нравишься ты мне. Несёшь пургу какую-то! Оставь меня в покое и дай полюбоваться видом!

Инкогнито лишь усмехнулся и ехидно протянул:

– Зря-я-я ты так, Ромка… зря-я-я…

Рому обдало холодом. Откуда этот странный знает его имя? Соседский мальчишка? Однако Ромка ни с кем здесь не общается и не дружит. И почему «зря»? Всё больше и больше вопросов возникало в голове у парня, а напыщенная загадочность этой «лисьей морды» злила его пуще прежнего. Он сжал кулаки и рявкнул:

– Пошёл отсюда, придурок!

Незнакомец язвительно захихикал и схватился за живот. Вены вздулись на лбу Ромки от возмущения и досады. Он ещё сильнее сжал кулаки, зажмурился и кинулся на "лиса" с криком:

– Проваливай!

Однако Рома упал на пустой участок земли. Странный тип словно испарился – или вовсе никогда здесь не лежал. Юноша быстро заморгал и огляделся по сторонам:

– Ух, увижу ещё раз – тут же морду твою лисью набью! И слетит твоя дурацкая оболочка! Психопат…

Ромка был в крайней степени возмущения. В мире полно всяких придурков, но этот особенно вывел его из себя. И самое неприятное – казалось бы, из-за мелочи! Ну, сказал странный незнакомец глупость, начал чушь нести! И что с того? Теперь на всех с кулаками бросаться?

Роме стало неприятно от того, что он вылил свой гнев из-за пустяка, а если сказать честно, ему было жаль, что он «так и не набил эту лисью морду по заслугам». Однако самое странное заключалось в том, что инкогнито будто сквозь землю провалился.

Юноша немного успокоился и вновь присел на землю.

"А может, мне вообще всё это причудилось? Засиделся я, наверное, здесь. Пора домой идти, пока очередного индивида в маске не встретил…"

[1] Шпалеры – декоративные деревянные решётки с ромбовидным (или квадратным) плетением, которые используются на окнах, верандах, беседках и террасах.

II. Игра в карты и черная река.

Солнце уже село за горизонт. После ужина семья Филатовых сидела на балконе и играла в карты. Отец – Владимир Николаевич, мужчина сорока пяти лет с тёмными волосами, уложенными назад, – был опытным игроком. Каждая партия с его участием заканчивалась его победой, что уже давно не считалось чем-то удивительным для членов семьи. Однако как он играл! Это было самое настоящее шоу. Человек, проигравший Владимиру Николаевичу, даже не мог толком расстроиться, ведь те эмоции, которые он получал во время захватывающей игры с Филатовым, нельзя было ни с чем сравнить. Более искусного и интересного соперника вы вряд ли могли встретить, ведь Владимир Филатов как никто другой умел подогревать интерес к игре, а особенно – к собственной персоне.

Да, стоит отметить, что отец Ромки очень любил быть в центре внимания. В юности он пользовался особым успехом среди красавиц – и это не удивительно: с его острыми, аристократическими чертами лица, чарующими карими глазами и харизмой ни одна представительница прекрасного пола не могла остаться равнодушной. Душа компании, заводила, балагур – всё это было про Владимира Николаевича, поэтому любили его не только красавицы, но и молодые люди, которые питали к нему уважение и признательность.

Казалось бы, рядом с таким ярким мужчиной должна быть избранница под стать ему. Однако спутницей Филатова оказалась сдержанная Екатерина Сергеевна – мать Ромки. Женщина сорока лет, с утончённой внешностью, такими же аристократическими линиями и тонкой шеей, подобной шее царевны-лебедь, сидела с колодой карт в руке. Её чёрные волнистые волосы всегда были заплетены в аккуратный пучок, что ещё больше подчёркивало прелестные черты лица и оголяло ключицы. Она была очень ухоженной и всегда следила за собой. Из-под длинных ресниц виднелись холодные, как льдинки, глаза василькового цвета. На первый взгляд Екатерина Сергеевна казалась недоступной, строгой и бесстрастной, однако в кругу близких людей это был очень ласковый, добрый и нежный человек. Правда, чрезмерная взыскательность всё же являлась одной из основных черт женщины, а предельная педантичность и ответственность дополняли этот образ. Тем не менее сама по себе Екатерина Сергеевна тоже была душой компании, правда – в более узких кругах. Как же сошлись эти две противоположности – яркий Владимир Николаевич и сдержанная Екатерина Сергеевна? Ответ был прост: как говорил супруг Екатерине: "Ты никогда не навязывалась".

Сегодня Филатовы играли в их любимую «Буру». Ромка держал в руке короля бубен, десятку червей и шестёрку бубен – вот так "везение"! Ни туза, ни ещё одной десятки, чтобы набрать злополучные тридцать одно очко…

Юноша старался не выражать внутреннее беспокойство, тем временем как мать держалась хладнокровно. Отец же с ухмылкой поглядывал на сына и журил его:

– Ромочка, что-то ты совсем скис. Неужели одни шестёрки?

Рома лишь закатил глаза в ответ, а Владимир Николаевич продолжил:

– Ну ничего, главное ведь не победа, а участие?

– Филатов, успокойся! Ты и так всегда выигрываешь. Дай хотя бы процессом насладиться. Потерял ты хватку – даже интерес к игре не подогреваешь, как раньше! – вступилась мать.

– Екатерина Сергеевна, вы ходите-ходите! – отец любил так официально обращаться к супруге. В шутку, разумеется, с элементами кокетства.

Екатерина Сергеевна бросила карту – десятку червей – и подобрала десятку крестей. У Ромки невольно загорелись глаза: именно её ему не хватало! Однако следующий ход был не его, а отца. Владимир Николаевич задумчиво сидел и переводил взгляд со своей колоды то на стол, то на своих соперников.

"Очередная попытка нас заинтриговать!", – подумал Рома Филатов. Он и мать прекрасно знали, что отец уже давно приметил определенные карты и предугадал ход супруги.

– Старый приёмчик, Филатов! Думай быстрее и закончим игру, а то уже в сон клонит, – вздохнула Екатерина Сергеевна.

Ромка очень надеялся, что его драгоценную десятку отец не заберёт, хотя понимал, что это безнадёжно. Тем не менее ему хотелось верить в чудо. Владимир Николаевич сбросил туза червей и забрал валета бубен! Ромка был ошарашен безрассудством отца и в то же время не мог поверить своему счастью: сейчас будет его ход, и он заберёт и туза, и десятку, а значит наконец станет победителем! Но радость продлилась недолго: теперь на столе лежали туз, десятка и шестёрка червей – колода должна была поменяться.

Ромка недовольно цокнул языком и вспыхнул:

– Такие хорошие карты пропали! Ну вот зачем ты скинул туза? Он тебе прям сильно мешался? Я бы смог забрать хотя бы десятку!

– Милый Рома, именно поэтому я и бросил туза, чтобы тебе не досталась ни одна из этих карт, – улыбнулся отец. – И давай прекращай болтать! Что за манера рассказывать о своих планах в карточной игре? Пора бы уже научиться сдерживать свои эмоции.

Ромка боролся с желанием в очередной раз закатить глаза, поэтому лишь тяжело вздохнул. Колода сменила караул: теперь на столе красовались десятка крестей, семёрка пик и… десятка червей! Юноша тут же сбросил шестёрку бубен и схватил долгожданную карту. Теперь ситуация стала лучше: в руке у него король бубен и две десятки червей. Ход перешёл к Екатерине Сергеевне: она неспешно потянулась к колоде, сбросила валета пик и подобрала десятку крестей.

– Я выиграла, господа! – хмыкнула женщина и бросила три карты на стол: две десятки и туза крестей.

Ромка и Владимир Николаевич не ожидали такого исхода.

– Екатерина Сергеевна, вы меня поразили! – изумился отец, привыкший к победам, но добавил с ухмылкой: – Однако я очень за вас рад!

Мать самодовольно улыбнулась и была горда собой. Рома тоже был удивлён, но не мог не поддержать:

– Мама, ну ты даёшь! Обыграла отца!

– Да-да! Так что будьте со мной внимательнее, – хихикнула женщина.

Филатовы ещё немного посидели и обсудили прошедшую игру, затем разошлись по комнатам. Ромка переоделся, лёг на кровать, укрылся тяжёлым ватным одеялом, ещё какое-то время смотрел в потолок и, сам того не заметив, заснул.

⋯

Стояла глубокая ночь. Луна скользила по небу, освещая дремучий лес. Деревья-великаны протягивали лапы к звёздам. Ветхий домишко стоял в самой гуще чащи, а его глаза-окна слабо мигали в сумраке. Ветер шептал свои тайны стеблям травы; те подрагивали, словно от страха. Густой туман обнял кроны деревьев ледяной нежностью, пряча от внимательных глаз звёзды-алмазы. Маленькие искорки залепетали от возмущения и понеслись дальше по бескрайнему небу. Деревья-исполины начали погружаться в сон, но это не значило, что они перестали защищать старую обитель от посторонних взглядов. Жёлтые глаза домика сомкнули веки, ветер стих. Ночь окутала лес чёрным бархатом.

Ромка очнулся у себя на кровати. Мрак окутал всё пространство, лишь одинокий лучик лунного света проникал в комнату на втором этаже. Юноше послышалось, что его кто-то зовёт. Он встал и подошёл к окну: чёрный силуэт стоял у ворот дачи и махал рукой, подзывая к себе. Напротив дома располагалась спортивная площадка и небольшое двухэтажное здание, где жил персонал спортивного лагеря; яркий фонарь освещал улицу так сильно, что слепил глаза. Рома начал всматриваться в ночную фигуру, но по ней нельзя было сказать, кто это или что это. У него закрались подозрения, что внизу его ждал всё тот же чудак, которого он встретил днём у озера, однако силуэты различались.

– Рома-а-а… Спустись ко мне! – отозвалась незнакомка. Голос звучал приторно-сладко, нежно, даже игриво; он явно принадлежал представительнице женского пола.

Ромка ни за что в здравом уме не пошёл бы вниз, если бы какой-то неизвестный звал его выйти на улицу глубокой ночью, даже если бы это была девушка. Однако какая-то неведомая сила заставила его ноги идти: сначала к выходу из комнаты, затем вниз по лестнице, потом – открыть железную дверь и оказаться снаружи. Силуэт всё продолжал махать рукой и хихикать, а затем рванул с места и побежал. Рома пустился следом: внутри разгорелся непонятный интерес – юноша жаждал узнать, кто скрывается в ночи и зачем так настойчиво зовёт его за собой.

Он бежал, спотыкался о кочки, его ноги путались в зарослях травы, ветви деревьев царапали тело – на парне была лишь майка и шорты чуть выше колена. Вот он уже мчится по пыльной дорожке, пробегает мимо родника и «летит» по тому самому бескрайнему полю. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, дыхание участилось: куда же незнакомка так спешит? Рома схватился за бок, но не сбавлял обороты – он не собирался отставать от чёрной фигуры.

Дорога вела вниз, к реке. Незнакомка порхала, словно бабочка, – погоня будто бы нисколько её не утомляла. Рома выбежал на кривую, опасную тропу: в обычное время он бы ни за что не стал так бездумно нестись по ней и, конечно, спустился бы осторожно. Но сейчас в нём кипел адреналин, а неровный склон почти не ощущался под ногами. Перед глазами всё плыло. Ромка остановился у берега и согнулся, хватаясь за сердце: в ушах бешено стучало, тело пробивала дрожь, в груди всё горело – давно он так быстро и безостановочно не бежал.

Когда дыхание постепенно выровнялось, он огляделся. Незнакомки и след простыл. Рома сначала напрягся, потом вспыхнул от негодования – даже хотел выкрикнуть что-то бранное, – однако внезапно прислушался к лесу. Вокруг – только нежное стрекотание сверчков. И ничего более.

Юноша закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Свежий воздух наполнял лёгкие, прохладный ветерок слегка касался лица, играя с прядями чёрных вьющихся волос. На небе горела полная луна, отражаясь в гладкой поверхности реки. Как тихо и спокойно… Вот бы это мгновение длилось вечно.

Из собственных дум Ромку вырвал внезапный крик:

– И долго ты будешь там стоять?!

Парень распахнул глаза и огляделся: на другом конце реки виднелся тот самый таинственный силуэт. Он молчал, лишь вглядываясь в фигуру.

Незнакомка захихикала и ласково спросила:

– Ромочка, ну что же ты столбом стоишь? Между прочим, неприлично заставлять даму ждать!

Филатову было странно, как он с такого расстояния так отчётливо слышит её голос.

Он крикнул:

– Но как же я к тебе доберусь? И кто ты такая?

Вновь послышался кокетливый смешок:

– А ты доплыви до меня и узнаешь!

– Доплыть? – удивился Ромка. – Но как я это сделаю и на чём?

– Какой ты всё-таки несмышлёный, Ромочка! – пропела незнакомка. – Хоть брассом, хоть кролем!

Юноша окончательно растерялся. Не дурак же он ночью лезть в холодную реку только затем, чтобы узнать, кто его сюда заманил?

– Скажешь тоже… – хмыкнул он, не воспринимая её слова всерьёз.

– Я не шучу, Ромочка! Плыви ко мне скорее!

– Но река же холодная! Да и опасно это… – не удержался он, высказав сомнения.

– Значит, я тебе совсем не интересна? Или ты испугался? Лучше скажи, что ты во мне не заинтересован, если боишься плыть!

Рому будто кипятком ошпарило. Уличить его – Романа Филатова – в трусости? Этого он позволить не мог. Он выставил грудь вперёд, откашлялся и сказал более уверенно:

– Я? Боюсь? Ещё чего! Я мигом к тебе приплыву – моргнуть не успеешь!

Есть такая категория молодых людей, которые любят преувеличивать и пускать пыль в глаза – Рома был одним из них. А если нужно было что-то сделать "на спор" или покрасоваться перед девочкой, он всегда был в первых рядах.

Он уже позабыл обо всех опасениях, зашёл в ледяную воду, даже не дрогнув, и бросился вперёд. Речной поток обволакивал тело, ветер хлестал по лицу. Мышцы напрягались, работали чётко, слаженно, как механизм, устремляя его вперёд. Вода с шипением расступалась перед резкими гребками, каждый взмах руки был точен. Грудь с трудом поднималась, чтобы глотнуть воздуха, и тут же снова уходила под воду. Мир словно исчез – остались только стремление и бурлящая под ним река.

Берег был уже близко, но юноша, сжав зубы, будто рвался превзойти не только стихию, но и самого себя. Ещё никогда он не горел таким желанием переплыть приличное расстояние: раньше он относился к воде осторожно, был с ней практически на «вы». Сейчас же ощущал себя чуть ли не Посейдоном.

Но чувство всемогущества быстро испарилось. Вода стала словно густеть, тягуче обволакивая руки. Каждый взмах давался всё тяжелее. Ромка вынырнул на поверхность – и увиденное заставило кровь стыть в жилах.

Река почернела. От неё тянуло невыносимым смрадом.

Тем временем до берега оставалось совсем немного, но на той стороне больше никто не ждал. Рома в панике начал звать:

– Где ты?! Я плыву! Почему ты убежала?! – он задыхался. – Вернись! Помоги мне!

Страх охватил его. Он начал тонуть. Река превратилась в чёрное болото с омерзительной вонью, будто на дне разлагались сотни трупов. Он хватал воздух ртом, но всё тщетно – вязкая масса медленно тянула его вниз.

– Кто-нибудь! Помогите!

Он полностью погрузился в воду. В ушах раздавалось противное бульканье, тело не слушалось, грудь жгло и разрывало изнутри. Чья-то рука вцепилась в его ногу, таща на дно. Ромка охватил первобытный ужас: он вот-вот погибнет, и надежды нет.

Ему стало горько от осознания собственного бессилия и страшно от мысли о смерти, которая уже царапала его пятки. Хотелось плакать. Почему всё произошло именно так? Зачем он покинул дачу? Побежал за незнакомкой? Что подумают мама и папа, когда утром не найдут его в постели? Узнают ли, что он утонул?

Он представил, как слёзы будут катиться по нежно-розовым щекам матери, как помрачнеет лицо отца, исчезнет былой блеск в глазах… В груди заныло ещё сильнее. А найдут ли его вообще? Или он так и сгниёт на дне вместе с прочими телами, к которым его тянула мерзкая "клешня"?

Веки тяжели, голова закружилась от нехватки воздуха. Бедный юноша начал постепенно терять сознание…

III. Новые знакомства. Часть 1.

Ромка распахнул глаза в холодном поту. Тело охватывала дрожь, а сердце стучало так, будто он пробежал марафон; острая боль в висках не давала покоя. Парень огляделся по сторонам: луч утреннего солнца пробивался сквозь окна, вокруг – знакомые стены. Рома был у себя в комнате. Глаза юноши бегали из одного угла спальни в другой. Несчастный учащённо дышал – всё не мог отойти от ужаса и прийти в себя. Спустя некоторое время он успокоился и сел на край кровати: "Так это был сон…"

Ромку уже давно не мучили кошмары; последний раз они снились в далёком детстве. Тогда, будучи маленьким мальчиком, он прибегал в спальню родителей, чтобы спрятаться под их крылом и поделиться своими страхами. Однако сейчас, в силу возраста и характера, он не мог так сделать – да и не собирался вовсе. Юноша сидел и задумчиво глядел в пол, пытаясь осознать, что с ним произошло. Несмотря на то, что Рома тонул во сне, а не наяву, в этих страшных грёзах он по-настоящему ощутил надвигающуюся гибель и был напуган не на шутку – он буквально прощался с жизнью.

Юноша тяжело вздохнул, встал с постели и направился в ванную, чтобы умыться и окончательно прийти в себя. Внутренняя тревога не покидала его и едва ли не съедала изнутри: Ромка был под сильным впечатлением и не мог полностью оправиться. Казалось бы – простой кошмар, с кем не бывает? Тем не менее душевное беспокойство не собиралось оставлять бедного парня. Он словно чувствовал, что совсем скоро столкнётся с чем-то странным, неизведанным, непонятным… а может, даже страшным. Ромка решил, что сон пророческий, а значит, больше никаких купаний в реке! Помимо этого, внутри него закрался панический страх: вдруг ночью он проснётся в бреду и – в припадке какой-нибудь сонной болезни (которой у него никогда не было) – выйдет в лес, побежит по полю и в итоге снова окажется у злосчастного берега?

Семья Филатовых трапезничала на балконе. Завтрак прошёл как в тумане. Отец что-то воодушевлённо рассказывал, а мать внимала его словам и с особым чувством ловила каждую фразу. Ромка сидел и задумчиво смотрел вдаль, снова и снова пережёвывая страдания из-за сна. Ему даже было досадно – как долго он собирается дрожать от какого-то видения?! Однако необъяснимая тревога всё равно царапала сердце и скручивала живот. Из раздумий Рому вывела внезапная новость от отца:

– Я видел, как сегодня утром в соседний дом заехали новые жильцы, – Владимир Николаевич улыбнулся. – Надо будет познакомиться с соседями.

Взгляд отца обратился к Ромке.

– И что я должен на это ответить? – сухо поинтересовался тот.

– Заехали мужчина с юношей – видимо, это его сын. Твой ровесник, между прочим!

Рома закатил глаза. Ему было ясно, к чему клонит отец: он хочет, чтобы тот завёл себе товарища.

– Как здорово! – оживилась мать. – Надо обязательно с ними познакомиться!

– Пожалуйста, знакомьтесь… – равнодушно бросил Рома. – Но без меня.

– Это будет некрасиво по отношению к соседям, Ром, – серьёзно заметил Владимир Николаевич. – Ты тоже пойдёшь. И даже не вздумай спорить!

Мать коротко кивнула, соглашаясь с супругом. Недовольный юноша поджал губы, подавляя раздражение, и ничего не ответил. Он понимал, что спорить действительно бесполезно, поэтому бунтовать не собирался – всё равно придётся идти к новым жильцам.

– Надо будет их позвать к нам на обед… или на ужин! Приятно посидим, вы приготовите мясо на мангале – красота! – улыбнулась Екатерина Сергеевна.

Отец поддержал идею супруги. Они с увлечением обсуждали планы, в то время как Ромка снова погрузился в свои мысли и уставился вдаль, подпирая рукой подбородок.

Семья Филатовых решила прийти знакомиться с новыми жильцами ближе к вечеру, чтобы потом всем вместе поужинать. Екатерина Сергеевна накрывала на стол, Владимир Николаевич уже достал мангал из кладовки, а Рома успел замариновать мясо – так велела мать. На самом деле, юноша не был полон энтузиазма от слова «совсем»: он вовсе не горел желанием заводить новые знакомства – ему и так хорошо. Ромка был озадачен: с чего вдруг родителям стало важно, с кем он общается на даче? Конечно, когда Рома был совсем мальчишкой, к нему приезжали друзья, с которыми он так любил играть, но сейчас их пути разошлись. Других товарищей у парня здесь не осталось, но его это нисколько не смущало. Сейчас же Рома чувствовал лёгкую нервозность и недовольство насчёт всей ситуации с приезжими соседями, потому что мать с отцом вели себя так, будто он маленький ребёнок, который никак не может завести друзей и страдает от одиночества. Но разве это так?

Филатовы вышли на задний двор. Длинная дорога извивалась вдоль соседских дачных домиков; семейство направилось к ближайшей дачке. Оказавшись у дверей обители, Владимир Николаевич постучался. Спустя некоторое время дверь открылась, и на пороге появился молодой человек.

"Вот это грива! Прям как у льва!", – тут же подумал Ромка.

У молодого человека были красивые золотистые кудри. На губах играла дружелюбная улыбка, а на щеках пылал мягкий румянец; зелёные глаза внимательно оглядели стоявшую в дверях семью.

– Ну, здравствуйте, соседи! – отец Ромы протянул руку. – Владимир Николаевич.

– Здравствуйте-здравствуйте! – парень с «львиной гривой» улыбнулся. – Лёва.

Рома невольно хмыкнул: действительно, смотришь – Лёва. Вот так родители постарались с именем!

– Хо-хо! Я так и знал! – лёгкий смешок сорвался с уст отца Ромы. Лёва одарил Филатовых мягкой улыбкой.

– Екатерина Сергеевна, – представилась мать Ромы. Судя по её тёплому взгляду, женщине понравился потенциальный новый друг для сына.

– Очень приятно!

Затем кудрявый молодой человек перевёл взгляд на Рому, будто дожидаясь его приветствия.

– Рома, – сухо бросил юноша и быстро пожал руку новому соседу – без всякого воодушевления и даже намёка на дружелюбие. Да что там – на улыбку! Ромке, по правде говоря, были безразличны приезжие жильцы, «пиршество» в их честь и всё прочее, поэтому изображать гостеприимство он не собирался, а заводить друзей – тем более.

Лёва так и не дождался доброго лучика света в глазах сверстника, поэтому искренняя улыбка владельца золотых кудрей сменилась неловкой.

Владимир Николаевич откашлялся, намекая сыну не демонстрировать своё хмурое настроение соседу. А Ромке-то что? Ромке всё равно: он сделал вид, что ничего не понял и не заметил.

– Ты же с отцом приехал, Лёв? – улыбнулся старший Филатов. – Он сейчас дома?

– Дома.

– Так зови его! Сейчас познакомимся! – коротко посмеялся отец Ромы.

Позади Лёвы тут же появилась фигура.

– А никого звать и не надо, – мужчина, показавшийся в дверях, широко улыбнулся.

Он поправил очки на переносице и протянул руку отцу Ромки:

– Я чрезвычайно вас приветствую! – мужчина выдвинул грудь вперёд, и следующие слова полились рекой: – С величайшей честью и глубочайшим удовлетворением спешу представить себя: Михаил Григорьевич Громов – родитель и наставник юного Льва, коего, как я полагаю, вы уже имели счастье узреть и, быть может, даже изволили вступить с ним в знакомство? Приветствую вас, уважаемые, в этом благословенном уголке природы, где кроны великанов-деревьев сливаются в единый свод, а судьбы наши пересекаются под их доброй сенью!

После такого длительного вступления Филатовы несколько секунд стояли в ступоре. Их поразила внезапная красноречивость соседа и его текучая речь.

"Ну, ничего себе, как официально…", – глумился про себя Рома.

Обрушившуюся тишину нарушил Владимир Николаевич, который всегда умел располагать к себе людей. Он ещё больше повеселел (непонятно – искренне или со скрытой насмешкой), принял рукопожатие соседа и горячо заговорил, после чего они крепко обнялись. Уже спустя первые секунды общения все смеялись и что-то оживлённо обсуждали – кроме Лёвы, который лишь улыбался и внимательно слушал диалог взрослых, изредка что-то добавляя, и Ромы, который вообще не выражал никаких эмоций, а только рассматривал соседей, будто пытаясь разгадать, что они скрывают у себя в душе.

Вообще, Ромку охватывали смешанные чувства. Лёва казался ему наигранно дружелюбным, а ещё пустым и глуповатым – хотя сам Рома не знал почему и не был уверен в своей правоте. Просто показалось – и всё. А отец Лёвы, Михаил Григорьевич… "шут гороховый"! Юноша всё ещё не мог отойти от такого пламенного приветствия – возвышенно-пышной реплики с обилием высокопарных оборотов и литературных изысков. Настоящий чудак. Нет – выпендрёжник!

Рома стал внимательнее изучать старшего Громова: обычный мужчина средних лет, но в то же время было в нём что-то странное… И дело не только в красноречивости. Если приглядеться, маленькие чёрные глазки соседа напоминали две крохотные пуговки, которые странно поблёскивали и при этом оставались «пустыми». Вдобавок они возбуждённо бегали и не выдерживали длинного зрительного контакта. Кривоватый рот растянулся в улыбку в форме белоснежного полумесяца, в русых волосах и лёгкой небритости проступала редкая седина. Телосложением Громов был сухоньким и крепким, роста невысокого, с прямой, уверенной осанкой. В самом деле – обычный мужчина, но что-то в нём казалось… не совсем настоящим.

Пока Рома мысленно рассуждал и собирал портрет соседской семьи, из мыслей его вывел отец:

– Уважаемые соседи, приглашаем вас на барбекю! – Владимир Николаевич обошёл гостей сзади и похлопал обоих по плечу. – Познакомимся ещё ближе!

– Премного благодарствуем, друг сердечный! – вырвалось у Михаила Григорьевича.

– Класс! Уверен, мы очень хорошо посидим! – Лёва перевёл взгляд на Ромку. – Правда, Ром?

Уголки губ Ромы чуть дёрнулись, едва не превращаясь в кривую гримасу: его передёрнуло от внезапной "фамильярности" со стороны ровесника.

"Присосаться ко мне пытается, что ли?", – подумал юноша и был готов смерить Лёву высокомерным взглядом, но решил сдержаться. Он очень старался.

Отец Лёвы сообщил, что они "догонят" Филатовых. Владимир Николаевич указал местонахождение своего дома, который выглядывал из-за высоких кустов и редких деревьев, и сказал, что будут ждать гостей на заднем дворе.

Ожидая приход новых соседей, родители Ромы делились первыми впечатлениями:

– Какая интересная семья!.. – голос матери звучал неуверенно, будто она сама не могла решить, радуется ли знакомству или настораживается. – Сразу видно: приятные люди. Но так необычно было слушать Михаила Григорьевича – сейчас редко встретишь человека, который бы так разговаривал!

– Тот ещё литератор, сразу видно… – с иронией хмыкнул отец. – Забавный.

– А вот Лёва мне понравился! – заметила женщина. – Такой хороший, вежливый и порядочный мальчик! Ромочка, тебе обязательно надо подружиться с ним!

Рома закатил глаза и промолчал.

– Да, Ром, хороший этот кудрявый парень! Тебе бы сменить гнев на милость… Начни смотреть на людей хоть капельку дружелюбнее! – подхватил отец.

– Я не лицемер, – выпалил Ромка, не подумав, а затем осёкся: его фраза прозвучала так, будто он родителей лицемерами назвал.

Юноша даже покраснел от неловкости и накатившего стыда, но его спасли подошедшие соседи. Михаил Григорьевич пришёл не с пустыми руками, а с небольшим презентом – бутылкой красного вина.

Владимир Николаевич стоял у мангала, Михаил Григорьевич рядом что-то рассказывал или даже цитировал и периодически предлагал свою помощь, но старший Филатов лишь отмахивался, говоря гостю не переживать за него и отдыхать. Екатерина Сергеевна резала овощи, украшала стол, бегала из дома на улицу и обратно; молодые люди сидели молча.

Если Роме за столом было ни горячо ни холодно от повисшей в воздухе тишины, то Лёва выглядел немного озабоченным, хотя и старался это скрыть: кудрявый юноша не терял доброжелательности и сидел с натянутой улыбкой. По нему было видно, что он растерялся от холода, исходящего от Ромы, и, чтобы разрядить неловкость, заговорил:

– И как давно вы здесь отдыхаете? Я имею в виду, как давно это ваша дача?

– С детства сюда приезжаю, – Рома скрестил руки на груди; его равнодушный тон никуда не пропал.

– Здорово… Нравится тебе здесь?

– Ага.

Лёва тяжело вздохнул. Да, с Ромой диалог не построишь – сплошные односложные ответы.

– А в какой ты класс сейчас? – вновь попытался он.

– В десятый перехожу.

– Ого, как интересно! Я тоже. Как экзамены сдал?

Рома нетерпеливо вздохнул. Ну что этот Лёва к нему привязался и никак не замолчит? Нельзя в тишине посидеть? Или ему правда так интересны эти глупые подробности?

– Сдал – и слава Богу. Давай не будем о школе, ладно?

– Хорошо! – улыбнулся собеседник. – Тогда о чём желаешь говорить?

– Предпочитаю тишину.

Лёва растерянно поморгал, словно его по голове ударили. Но он понял, что лучше действительно не выводить Рому из себя, поэтому коротко кивнул и больше не произнёс ни слова. И вновь над столом повисло неловкое молчание, которое иногда нарушалось громким смехом Владимира Николаевича и Михаила Григорьевича, жаривших мясо и возбуждённо беседовавших – в отличие от своих сыновей, сидевших в гробовой тишине.

Когда мясо было готово, семьи сели за стол и приступили к ужину.

– Господа, попрошу уделить мне – вашему покорному слуге – немного внимания! – новый сосед встал из-за стола. – Для начала наполним наши кубки!

Кроваво-красное вино текло по бокалам рекой, но до Ромы и Лёвы очередь не дошла.

– Молодым людям ещё рано! – усмехнулся Владимир Николаевич и наполнил их хрустальные сосуды вишнёвым соком.

Михаил Григорьевич выдержал паузу и, приосанившись, поднял бокал:

– Дорогие мои! Сегодня судьба, словно заботливая хозяйка, расстелила перед нами этот дивный ковёр из сосновых игл и солнечных бликов, чтобы мы встретились здесь, в этом уголке земного рая. Позвольте же мне – скромному слуге слова – произнести несколько тёплых строк в честь такого знаменательного знакомства:

– В сосновом шепоте таится суть,

Где жизнь и дружба – не маршрут,

А путь, что сердцем выбираем,

И по нему – с вином – шагаем!

Он с лёгкой самоиронией кивнул, будто извиняясь за экспромт, и закончил:

– Так выпьем же за то, чтобы наше знакомство пустило корни, как эти сосны: глубоко, надёжно и навсегда!

Пышный тост был встречен бурными овациями семьи Филатовых. Глаза Владимира Николаевича и Екатерины Сергеевны горели неподдельным восхищением – супруги, казалось, не уставали удивляться красноречию соседа. Они громко аплодировали, а Михаил Григорьевич буквально утопал в сладостном обожании публики.

Раздался хрустальный звон бокалов и оживлённая речь. Трапеза началась. Взрослые и Лёва активно общались между собой, пока сын Филатовых сидел с кислым лицом и упрямо ел салаты.

Рома тупо глядел в тарелку и отрезал себе кусок пряного мяса. Он не слушал, о чём говорят взрослые, задумавшись о чём-то своём.

– Михаил Григорьевич, что же вас привело в прекрасный Сосновый Бор? – поинтересовался отец Ромы, пережёвывая ароматную баранину.

Сосед ещё пуще выпятил грудь и легко откинулся на спинку стула, положив на неё локоть:

– Хочу нескромно заявить, что я по своей сути и профессии поэт, – произнёс он, наигранно засмущавшись, будто совсем не считал себя исключительной персоной.

– По вашему шикарному тосту мы уже догадались! – улыбнулся Владимир Николаевич. Рома явственно уловил в словах отца нотки иронии и с трудом удержал серьёзное выражение лица.

– Премного благодарен! – Громов откашлялся и выпрямился с достоинством. – Я, как и всякий раб искусства, вечно скитался в поисках вдохновения. И вот – по удивительному стечению обстоятельств – сама судьба распахнула передо мной врата угодий Каллиопы[1], впустив в райский уголок лесной девы! И ныне я пред вами, в сопровождении отрока Льва.

Рома ел, слушал и изнывал от внутренней борьбы и желания закатить глаза так, чтобы увидеть собственный затылок. До чего же неприятно было слушать этого Михаила Григорьевича! Как же наигранно он звучал! От его неестественных речей у Ромы почти разболелась голова.

К счастью, атмосфера вечера постепенно стала приятнее: заговорив о природе, Михаил Григорьевич пробудил в сердцах Филатовых бескрайнюю нежность к родным краям Соснового Бора – а эти разговоры могли идти часами…

Уже стемнело. Супруги Филатовы прониклись осторожной симпатией к новым соседям. Беседы о природе и истории из жизни перешли в протяжные песни, которые обычно случаются к концу любого застолья. Михаил Григорьевич и Владимир Николаевич запели:

Только мы с конём по полю идём,

Только мы с конём по полю идём…

"Конечно, именно эта песня должна была стать точкой нашего вечера…", – язвительно отметил про себя Рома.

Все начали расходиться по домам. Перед тем как расстаться, отцы семейств с большим теплом пожали друг другу руки и обнялись.

– Спокойной ночи, Ром! – сказал Лёва на прощание.

– И тебе.

⋯

Рома брёл по бескрайнему заснеженному полю. Сейчас он отчётливо понимал, что это сон, – поэтому юноше было в какой-то мере спокойно на душе, однако недоброе предчувствие его не покидало. Небо было мрачным, затянутым густыми тучами, похожими на дым от пожара. Вокруг стояла оглушающая тишина; слышно было только хруст снега под ногами… У парня возникло ощущение, будто никого на свете больше не осталось. От этих мыслей становилось не по себе, но это ведь видение! Значит, на самом деле всё в порядке, потому что всё, что сейчас происходит с Ромой, – лишь плод его воображения.

Что-то мокрое под ногами – ручей.

"Откуда он здесь взялся? Его же тут не было…", – задумался Ромка.

Он зашагал вдоль потока, который становился всё шире и шире. Юноша устал бесцельно идти и остановился. Поднял глаза – и обомлел: на другом конце развернувшейся чёрной речушки стоял волк! В ту же секунду Рома захотел поскорее проснуться: он не знал, чего ожидать от зверя, а загрызенным быть не хотелось – даже во сне. Шерсть волка была всклокочена; он стоял, не шелохнувшись, и только глаза сияли в полумраке, как крошечные звёзды. Казалось, зверь и не собирался нападать…

Волк и Ромка стояли и смотрели друг на друга, разделённые густым чёрным потоком.

Вдруг за спиной юноши послышалось блеяние. Он обернулся – и правда: вдалеке показалась белая и пушистая, словно облако, овечка.

"Очень странный сон…", – сконфузился Рома.

Парень вновь посмотрел на волка. Тот ощетинился и зарычал, будто перед ним стоял не юноша, а бурый медведь. Рома растерялся: было непонятно и даже дико, что хищник испугался какой-то овечки. Затем зверь поджал хвост и убежал прочь.

[1] Каллиопа – муза эпической поэзии, величественная и красноречивая

IV. Новые знакомства. Часть 2.

– Рома-а-а-а!

Рома проснулся от криков, которые доносились с улицы. Парень выглянул в окно и увидел внизу Лёву.

"И что он здесь делает? Мне кажется, вчера достаточно пообщались".

– Чего тебе?! – раздражённо крикнул юноша.

– Выходи! Пошли землянику собирать!

"Какую, к чёрту, землянику?! Он больной? Ради этого стоило меня будить своими визгами?!", – вспылил про себя Рома. Он был полон негодования и досады.

– Что ты несёшь?..

– Спускайся, говорю! И лес заодно покажешь!

"Не хочу я тебе никакой лес показывать! И землянику долбаную собирать! Свалился на мою голову…", – Рома был определённо не в духе. Однако он понимал, что пока лучше держать себя в руках.

– Лёв, ну давай в другой раз, а?

– Ну я прошу тебя!

– Нет. Я… спать хочу! – Роме очень не хотелось идти куда-либо, но ещё меньше он хотел становиться приятелями, товарищами или друзьями с новым соседом. Ромка просто не видел в этом смысла: это нужно узнавать друг друга, сближаться… Для чего? Чтобы потом расстаться? И зачем тогда всё?

– Хорош спать! Уже давным-давно пора вставать!

– Всё равно – нет!

– Ром, ну я прошу тебя! Я ж не отстану, – улыбнулся Лёва, его золотые кудри с озорством развевались на ветру.

Рома тяжело вздохнул – спорить было бесполезно. Как бы ему ни хотелось иначе, придётся уступить и согласиться на прогулку. Один раз погуляет – и Лёва, может, отстанет. Потерпеть ведь можно…

– Ладно… дай мне пять минут…

Прежде чем спуститься, Ромка привёл себя в порядок, потом заглянул на кухню и прихватил с собой бутерброд. Мать поинтересовалась, куда это её чадо так спешит, а когда узнала, что сын идёт за земляникой с новоиспечённым товарищем, и вовсе растаяла от радости:

– Чудесно! Как чудесно! Держи – будете сюда бросать, – с улыбкой сказала женщина и протянула две глубокие кружки.

Екатерина Сергеевна была безмерно счастлива: теперь её любимый сын не станет бродить по окрестностям в одиночестве, словно какой-нибудь отшельник. Это действительно беспокоило её с тех пор, как Ромка разошёлся с друзьями детства.

Рома вышел на улицу и протянул одну чашу Лёве.

– На, – сказал он с пренебрежением. – Сюда кидать свою землянику будешь.

Лёва поблагодарил, и парни отправились в путь. Выйдя за пределы дачи, они прошли немного по пыльной дороге и на развилке свернули направо: именно там была самая чаща леса.

Молодые люди шагали и молча наслаждались звуками природы. Рома даже удивился, что балбес-говорун Лёва не что-то оживлённо рассказывал, а тоже прислушивался к пению птиц и шелесту листьев.

– Не думал, что ты умеешь молчать, – не удержался Ромка от ехидного замечания.

– Поверь, ещё как могу! – усмехнулся Лёва. – Просто очень люблю природу, в такие моменты предпочитаю слушать её голоса.

– Ну, ничего себе! Значит, буду тебя почаще выводить в лес, – приподнял брови Рома, продолжая глумиться.

– О-о-о, значит, ты всё-таки нацелен со мной дальше общаться? – в тон ему ответил кудрявый юноша.

Рома осёкся и закатил глаза: сам себе яму вырыл!

– Ничего я не… А как ты понял, что я правда не собирался?

– Действительно, как? – ерничал товарищ. – У тебя на лице всё написано! Да и вчера ты не особо стремился со мной разговаривать.

– Ой, закрой рот, а? – Рома закатил глаза и пробурчал себе под нос. – Ищи свою землянику молча, а то ещё спугнёшь…

Лёва тихо хихикнул, но ничего не ответил.

Сбор начался. Юношей окружали высокие хвойные и лиственные деревья; сквозь кроны пробивались солнечные лучи, воздух был наполнен душистыми ароматами. Везде царила красота. Владычица-природа очаровывала своей таинственностью и великолепием. Где-то стучал дятел, где-то перекликались птицы… Звуки леса действовали на Рому умиротворяюще: раздражение как рукой сняло, а сбор ягод оказался приятным занятием.

– Я почти половину кружки собрал! – засиял Лёва.

– Да как?! У меня от силы пять жалких ягод… – проворчал Ромка.

– Надо искать лучше.

– Так я разве виноват, что ты всё себе кидаешь и мне ничего не достаётся?

– Нет, ты не понял. Надо искать лучше! – Лёва сделал акцент. – Ты приглядись внимательнее и найдёшь целый мир!..

– Земляничный? – хмыкнул Рома.

– Ну, не смейся! Послушай меня – найдёшь ку-у-учу ягод. Порой надо просто обратить внимание на мелочи… Вот ты смотрел под тем кустом?

– Под тем? – Филатов указал пальцем. – Да какой это куст? Стоит куцый кустик… Что там может быть? Всё и так видно и ясно.

– А ты подними лист – может, что и найдёшь, – протянул собеседник.

– Ладно, – Рома фыркнул и потянулся к листочку костяники.

Он не надеялся увидеть под растением ягоды, был уверен в своей правоте, что необязательно смотреть под каждый росток. Однако, приподняв лист, действительно нашёл землянику – и очень удивился.

– Я же говорил, – довольно улыбнулся Лёва.

Сбор продолжался ещё долго. Юноши успели покидать пару земляничек в рот и насладиться сладким вкусом. Рома, последовав совету, искал ягоды под каждым растением и заходил в самые заросли.

Шорох. Парень поднял глаза – вдали стоял силуэт человека. Серые шорты с заплатками, белая майка, лёгкая мышиного цвета жилетка; белые короткие волосы были немного всклокочены. Судя по фигуре – худенький подросток, но его лицо скрывала маска зайца.

Рома вспыхнул. Маска. Зверя. Воспоминания о странном типе с "лисьей мордой" всплыли в голове. Внутри заново разгорелась злость – то самое желание побить дурака, который повстречался ему у озера… А тут отличный шанс: не лис, конечно, но тоже "зверь".

Юноша оставил кружку с земляникой и рванул к мальчику в заячьей маске – тот тут же пустился наутёк. Рома бежал сквозь колючие ветки, спотыкаясь о кочки и пни. Внутри кипела ярость и одновременно – любопытство: куда побежит "зайчишка"? встретится ли по пути "лисья морда"?

Сердце билось, как бешеное, дыхание сбивалось. Всё происходящее походило уже на настоящую погоню.

Незнакомец бежал слишком быстро, будто он и правда заяц, а не человек. Силы покидали Рому. Он остановился, согнулся и упёрся руками в колени, пытаясь выровнять дыхание.

– Да ну… тебя! – произнёс он, ловя ртом воздух. Незнакомец уже скрылся.

Вокруг – ни души.

"Да… угораздило же меня понестись за каким-то придурком в самую чащу… Ладно, надо выбираться отсюда. Дорогу я быстро найду. Надеюсь".

Однако, как Рома ни петлял, он всё равно возвращался к тому самому трухлявому пню.

"Я что, кругами хожу?! Как так?!", – рассерженно подумал он, сел на бревно и подпер щёку рукой.

"М-да, занесло же меня…"

В животе заурчало. "Ещё и есть хочется!"

Вот так беда и приключилась: он один в дремучем лесу, голодный, ходит кругами и никак не может выбраться…

Вдруг вдали послышались голоса.

"О! Неужели в этой глуши есть люди? Наверное, в палатках сидят… Надо к ним сходить и обратиться за помощью. Может, ещё и накормят!"

Рома пошёл на звук почти вприпрыжку. Но чем ближе он подходил, тем страннее становились голоса. Почувствовав неладное, он решил не выходить на свет. Прижался к стволу широкого дерева и осторожно выглянул – густая листва надёжно скрывала его.

Увиденное ошеломило.

"…Набрёл на сектантов… Молодец! Ну, молодец!"

Люди в пыльных лохмотьях стояли кругом. Внутри один пытался разжечь костёр. Они что-то монотонно бормотали, затем всё громче и громче. Начали ходить вокруг пламени: один бил в бубен, другой играл на дудочке…

Рома пригляделся – на лицах были маски зверей.

"Опять?! Так вот где эта шайка идиотов обитает! М-да… правда, идиотов!"

Несмотря на неприязнь, он не собирался "бить им всем морды", как клялся раньше. Он продолжал наблюдать – любопытство пересилило раздражение.

Рома успел рассмотреть маски на лицах: "кабан" бил в бубен, «овечка» играла на дудочке, "сова" разжигала костёр, а "лисица" и "лис" громче всех завывали какую-то какофоничную мелодию.

"Лисья морда!", – Ромка раскрыл глаза. Сердце юноши забилось чаще от подступающего адреналина, гнев снова охватил всё его тело. Рома имел незаконченное дело, которое томило его все эти дни.

– Увижу ещё раз – тут же морду твою лисью набью… И слетит твоя дурацкая оболочка… – одними губами прошептал Ромка, вспоминая собственные слова, сказанные на берегу озера.

Однако парень не решался пошевелиться. Он не был уверен, не обернутся ли его действия провалом – и не придётся ли потом собирать свои косточки по всему лесу. Кто знает, что у этих чудаков на уме? Может, это и вовсе дикие лесные отшельники. Их много, а он один! И всё же Ромка не отводил серых глаз от странных людей и их причудливого обряда, суть которого оставалась для него загадкой.

Когда огонь вспыхнул и костёр разгорелся, странные завывания сменились громким свистом "кабана" и более задорной мелодией дудочки, а размеренные хождения по кругу превратились в быстрый хоровод и танцы с бубном. Рома наблюдал за всем, как зачарованный:

"Какие же они странные…"

Музыка становилась громче и вызывала у Ромы странные ощущения: голова шла кругом, по коже пробегал морозец. Парень зажмурился и прикрыл уши – ему становилось всё хуже и жутче от происходящего, особенно от осознания, что он здесь единственный нормальный человек. Если раньше ещё были надежды на помощь со стороны незнакомцев, то теперь Рома ясно понимал: он забрёл к каким-то загадочным язычникам, и далеко не факт, что они помогут ему вернуться домой.

"Ещё и завербуют… Надо выбираться отсюда поскорее и бежать как можно дальше!", – занервничал несчастный.

Мелодия долго не прекращалась, но затем внезапно оборвалась. Рома не сразу это заметил, а когда ощутил нависшую тишину, медленно открыл глаза… И душа его ушла в пятки.

"Звери" стояли неподвижные и пристально смотрели на него своими бездонными глазами – чёрными дырами, в которых была лишь пустота, способная гипнотизировать и затягивать в омут. Юноша не мог вымолвить ни слова – его охватил ужас, животный страх. Кто же стоит перед ним? Одних этих жутких, безжизненных взглядов хватало, чтобы кровь стыла в жилах, а волосы вставали дыбом. Спина покрылась холодным потом, ноги перестали слушаться и словно приросли к земле – Рома будто окаменел.

Тут "лисица" залилась нечеловеческим смехом, напоминающим мерзкий визг:

– Давай играть в догонялки!!!

Рома будто язык проглотил. Противный хохот эхом раздавался в голове, он не выдержал – взревел и бросился наутёк. Ромка бежал, спотыкаясь о пни, падал, снова вставал и мчался со всех ног; дыхание было сбито, в глазах всё плыло от ужаса, пробирающего до костей. Он чувствовал, что за ним гонятся и вот-вот схватят. Острые ветки лезли в глаза, и Рома нёсся, зажмурившись; споткнулся об очередную кочку и сильно упал, прокатившись по земле.

Парень застонал от боли и распахнул глаза, готовясь к тому, что его сейчас поймают и будут делать невесть что – однако поблизости никого не оказалось. Тяжело пыхтя, юноша поднялся на руках и огляделся: он оказался в поле, а значит, дом рядом!

Рома окончательно встал и побрёл по тропинке к роднику. Дойдя до него, бедный Ромка отпил прохладной воды и умылся, пытаясь прийти в себя, а затем двинулся через небольшой лесок к дому.

Он шёл, как в тумане, переваривая всё, что приключилось:

"Зачем я за тем “зайцем” побежал… Пусть эти придурки ничего мне не сделали, но они очень жуткие… Особенно эта мерзкая “лисица” со своим хохотом…"

Дойдя до ворот дачи, к нему тут же выбежали мать, отец и Лёва. Их лица отражали ужас, который сменился облегчением – но ненадолго:

– Что с тобой произошло?!

– Ты куда пропал?!

– Ты где так извалялся?! Почему ты весь грязный? – мать отряхнула его одежду. – Почему ты весь в ссадинах? Лёва сказал, что вы спокойно собирали землянику, а потом ты исчез! Одна кружка стояла на земле, а тебя нет!

– Ром, ты где был? – глаза Лёвы были полны волнения. – Сначала я подумал, что ты решил меня разыграть и «сбежать» от меня, но я тебя звал-звал, а ты не отвечал… Потом нашёл кружку, которую ты оставил… Я так испугался! Я почти весь лес прочесал…

– Рома, больше так не делай, – нахмурился отец. – Не заставляй нас переживать. Расскажи по порядку, что произошло.

Ромка растерянно поморгал. Родители и Лёва засыпали его вопросами! И как он объяснит, что с ним произошло? «Мам, пап, я увидел мальчика в заячьей маске, погнался за ним и набрёл на сектантов! Они орали что-то невнятное, разжигали костёр и водили хоровод! Я перепугался и убежал!» – это же звучит смешно! Надо было придумать что-то более вменяемое.

И он быстро сообразил:

– Да, сначала я хотел разыграть Лёву – спрятался от него, а потом решил прогуляться по лесу…

– А что с твоим видом? – нахмурилась мать.

– Я пошёл в сторону заброшенного лагеря, а оттуда на меня напала свора собак! Вот я и бежал со всех ног: спотыкался, падал… Еле удрал! – на одном дыхании выпалил Рома. Врать ему труда не составляло, но он не был лгуном! Ложь во спасение ещё никому худо не делала.

– Ты бы ещё до темноты носился! Мать и так не находила себе места, – серьёзно заявил отец.

Рома взглянул на небо: действительно, уже вечерело… Как он этого раньше не заметил? Неужели время так быстро пролетело? Странно…

После холодного душа Рома сидел на кровати, а мать пришла и стала аккуратно мазать ссадины. В её глазах читались забота и любовь.

– Знаешь, Ромка, – промурлыкала она. – В детстве ты так любил играть во дворе с ребятами… То через забор перелезали, то по деревьям скакали – чего вы только не делали! И ты очень часто ранился. Каждый раз, когда я пыталась тебе обработать ссадины или помазать синяки, ты брыкался и всё время убегал…

Рома хмыкнул, Екатерина Сергеевна улыбнулась:

– Ты рос очень подвижным ребёнком…

Сердце Ромки начало таять: так уютно, так хорошо было от материнской ласки, как в детстве! Чувство защищённости и любви. Тем не менее юноша сохранил равнодушное выражение лица – ему было неловко по какой-то непонятной причине. Его переполняли противоречивые чувства: с одной стороны – тёплая волна нежности и лёгкой тоски от воспоминаний, а с другой – ощущение, что этот момент слишком личный, почти священный.

– Спасибо, мам, я в порядке, – буркнул Рома.

– Тогда отдыхай, ужин скоро будет готов, – мать покинула комнату.

Рома лёг на кровать. День выдался слишком насыщенным, даже чересчур… В голове роились разные мысли, но воспоминания о тех чудаках в глуши не давали покоя: кто они? Что делали? Как заметили Рому? Столкнётся ли он с ними ещё раз? Злые эти «звери» или добрые? Что за обряд они проводили?

Слишком много вопросов, но пока – ни одного ответа…

V. Тропой к началу.

Прошло уже несколько дней с той самой прогулки, когда Рома наткнулся на "чудаковатых язычников", как он их сам называл. Время тянулось медленно, словно густой мёд, липнущий к краям ложки. Мысли о «зверях» в лесу не давали покоя. Кто они? Откуда появились? Эти вопросы будоражили его разум, смешивая любопытство с тревогой и едва ощутимым страхом.

Иногда Рома ловил себя на том, что пристально вглядывается в лес за окном, словно надеясь снова увидеть таинственных чудаков. Ему невыносимо хотелось вернуться туда, в чащу, где всё началось, подглядеть за ними ещё раз, разгадать их тайны. Но здравое зерно всё же сидело в голове у парня, и оно подсказывало никуда не высовываться. Кто знает, чем может закончиться такая вылазка?

Сегодня родителям понадобилось уехать в город. Они сказали, что вернутся завтра днём. Машина покинула территорию дачи, а Ромка закрыл ворота на старый кодовый замок, который висел уже несколько лет и практически весь заржавел. Теперь Рома один… Юноша был в приподнятом настроении, так как мог наконец насладиться одиночеством до завтрашнего дня. Однако восторг продлился недолго…

– Ромка-а-а-а! – откуда ни возьмись к парню подлетел Лёва и крепко прижал к себе одной рукой, обвив её вокруг Ромкиной шеи. – Как я рад тебя видеть!

– Лёва… – с трудом выдавил из себя Филатов в тисках товарища.

"Опять этот балбес…"

– Твои уехали, я смотрю? Что делать собираешься, а?

Рома не успел и рта открыть, как Лёва уже воодушевлённо затараторил:

– Предлагаю пойти на речку! Или на озеро… Нет! На спортплощадку… Ой, не-не! На заброшку! – он предлагал столько идей, как будто до отъезда родителей Ромы парни не могли никуда выйти.

По правде говоря, в этом была доля правды. После их первой прогулки Ромка всячески избегал приглашений соседа провести время вместе и старался не покидать дома – юноша по-прежнему не горел желанием заводить с Лёвкой близких отношений. Но вот незадача: стоило Роме выйти на улицу, как тот моментально «перехватил» его.

Ромка вырвался из объятий товарища.

– Ты выслеживал, когда я на улицу выйду, я не пойму? – он недовольно запыхтел и скрестил руки на груди.

Лёва засмеялся:

– Ну, не-е-е… За кого ты меня принимаешь? Просто по счастливой случайности так совпало, что я тебя здесь встретил!

– Действительно, возле моего дома…

– Всё, прекращай издеваться! Так что, мы пойдём куда-нибудь? Давай правда на заброшку пойдём!

Ромка нахмурился, пытаясь вспомнить заброшенные здания поблизости. Лёва распознал по сосредоточенному выражению лица собеседника, что тот с трудом соображает, и выпалил:

– Заброшенный лагерь! Пошли туда! – изумрудные глаза соседа засияли ещё ярче.

– Ты ж только недавно заехал, а уже знаешь, где что находится?

– Ты меня недооцениваешь! – Лёва щёлкнул пальцами.

К собственному удивлению, Рома даже не думал отказываться от этой затеи – он был только "за". В глазах Филатова Лёва становился всё интереснее: Роме импонировала его жажда приключений, этот внутренний огонь, который он всегда ценил в людях.

– Ну ла-а-а-дно, пошли, – с наигранным равнодушием бросил тот, будто бы делая Лёвке одолжение.

– А не боишься туда идти?

– С чего вдруг? – Рома приподнял бровь, готовый отбиваться от уличений в трусости.

– Ты разве не помнишь? Ты же сам рассказывал, что убегал оттуда от собак!

Рома сначала крепко задумался, а потом до него дошло, что Лёва имел в виду. Ромка же сам пару дней назад наврал родителям и соседу, что забрёл в заброшенный лагерь, хотя на самом деле убегал от Зверей.

– Это был другой лагерь… Или другой корпус. Я уже плохо помню, – залепетал Филатов, отводя взгляд в сторону и надеясь, что дальнейших допросов больше не будет.

Интересно, поверил ли Лёва в эти оправдания?

– Да и с чего вдруг я должен бояться? – тон юноши сменился на более уверенный; тот расправил плечи и вытянулся во весь рост.

Парни отправились в путь. По дороге им шли навстречу спортсмены, пенсионерки с палками для скандинавской ходьбы, семьи с маленькими детьми и многие другие. Погода была чудесной: на небе ярко светило солнце, а его лучи ласкали кроны деревьев – так что неудивительно, что народ выбрался отдохнуть в лес. Кто-то вышел подышать сосновым воздухом, кто-то заняться спортом, кто-то собрался на озеро или на речку, а кто-то пошёл жарить шашлыки в приятной компании близких людей. На душе у Ромки становилось тепло, когда он замечал радостные и воодушевлённые лица прохожих. Лёва же находил время обмениваться с ними парочкой фраз и желал им «хорошего дня». Эти моменты неизменно вгоняли Рому в краску – на него обрушивалось смущение, так как ему было неловко от непринуждённой общительности и экстраверсии товарища.

Молодые люди добрались до места назначения. Перед ними возвышались ворота заброшенного лагеря, запертые на массивный замок, густо покрытый мхом. На ржавом решётчатом заборе криво висела табличка:

ПРОХОД ЗАКРЫТ!

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

– Какая жалость… – протянул Рома с иронией. – Видимо, придётся назад топать…

Лёву позабавило, как съехидничал его товарищ; он подошёл к нему и похлопал по плечу:

– Да-а-а, Ром… Зря столько шли…

Они переглянулись и, словно по команде, бросились к забору, ловко взбираясь по его ржавым прутьям. Ромка невольно перенёсся в детство – в те дни, когда он гостил у друзей в деревне. Беззаботные годы были полны шалостей: преодоления заборов, походы на соседский участок за яблоками и дерзкие вылазки на заброшенные территории. Внутри у парня загорелся тот самый озорной огонёк, который не вспыхивал уже много лет, а его тепло было способно согреть добрую душу и чуткое сердце, скрытые за спокойной и невозмутимой внешностью. Мир вокруг будто преобразился: всё стало таким ярким и ясным, а птицы запели громче и мелодичнее… Неужели это и есть та безмятежная радость? Неужели это и есть счастье?

Парни опустились на землю. Перед ними открылся вид на длинную дорожку, по бокам которой рассыпались бесконечные ряды синих ветхих домиков, скрытых за высокими деревьями и густыми кустарниками. Молодые люди стояли, как заворожённые.

– Рома-а-а-а! – восторженно произнёс Лёва. – Мы здесь столько всего интересного найдём! Пошли скорее!

Оба зашагали вдоль широкой тропы. Синяя краска на домиках уже облупилась, белые оконные рамы тоже не славились приличным внешним видом, однако сами окна были, на удивление, в хорошем состоянии. Товарищи вошли в одну из обителей.

– Так вот как у них выглядела спальня в детском корпусе, – Лёва оглядел комнату.

Повсюду стояли двухэтажные кровати: на одних лежали прогнившие старые матрасы, на других они вовсе отсутствовали. Пахло сыростью.

Парни прошли по скрипучему деревянному полу. В комнате не было ничего интересного – обыкновенная спальня детского корпуса, поэтому они пробыли внутри недолго и направились к выходу на улицу.

– Пойдём дальше, и так понятно, что все эти домики одинаковые внутри, – предложил Ромка. – Я думаю, мы найдём что-то покруче…

Рома оглядывался вокруг, представляя, как когда-то здесь резвилась детвора: за непослушными ребятами бегали вожатые, звенел детский смех. Когда-то здесь заводили друзей, ссорились и мирились, дрались и признавались в любви… Некоторые не хотели уезжать из этого места, а кто-то, наоборот, часто сбегал, не выдерживая тягучее течение дней. Столько людей, столько поколений здесь побывало, столько радости, столько искренних эмоций повидали эти могучие сосны… А теперь – тишина. Однако в ней не было ничего пугающего или тревожного. Это была тишина безмятежности. Ромке было так спокойно на душе, и он мог догадаться, что Лёва ощущает то же самое. Только теперь Филатов заметил, что за всё это время, пока они шли по дорожке, товарищ не проронил ни слова.

"Так вот оно что выходит… С ним можно и помолчать?", – задумался Рома. Ему было так странно… Так странно, что с кем-то бывает хорошо просто побыть в тишине, и так странно, что этот кто-то – "балбес Лёва"!

Оба почти дошли до большого здания. На территории лагеря буйно цвели травы и кусты – неудивительно, если место столько лет стоит заброшенным.

Но взгляд Ромы неожиданно зацепился за странную деталь: посреди всей этой зелени лежала идеально ровная поляна, абсолютно пустая. Ни травинки, ни мха – только сухая, выгоревшая земля.

Он нахмурился. Траву здесь явно никто не косил. Да и форма… слишком правильный круг, будто выжженный.

– Странно, – пробормотал он. – Как будто здесь… ничего не должно расти.

Ромка остановился.

– Лёва, глянь. Видишь?

– Что, землю? – тот пожал плечами. – Может, здесь костёр когда-то жгли. Или сожгли мусор.

Рома прищурился.

– Костёр?.. Разве от костра бывает такой круг? Такой большой и… Идеальный. Как будто его чертили.

Лёва хмыкнул, но тоже замедлил шаг.

– Ну, может, местные прикалывались. Или, – он улыбнулся, – эльфы.

– Не смешно, – тихо сказал Рома. – Как будто здесь… ничего не должно расти.

– Да забей ты! – Лёва отмахнулся и зашагал дальше.

Молодые люди вошли в просторное здание. Судя по всему, это был актовый зал: длинные ряды кресел простирались почти на всю площадь, а вдалеке виднелась сцена. Рома огляделся по сторонам, заметив следы запустения: сиденья покрылись вековой пылью и густой паутиной, многие из них были разодраны, а несколько окон зияли выбитыми стёклами. Подойдя к сцене, он осторожно поднялся по ступенькам. Некогда роскошные красные шторы теперь выглядели жалко: изъеденные временем, грязные, с рваными краями. Лёва тоже поднялся на площадку, чтобы осмотреться. Рома присел на край сцены и крепко задумался, представляя, как когда-то здесь проводили собрания, церемонии награждения, ставили спектакли… А сейчас здесь всё вымерло и пришло в упадок – не осталось ни единой души.

Ромке стало как-то тоскливо. В голове заиграла будто до боли знакомая мелодия, которая шла из его сердца и щемила грудь от светлой печали и лёгкой ностальгии, словно он когда-то уже бывал в этом актовом зале, а сейчас вспоминал свои беззаботные годы в лагере. Затем вступили уверенные и жизнеутверждающие аккорды: теперь тоска перешла в тёплые воспоминания, связанные с этим местом (которых, на самом деле, у юноши не было). На душе вновь стало радостно: Рома будто мог услышать смех девчонок и мальчишек, а бесконечный поток мыслей и всплывающие картины перед глазами кружились в удивительном вальсе.

Однако продлилось это недолго, так как теперь музыка стала тревожить душу Ромы, дёргать за невидимые ниточки, на которых держалось что-то хрупкое, готовое вот-вот сорваться, полететь вниз и разбиться вдребезги. Далее композиция вновь окунула юношу в сентиментальную грусть и сожаления о прошлом, которого у него здесь и не было. Как странно… Ромка сам не мог поверить, что его фантазия способна на такое. Стремительный порыв, взлетающие аккорды с широкими скачками в мелодии и затем переход в интонацию смирения, принятия неизбежности времени… И тишина.

Тишина была оглушающей.

Ромка просидел так ещё немного. Мелодия молчания окутывала всё вокруг, погружая в какой-то иной мир.

Рому стало напрягать долгое безмолвие, и он опомнился:

"Что-то Лёвы давно не видно и не слышно…"

Парень встал, обернулся – и обомлел от увиденного. Лёва сидел за старым фортепиано, которого прежде Рома не замечал.

– Так это был ты?! – вскрикнул ошалевший Филатов.

– А кто ж ещё? – товарищ, как ни в чём не бывало, мягко улыбнулся. – К чему ты спрашиваешь?

– Ты… играешь на фортепиано? Почему не рассказывал? – Рома никак не ожидал, что мелодия, которую он слышал в голове, всё это время звучала наяву. И её играл Лёва!

– Разве это так важно? Ну да, было дело… Я закончил музыкальную школу в прошлом году. Увидел здесь инструмент и решил вспомнить! – юноша хмыкнул. – До чего же старый! Клавиши заедают, да и звучит грязновато… Хотя чему я удивляюсь? Столько времени прошло, а он стоит… Полуживой, но стоит!

– Очень… красиво, – еле выдавил из себя Ромка.

На самом деле он хотел сказать гораздо больше, но не мог. Слова застряли в горле, не находя пути наружу: Рома не привык говорить комплименты или выражать восхищение. А ведь игра приятеля действительно поразила его – настолько, что во время прослушивания перед глазами возникали живые образы и целые сцены, словно музыка сама по себе рассказывала историю.

– Да, Чайковский – это наше всё… "Сентиментальный вальс", кстати! – Лёва и без того ещё больше засиял. Его золотистые кудри, которые сейчас торчали во все стороны, были похожи на лучи солнца. Парень пригладил свои локоны и заправил за ухо выбившиеся пряди. – Спасибо, Ром! Мне очень приятно.

Молодые люди ещё походили по актовому залу, заглянули в гримёрку, но не нашли ничего интересного. Они ожидали увидеть старые костюмы, которые когда-то здесь могли оставить юные артисты, однако шкафы были пусты; зеркала уже давно покрылись плесенью, что подтверждало запустение комнаты и то, что в ней уже давно никто не бывал.

Лёва и Рома ещё побродили по территории лагеря. Они собирались заглянуть в столовую, но её двери были плотно закрыты. Солнце уже начинало садиться, так что юноши отправились домой. Закатные лучи обрамляли исполинские деревья и щекотали траву, летний воздух становился прохладнее. Очутившись на территории дачи, парни попрощались и разошлись по домам.

Сегодняшняя прогулка подарила Роме много положительных эмоций и заставила по-новому взглянуть на Лёву – больше не как на дурачка. Ромка всегда восхищался людьми, способными играть на музыкальных инструментах. Это же какое упорство нужно проявить, сколько нужно вложить труда, чтобы сухие «закорючки» на бумаге превратились в нечто прекрасное и удивительное, а чтобы оно стало таким, человек должен обладать настолько тонкой душой и красивым сердцем…

Рома в какой-то степени завидовал музыкантам, что они имеют возможность выражать себя, свои эмоции и чувства через инструмент. Играя, они рассказывают какую-то историю слушателям – и эту историю каждый интерпретирует по-своему, ведь любой человек способен найти в музыке себя. Ромка хоть и был далёк от этого удивительного мира, но в детстве родители его часто водили на концерты классической музыки, балет… Поначалу мальчик не находил в этом ничего прекрасного: ему было скучно, так как он ничего в этом не понимал в силу возраста и суетливого характера, присущего его сверстникам. О какой классике может идти речь, когда хочется прыгать, бегать и скакать с ребятами?

Однако как-то раз зимой, накануне Нового года, Филатовы всей семьёй пошли на "Щелкунчика". Тогда мир Ромки перевернулся. Мальчишка стал более чувствительным ко всему, что его окружает; его поразила красота постановки, та сказка, которая происходила на сцене, а особенно – музыка… Детское сердце сжималось в груди от переживаний, которые волнами обрушивались на маленького Рому – баловного и неугомонного юнца. Вот она – великая сила музыки, великая сила искусства!

VI. Глушь.

Рома уже давно лёг спать. Во сне он продолжал гулять по заброшенному лагерю – видимо, то место произвело на него сильное впечатление. Сквозь грёзы стали прорезаться чей-то смех и непонятный сумбур: шум доносился с балкона. Ромка старался не обращать внимания – хотел продолжать утопать в сладостных снах, но лагерь всё равно бледнел и удалялся от него всё дальше и дальше. Парень окончательно проснулся и, полный негодования, что его прогулку прервали, выругался про себя.

"Да что там происходит?! Можно иметь хоть каплю уважения ко сну своего сына?", – Рома вообразил, что родители позвали Михаила Григорьевича и решили такой компанией провести время на балконе.

Тут Ромку как током ударило: родители же уехали в город!

Воры? Пьяницы? Буйные подростки? Кто забрался на второй этаж дачи Филатовых? Может, Роме это всё вообще мерещится? Или он всё ещё находится во сне? Юношу не покидали вопросы, которые в панике сыпались ему на голову и стучали молотком по вискам. Ромка напрягся и медленно встал с кровати. Он с опаской стал подкрадываться к выходу из комнаты в коридор, будто каждый его шорох и малейший вздох незваные гости услышат с балкона. В темноте Роме стало ещё тревожнее, но он тут же взял себя в руки и разозлился на свою трусость. Вот ещё! В собственном доме он станет бояться каких-то наглецов, которые забрались на второй этаж и шумят на балконе! На весь дом раздалось нахальное гоготание. Рома весь вспыхнул от внезапно накатившей ярости – его будто жаром обдало. Не сдерживая бешенства, он стремительно направился по коридору к двери.

Юноша распахнул её и рявкнул:

– Вы здесь совсем охренели?!

Рома замер на месте. Сердце похолодело и ушло в пятки; душа, может, и не провалилась под землю, но уж точно рухнула на первый этаж… Ромка растерялся и был готов повалиться навзничь от ужаса. Он никак не ожидал увидеть "лисицу", "кабана", "лиса" и "сову", сидящих за столом и играющих в карты. Это же были те самые "звери", которых он повстречал в лесу пару дней назад! В висках у парня пульсировало от животного страха, накатившего большой волной: Рома раньше и подумать не мог, что эти "сектанты" найдут его дачу, а тем более будут нагло сидеть на балконе, проводя время за азартными играми. В голове было пусто, в ушах звенело. "Звери" сейчас смотрели на юношу не бездонными, как в тот самый день, глазами, а человеческими. Тем не менее это ни капельки не успокаивало Ромку. Изначально он был готов сказать какую-нибудь гадость и отправить незваных гостей с балкона, но сейчас парень будто язык проглотил, и ему оставалось только глупо хлопать глазами, как кукла.

Юноша в маске лиса сидел, нахально закинув ноги на стол, а руки небрежно заложил за голову. Наглец лукаво улыбнулся и обратился к испуганному Ромке:

– Ну, чего же ты в дверях стоишь? Присаживайся, Рома! Надеюсь, морду бить не будешь? А то в нашу первую встречу ты так горячо клялся это сделать…

"Вот зараза… Помнит, главное! Издевается!", – Филатов снова загорелся внутри и оскалился. Они оба сразу друг друга узнали. Конечно, встречу у озера не мог забыть ни один, ни второй.

Тем временем Лис продолжил:

– Я не кусаюсь! Но и ты свои клыки не показывай, а не то придётся их повыдирать, – голос самоуверенного гостя был бархатным и обволакивающим.

– Ну ладно! Прекращай! Это слишком даже для меня. Всё-таки в чужом доме находимся, – вмешалась девушка с идентичной лисьей маской и длинными, немного растрёпанными рыжими волосами до поясницы. Она крутила в руках карту.

– О-ой, помолчи, кума! Нашла кого воспитывать… Ты лучше играть научись, а не то карт наберётся до потолка, – рот Лиса скривился, а затем он прыснул от подступающего смеха. – Даже в такой детской игре ты проигрываешь!

– Рот свой поганый закрой! – рявкнула девушка.

Действительно, на столе у неё лежала целая гора карт. Ромка пока не мог понять, во что играют Звери, но выглядели они возбужденными. Юноша стоял, как истукан, и пытался поверить в происходящее, но ему не хотелось.

Он зажмурился и начал бубнить себе под нос, повторяя, как мантру:

– Это сон, это сон, это сон… Я сплю, я сплю, я сплю…

Затем Рома начал щипать себя. Забавное было зрелище, однако! Звери недоумённо смотрели на парня – даже Лис с Лисицей позабыли о своей перепалке. Ромка почувствовал, как кто-то насильно взял его и посадил за стол; парень распахнул глаза. На его плече лежала чья-то рука. Рома изумлённо посмотрел наверх – на него уставился человек в маске кабана. Взгляд юноши пробежался по незнакомцу: выглядел тот как тряпичная кукла! Широкие штаны были все в разноцветных заплатках, некоторые даже с орнаментом; верхняя одежда тёмного цвета напоминала крестьянскую рубаху, а сверху была накинута тёмно-зелёная мантия, больше похожая на тряпку. Лохматые каштановые волосы едва касались плеч.

– Тебе сказали "присаживайся"! Чё ты вылупился? – незнакомец весело хрюкнул. – Присоединяйся, мы играем в "Бонжур, мадам!"

Рома всё ещё чувствовал себя так, словно его по голове ударили.

Тут снова вмешался Лис:

– Какой же ты некультурный свин! – обратился он к Кабану.

– Никакой я не свин! Я величественный и могущественный обитатель леса! Воплощение силы и природной гармонии! Искатель лесных сокровищ – трюфелей, чей вкус почитают гурманы по всему миру! Только благодаря моему упорству и моему чутью я вывожу их из тьмы на свет! – гордец весь нахохлился от важности.

– Вот это заговорил поросёнок! – Лисица залилась хохотом.

"Поросёнок" надулся от обиды и грубо показал девушке кулак.

– Перед тем как начать играть, нужно познакомиться и представиться, – пояснил молодой человек с "лисьей мордой", а затем взглянул на Рому. – Наш "глубокоуважаемый" и "могущественный хранитель леса" уже это сделал. Теперь моя очередь – я Лис.

"А так было непонятно…", – угрюмо подумал Ромка и внимательно оглядел гостя с ног до головы: растрёпанные огненно-рыжие волосы у парня пылали, словно живое пламя. Верхние пуговицы бордовой рубашки были расстёгнуты, открывая стройную шею и изящные ключицы. Брюки болотного оттенка элегантно облегали длинные ноги, подчёркивая их стройность. От Лиса просто веяло харизмой – он излучал привлекательность и обаяние и отлично осознавал это. Рому это прямо бесило.

– Это моя любезная Лисичка-сестричка, – хитрец указал на рыжую девушку. Он произнёс это с явной издёвкой. Девушка стукнула брата – судя по всему, ей не нравилось, когда он так её называет.

Рома бросил взгляд на хулиганский вид девушки: на ней были бордовые штаны с заплатками и такого же цвета майка; на поясе крепился маленький ножик. Особа носила чёрные перчатки с обнажёнными пальцами. Лисица выглядела хмурой и неразговорчивой.

– А это наша мудрая птица, лесной философ! – Лис с напыщенной важностью задрал палец к небу. – Госпожа Сова.

Напротив Ромы сидела девушка с каре. Она была одета в длинную серую свободную кофту, украшенную перьями у горловины, и идентичного цвета штаны, расширяющиеся к низу; изнутри виднелась белая ткань в складку, напоминавшая мягкий совиный пух. Больше всего поражало то, как наряды каждого из гостей гармонировали с образом их зверя. Девушка безучастно смотрела на стол, будто утонув в собственных мыслях.

"Может, она здесь самая нормальная?", – с надеждой размышлял Филатов.

– И наша хрупкая, нежная овечка – Ассоль, – закончил Лис.

Когда Ромка заходил на балкон, он не сразу заметил юную гостью. Только сейчас юноша обратил на неё внимание: в углу сидела милая девушка в маске агнца. Внешний вид новой знакомой был обыкновенным и ничем не выделялся, однако белоснежные локоны с выбивающейся тонкой косичкой и яркие зелёные глаза, наоборот, выделялись на фоне её скромной внешности. Взгляд молчаливой особы был опущен. Она нервно поправила оливковую жилетку и длинную юбку кофейного цвета; на поясе висела крошечная барсетка.

– Какая очаровательная! Сама невинность, – проворковал Лис. – Ну что, начнем игру, sehr geehrte Damen und Herren ?

Рому будто пчела ужалила. Какие ещё игры?! С кем он сейчас вообще находится на балконе?! Юноша резко встал:

– Это всё замечательно, но, может, вы снимите маски?! Или хотя бы имена свои настоящие назовёте?! Какие к чёрту Кабан, Лис, Сова?!.. Что за цирк?!

– Началось… – устало пробубнил Лис.

– Какие маски, милок? Это наши настоящие лица! – усмехнулась Лисица, скрестив руки на груди.

– Я это уже слышал! – он покосился на Лиса, вспоминая эти же самые его слова у озера. – Что вы вообще здесь делаете?!

– Нам стало скучно, и мы решили у тебя погостить. Разве мы тебе мешаем? – девушка не унималась. – Сядь на место и давай играть!

– А ты мне не указывай, Патрикеевна! – взъелся Рома. Он будто так и нарывался на драку. – А ты? – юноша обратился к Лису. – Чего ноги свои разложил? Убери со стола!

Ромка стукнул неприятного гостя по коленям.

– Ты руки не распускай, волчок! – тот встал и схватил Рому за край майки. – Я неясно в начале предупредил, что клыки твои повыдираю? Могу и лапы заодно!

Ромку как кипятком ошпарило. Он взмахнул руками, чтобы наконец «набить лисью морду», но неугомонную парочку разнял подошедший Кабан.

– Тихо-тихо! Ну… ну что ж вы… Угомонитесь!

Рома, тяжело дыша от гнева, с усилием воли сел на место. Лис тоже приземлился на стул, но всё равно закинул ноги на стол, невзирая на разгневанного Филатова.

"Вот гадёныш… Продолжай издеваться!", – злился про себя Ромка.

Пока беспокойная пара пыталась остыть, неожиданно подала голос Сова:

– А давайте в "Глушь" сыграем?

Собравшиеся приободрились и ещё больше повеселели; раздражённое настроение Лиса как рукой сняло, на его лице появилась хитрая улыбка.

Рома впервые слышал о такой игре. Брови юноши нахмурились – он был озадачен.

– Сова, объясни Ромашке правила игры, а я пока раздам карты, – протянул Лис с загадочной ухмылкой.

– Не-е-е-е-т, пусть Сова раздаст карты! – заскулила Лисица. – А то знаю я тебя! Подмешаешь всякое дерьмо всем в колоду!

Лис шикнул на сестру, чтобы она замолчала и не высказывалась так грубо. Та не стала пререкаться и, к всеобщему удивлению, послушно утихла.

Сова повернулась к Ромке. До чего ж она пугала своим видом! Маска на лице девушки выглядела так правдоподобно, что по телу Ромы пробежал мороз; из-под образа слабо мигали жёлтые глаза. Парень понял, что лучше сидеть тихо и не дерзить странным гостям, поэтому он тяжело вздохнул и стал смиренно слушать правила игры.

– Суть игры в том, что ты должен избавиться от всех карт, побеждая противника. Когда Лис перемешает колоду, он раздаст по шесть карт каждому игроку, а остальная колода будет лежать в центре рубашкой вверх, чтобы мы могли брать новые карты, – девушка помолчала, а затем продолжила: – На них будет изображён зверь и его характеристики. Ты должен "побить" карту соперника либо героем с большей силой, либо тем, у которого есть особое свойство. Если ты проиграл в раунде – забираешь все карты, которые сбросили противники. Ясно?

Рома утвердительно кивнул. Его заинтересовала «Глушь»: впервые парень сталкивается с такой игрой и в такой… интересной компании.

Лис филигранно мешал карты, как опытный крупье: они вылетали из одной руки в другую, словно живые, закручивались в небольшое торнадо и исполняли удивительные пируэты. Рома сидел, заворожённо наблюдая за происходящим, когда вдруг ему под нос упало шесть карт, перевёрнутых рубашкой вверх. На каждой из них была изображена тёмная ночь и мрачный, дремучий лес, над которым висела полная луна, излучающая ледяной свет.

Ромка взял колоду в руки и стал внимательно рассматривать карты: два зайца, кабан, летучая мышь, волк и сова. У каждого персонажа были написаны количество силы и его особенность. Юноша с большим интересом читал характеристики:

ЗАЯЦ

СИЛА – 2

ОСОБЕННОСТЬ: "БЕГУН". МОЖЕТ ИЗБЕЖАТЬ БОЯ, КАРТА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В РУКУ.

"Какая бесполезная карта! Их еще и две…", – недовольно размышлял Рома.

КАБАН

СИЛА – 8

ОСОБЕННОСТЬ: "РЫВОК". АВТОМАТИЧЕСКИ ПОБЕЖДАЕТ КАРТЫ СО СПОСОБНОСТЯМИ, ЕСЛИ ИХ СИЛА МЕНЬШЕ 7.

"О, это уже поинтереснее!", – парень улыбнулся и бросил взгляд на соперников, которые тоже рассматривали свои колоды, а затем продолжил читать дальше.

ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ

СИЛА – 4

ОСОБЕННОСТЬ: "НОЧНОЙ МАНЕВР". МОЖЕТ УЛЕТЕТЬ, ВЕРНУВШИСЬ В РУКУ ИГРОКА, ЕСЛИ ПРОТИВ НЕЕ ИГРАЕТ КАРТА С СИЛОЙ 7 И ВЫШЕ.

"Ой, ну это точь-в-точь как заяц, только посильнее", – Рома перечитал ещё раз и усмехнулся. – "Интересно, она правда может улететь? Хотя, я почему-то не сомневаюсь, что может…"

ВОЛК

СИЛА – 7

ОСОБЕННОСТЬ: "СТАЯ". МОЖНО СЫГРАТЬ СРАЗУ ДВЕ КАРТЫ, ВМЕСТО ОДНОЙ, ЕСЛИ В РУКЕ ЕСТЬ КАРТА С СИЛОЙ 3 И НИЖЕ.

"Это довольно неплохо!"

СОВА

СИЛА – 5

ОСОБЕННОСТЬ: "ДОЗОР". ПОЗВОЛЯЕТ ЗАБЛОКИРОВАТЬ АТАКУ НА ОДИН РАУНД.

Рома был полон любопытства, ему уже не терпелось поскорее начать игру. В глазах юноши пылал озорной огонёк; он оглядел соперников.

– Сильвупле, хозяин дома! – хмыкнул Лис и зыркнул на Ромку.

– Я? – тот немного растерялся, но тут же взял себя в руки и потянулся за «самой бесполезной картой» – «Зайцем».

– Э, а ставишь-то что? – Рома не успел выкинуть карту, как тут вмешалась Лисица.

– Нужно что-то ставить? – потупился тот.

Звери хором засмеялись.

– А ты как думал? Азартная игра всё-таки, – хитрая гостья подмигнула.

Парень стал думать, какую бы ему сделать ставку…

– Стул! – глупо, но это первое, что пришло ему в голову.

Лисица сконфуженно посмотрела на Рому и обозвала его идиотом. Юноша залился краской – и от смущения за свою глупость, и от злости на грубиянку. Он сжал кулаки.

– Рыжая, да чё ты рот свой никак не закроешь! – заохал Кабан. – Ну, паренёк впервые играет в «Глушь», не знает про наши ставки, а ты хамишь…

– Да даже дураку в голову не придёт ставить стул! – зашипела Лисица. – Нужно же иметь хоть каплю уважения к тем, кто к тебе пришёл… А он стулья ставит… – она небрежно сплюнула.

Рома недовольно запыхтел, с неприязнью поглядывая на противную особу.

– Хорошо-хорошо. Чтобы что-то поставить, для начала объясните, что будет, если я проиграю?

– Тогда… что-то потеряешь, – хмыкнул Кабан. – Но не переживай, мы не такие уж и жестокие. Обычно.

– Проигрывают воспоминания, страхи… а иногда и кое-что поважнее, – проговорила Сова всё тем же отстранённым голосом. – А выигрывают… свободу, ответы, силу. Всё зависит от того, что ты готов поставить на кон.

Лис потянулся к свечке на столе; её пламя слегка дрожало от ночного ветерка. В его глазах сверкнуло что-то тревожное:

– Ну же, Рома… Ты ведь уже здесь. Ты за столом. Ты выбрал «Зайца», поставь что-нибудь. Что ты готов отдать за победу?

Юноша сглотнул. Он понял, что ставки были нешуточными, а игра – непростой, но внутри у него шевелилось что-то большее, чем страх: жажда разобраться. В этих «зверях», в этом лесу, в себе. Он вдруг понял, что хочет играть. По-настоящему.

Он глубоко вздохнул.

– Я ставлю… – он на секунду задумался, и слова сами вырвались. – Надежду.

Сердце будто остановилось. Он сам не понял, зачем это сказал. Как будто кто-то вложил эти слова ему в уста. Надежда… она всегда умирает последней. И это первое, что Рома, не моргнув, поставил на кон.

На секунду наступила тишина. Звери переглянулись.

Лис довольно склонил голову; его улыбка была слишком острая, чтобы быть доброй.

– Интересная ставка, – протянул он. – Щедро. Посмотрим, кто из нас в итоге останется без надежды… или без хвоста.

Он щёлкнул пальцами. Карта "Зайца" упала в центр стола.

– Добро пожаловать в Глушь, Ромка, – сказал он. – И помни… здесь каждый ход имеет последствия.

Карты стали хлопать по столу одна за другой. В воздухе завибрировало напряжение.

Сидевший слева от Ромы Кабан выкинул "медведя", Ассоль – "летучую мышь", Сова – "крысу", Лисица выбросила "волка", а Лис – "кабана".

Затем случилось нечто невероятное: на глазах у Ромы карты, дрогнув в воздухе, вдруг вспыхнули зловещим пламенем и… ожили, обернувшись настоящими зверями! Мохнатые уши, влажные пятачки, блестящие зрачки, когти, шерсть… всё это возникало будто из дымки, из ничего, из карточной пыли. Маленькие лесные создания тут же принялись за свою странную игру – а может, даже за настоящую битву.

Кабан, хрипло всхрапнув, врезался в воздух и ринулся в отчаянную атаку – его цель: волк. Волк же пружинисто выгнулся, обнажил клыки и с рыком, от которого у Ромы зашевелились волосы, метнулся навстречу. Звери сцепились в яростной, дикой и беспощадной схватке. Зубы клацали, клочья шерсти летели в стороны, когти выцарапывали следы на дубовом столе, будто на чернильной бумаге.

Проворная летучая мышь металась в воздухе с тонким криком, высматривая цель, и описывала круги вокруг крысы, но та и не подозревала о нависшей угрозе. Увлечённая погоней за юрким зайцем, она петляла по периметру с неистовой решимостью.

А медведь… медведь лениво и нелепо развалился в сторонке, со скукой наблюдая за диким переполохом, будто бы он сам вовсе и не являлся участником сражения.

Лисица сидела, заливаясь задорным смехом; Сова – с ледяным равнодушием в глазах – безмолвно следила за происходящим. Ассоль выглядела напряжённой, будто сжалась в пружину, готовую вот-вот лопнуть, а Лис, чуть склонив голову и подпирая подбородок рукой, с лукавой усмешкой наблюдал за схваткой.

Рома оторопело раскрыл рот, не в силах вымолвить ни слова. Он-то думал, что это обыкновенная карточная игра! А оказалась настоящая битва гладиаторов1… Игроки выбирали карты и бросали их на стол, а судьба маленьких зверушек, оживших прямо у всех на глазах, никого не волновала.

Схватка начиналась с невинной возни, словно зверьки дурачились на потеху публике. Но с каждой секундой эта возня обретала пугающую кровавую серьёзность. Кабан, оглушённый, валился набок, а волк, не теряя ни секунды, жадно впивался в его глотку. Крыса, победив летучую мышь, с каким-то садистским усердием разрывала на куски её тонкие, почти прозрачные крылья. А бедный, жалкий заяц весь сжался и дрожал так судорожно, как осиновый лист в грозу.

У Ромки всё сжалось внутри, а лицо перекосило от омерзения и подступающей тошноты: горло сдавило, словно от невидимой петли, а по рукам пробежала дрожь. Юноша накрыл тыльную сторону руки своей ладонью, чтобы как-то унять судорогу, и прикусил язык, пытаясь скрыть свой внутренний страх от остальных.

Он обратил внимание, как гости отреагировали на исход первого поединка: Лисица с горящими глазами смотрела на зрелище, горячо облизываясь и чуть ли не захлёбываясь от удовольствия; Кабан тоже был заинтересован, чем же кончится схватка, но не был так одержим, как рыжая девушка.

Её брат уже наблюдал за битвой без всякого интереса и тоскливо произнёс:

– Скучно… Слишком предсказуемо!

Выражение лица Совы так и не менялось на протяжении всего раунда (Роме даже показалось, что девушка превратилась в невозмутимую каменную статую), а вот Ассоль отвернулась – не могла смотреть на ужас происходящего. Ромке стало мучительно жаль бедняжку: ей приходилось не только видеть, но и слышать всё это! Хрупкая, ранимая, она даже не попыталась возразить – смиренно подчинялась мнению большинства…

"Как вообще можно так спокойно на это смотреть?.. Эти – смеются, скучают… Им что, всё равно? А Ассоль… как она с ними вообще сидит? Она же с ума тут сходит от страха!"

В душе Ромы неожиданно пробудилось глубокое сочувствие к девушке. Он смотрел на неё, не отводя взгляда, и словно проникся её чувствами. И если Рома ещё мог выдержать весь ужас, происходящий у него на глазах, то Ассоль, с её хрупкостью и ранимостью, вызывала у него невыносимую жалость.

Терпение юноши было на исходе: видеть страдания такой нежной и беззащитной леди причиняло ему настоящие душевные муки.

Кабанья тушка испарилась в воздухе, как и тело летучей мыши, над которой так надругалась крыса. Глаза волка совсем обезумели: он, громко взвыв, помчался к грызуну, зубами схватил того за хвост, высоко подбросил и проглотил, даже не прожёвывая.

Заяц всё без конца дрожал, но, увы, настал и его черёд прощаться с жизнью, которая так жалко висела на волоске. У Ромки сердце сжалось за своего зверька! Волк стремительно приближался к ушастому, а тот подпрыгнул, обернулся картой и чудом вернулся в ладонь хозяина.

Хищник зарычал и заскулил от досады, злобы и бессилия, а затем заметался и, окончательно потеряв рассудок, помчался к медведю, который всё это время сладко дремал, так и не удостоив бой своим вниманием.

Нашёл с кем тягаться! Косолапый лениво приоткрыл глаза, неторопливо поднялся и рявкнул на клыкастого. Волк вздрогнул, поджал хвост – и испарился.

– Поганый ссыкун! – взвизгнула Лисица. – Тряпка! Да… да как ты мог?! Вонючая псина!

Ей было очень обидно за свою карту.

– Я так и не понял… – вмешался Рома. – Наша задача же избавиться от всех карт, верно? Так что ты орёшь?! У тебя минус одна карта! А вот у меня заяц вернулся в колоду…

Лисица в возбуждении тяжело дышала – всё никак не могла отойти от гнева.

За неё ответил брат:

– Ромка, ну, правила немного поменялись, чего же ты не понял?

– Когда это было?! – возмутился юноша. – Или я, по-твоему, оглох?! Сова мне говорила совсем другое! И характеристики тогда зачем на картах написаны, если здесь «естественный отбор»?! Какие-то бои без правил! Ещё и мухлюете!

Рома недоумевал: зачем тогда вообще говорить о правилах, если никто их не соблюдает и каждый играет как хочет? Или они с самого начала решили его обдурить?

Злость нарастала – Рома сжал кулаки ещё крепче.

На лицах гостей невольно проскользнула ухмылка после такой тирады; одна лишь Ассоль продолжала выглядеть напуганной.

– Ромашка, ну не от нас же всё зависит! Видишь ли, мы не в праве командовать зверушками… Да и мало ли что на этих картонках написано? – проворковал Лис, сделал паузу, а затем продолжил: – Ладно, чтобы тебе было понятнее: правила поменялись. Если ты соберёшь наибольшее количество смерт… выбывших карт, то ты победил!

Роме всё больше и больше не нравилась игра. Что за жестокость?!

– В таком случае, я больше играть не буду.

– Ну уж нет! – зашипела Лисица. – Играют все и до конца! У тебя твой попрыгун вообще не сдох, хоть и самый слабый! Ты же свою надежду поставил! Думаешь, теперь можешь просто так уйти? Или надеялся, что отделаться легко получится?

Рому передёрнуло от её слов, а потом в груди всё закипело. Он ненавидел, когда ему в лоб бросали такие уколы – особенно в самое уязвимое.

Он ударил по столу и рявкнул:

– Играем!

Девушка ухмыльнулась и самодовольно скрестила руки на груди. Она даже немного успокоилась.

Тем временем крошечный медведь лениво распластался на столе, не проявляя малейшего интереса к предстоящему поединку. И правда: какие у него могут быть соперники? Сплошные мухи, да и только!

Игра тянулась долго.

Сначала Рома ощущал лишь отвращение. Всё это казалось ему чем-то жестоким, почти варварским – будто он имел хоть какое-то право вершить судьбы зверушек. Пусть они и карточные, но выглядели пугающе живыми. Рома не мог избавиться от чувства, что участвует в чём-то неправильном – и потому играл сдержанно, с большим желанием поскорее закончить, отстранённо, будто извиняясь за каждый ход.

Но время шло, иллюзия реальности начала тускнеть; звери перестали казаться живыми – стали образами, личинами. Рома отпустил тревогу и постепенно привык.

Он понял: это всего лишь игра.

И вот теперь он сидел, увлечённо следя за партией, с азартом роняя карты на стол, будто бросая вызов самой «Глуши». Он смеялся, поддевал соперников, спорил, блистал тактикой и дерзостью. В нём проснулась уверенность – хищная, хлёсткая, как плеть.

Он больше не сопротивлялся. Он играл по их правилам. И, кажется, ему это даже начинало нравиться.

– Ну-ну… Кажется, ты не так прост, как казался! – одобрительно свистнул Лис.

– А ты не такой крутой, как строишь из себя, – парировал Ромка, и в этот момент почувствовал, как напряжение окончательно рассыпалось. Он вдруг понял – ему весело.

Сова наблюдала молча, но её глаза прятали огонёк азартного интереса. Лисица ругалась, Лис подмигивал Роме после каждого удачного хода, Кабан тряс головой из-за каждой потери. Ассоль пока не вымолвила ни слова, но, казалось, ловила каждый момент.

Когда партия подходила к концу, у Ромки осталась всего одна карта – "сова".

– Опа, финал! – Лис вытянул карту и выложил "летучую мышь". – Ну что, Ромашка, как сыграешь?

Рома вздохнул, глядя на карту в руке. "Дозор". Если использовать способность правильно – можно продержаться.

Он выложил "сову", посмотрел на маску Совы напротив и подумал, как странно: не зная её настоящего имени, он ощущал от неё… поддержку.

– Блокирую атаку, – спокойно сказал юноша.

Когда бой зверушек подошёл к концу, они один за другим стали исчезать, словно дым, уносимый ветром. В воздухе не осталось ни следа от недавней схватки – только Ромкина сова ещё парила над полем боя, одна, как последний страж. Но, заметив, что врагов больше нет и ей незачем оставаться, она тихо свернула крылья, мелькнула светлой тенью – и тоже исчезла.

– И… ты выиграл раунд, – Ассоль кивнула. – А значит, и игру. Карты закончились.

На балконе повисла тишина. Все уставились на Ромку.

– Ну… это всё? – неловко спросил он.

Рома удивился, когда Лис по щелчку пальцев вернул все выбывшие карты и развернул их на столе в форме полумесяца. Хитрец откинулся назад, с удовольствием разглядывая юношу.

– Всё? Всё?! Да ты только что прошёл инициацию, дружище!

– Какую ещё инициацию?

Кабан хлопнул его по спине.

– Добро пожаловать в Глушь, Ромка.

Парень замер.

– В какую Глушь? Вы вообще кто?!

Сова встала и аккуратно собрала все карты.

– Не "кто", а "что", – произнесла она. – Мы остатки старой игры. Живём в тени леса. Каждый из нас – часть Глуши. Мы приходим к тем, кто однажды увидел её по-настоящему.

Рома был окончательно сбит с толку. Он совсем не верил словам девушки: считал, что она несёт полную чушь, нарочно говоря загадками, и был уверен, что его в очередной раз пытаются надурить. Какие ещё "остатки старой игры"? "Живут в тени леса"? И что же это значит? Почему раньше он их никогда не встречал? Какую "Глушь" он увидел по-настоящему?

Мысли с грохотом расплескались – словно сосуд, разбившийся о каменный пол, – и теперь его осколки звенели в ушах, больно стучали в висках, сбивали дыхание. Ромка не понимал, что происходит. Почему Звери вдруг так переменились? Их непредсказуемое поведение вызывало сплошные вопросы… А больше всего угнетала непонятная "инициация"! Ромка же так опасался этой "секты", а в итоге попал в их ловушку! Вот дурак…

Ассоль подняла взгляд, и впервые за всю ночь её губы чуть дрогнули в подобии улыбки.

– Ты сам нас позвал. Просто не знал об этом.

Растерянный юноша не шевельнулся. Лис встал, подошёл к Роме и пожал ему руку. Его маска глядела прямо в душу.

– А теперь, братец, тебе предстоит понять: Глушь – не только игра. Это… чуть больше. А надежда – самая редкая валюта. Её ставят только те, кто уже готов потерять больше, чем думает.

– А если я не хочу? – хрипло спросил Рома, сам не понимая, он сейчас подыгрывает или искренне начинает верить в происходящее.

– Уже поздно, – Лисица фыркнула. – Карты разыграны.

И в этот момент лампочка над балконом мигнула и лопнула. Погас свет. Но даже во тьме Рома чувствовал: они всё ещё здесь. Сидят рядом. Смотрят. Ждут следующего хода.

И в этой темноте он почему-то уже не боялся.

VII. Недосказанности.

Рома проснулся с тягучей, нудной болью в голове – та стучала в висках молотком, не давая мыслям собраться в кучу. Во рту будто раскинулась настоящая пустыня Сахара: сухо, жёстко, горько; глаза саднило, словно их тоже пересушил палящий зной. Юноша с кряхтением поднялся с постели и побрёл в ванную, мечтая только об одном – о воде.

К счастью, из крана текла чистая, родниковая, но Ромка в тот момент был готов испить хоть из лужи – жажда терзала беспощадно. Он жадно припал к струе: прохладная влага стремительно скатилась по горлу, разлилась по телу сладкой волной облегчения и добралась до самого желудка, – в эту секунду ему казалось, что ничего на свете нет вкуснее.

Он небрежно провёл мокрой, холодной рукой по лицу и волосам, затем оперся о раковину. Рома посмотрел на себя в зеркало:

– Ну и рожа! – протянул он и, скривив рот, продолжил рассматривать свою физиономию.

Память медленно возвращалась, будто кто-то вяло пролистывал страницы затёртого сна. Ромка вспоминал, что происходило накануне… но всё выглядело чересчур странно. Сон? Да, вероятно. Тогда почему сердце бьётся чаще обычного, а голова ходит кругом? Ну да, после дурного сна бывает и не такое, особенно в последнее время. Сны мучили его всё чаще, и просыпался он от них с точно такой же слабостью, с точно такой же тоской…

Но сейчас было иначе. Совсем иначе. Всё ощущалось слишком правдиво и пугающе детально. Слишком живо. Даже запахи… будто они были. Он стоял посреди комнаты, словно в зыбкой пелене.

Что, если это был не сон? Что, если…

Ромка сглотнул и нехотя посмотрел в сторону балкона. Сердце сжалось. Может, всё же стоит проверить?..

Рому одолевали сомнения. Ему слабо верилось, что незваные гости на самом деле приходили, а если и приходили, то… То что? Что дальше делать? А вдруг эти ненормальные придут ещё раз? И в эту ночь тоже? "Добро пожаловать в Глушь"…

Юношу всё ещё охватывали смешанные эмоции: Звери продолжали будоражить его разум и вызывать множество вопросов. Ромка пока не мог понять, рад он таким изменениям или нет.

Ладно, для начала нужно разведать обстановку на балконе. Может, карты остались? Или Сова оставила своё перо?

Юноша дёрнул за ручку двери. В первые секунды сердце будто защемило от лёгкого разочарования: никаких намёков на вчерашнюю игру или какое-либо присутствие Зверей. Ромке, к собственному удивлению, слегка стало обидно, что произошедшее за ночь оказалось лишь плодом его воображения. Он поднял взгляд к потолку – лампочка была разбита.

Рома загорелся внутри. Вот оно – доказательство, что всё происходило наяву! И Звери, и игра были настоящими! Или всё-таки нет? Лампочка могла лопнуть случайно. Ромку мучили сомнения: действительно ли «Глушь» была правдой и что он испытывает по этому поводу – восторг или нет?

После завтрака на скорую руку Рома сел на ступеньки у центрального входа дома. Он размышлял, подперев рукой подбородок, о странностях прошедшей ночи.

Воспоминания захлестнули его с новой силой, и он почувствовал непреодолимое желание поделиться всем с Лёвой, чтобы убедиться, не сошёл ли он – Ромка Филатов – с ума, и справиться со шквалом мыслей: тяжело хранить такое внутри! Лёва же приятель ему, верно? Рома пока не мог назвать его другом – слишком рано. Скорее товарищем. Он-то поймёт? Или хотя бы успокоит, сказав, что это всё выдумки?

Рому больше всего терзала удушливая неизвестность, из-за которой он чувствовал себя брошенным в пустоту.

Воодушевлённый, Ромка зашагал к Лёвкиному дому. Пройдя вдоль широкой тропинки, парень завернул на территорию соседа, подошёл к двери и постучался: ответа не последовало. Он постучался ещё раз – всё без изменений. Тогда Рома стал ждать: присел на порожки и тяжело вздохнул.

"Ну вот почему, когда он нужен, его нет?", – с досадой думал Ромка.

Ждать долго не пришлось – дверь открылась. Юноша встал, глаза его радостно засияли, а затем он смутился, увидев перед собой Михаила Григорьевича.

– Ромка? – мужчина оглядел соседского мальчишку с ног до головы. – Здравствуй, какими судьбами?

– А… здрасьте. Лёва дома?

– Под сенью родного крова, – неоднозначно хмыкнул Громов.

Рома заглянул в его маленькие карие глазки-пуговки. Они были всё такие же пустые и всё с таким же неестественным блеском.

– А можете его позвать, пожалуйста?

Михаил Григорьевич недолго выдержал зрительный контакт и тут же отвёл взгляд; его дальнейшие реплики были обращены будто не к Роме, а куда-то в пустоту или под его ноги.

– Позвать тебе Лёву? – сосед неожиданно повысил голос, вздёрнул бровь и склонил голову набок. Интонация звучала странно. Он покосился куда-то внутрь дома, на второй этаж. – Ну ладно, зову. Лёва! Тебя тут дожидается один отрок, – затем вздохнул, пытаясь скрыть раздражение, правда непонятно на кого, и прикрикнул: – Ты скоро?! Пока я не передумал!

Рома опешил от резкой смены настроения соседа, но, не успев поразмышлять об этом, увидел в дверях Лёву. В нём было что-то не то: выглядел он вроде как радостным, но если приглядеться – улыбка была натянута, а в глазах таилась хорошо скрытая тревога. Товарищ вышел на улицу, и дверь за ним грубо захлопнулась.

– А… это?.. – Ромка совсем опешил и вопросительно показал на дверь.

– Да забей! – рассмеялся Лёва и сразу сменил тему. – Что хотел? Впервые ты сам ко мне пришёл!

Они зашагали вдоль тропинки в сторону дома Филатовых, и Рома, набрав воздуха, выпалил:

– Ты не поверишь, что со мной произошло! Только не смейся, потому что я сам понимаю, что звучит это как полный бред… Но я всё никак не могу успокоиться! Я не понимаю, как что-то такое, – Рома взмахнул руками, – может быть настоящим! Но оно такое правдоподобное! Это было и странно, и страшно, и даже весело, честно! А они… до чего же они стремные! Маски! Карты! Глушь! Бррр! Может, я сбрендил?.. Но ты должен меня успокоить, вдруг они опять придут? А я сам не знаю, хочу ли…

– Ром, ты о чём вообще? – Лёва оторопело посмотрел на товарища и нервно хмыкнул. – Давай по порядку… Что произошло? Ты можешь объяснить, а не нести чепуху? Успокойся и рассказывай, а то я ни-че-го не понял… – юноша выглядел обеспокоенным Ромкиным возбужденным состоянием.

Неловкий смешок сорвался с уст парня. Тот перевёл дыхание. Выжженная поляна, лагерь, карты, Звери… Всё это слишком странно.

"А может, если мы туда сходим, я хоть пойму, что это всё – просто игра воображения…", – мелькнула мысль у Ромки. Внутри шевельнулось то ли раздражение, то ли любопытство.

Филатов хотел что-то сказать Лёве, но в это время машина остановилась возле ворот – родители Ромки вернулись. Из автомобиля вышел отец, открыл ворота, а затем заехал на территорию дачи.

Рома, ничего не ответив Лёве, посмотрел ему в глаза, намекая, что ещё не закончил и обязательно всё расскажет, и пошёл навстречу родителям.

– Ну, Ромка! – широко улыбнулся Владимир Николаевич и похлопал сына по плечу. – Рассказывай, как провёл день без нас.

– Да ничего особенного, – пожал плечами юноша. – С Лёвой в заброшенный лагерь ходили.

Подошедший Лёва поздоровался со старшим Филатовым, тот пожал ему руку.

– Это дело хорошее! Эх, где мои годы…

Беседа продлилась недолго. Отец рассказал, что они купили в городе; мать что-то лучезарно проворковала и задала какой-то вопрос Лёве, потом они все вместе что-то обсудили…

Когда родители наконец ушли в дом, у молодых людей появилось время поговорить, но тут послышались крики с соседского балкона:

– Лев, сколько можно болтать?! – это был злобный Михаил Григорьевич, чей голос звучал, как сталь, а обращение к сыну по полному имени говорило о плохом настроении мужчины. – Я тебе сказал недолго – мы с тобой не договорили! Бегом домой!

В глазах кудрявого юноши мелькнули страх и волнение. Он растерянно посмотрел в сторону своего дома, затем на Рому, виновато вздохнул – ему нужно было бежать. И тогда, сам не зная зачем – может, просто не хотел отпускать друга, – Филатов положил ему руку на плечо и сказал:

– Пошли ночью в лагерь. Проверим – там ведь ничего страшного, да?

Лёва поморгал, ничего не ответив, словно мысленно уже прибежал домой, и рванул в сторону своей дачки.

Роме стало и без того кисло на душе из-за странных предчувствий и различных подозрений: необычное поведение Михаила Григорьевича, его грубость по отношению к Лёве и спешка товарища уйти домой…

Ромке стало грустно, что он так и не успел ничего рассказать приятелю:

"У него, видимо, и своих проблем хватает… Не знаю, что стряслось у них в семье, но лучше не буду забивать ему голову этой бредятиной. Ему сейчас явно не до Зверушек каких-то".

Ромкино сердце пронзило давно забытое, остро жалящее чувство: впервые за долгие годы он был готов поделиться чем-то сокровенным (да, даже такой ерундой), тем, что тревожило его… Но опять он не вовремя. Рома не винил ни в чём Лёву, просто понял, что не стоит говорить ему о таких глупостях, когда у человека есть проблемы поважнее…

VIII. Тени лагеря.

Вечер опускался быстро. Воздух стоял густой, как смола, и мысли Ромы путались. Он всё ещё не мог забыть странности последних дней: Звери, "Глушь", лагерь…

Заброшенный лагерь.

Может, там и правда осталось что-то ещё, помимо старого фортепиано? Рому кололи странное предчувствие и невыносимое любопытство. Ведь ночью всё другое, правда?

Надо идти. Но одному – страшно. И опасно. А Лёва… Лёва даже не ответил на предложение. От этого становилось только обиднее. Значит, придётся снова лежать в постели и изнывать от догадок.

Ночь подкралась незаметно. Рома ворочался, потом сдался и пошёл на кухню за чаем. Тьма за окном стояла такая густая, хоть глаз выколи! Парень старался не смотреть на улицу, чтобы не дразнить воображение. Но мысли сами тянулись туда: всплывали лица в масках, отблески костров, полузабытые голоса.

По коже пробежали мурашки – и вместе с ними вспыхнуло то самое знакомое чувство: страшно, но хочется знать.

Тихий стук в стекло.

Рома вздрогнул. Посмотрел – и отпрянул.

– Лёва! – прошептал он, едва не выронив кружку.

За окном стоял кудрявый юноша, прижимаясь лбом к стеклу.

– Пойдём? – едва слышно донеслось сквозь преграду. – В лагерь.

Рома загорелся. Лёва всё-таки пришёл! Филатов бросился в прихожую, накинул олимпийку, взял фонарик, обулся и, стараясь не шуметь, выскользнул наружу. Друзья дали друг другу "пять" в знак приветствия.

– Ты меня напугал… – признался Ромка. – И вообще, я был уверен, что ты не придёшь.

– Вот такой я непредсказуемый! – улыбнулся Лёва. – Ну так что, идём? А то ты меня заинтриговал!

Рома решил ничего не объяснять. Пускай товарищ думает, что этот ночной поход – только чтобы "пощекотать нервишки".

Вокруг стояла тишина, было слышно только стрекотание скромных сверчков. Воздух растекался густой, влажной пеленой. Свет фонариков, как нож по мраку, разрезал ночную тьму. Лёгкий ветерок нёс за собой терпкий запах хвои и смолы. Молодые люди не проронили ни слова, пока шли к лагерю. Рома внимательно прислушивался к каждому звуку. По правде говоря, ему было до ужаса страшно.

Лёва и Рома пробирались по заросшей дорожке – в этом мраке они всё-таки нашли заброшенный лагерь. Воздух лип к лицу, а сосны стояли, как тени солдат. Та же табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ" и ржавый забор, через который парни мигом перелезли.

Корпуса лагеря казались выше, чем днём, будто выросли за эти часы.

– Днём было не так… – прошептал Лёва.

Рома промолчал. Он сам всё ясно видел – и от этого становилось ещё жутче.

Парни шли по длинной дорожке. Свет фонариков разрезал кромешную темноту: те же синие ветхие домики, которые ещё днём казались безобидными, теперь выглядели устрашающе, как чьё-то логово. Высокие деревья вытягивали костлявые лапы, а среди густых кустарников слышался шорох.

Рома и Лёва не стали заходить внутрь домиков, так как ещё днём убедились, что там нет ничего интересного…

Или всё-таки нет?

Их взгляды приковало строение бирюзового цвета – его они ещё не видели. Окна – пустые, без стёкол, но выгоревшие занавески всё ещё висели.

– Смотри-ка… Может, это вожатская? – предположил Лёва.

– Возможно, – хмыкнул Рома, почесав затылок. – Давай зайдём?

Когда Лёва открыл дверь, она жалобно скрипнула, и изнутри дохнуло запахом плесени, мокрого дерева и старой бумаги. Оба зашли внутрь. Всё застыло, как в музее, где давно никто не был. Две кровати, которые, вероятно, изодрали бродячие собаки; трухлявый покосившийся шкаф и тумбочка у окна.

На подоконнике – ржавая, покрытая плесенью и паутиной кружка с засохшими остатками чая; рядом перевёрнутая табличка: "Старший вожатый". На стенах – пожелтевшие стенгазеты: детские рисунки, заметки, лозунги. "Наш дружный третий отряд!" – гласил один плакат, а на фото дети стояли в ряд, улыбающиеся, но глаза у некоторых были вырезаны ножницами.

– Ну и жуть! – невесело хохотнул Лёва, коснувшись фотографии. – Кто так прикалывается?

На другом листе – обрывок заметки: "…летняя смена завершилась трагедией…"

Газета порвана, но видно несколько слов:

“…в реке найдено тело девочки…”

"…мальчик заперся в спальне отряда и устроил поджег…"

“…руководство лагеря решило…” – дальше всё смазано.

– Что-то тут не всё так радостно… – протянул Рома.

– Не зря мы сюда пришли! – в глазах Лёвы сверкнула тень задора из-за подступающего адреналина, но тут же потухла. – Детей жалко… Видишь?

Он указал пальцем на другую вырезку из газеты и прочитал:

– "Трагедия в лагере "Сосновый Бор"…" так… "Ребёнок не вернулся с прогулки…", "Подросток покончил жизнь…" какая жесть!

– Газета какая-то жуткая… – заметил Рома.

Он открыл отсыревший ящик и достал сырую тетрадь в коричневом переплете "Отчёты о дежурствах", стряхнул с неё пыль и развернул. На первой странице аккуратный, почти детский почерк:

1 июня. Приняли отряд. 42 ребёнка. Погода ясная.

А потом даты идут всё мельче, строчки кривее, чернила размазаны – и последняя запись обрывается:

15 августа. (клякса) пропал ночью.

Рома провёл пальцем по строке – бумага вздулась, будто кто-то писал на мокрой поверхности.

В этот момент в окне что-то промелькнуло. Он вздрогнул и резко поднял голову.

– Ты чего? – приподнял бровь Лёва.

– Да ничего… – промямлил Рома, но голос дрогнул. Он снова глянул на окно.

Напротив вожатской, где они стояли, виднелся ещё один домик – синий, перекошенный, с выбитыми стёклами. Подобные они уже проходили, только этот стоял отдельно, будто спрятанный.

Тень мелькнула снова. На этот раз – прямо в окне.

– Ты это видел?! – выдохнул Рома.

– Что именно? – нахмурился Лёва.

– Там… кто-то был. Вон в том доме.

Лёва подошёл ближе, прижался к стеклу и посветил фонариком. Свет скользнул по облезлой краске – и погас.

– Хм. Синие домики – это же спальни отрядов… Но этот стоит не там, где остальные, – пробормотал он. – Мы ведь все проходили в самом начале. Почему этот – напротив вожатской?

Он обернулся к Роме, но тот смотрел куда-то мимо.

– Может, пойдём проверим? – тихо спросил Филатов. Слова вырвались сами, прежде чем он успел подумать.

– А пошли!

Ребята вышли из вожатской и направились к синему домику. Внутри у Ромы клубилось всё сразу – любопытство, тревога, азарт. Что-то в нём уже знало: там, внутри, они найдут нечто важное. Пальцы покалывало, живот скрутило от подступающего волнения.

Лёва и Рома зашли внутрь. Оба молчали. Фонарь дрожал в руке. Лёва посветил на стену – из темноты выплыла стенгазета: "Наш отряд – дружный отряд!"

Как и в вожатской, фотографии облезли, лица побелели, глаза выцвели.

– Хотя бы тут не вырезаны, – цинично заметил Рома.

Под снимками подписи: "Лёша, 16 лет. Самый ловкий", "Оля, 16. Поёт, как соловей"…

Рома осторожно вёл фонариком по стенам. Свет выхватывал то пожелтевшие плакаты, то покосившиеся шкафчики, то старые тряпки на гвоздиках, то сломанные кровати. Всё казалось замершим, будто люди ушли отсюда не двадцать лет назад, а всего пару часов.

– Бр-р… – Лёва поёжился. – Как тут сыро… Даже не верится, что когда-то здесь спали дети.

– Ну они явно спали не с разбитыми окнами, – фыркнул Ромка.

Его взгляд зацепился за новый снимок в углу комнаты. Он не успел рассмотреть фотографию внимательно, но ему будто почудилось знакомое лицо. Филатов направил фонарик прямо на изображение – и в ту же секунду свет вспыхнул и погас.

В темноте Рома почувствовал дыхание – близко, почти у щеки. Не Лёвино.

– Ром, может, пойдём отсюда? – голос товарища дрогнул. У него фонарь тоже погас.

Филатову стало не по себе. Сердце колотилось, но гордость не позволяла бежать первым. Он попытался выдохнуть спокойно и шагнул к выходу. Пол под ногами жалобно скрипнул.

Они вышли наружу. Лагерь освещали только звёзды, и без фонарей ребята чувствовали себя слепыми котятами. Они присели на бетон, пытаясь починить единственный источник света.

Лёва достал батарейки, растёр и снова вставил – ничего.

– Ну же… – пробормотал он. – Давай…

Пока Лёва возился, Рома смотрел по сторонам. Всё вокруг будто дышало – домики, деревья, земля под ногами. Днём здесь было тихо, даже уютно, но ночью лагерь словно ожил – и дышал паром из-под земли.

Всё слишком странно и подозрительно… Пропажа детей, трагедии лагеря… Сколько раз Рома приезжал в Сосновый Бор, а совершенно ничего не знал об этих историях?

Шорох. Шёпот. Тихий смех.

– Кто здесь?! – вскрикнул Рома.

Лёва подскочил.

– Ром! Ты… зачем орёшь?!

– Э-э… Я… Показалось, – выдавил он.

И тут фонари замигали.

– О! Заработал! – обрадовался Лёва, хлопнув по корпусу. – Ну, теперь точно можно домой.

Рома резко поднялся. Земля под ногами была шероховатой, будто обугленной. Ни травинки. Ни цветка.

Он опустил взгляд – и понял. Круглая поляна. Та самая.

Внутри похолодело.

– Да… пошли, – торопливо сказал он и зашагал к тропинке.

Когда они перелезли через забор, Рома почувствовал, как будто сбросил с плеч груз.

Холодный ветер тронул волосы, пригладил их. Лес стоял неподвижный, огромный – и веял странным, ледяным покоем, будто знал, что они вернутся.

IX. Порхание мыслей. Неожиданная встреча.

Послезавтра в семье Филатовых праздник – Владимиру Николаевичу исполняется сорок шесть лет! И в честь этого события дом наполнится близкими друзьями, родственниками и знакомыми семьи именинника, а так как дача в Сосновом Бору большая и имеет множество комнат, все желающие даже смогут остаться на ночь.

Разве это не здорово? Что может быть лучше, чем встретить этот особый день в кругу любящих людей в прекрасном Сосновом Бору, который притягивает своей чарующей природой и лечебным воздухом хвойных деревьев? Это настоящее счастье – иметь возможность приехать сюда хотя бы на денёк, что уж говорить о летних каникулах! Поэтому семье Филатовых могли бы многие позавидовать, но радушные хозяева всегда рады принять гостей в своём доме.

Дни тянулись для Ромки очень медленно и размеренно. Он лежал на берегу озера и предавался раздумьям – впрочем, как и всегда. Юноша сорвал травинку и, небрежно зажав её в зубах, принял вид степенного пастуха. Его голову не покидали мысли обо всех странностях, произошедших с ним так внезапно за последние дни: таинственные Звери, "Глушь", ночные игры в карты, подозрительный отец Лёвы, жуткий заброшенный лагерь… Всё навалилось на несчастного Ромку! Порой парню становилось страшно: вдруг он вовсе сошёл с ума?

Изначально Рома шёл ночью в заброшенный лагерь из простого любопытства – ему казалось, что эта вылазка поможет развеять странные мысли, пролить свет на недавние события, стереть туман подозрений. Но всё вышло наоборот: тайна стала ещё глубже, а тьма – гуще. Теперь лагерь «Сосновый Бор» вызывал у него не просто интерес, а липкий страх. Слишком многое в прошлом этого места не укладывалось в разум: внезапные смерти, самоубийства, пропавшие дети… Трагедия словно впиталась в землю – и Рома чувствовал, что этот мрак ещё живёт под слоем травы и пыли.

Странные Звери вызывали у него двойственные чувства: страх и любопытство. И после первой, и после второй встречи Ромке хотелось больше никогда не видеть их ужасные морды, но в то же время ему было интересно узнать, почему они здесь, в Сосновом Бору. Они всегда здесь были? Как же они притягивали Рому своей таинственностью – и всё же до сих пор пугали своим существом, несмотря на ту самую ночь…

И вот сейчас он лежит на том самом месте, где всё началось. Здесь, возле озера, он впервые повстречал Лиса – того, что говорил загадками, запугивал чем-то неизбежным, что Роме предстоит узнать… а после плут просто испарился. Как бы парень ни недолюбливал Лиса, сейчас ему очень хотелось почувствовать присутствие Зверя, закатить глаза от любого его слова и, в конце концов, "побить наконец эту лисью морду". Последнее хотелось в особенности! Ромка невольно усмехнулся: наверное, ему просто скучно – вот в голову и лезут всякие странные желания. Всё-таки кто знает Зверей с их намерениями…

Парень вновь вспомнил ту странную ночь, когда он играл с этими чудаками в необычную карточную игру. Тогда Рома поставил надежду перед Зверями, но останется ли она с ним даже после победы "Глуши"?

С берега донёсся плеск воды – будто кто-то невидимый бросил камень. Юноша скрестил руки на груди и тяжело вздохнул. Он вспоминал слова новых знакомых: "Глушь – не только игра. Это… чуть больше", "Уже поздно. Карты разыграны" … Странная компания! Кабан, Сова, Лис, Лисица и девушка в маске агнца… Тут же в голове возник образ бедной Ассоль – единственной из Зверей, к кому Ромка не испытывал недоверия или неприязни, а наоборот – жалость и сострадание. Как она вообще очутилась в шайке этих подозрительных чудаков? Всё же Рома не хотел полностью доверять им – да и самому себе – несмотря на увлекательную игру, которая изначально вызывала не самые приятные чувства, а потом так неожиданно понравилась…

Ветер шевельнул траву, и на мгновение показалось, что шепчет сам лес. Будто вспоминал чьё-то имя. Будто звал.

Но всё-таки… неужели Ассоль насильно затащили в секту (а Рома всё же был убеждён, что это секта!) и нацепили маску агнца на нежное личико девушки? Юноша тут же засмущался от этих мыслей: он ни разу не видел её лица, но был уверен, что она прекрасна… Странный интерес не давал Филатову покоя: парню казалось, что помимо любопытства к загадочной особе в сердце таилось что-то ещё… Что-то, что может вспыхнуть ярким пламенем и обжечь всё тело, душу и сердце. И никогда не предугадаешь, когда это пламя вспыхнет. Поток мыслей уносил Рому то к одному берегу, то к другому, а потом и вовсе заставлял закружиться в водовороте – и сладостно утонуть, и очнуться от страха: этот порыв нельзя предсказать. Никогда не узнаешь, с какой силой он унесёт тебя – и на сколько дней, недель, месяцев или лет…

Юноша тут же отбросил всевозможные фантазии и тяжело вздохнул. Он пытался убедить себя, что этот странный интерес – всего лишь иллюзия. Но сердце всё равно тосковало… Рома смотрел на бабочку, навязчиво порхающую рядом, и пытался понять, отчего в груди такая лёгкая печаль. Казалось, он что-то забыл – будто прекрасное чувство когда-то жило в нём, но исчезло.

Казалось, его сердце когда-то само было бабочкой: летало над бескрайними полями, полными душистых цветов, и всё тянулось к одному-единственному бутону – тому, что светился теплее остальных. К тому, который хотелось оберегать, но к которому он так и не решился приблизиться. Он только смотрел издалека, питая себя робкой надеждой.

И вот, когда наконец осмелился… цветка уже не было.

В груди вспыхнул пожар – пожар сердца. Он горел ослепительно, не оставляя ни воздуха, ни сил, и в то же время прекрасно знал: это пламя быстро погаснет, сжигая всё до последнего. А пепел потом закопают глубоко под землю – без следа, без имени, без памяти.

Бабочка прожила недолго. Её крылья, как и Ромкино сердце когда-то, сжали в кулаке, а пыльца с них осыпалась на землю. Парень заплакал. Искренне, по-настоящему заплакал, сам не понимая – из-за бабочки или из-за себя.

⋯

Два дня пролетели для Ромы как в тумане – будто кто-то приглушил звуки и разлил по воздуху густую, липкую тишину.

С Лёвой он почти не общался после той ночной прогулки: не хотел навязываться, отвлекать товарища и тем более вмешиваться в его дела. Рома всё чаще вспоминал холодный, злой голос Михаила Григорьевича, его тяжёлый взгляд, от которого Лёва тогда побледнел. Что бы между ними ни происходило – явно было нечто, о чём Громов-младший старательно молчал. Ромка не знал, как себя вести, поэтому просто держался в стороне.

Ничего странного тоже не происходило: Звери словно исчезли, растворились вместе с ночными кострами и песнями. Даже лес будто затих, затаился. Роме порой начинало казаться, что всё это ему и вправду привиделось – игра, маски, Ассоль. И от этой мысли было странно: где-то глубоко внутри шевелилось разочарование, но вместе с ним – и лёгкое, почти постыдное облегчение.

Сегодня у Владимира Николаевича был праздник. Большой стол на заднем дворе дачи утопал в изобилии: фрукты, мясные и сырные нарезки, домашние соленья – всё переливалось под солнцем, пахло летом и счастьем. Основная часть гостей ещё только собиралась приехать, а первыми, как и ожидалось, пришли Громовы.

Отец Ромы с распростёртыми объятиями встретил Михаила Григорьевича: они громко рассмеялись, обменялись крепкими рукопожатиями, и сосед с важным видом вручил Филатову швейцарские часы – подарок "настоящему мужчине". Перед этим, конечно, не забыл произнести длинную тираду, где чередовались дифирамбы и шутки. Лёва сказал несколько доброжелательных слов – и мужчины вскоре ушли к мангалу. Судя по приподнятому настроению старшего Громова, старый конфликт с сыном будто бы канул в прошлое.

Рома стоял в стороне, наблюдая. Его не оставляла мысль: правильно ли он поступил, что за эти дни так ни разу и не подошёл к Лёве, не спросил, всё ли у него в порядке? После той сцены с Михаилом Григорьевичем стоило ли вмешаться? Или наоборот – правильно, что не вмешался?

Эти вопросы душили, пока Рома наконец не решился. Он глубоко вдохнул и подошёл к товарищу. Лёва выглядел так, словно у него не было никаких семейных проблем, будто между соседями не было неловких пауз – улыбался, шутил, держался легко и беззаботно.

Рома почувствовал, как отпускает напряжение: может, действительно всё в порядке? Обычные семейные разборки – с кем не бывает? Поругались, помирились… А в прогулке по заброшенному лагерю не стоило искать скрытый смысл: в любом подобном месте можно найти любую "жуть" или страшную историю.

И всё же – где-то внутри, под этой лёгкостью, теплилось сомнение. Слишком уж естественной казалась непринуждённость Лёвы.

Молодые люди теперь увлечённо разговаривали друг с другом, и Рома почувствовал, что начинает ещё больше привязываться к Лёве. Кудрявый приятель и вправду был словно "луч света в тёмном царстве": Ромка давно не встречал такого жизнерадостного, позитивного, доброго и отходчивого человека. От этого внутри становилось волнительно и даже немного страшно – ведь он давно разучился доверять и тянуться к кому-то. Но в этот раз Рома был готов рискнуть и поддаться этому новому чувству дружеской близости.

– Лёв, а ты на меня не злишься? – внезапно спросил он, под давлением мук совести. Почему же у Ромы было так неспокойно на душе, что он ни разу за эти дни не спросил, что же случилось у соседа?

– Ты о чём? – удивился тот и почесал голову.

– Ну… – Ромка понизил голос, чтобы кроме Лёвы его больше никто не услышал. – У тебя же что-то случилось, нет? Батя твой недавно был такой злой…

Лёва неожиданно рассмеялся:

– Забей! Пустяки, – глаза заблестели, а затем он будто опомнился. – О, а помнишь лагерь?

– Давай забудем, – мягко улыбнулся Ромка, но сердце кольнуло. Не хотелось об этом думать.

– Ты так сильно испугался, что ли?

Рома раздражённо цокнул языком, а Лёва захихикал.

К этому моменту стали заезжать машины – гости приехали! Екатерина Сергеевна окликнула Владимира Николаевича, и они вместе с Михаилом Григорьевичем направились к парадному входу. Рома с Лёвой, услышав шум моторов, последовали за ними.

Рома оглядел приезжих: все были счастливые и излучали свет. Отец тепло обнимался с друзьями детства и приветствовал их семьи, один из них окликнул Ромку:

– Кого я вижу!

Старший Филатов подозвал сына, и тот растерянно подошёл к отцу и его товарищу.

– Как вырос-то, а! Хэ-хэ! – крупный мужчина грубо потеребил волосы Ромы от переизбытка чувств, и тот скорчился от неприятных ощущений. – Помню тебя ещё совсем карапузом!

Владимир Николаевич усмехнулся, а мужчина загоготал и продолжил:

– А меня-то ты помнишь, Ромка?

Рома молча кивнул, хотя понятия не имел, кто перед ним стоит. Усатый толстяк не успел ничего спросить, так как всё его внимание забрала Екатерина Сергеевна, приглашавшая к столу.

Дальше отец крепко обнял стройного мужчину в очках. Тот мягко улыбнулся и протянул красиво упакованный пакет с подарком. Рома не знал, что находилось внутри, но по довольной реакции отца понял: презент оказался весьма ценным. У мужчины был интеллигентный, благородный вид – и это будто заранее подтверждало, что подарок достойный.

Затем друг отца пожал руку Роме, а его красивая жена, держа за пальчики маленькую дочку, сказала старшему Филатову несколько тёплых слов. После этого семья направилась на задний двор, к праздничному столу. Было ещё очень много знакомых и других родственников. Все они радовались встрече с Филатовыми и уже успели произнести прекрасные речи хозяевам.

Заехала ещё одна машина. Отец воодушевлённо распахнул глаза, Екатерина Сергеевна тоже засияла. Рома не мог распознать, кто это мог быть – впрочем, как и до этого. Дверь чёрной машины распахнулась, и из автомобиля вышла красивая, элегантно одетая женщина в зелёном платье, с короткими вьющимися рыжими волосами, и статный мужчина-брюнет в голубой рубашке и синих джинсах. Семьи бросились друг к другу в объятия и живо заговорили. Ромка неловко стоял рядом, пытаясь узнать, кто же перед ним. Какие-то знакомые люди, которых он, вероятно, мог знать раньше…

– Дорогие мои, как я рада, что мы, наконец, приехали сюда спустя столько лет! – ярко-красные губы женщины растянулись в искренней и радушной улыбке.

– Новиковы, ну вы даёте! Я уже думал, вы не приедете! – рассмеялся Владимир Николаевич.

– Да как же? Разве могли мы пропустить праздник нашего дорогого друга и соседа, рядом с которым прожили здесь столько лет? – заговорил статный мужчина. – Ромка-то у вас как вырос! Красавец!

Смутные воспоминания понемногу становились яснее. Рома напрягал память и пытался распознать, кто же эти люди – до боли знакомые семье Филатовых… Люди, которые находились рядом долгие годы и тоже чисто и искренне любили (и любят) края Соснового Бора…

– Лиля, ну ты скоро выйдешь? – повысила голос женщина, затем обернулась к Филатовым и рассмеялась. – Ах, эти девушки… что с них взять?

Лиля… Лиля!

Вот оно – до боли и до дрожи в сердце знакомое имя. Четыре буквы, которые пробуждали такую нежность и такие страдания… Осколки посыпались градом и впились в сердце юноши. Имя, которое заставляло волновать его душу, беспокоить, радовать, плакать от счастья и тоски. Лиля… Как же Рома мог забыть? Разве такое возможно? Разве можно было забыть её – прекрасную, чистую, искреннюю, яркую и неотразимую Лилю?! Ту, к которой Ромка порой даже боялся подойти; ту, чьи голубые глаза выглядели яснее любого голубого неба!

Из автомобиля сначала вытянулась красивая стройная ножка, а затем, элегантно ступив на землю, из машины выпрыгнула девушка в таком же зелёном платье, как у своей матери. Каштановые волосы развевались на ветру необыкновенными волнами; лучи солнца играли на прядях, создавая рыжеватый отлив; голубые глаза были обращены к остолбеневшему Роме. Девушка, словно бабочка, вспорхнула и оказалась возле юноши, а затем заключила его в свои нежные объятия.

Ромка не мог поверить своему счастью… Он медленно положил руку на спину красавицы и сам вздрогнул от собственных неловких прикосновений. Юноша утонул в воспоминаниях…

X. Пыльная тропинка к тебе. Первая – и недосказанная.

Раннее утро. Солнышко ласково пробивалось сквозь окна, а его лучи едва касались детского личика. На мягкой, уютной кроватке крепко спал мальчишка десяти лет.

Золотые нити защекотали чёрные ресницы, спящий мальчик зажмурился, не желая просыпаться. Ему хотелось ещё немного побыть в сладком сне и понежиться в постели, но звонкий смех заставил распахнуть глаза, подскочить на месте и подлететь к окну.

Тот самый смех… Особенный, приятный, любимый, драгоценный! Это был не просто детский девичий смех, а самая настоящая музыка! Мальчик прислонился к окну и стал наблюдать за обладательницей звонкого голоска. Девочка – его ровесница – играла с какой-то собачонкой и излучала искренний задор: её движения были шустрыми, но изящными. Ветер игриво подбрасывал её каштановые локоны, а золотое свечение солнца украшало и без того блестящие пряди волос.

Мальчишка не мог налюбоваться на нежную девочку, которая вся светилась и сияла ярче утреннего солнца. Сердце замирало, вздрагивало, подпрыгивало и взлетало выше. Щёки пылали, а глаза не могли оторваться от изящных движений. Влюблённый подскочил и побежал к тумбочке, открыл ящик, достал ручку и листок бумаги.

Мальчик встал на колени и, опершись о маленькую тумбу, стал писать послание:

Дорогая Лиля! Я тебя люблю!

Ромка.

Рома весь покраснел от смущения. Он нарисовал глупое сердце и от неловкости закрыл руками глаза. Он чувствовал гораздо больше и хотел написать гораздо больше, но не мог. Наверное, этих трёх слов было достаточно для мальчишки, чтобы выразить всё сокровенное, что таилось в его детском сердце.

Ромка достал ножницы из ящика и вырезал листок так, чтобы по форме он выглядел как сердце, затем аккуратно сложил послание пополам и коснулся его губами, а после задрожал… Неужели сейчас он должен подойти к ней и отдать своё сердце? Роме стало внезапно холодно и страшно, по телу пробежал мороз: а вдруг она посмеётся над ним? А вдруг разозлится? Разорвёт его послание и убежит? Ромка стал прокручивать всё самое страшное, что могло произойти после его признания. Что может быть страшнее отказа?

Желание что-либо дарить резко пропало – по крайней мере сейчас. Нужно было дождаться подходящего момента. С утра не стоило отдавать послание: иначе, когда Ромку, вероятно, отвергнут, ему придётся как-то прожить целый день. А вот ближе к вечеру не так страшно: они разойдутся по домам, и Рома сможет спокойно погоревать в одиночестве.

Мальчишка спрятал письмецо в ящик, сел на кровать и заглянул в окно: Лили уже и не было. Ромка развалился на постели и стал глядеть в стену, перебирая тревожные мысли, которые не покидали его голову, а потом стали съедать изнутри. Он не мог больше этого терпеть: встал с кровати, забрал послание и решил прогуляться по лесу – пойти через поле, дойти до реки и после вернуться к озеру. Может, там смелость и настигнет мальчика?

Солнце сегодня светило по-особенному ярко и будто бы улыбалось Роме. Птицы пели по-особенному громко и красиво, пчёлы и стрекозы кружились в особенном чарующем вальсе, а не летали. День был по-особенному хорош, и мальчику было по-особенному чудесно: он шёл вприпрыжку, наклонялся над каждым полевым цветком и вдыхал его ароматы.

Хотелось не просто прыгать – хотелось летать! Оторваться ногами от земли и понестись по голубому небу, рассекая кучевые облачка, любуясь с высоты птичьего полёта бескрайним разноцветным полем, зеркальным озером, длинной речкой и густым-густым лесом! Хотелось смеяться, плакать, петь, кричать, кататься по земле от радости! Внутри было так много всего, что рвалось наружу, что невозможно было хранить это так долго. И вот Рома практически готов! Оставалось только осмелиться и переступить через себя и свои страхи. Не хотелось ужасно, но и таить такой ураган чувств было невыносимо!

Мальчишка старался отбросить пугающие мысли и просто скакал по полю, собираясь с силами открыть своё сердце той самой.

Ромка сидел у реки и кидал гальку: даже такое привычное для него занятие приносило сегодня особую радость. Затем пошёл через поле к озеру и прилёг на берегу, достал из кармана письмо и горячо расцеловал его, положил себе на грудь, а после закрыл глаза и позволил себе утонуть в сладкой, почти приторной радости, представляя улыбку Лили, её небесно-голубые глаза и шикарные каштановые локоны. Мальчишке хотелось заплакать от переизбытка чувств, но он сдержал себя.

Он распахнул глаза и не заметил, как пролетело время: ясное солнце уже садилось, окрашивая небо в персиковый цвет. Нежно-розовые облака лениво тянулись над Ромкиной головой, а в ней возникла мысль, что пора.

Рома побежал по извилистым тропинкам, пролетая над пнями и кочками под ногами: как же легко и свободно было на душе! Мальчик смеялся, к глазам подступали слезы, но сейчас ему было всё равно! Ни единой капли стыда за всё, что он чувствовал: ему больше не было страшно – ведь сейчас самое главное было рассказать обо всём, поделиться этим важным посланием.

Мальчишка выбежал из леса и, запыхавшись, остановился на середине дороги – совсем немного оставалось. Он поднял взгляд и издалека увидел знакомую машину с заведённым мотором, которая стояла за воротами. К автомобилю подошли женщина и маленькая девочка в белом летнем платье и с рюкзачком за плечами – Лиля!

Мать и дочь сели в машину, а Рома стоял, как вкопанный, не шелохнувшись. Автомобиль тронулся, пыль поднялась облаком. Мальчишка распахнул глаза, дыхание перехватило, а сердце тревожно забилось – громко и часто. Ромка побежал. Он бежал так быстро, как только мог: с письмом в руках, трепещущим на ветру.

Хоть бы успеть! Хоть бы успеть!!!

Машина повернула за угол и исчезла. Ромка остановился, оглушённый кричащим сердцем. Ладонь мальчика сжимала глупое сердечко – старательно вырезанное детской рукой. Послание выглядело мятым и почти порвалось, напоминало жалкий клочок старой бумаги. Рома сел прямо на дорогу. Ни слёз, ни крика. Только пустота.

Ромка понимал, что больше никогда не увидит Лилю. Он чувствовал, что это был последний раз, что она больше не вернется в Сосновый Бор. А она даже не попрощалась с ним… Он пришел слишком поздно.

Мальчик встал и побрел в сторону дачи, а, очутившись на ее территории, подошел к исполинской старой сосне: руками раскопал маленькую ямку и зарыл помятое, почти порванное, глупое сердце с надписью "Дорогая Лиля! Я тебя люблю! Ромка.".

"Я опоздал…"

XI. Рвёт изнутри

Рома замер в объятиях Лили. Счастье окутало его и проникло в каждую клеточку тела, но удушливая волна воспоминаний нахлынула, и радость сменилась болью. Но она же тут! Рядом! Спустя пять лет! Стоит и обнимает его! Сладкая нега перекрыла все душевные раны в одно мгновение. Разве важно то, что было в прошлом? Намного важнее то, что сейчас Рома стоял, укутанный в нежные объятия своей первой и недосказанной детской любви. Сейчас Лиля обнимала не пятнадцатилетнего юношу, а бедного десятилетнего мальчишку, который наконец ощутил её тепло, аромат цветочных духов и каштановые локоны, щекотавшие нос.

Объятия длились совсем недолго, но в тот миг они казались для Ромки вечностью: он успел и окунуться в прошлое, и пережить его заново – и всё-таки ощутить то самое счастье после долгой разлуки. За пять лет Рома успел позабыть всё, что произошло в тот трагичный для него вечер: Лиля пропала, как парню тогда казалось, навсегда. А сейчас она здесь! Рядом с ним!

Лиля отпрянула. Она что-то сказала Ромке, но тот ничего не услышал, не в силах прийти в себя. Послышался смех, от которого юноша очнулся.

– Да Ромка тебя не узнал! – рассмеялся Владимир Николаевич, а за ним и все присутствующие.

Не узнал… Да Рома глазам своим не мог поверить!

Семья Новиковых познакомилась с Громовыми, стоящими рядом. Лиля протянула руку Михаилу Григорьевичу и представилась, а тот поцеловал нежную ручку и заговорил:

– О Лиля, светлый майский цвет,

Твой взор – как утро в тихом склоне,

Ты – тумба нежных хрупких лет,

Где сердце отдыхает в лоне.

Новиковы и Филатовы дружно засмеялись, а новая муза Громова сначала растерялась, но всё же улыбнулась. Ромка поморщился, его глаза сверкнули злобным огнём: опять этот Михаил Григорьевич читает свои дурацкие стихи! Так ещё и ей!

Затем Рома обратил внимание, что теперь с Лилей заговорил Лёва. Филатова охватило острое, жгучее чувство, свернувшееся змеёй вокруг шеи, вонзившее клыки и пустившее свой яд по всему телу: было невыносимо видеть, как дружелюбно общаются компанейский, лучезарный Лёва и его – Ромкина – нежная, неотразимая Лиля. Нет! Ну почему она смеётся рядом с ним? О чём они разговаривают? Они же только-только повстречали друг друга! Почему она так улыбается ему? Почему он говорит ей что-то смешное? Почему? Почему?!

Рома застыл и сжал кулаки, пока люди, окружавшие его, с задором переговаривались. Очнулся юноша только тогда, когда оказался за столом: слева от него сидели Лёва и Михаил Григорьевич, справа – мама, а рядом с ней, во главе стола, виновник торжества – отец. Ромка поднял глаза и успокоился: напротив него оказалась Лиля.

Гости говорили тёплые слова Владимиру Николаевичу, трогательные тосты и выражали благодарность за годы дружбы. Отец сиял от счастья и выглядел всё таким же статным, очаровательным и молодым, как в годы прекрасной юности: Роме родители часто показывали фотографии из семейного альбома, и можно было с уверенностью сказать, что старший Филатов с годами только хорошеет.

После всех душевных тостов последовал гвоздь программы – Михаил Григорьевич. Ромка успел успокоиться и даже больше не раздражался – наоборот, с наигранной улыбкой слушал соседа, прямо показывая, что внимает каждому слову.

Сосед встал из-за стола, кивнул головой всем гостям в знак уважения и благодарности, а затем начал:

– Пусть время не коснётся сил,

Пусть сердце вечно будет смело,

Чтоб каждый миг тебе дарил

И мудрость, и любовь, и дело!

Он сделал коротенькую паузу, но её прервали аплодисменты участников торжества.

Рома сдержал тяжёлый вздох, выражавший негодование – почему такие банальные строки вдруг заслужили оваций? Но решил присоединиться к рукоплесканиям и крикнул: "Браво!"

Сидевшая напротив Лиля бросила взгляд на парня и улыбнулась от неожиданного возгласа. Ромка пересёкся с девушкой взглядами и чуть ли не растаял от удовольствия – гордо выпрямился.

Михаил Григорьевич, дождавшись, пока публика стихнет, продолжил:

– Достопочтенный мой сосед, друг и товарищ – Владимир Николаевич!..

"Уже друг?", – мысленно хмыкнул Рома.

– …Примите же мои самые пламенные, искренние и исполненные сердечной теплоты поздравления в сей знаменательный день вашего рождения! – мужчина затем как бы обратился к публике. – Мы знакомы не так уж и много – лесные кроны совершенно случайно, а может, и нет, сплели наши судьбы и свели в этом прекрасном месте. И имею честь и радость являться равным участником сегодняшнего торжества! – тонкие губы вытянулись в улыбку, обнажив маленькие зубки. – С первого дня нашего знакомства я понял, что Владимир Николаевич – это настоящий хозяин, настоящий друг и товарищ! И, по правде говоря, уважаемые, должен признаться, что ужасно вам всем завидую, что вы знаете виновника торжества столько лет! Вам… нам всем неслыханно повезло иметь знакомство с таким Человеком!

Громов посмотрел на старшего Филатова и добавил ещё больше пафоса и торжественности к своей речи:

– Да пребудет с вами неослабевающая бодрость духа, да будет ваш жизненный путь устлан не тернием испытаний, но бархатом благополучия и радости. Пусть каждое утро озаряет вас новым вдохновением, а каждый вечер дарует покой и благодарность за прожитый день. От всей души желаю вам здоровья, неисчерпаемой энергии и, конечно же, мудрого долголетия под сенью наших общих лесных крон!

Послышалось троекратное "ура" и звон бокалов. Рома вздохнул после такой тирады. Уж очень тяжело было её слушать… Парень метнул взгляд на отца – и тот тоже еле заметно выдохнул, встретился взглядом с сыном и подмигнул ему. Ромка улыбнулся.

Да, не каждый смог бы выдержать столько излишнего пафоса, пластиковых слов и пустых хвалебных од. И нет, конечно, отец Ромы был достойным человеком, душой компании, прекрасным отцом, мужем и так далее, но вся речь Михаила Григорьевича звучала так, будто бы он – давний друг семьи. Эта наигранность испепеляла Ромку до костей. Он бросил взгляд на Лёву – всё-таки было ужасно интересно, как сам сын воспринимает реплики своего отца. Тот сидел совершенно непринуждённо, скорее отстранённо, будто бы он не слышал всего, о чём горячо говорил Михаил Григорьевич.

Играла музыка: кто-то танцевал, кто-то продолжал уплетать наивкуснейшие салаты Екатерины Сергеевны, кто-то душевно разговаривал за бокальчиком красного полусладкого, а кто-то – молодые люди и очаровательная гостья – стояли под исполинской старой сосной и общались.

Лиля тоскливо посмотрела в сторону соседской дачи:

– Старый добрый домик… – она печально вздохнула. – Помню его с тех пор, как была маленькой… Каждую комнатку помню! Как жаль, что больше мне туда не попасть…

– Как это – не попасть? – улыбнулся Лёва. – Давай я тебе покажу!

Лиля вопросительно посмотрела на лучезарного парня, а тот пояснил:

– Я же там живу теперь!

– Да?! – распахнула свои небесно-голубые глаза девушка. Они засияли от переполнявшей надежды. – Да ты шутишь!

– Спроси у Ромы, – самодовольно хмыкнул Лёва, скрестив руки на груди.

Лиля расцвела от счастья: она подлетела к кудрявому парню и взяла его за руку. Рому как стрелой пронзило.

– Так веди меня скорее! Я здесь не была целых пять лет! Я так скучала по этим местам!

"А по мне ты не скучала?", – болезненно пронеслось в голове у Ромки. – "Хотя… с чего вдруг, да?"

Сердце защемило от желчи, которая обволакивала всё тело. Тоска. Ревность. Злость…

Рома не хотел смотреть, но взгляд всё равно падал на нежные руки Лили, которые держали пальцы Лёвы, а тот растерянно моргал. Филатов видел, с каким блеском в глазах его пассия смотрит на соседа. Глупое сердце думало, что это не из-за долгожданной встречи Лили с домом после стольких лет разлуки, а из-за её "симпатии" (которую Ромка выдумал сам) к Лёве! Юноше хотелось рвать и метать. Мгновение, в которое Лиля схватилась за пальцы товарища, казалось вечностью.

Радостная девушка потянула Лёву за собой и побежала к дверям домика. В глазах у Ромы защипало, твёрдый ком сдавил горло, щёки запылали яростным пламенем, а биение сердца стало разрывать барабанные перепонки. Ноги не слушались – они не хотели идти. Рома почувствовал себя неожиданно лишним. Лиля взяла и увела Лёву за собой – и ни он, ни она даже не посмотрели на брошенного Ромку! Ему стало до боли одиноко и обидно: хотелось броситься к ним и разметать в разные стороны, накричать на Лилю или пнуть Лёву, но лицо Ромы не выражало абсолютно ничего – всё такой же равнодушный вид, только глазки поблёскивали странным огнём и неустанно бегали.

"Больно надо! Пускай идут себе! Пускай Лёва показывает свой… нет, их дом! Какая разница? Зачем вообще этот идиот рот открыл и сказал, что может провести этакую экскурсию по прошлому дому Лили?! Балбес! Дурак! Дурак! Дурак! Дурак!.."

Затем в голове крутилась одна сплошная брань, бесконечные ругательства и проклятья. Тут разгневанного Рому окликнули:

– Ром, ты слышишь?! Мы тебя зовём!

Парень поднял взгляд: в дачку ещё никто не заходил. Лёва и Лиля, наконец расцепившись, стояли на пороге и ждали Ромку. Тот встряхнул головой и, очнувшись, пошёл к двоим. Он-то думал, что про него забыли, а оказывается, это было всё только у него в голове…

Роме пришло осознание, что он сам ни разу не был у товарища дома: тот его никогда к себе не звал! А когда здесь жила Лиля, Новиковы порой звали в гости, но Рома очень плохо запомнил обстановку… Да и вообще, судя по всему, он тогда вместе с письмом и все воспоминания о своей пассии похоронил – раз умудрился забыть, что Лиля вообще жила по соседству!

Домик выглядел изнутри аккуратным и светлым. Лиля ходила по гостиной, заглядывала на кухню, была зачарована обстановкой.

– Вроде что-то и осталось, а вроде и изменилось! Так светло и красиво здесь… Жаль, что больше никогда сюда не вернусь. А если и вернусь, то через ещё каких-нибудь пять лет, если повезёт… – невесело хмыкнула девушка, заправляя за ухо каштановую прядь волос.

– Почему? – вырвалось у Ромы. Он не хотел ничего спрашивать, слова сами нашли ход наружу.

– У отца же командировка в другой стране – он дипломат. Мы не так часто можем приезжать сюда, – Лиля запнулась. – Не всегда есть возможность.

Ромка раскрыл глаза от удивления: так вот где Лиля пропадала столько лет! Она же живёт в другой стране! А в какой? И как ей там? Почему он не знал об этом ничего? Как же родители ему ничего не сказали? Не считали, что Роме это будет интересно? Хотя как может идти речь о чём-то, если Рома вообще позабыл о существовании Лили! Парню стало неловко от собственных мыслей, и он не задал девушке ни единого вопроса.

Дальнейшая экскурсия прошла, как в тумане. По правде говоря, Роме было наплевать, как выглядит дом Лёвы изнутри – главное быть поближе к Лиле и не отдавать её в лапы товарища! И вот они уже на втором этаже, в комнате Лёвы. Ромкин взгляд приковала толстая красная тетрадка, лежащая на рабочем столе. Пока Лиля опять воодушевлённо охала и ахала, Ромка подошёл к столу и потянулся к тетрадке, чтобы открыть её и посмотреть, что там. Его руку перехватила чья-то другая – Лёвы. Тот впервые сурово посмотрел на Рому:

– Тебя не учили чужое не трогать?

Ромка опешил от леденящего взгляда товарища и сипло произнёс:

– Прости…

Впервые тот выглядел таким серьёзным. Лёва грубо открыл ящик и закинул туда тетрадь.

В итоге экскурсия по дому прошла. Рома ничего не запомнил, кроме своей любимой Лилечки, красной тетради и сурового взгляда Лёвы. Ладно, с тетрадью и так понятно – просто не стоило даже смотреть на чужую вещь: это явно был личный дневник.

"Если честно, то не так уж и интересно".

Ближе к вечеру все гости собрались с Филатовыми на озеро: кто пешком, а кто на машине, чтобы довезти мангал. Опять шашлыки, музыка, приятная компания, кваканье лягушек и стрекотание цикад… Солнце заходило за горизонт, его тёплый свет едва касался травы; нежно-лиловое, с персиковым отливом небо отражалось в озере.

Рома всё никак не мог отвести взгляда от Лили: в прядь её волос за ухом был вдет красный мак. Как же он гармонировал с каштановыми волосами и небесно-голубыми глазами девушки! Лиля сидела, обхватив колени руками, мягко улыбалась, иногда смеялась, а порой в её взгляде прослеживалась дымка задумчивости. Девушка взглянула на Рому – по его телу пробежал ток. Он резко отвёл взгляд, и ему стало ужасно неловко: теперь было очевидно, что юноша на неё засматривался!

Тут встал друг отца – темноволосый толстяк:

– Друзья, ну это не дело! Пора бы искупаться!

Перед тем как пойти на озеро, все переоделись в купальные костюмы. Взрослые стали постепенно заходить в воду: женщины аккуратно спустились по лестнице, а мужчины с разбега прыгнули в озеро. Ромку кто-то толкнул в бок:

– Раздевайся и пошли скорее!

Это был Лёва, уже готовый прыгнуть. В голове у Ромки резко возникли воспоминания одного из кошмаров, где он тонет в липкой чёрной воде. Парня передёрнуло от тревожных мыслей: он не мог забыть, как чья-то костлявая рука царапала его пятку и тянула вниз… Лёва заметил сомнение в глазах товарища.

– Ты чего, Ром?

Тут же послышался звонкий смех и всплески воды. Парни повернулись и увидели Лилю, которая веселилась в озере вместе со своими родителями.

Ромкины сомнения как рукой сняло.

– Да ничего, – он улыбнулся, разделся, а затем Лёва налетел на него, и они упали в воду, забрызгав всех окружающих.

Рому кто-то стукнул по голове: он открыл глаза и распахнул их ещё шире, когда увидел, что это была Лиля, которая с игривой ухмылкой смотрела на него. Лёва плеснул воды в лицо девушки, Рома присоединился, а та начала отчаянно отбиваться. Троица хохотала.

– Двое против одного – нечестно! – заскулила Лиля, всячески пытаясь скрыть свой задорный девичий смех.

– А бить по голове – очень честно! – усмехнулся Рома.

Поединок не прекращался: на помощь к Лиле поспешил её отец. Затем к битве присоединились Владимир Николаевич и Михаил Григорьевич, а там уже и другие товарищи отца. Женщины отплыли подальше: они в шутку закатывали глаза и улыбались, глядя на то, как их мужья и дети плещутся, будто они всё ещё не выпустились из детского сада.

Спустя какое-то время, когда все устали от игр и шумных разговоров, наступило перемирие. Вода всё ещё колыхалась после весёлой возни, но постепенно успокаивалась.

Рома давно так не веселился: ему казалось, будто он на несколько мгновений вернулся в детство – беззаботное и радостное. После купания он растянулся на траве, давая телу обсохнуть, и вдыхал густые запахи леса и реки. Где-то неподалёку взрослые смеялись, громко спорили, чокались бокалами.

Лёва уже сидел рядом, полностью одетый. Он вдруг пихнул Рому в бок.

– Ну чего? – лениво простонал тот, прикрыв глаза. – Дай спокойно полежать…

Лёва усмехнулся, ухватил его за плечи и насильно приподнял.

– Смотри, какая она! – тихо сказал он, будто специально поворачивая Рому лицом к Лиле.

Девушка сидела в компании родителей, закутавшись в полотенце. Она слушала толстяка, который оживлённо размахивал руками и рассказывал очередную историю, и улыбалась – мягко, светло, с той самой привычной искоркой. Влажные волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи, а за ухом всё так же красовался алый мак. На такую красавицу трудно было не заглядеться!

Ромка заворожённо смотрел, пока слова Лёвы не дошли до сознания. Он резко сбросил его руки.

– Что? – недоумённо посмотрел Лёва, потом перевёл взгляд на Лилю, снова на Рому – и вдруг протянул:

– А-а-а! Ну всё ясно.

– Что тебе ясно? – буркнул Рома, стараясь скрыть растерянность.

Лёва хитро улыбнулся и придвинулся ближе:

– Тебе Лиля нравится?

Будто кипяток плеснули. Тело, ещё недавно прохладное после купания, вспыхнуло жаром.

– Ну, угадал? – не отставал Лёва.

– Отвали, – закатил глаза Рома.

Лёва только шире улыбнулся, даже засиял. А Роме стало тошно: всё, теперь его чувства видны. Не только Лёве – всем вокруг! Хотелось сбежать в лес, провалиться под землю, лишь бы никто не заметил, как глупо он себя выдал.

– Да расслабься! Это же здорово! – искренне сказал Лёва, и на секунду его игривость исчезла.

Рома промолчал. Ему трудно было разделить этот «оптимизм».

Тем временем внимание компании переключилось: толстяк притащил из машины гитару. Гул голосов усилился, все оживились.

– Может, тут есть играющие? – громогласно объявил он. – Первому – почётное право!

Рома заметил, как глаза Лёвы вспыхнули. И сразу заныло внутри: предчувствие беды.

– У меня есть идея, – шепнул Лёва и, не дожидаясь, выкрикнул: – Я умею!

– Ты и на гитаре ещё умеешь?! – ахнул Ромка. Его действительно впечатлила разносторонность товарища.

Толстяк, довольный, протянул ему инструмент:

– Прошу, маэстро!

Лёва уселся в круг, проверил строй и задержал паузу, будто настраиваясь. Рома невольно бросил взгляд на Михаила Григорьевича: отец внимательно, почти испытующе следил за сыном. От этого стало не по себе.

И вдруг раздалось:

– Ночь светла, над рекой тихо светит луна…

Рома распахнул глаза. Лёва пел. Не просто пел – удивительно красиво. Тёплый, чуть грустный голос, аккуратные аккорды. Он словно растворялся в музыке – и публика вместе с ним.

– Милый друг, нежный друг, я, как прежде любя,

В эту ночь при луне вспоминаю тебя.

В эту ночь при луне, на чужой стороне,

Милый друг, нежный друг, помни ты обо мне.

Все стихли, не шелохнувшись. Рома украдкой посмотрел на Лилю: та сидела неподвижно, в глазах – странная задумчивость, а затем блеснули слёзы. Сердце Ромы болезненно сжалось. Вот оно – этого он и боялся: Лиля влюбляется в Лёву.

"Конечно… Как можно устоять перед таким? Весёлый, талантливый, яркий! Всегда в центре внимания – и теперь ещё и романс про любовь! Для кого, как не для неё?.. Подлец! Предатель!", – мысли Ромы путались.

А сам-то он кто? Что умеет? Ни голоса, ни смелости, ни особого таланта, чтобы блеснуть перед людьми. Даже пошутить удачно – и то не всегда. Что он может дать Лиле? Серый, молчаливый, никому не интересный…

На фоне Лёвы он выглядел пустым местом. И самое обидное – Рома сам это прекрасно понимал. Он едва слушал дальше, лишь ждал конца. Но Лёва пел до конца, и каждая строчка будто вонзалась в Рому иглой.

– Под луной расцвели голубые цветы,

Этот цвет голубой – это в сердце мечты.

К тебе грезой лечу, твое имя твержу,

При луне, в тишине, я с цветами грущу.

Последний аккорд. Мгновение тишины – и буря аплодисментов. Женщины утирали глаза, мужчины хлопали по плечу, кто-то кричал "Браво!". Лиля не сводила взгляда с Лёвы. А внутри Ромы всё клокотало от ревности.

И тут прозвучало:

– Спасибо! Этот романс я посвящаю моим друзьям! – Лёва поклонился и сияющим лицом вернулся к Роме.

Рома опешил. Друзьям?.. Значит, не Лиле? Значит… ему тоже? Но зачем так? Зачем на глазах у всех?

Пока взрослые напевали знакомые песни, Рома отвёл Лёву в сторону.

– Ты что наделал?

– А что такого? Для тебя же постарался! – улыбнулся Лёва.

– Дурак! Все подумают, что я… что мне… – Рома сбился и замолчал.

– Я ведь ни слова не сказал, – ещё шире улыбнулся Лёва. – Сам всё придумал.

Рома хотел сердиться, но злость таяла: то ли от его улыбки, то ли от абсурдности ситуации. Он лишь шутливо треснул Лёву по затылку.

К ним подошла Лиля.

– Лёв, это было прекрасно! – с восхищением сказала она. – Какой чудесный романс!

Лёва поблагодарил и, будто нарочно, ушёл к остальным, оставив их двоих.

Повисла неловкая пауза. Ни Рома, ни Лиля не находили слов. В итоге они молча вернулись к компании.

Так закончился вечер в Сосновом Бору. Толстяк с женой попрощались и уехали в темноту. Другие остались ночевать. День был насыщенным, а вечер – ещё более незабываемым. Ромка пожелал всем "спокойной ночи" и ушёл в свою комнату.

XII. Вечер поцелуев.

Ромка лежал в своей спальне и переваливался с боку на бок. Он никак не мог заснуть: мысли были заняты Лилей. Каждая мелочь в её движениях, её взгляде… всё будоражило разум и сердце. Воспоминания пятилетней давности не давали покоя. Он чувствовал, что упускает что-то важное. Нет! Так больше нельзя. Хватит лежать и думать о том, как было! Хватит тешить себя надеждами – пора действовать.

Идея казалась безумной, но Рома решился: пригласить Лилю на ночную прогулку. Сердце ухнуло: а вдруг откажет? Рассмеётся? Но терпеть больше не было сил.

Заходить в комнату Новиковых он, конечно, не стал. Тихо вышел во двор и постучал в её окно. Глупо, рискованно… но разве не романтично?..

Секунды тянулись вечностью. Сначала – тишина. Потом силуэт за стеклом. Рома затаил дыхание. Окно приоткрылось, и сонная Лиля выглянула наружу.

Она нахмурилась – сон улетучился.

– Куда?

– На поле… к реке, – голос у него дрогнул.

Он уже пожалел о своей затее: сейчас она просто закроет окно. Но Лиля вдруг улыбнулась:

– Ну, пошли.

У Ромы отлегло от сердца.

– Пару минут, и я приду.

Он ждал у крыльца. Сердце колотилось так, будто собиралось вырваться наружу. Сегодня ночь была особенно прекрасной: звёзды, огромная луна, лесные запахи… Всё словно подыгрывало его безумной смелости.

Неужели всё так просто? Может… у него есть шанс?

Лиля наконец вышла, аккуратно прикрыв дверь. Они двинулись к воротам. Оба молчали, избегали смотреть друг на друга. Сверчки трещали вокруг, деревья лениво склоняли тяжёлые ветви, а в просветах между ними блестела огромная луна.

Рома не смел раскрыть рот: боялся разрушить хрупкую магию момента. Он никогда не гулял наедине с девочкой… а уж с такой – и подавно.

– Красиво так… Тихо, – прошептал Ромка.

– Да… Никогда не гуляла ночью в лесу, – ответила Лиля и затем улыбнулась, глядя юноше прямо в глаза. – Спасибо, что вывел! Скрасил поздний вечер… – она подмигнула.

Щеки Ромы вспыхнули, он поспешил заговорить:

– В поле еще красивее, а у реки просто сказка!

– Ты же мне все покажешь? – спросила девушка вполголоса.

Рому бросило в жар, и он едва выговорил:

– Конечно…

Лиля тихонько хихикнула и отвернулась. Ромка готов был сгореть на месте: сердце так и рвалось наружу, готовое взмыть в небо и упасть прямо в ноги подруги детства.

Они шли молча. Лес спал вокруг: исполинские деревья склоняли свои тяжёлые ветви, между кронами мерцала луна, звёзды перешёптывались где-то над ними. Даже туман, стелющийся по полю, казался не пугающим, а таинственным занавесом, за которым скрывалась сказка.

У родника Рома спустился по кривым ступенькам и зачерпнул ледяной воды ладонями. Нужно было охладить не только лицо, но и сердце – чтобы не сгореть от её близости. Лиля опустилась рядом, и Рома почувствовал, как весь его мир сузился до этого мгновения: ночь, вода, звёзды… и она.

– Я тоже хочу пить.

Рома растерянно взглянул на ручей, потом на Лилю, не понимая, что она имеет в виду.

– Боюсь намочить платье… Зачерпнёшь водички?

У парня перехватило дыхание. Она… хочет попить из его рук? Слишком близко, слишком интимно!

– А это не странно? – вырвалось у него.

Лиля приподняла бровь – и Роме сразу стало стыдно за свою глупость. Он вздохнул, набрал ладонями холодной воды и осторожно протянул их к её лицу. Девушка склонилась и прикрыла глаза; её губы едва коснулись его ладони – и в груди у Ромы будто взорвался целый рой бабочек. Он боялся, что потеряет сознание прямо сейчас.

Когда вода закончилась, он резко убрал руку и вскочил, будто от жара. Стараясь не смотреть на Лилю, Ромка поспешил к выходу, но всё равно был уверен: она улыбается. Или, что хуже, усмехается.

"Она играет со мной? Издевается?", – обиженно мелькнуло в голове. Но он отогнал мысль: сейчас нельзя думать о плохом.

Рома и Лиля шли по душистому полю. Туман клубился белыми облаками; его ледяная нежность окутала пару, покрыв их тела мурашками, и в этой сырой пелене было и страшно, и сладко. Лиля вдруг прижалась к Ромке, обняла его руку – и Рому охватило тепло, расползающееся до самых кончиков пальцев. Всё дрожало: ноги, сердце, мысли. Как бы не свалиться в обморок…

У реки Рома постелил олимпийку, и они присели на берегу. Влажный воздух был густ с запахом воды и травы; комары кружили, но их будто не существовало. Всё вокруг затихло, и только река дышала.

Лиля поёжилась, и Рома несмело накинул ей руку на плечи. Ему самому не верилось в собственную смелость, но разве можно оставить её мёрзнуть? И вдруг… её голова легла ему на плечо. Мир взорвался салютом.

Рома затаил дыхание. Ещё недавно он был мальчишкой, который боялся даже заговорить с ней, а теперь… вот она, рядом.

Ромка был горд. Внутри было горячо, как от камина, по венам растеклась уверенность. Парень со всей нежностью прижался к Лиле, и она не думала отпрянуть от него… Пора.

– Знаешь, Лиля… – прошептал он, не узнавая свой голос. – Тогда… несколько лет назад… я хотел сказать тебе кое-что. Но струсил. А потом было поздно.

Лиля подняла глаза. В них мелькнуло что-то особенное: то ли блеск надежды, то ли слёзы. Она тронута? Она ждёт ещё слов?

Рома сглотнул и продолжил:

– Я забыл тебя. Представляешь? Жил, будто тебя и не было. Даже мимо твоего дома проходил – и ничего! Словно память стёрли. Но ты вернулась – и всё всплыло. Всё, что болело… И я ненавижу себя за то, что не искал тебя… Не то что не искал – даже не поинтересовался, где ты, как ты. Не ждал… не успел и отпустил.

– Что именно не успел? – тихо спросила она.

Он глубоко вдохнул.

– Сказать…

В горле пересохло, а растерянность жадно вцепилась в сердце.

– Ну вот что ты меня смущаешь? Неужели тебе ничего не понятно?..

Рома не отвёл взгляда. Луна серебрила Лилино лицо, глаза сияли как ледяное озеро, и в них тонула его душа.

– Я не сказал тогда, потому что был трусом. И сейчас я… тоже трус! – горько выдохнул парень.

Но договорить он не успел: Лилины губы накрыли его. Мир исчез. Осталась только сладость поцелуя и бешеный стук сердца. Рома утопал в этом ощущении, в её дыхании, и впервые в жизни был по-настоящему счастлив. Больше не было никого и ничего – только влюблённая пара и большая луна, отражавшаяся в зеркальной реке, а звёзды танцевали вокруг неё. Мягкий белоснежный свет ласкал речную рябь и обнажал красоту ночной природы.

Они долго целовались, в перерывах шептали друг другу признания в любви и хихикали, озираясь по сторонам. Влюблённые любовались речным пейзажем, вглядывались в мрачный лес на соседнем берегу, но им не было страшно или жутко: наоборот, они сочиняли истории и легенды, гадали, что таится в лесной глуши, а затем вновь целовались и обнимались, нежно прикасались к щекам, волосам, губам, плечам и рукам. Они сидели, будто соединившись воедино.

Ромка никогда не чувствовал себя таким счастливым. Он и представить не мог, что когда-нибудь будет держать Лилю за руку, целовать её мягкие губы, смотреть в глаза и чувствовать её дыхание. Несчастная детская любовь – первая, недосказанная – вдруг ожила и сидела рядом, положив голову ему на плечо. Их сердца бились в унисон, будто один-единственный механизм.

Клонило в сон, веки тяжелели, но Рома боролся. Как можно спать, когда рядом она?

Небо уже посветлело, рассвет подкрадывался сквозь чащу. Они знали: нужно успеть вернуться до восхода. Но не могли оторваться друг от друга. Снова объятия, снова поцелуи – невинные, бесконечные, будто первый и последний раз.

Лиля отстранилась первая. Её взгляд говорил: пора. Они, беззаботно смеясь, побежали обратно: то не выпускали рук, то играли в догонялки, как дети, но чем ближе дача – тем тише они становились.

У крыльца Ромка взял её руки:

– Лиля… Я бы остался здесь навсегда. Только с тобой. Мне больше никто не нужен. Хочу сидеть у реки, смотреть на звёзды и целоваться… с тобой.

Она улыбнулась – и вдруг тихо сказала:

– Но я же уезжаю завтра… Уже сегодня.

Сердце Ромы сжалось, но вспыхнула надежда:

– А надолго?

– Боюсь, да…

– Так давай я дам тебе свой номер! Мы больше никогда не потеряем друг друга!

В её глазах мелькнула тень сомнения.

– Ром, я… устала. Давай завтра?

– Конечно! Спокойной ночи… – он закрыл глаза и подался вперёд в ожидании очередного поцелуя, но Лиля лишь легонько коснулась его щеки и упорхнула в дом.

Рома остался на крыльце ошеломлённый. Ему было чуть обидно, но он убеждал себя: она просто устала. Поднявшись к себе, он лёг, слушая скрип кровати, и ещё долго не мог заснуть.

Воспоминания о ночи вихрем проносились в голове: лес, туман, её рука в его руке, лунный свет, поцелуи. Казалось, он всё ещё чувствует её дыхание, тепло её пальцев и мягкость волос.

Теперь всё будет иначе. Он не даст им снова потеряться. Он будет писать и звонить каждый день. А потом они обязательно встретятся.

С этими сладкими мыслями Ромка утонул в счастливом сне.

XIII. Просто будь рядом.

Ромка утонул в воспоминаниях и заснул счастливым, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живым. В снах он всё ещё держал Лилю за руку, всё ещё шёл с ней вдоль реки, целовал её губы, а над ними горели звёзды. Сердце билось легко, без тяжести и боли, и казалось, что теперь так будет всегда.

Но картинка постепенно блекла и таяла, будто кто-то стирал её мягкой рукой, и нежный свет луны сменялся холодной дымкой. Сквозь этот иллюзорный туман всё отчётливее пробивался чужой голос:

– Ромочка, пора вставать! Нужно проводить гостей.

Он вздрогнул и открыл глаза. Над ним склонилась мать, ласково улыбаясь. Она поцеловала сына в лоб и покинула комнату.

Рома посмотрел на время и понял, что поспал всего каких-то три часа. Он хотел снова зажмуриться, чтобы вернуться туда – к реке, к звёздам, к Лиле. Но сон уже уплыл. Осталась только боль в голове от недосыпа и пустота оттого, что всё это было «там», а здесь и сейчас его ждало обычное утро. И всё же сердце радостно подпрыгнуло: Ромка вспомнил о Лиле. Вчера он с нетерпением ждал утра, чтобы вновь увидеть её! Сегодня Рома обязательно возьмёт номер Лили – и больше они никогда не потеряются.

Парень подскочил с постели, кое-как заправил её, быстро привёл себя в порядок и побежал вниз по лестнице.

Гости уже прощались с Филатовыми: говорили добрые слова и крепко обнимали хозяев дома. Громовы тоже провожали уезжавших: Михаил, как обычно, громко шутил и употреблял высокопарные обороты, а ещё целовал нежные руки дам; Лёва что-то оживлённо комментировал. Рома сразу нашёл глазами Лилю и, весь воодушевлённый, зашагал к ней: глаза его сияли, настроение было приподнято, сердце колотилось чаще, чем обычно, а руки подрагивали от предвкушения нежных объятий.

Пока юноша шёл к возлюбленной, та даже не взглянула на него – она смотрела на родителей, с которыми тихо что-то обсуждала. Когда они отошли, Лиля повернулась к Роме, но в небесно-голубых глазах не было ни тепла, ни нежности.

– Доброе утро, Лиля! – Рома протянул руки, чтобы заключить девушку в объятия.

– Доброе, Ром… – она смутилась и натянуто улыбнулась, но руки не подала.

Рома замер. Неловкость сдавила его изнутри, краска залила лицо. Он поспешно убрал ладони, растерянно поморгал. Мучительное чувство начало сковывать тело, переходя в стыд и буквально вгоняя парня в краску: он старался это подавить, но только сильнее краснел.

– Как тебе спалось? – уже тише спросил он.

– Пойдёт.

Она была холодна. Совсем не та Лилечка с берега, что нежно целовала его под луной. Сухая, отстранённая, будто между ними ничего не случилось. "Может, ей неловко при взрослых? Но разве так трудно хотя бы улыбнуться?.."

Что случилось? Почему она так себя странно ведёт?

Рома был сбит с толку, а слова никак не могли выйти наружу. Они просто молча стояли: он глядел Лиле прямо в глаза, пытаясь найти ответы, а она даже не смотрела на него – и это начинало убивать Ромку, заставляя сильнее переживать.

– А помнишь… – он собрался с силами. – Ты обещала дать мне номер…

Он попытался улыбнуться, но Лиля посмотрела прямо, холодно – и его будто ударили в грудь.

– Мне пора уезжать. Нет времени, – голос Лили ранил всё сильнее.

– Что случилось?.. – выдохнул он. Слова едва слышно слетали с пересохших губ.

– Прощай, Рома.

Она развернулась и зашагала к машине. Родители девушки уже садились.

Ромка в панике схватил её за руку – слишком резко.

– Ты что делаешь?! Пусти! – вскрикнула Лиля.

Все обернулись. Юноша, ощутив, будто на него наставили прожектор, мгновенно разжал пальцы. Девушка поморщилась и отдёрнула руку, а затем, не оглядываясь, пошла дальше. Ромка жалобно смотрел ей вслед и не смел тронуться с места.

Последнее, что он запомнил, – роскошные каштановые локоны, развевающиеся на ветру, исчезающие за дверью автомобиля. И вновь он остался стоять, как тогда, пять лет назад: только тогда он опоздал, а теперь – был брошен, разбит и унижен. Ни слёз, ни крика. Одна пустота.

Рома продолжал стоять, пока машина не превратилась в мелкую точку и не исчезла.

"А я всё ждал, что она выглянет из машины…"

⋯

Ромка был разбит и сломлен. Он сидел в лесу в тишине под деревом – убитый. Ему не хотелось ни плакать, ни кричать – просто глядел в одну точку, не шелохнувшись. Рома не понимал, почему так произошло: почему такой холод со стороны Лили? Почему? Неужели та прогулка ничего не значила? А поцелуи? А признания в любви? Зачем это всё было?

Парень чувствовал себя использованным. Он доверился, открыл свою душу – впервые отважился на такой шаг, а его помятое "глупое сердце", почти порванное, зарыли в маленькую ямку. А в этот раз ещё и безжалостно сожгли, развеяв пепел по ветру.

Он готов был сидеть так вечность, срастись с деревом, превратиться в молчаливый памятник несчастной любви. Пусть бы потом слагали легенды о его разбитом сердце – ему было всё равно.

На плечо неожиданно легла рука. Ромка вздрогнул. На миг – глупая, дикая мысль – он подумал о Лиле. Но это был Лёва. Он сел рядом – молча, не проронив ни единого слова. Оба сидели в тишине. Долго.

Молчание прервал Рома. Сам того не ожидая, он заговорил:

– Мне кажется, что я снова один. Как в детстве. Я уже не знаю, как говорить об этом…

Он помолчал. Лёва сидел и не шевелился, и Рома продолжил:

– Я думал… что у нас что-то получится. Что это хоть что-то значит. Но всё оказалось иллюзией. А я просто хотел… чтобы меня выбрали. Хоть кто-то.

Лёва не ответил. Но в его молчании Рома чувствовал куда больше, чем в любых словах. Это было именно то, что ему сейчас нужно: не советы, не утешения – просто молчаливая поддержка.

– Я тогда тебя тоже ждал, – вдруг сказал Лёва.

Рома повернул голову. Лёва протягивал ему кружку, полную земляники. В памяти тут же всплыла их первая прогулка: они собирали ягоды, смеялись… а потом Рома заблудился и встретил Зверей. И именно тогда Лёва ждал его.

– Я всё равно с тобой. Даже если ты этого не хочешь, – спокойно добавил Лёва.

Эти слова были настолько простыми и честными, что Рома впервые почувствовал, что кто-то не уходит. Не исчезает. Не забывает. Просто остаётся. Может быть, этого было достаточно. Рома вдруг понял: вот она, настоящая ценность.

В груди стало чуть легче. Словно кусочек сломанного сердца всё-таки удалось подобрать.

Рома крепко обнял Лёву и прошептал:

– Спасибо…

Они сидели так, молча, поедая ягоды. Каждый думал о своём, но молчание уже не было пустым.

⋯

День пролетел для Ромы незаметно. К закату он снова остался один – Лёва отпустил его, дав время прийти в себя.

Юноша бродил по лесу, будто пытаясь убежать от боли, которая всё ещё жгла изнутри. Он искал спасения в привычном: лес всегда был его убежищем, местом силы, чем-то вроде второго дома.

Он спустился с крутой горки и вышел к полю. Всё вокруг заливало мягкое, дымчатое сияние заката. По траве стлался туман – казалось, сама земля тихо дышит чем-то древним и тайным. Цикады стихали, уступая место сверчкам. Воздух был влажным, пахло полынью… и дымом. Костром?

Рома нахмурился и ускорил шаг.

У озера, сквозь белёсую пелену тумана, начали проступать силуэты. Они двигались – будто кружились в танце. Где-то рядом послышался тихий, девичий смех.

Он протиснулся через заросли, но там уже никого не было. Лес растворился в тумане, и видимость резко сузилась. Рома сделал ещё шаг – и перед ним открылась странная картина: у самой воды стояли девушки. Белые платья, венки на головах, длинные распущенные волосы. Они пели – глухо, нараспев. Слова звучали не на русском, и всё же Рома понимал их: это были песни о том, как любовь уходит под воду, чтобы превратиться в цветы.

Ромка заворожённо глядел на девушек, уходящих в воду, постепенно соединяющихся в хоровод. Последняя отличалась от остальных и выглядела подозрительно знакомой – Ассоль. Она единственная носила маску агнца, а её венок был самым ярким – алым, как кровь и маки. Девушка медленно подошла к Роме.

– Хочешь избавиться от неё?

– От кого?

– От той, что держит тебя изнутри.

Рома молчал.

– Мы отпускаем любовь. Только тогда ты можешь стать свободным. Иначе – ты всегда будешь стоять на берегу, а не плыть.

Ассоль вручила парню венок из красных маков.

– Это твоя боль. Ты сам её сделал, и ты должен сам её отпустить.

Ромка взял венок и рассмотрел его. Он невольно вспомнил красный мак, который вчера был вплетён в волосы Лили. Пальцы сжались – от боли, сожаления, тоски и злобы. Парень подошёл к воде и бросил венок в озеро. Тот не уплыл, а сразу утонул – медленно и вязко.

Ассоль подошла ближе:

– Некоторые чувства слишком тяжёлые. Они не умеют плыть… зато умеют тянуть ко дну.

Она протянула руку. Рома колебался, но всё же вложил свою ладонь в её. Ассоль сплела пальцы с одной из девушек, а Рома переплёл пальцы с другой, что появилась сбоку. Так они образовали цепь. Медленно, шаг за шагом, все вместе они водили хоровод и заходили всё глубже – вода доходила уже до колен.

Песни звучали протяжно, словно тянулись из самого сердца: в них жила боль несчастной любви, горечь брошенности, вкус разочарования. У белоснежных лиц девушек застыла печаль, их глаза были полны страдания и тоски. Но стоило каждой опустить в воду свой венок – словно отпускали тяжесть. Становилось легче. Будто само течение принимало их боль и уносило прочь.

Характер протяжных песен постепенно менялся и становился более мажорным. Темп ускорялся, как и движения девушек. Они уже не похоронно бродили по колено в озере, а оживлённо водили хороводы. Темнело. Рядом что-то горело – костёр. Его огонь пылал всё ярче, и это забавляло девушек ещё сильнее – теперь они с задором танцевали. Руки расплетались, волосы развевались, раздавался звонкий девичий смех.

Рома так увлёкся этим зрелищем, что понял – Ассоль рядом не было. Он стал судорожно поглядывать по сторонам в поисках новой знакомой: ходил, увязая в озере, сталкивался с шумными девушками, громко смеявшимися и кружившимися в танце. Они пели и порхали – порхали и пели.

Кто-то схватил Рому за руку и увлёк за собой: теперь он находился в кругу, а повсюду плясали красавицы, всё так же продолжая хохотать и петь. Парень распознал слова:

– Плыви, венок, в ночную тьму,

Найди его в забытом сне,

Зови его, влекомый мглой,

Чтобы не спасся он нигде!

Рому кружили и кружили, слова не прекращались. Парень еле как выбрался из круга, а девушки побежали к костру, разгоревшемуся до невероятных размеров. Юные красавицы водили хоровод, прыгали и трясли руками.

– Гори, костер, гори дотла,

Сожги всю боль и страхи,

Дай мне того, кто клятвой зла

Душу мне свяжет во мраке!

Слова повторялись без пауз, словно заклинание, а Ромку вновь втянули в хоровод. В его глазах отражалось исполинское пламя, в котором иногда ему мерещился силуэт Лили, но тот тут же пропадал. Рома продолжал искать глазами Ассоль и в этой суматохе пытался разглядеть её. Он бегал, врезался в девушек, извинялся перед ними – и бежал снова.

Юноша разглядел белоснежные локоны и развернул особу к себе.

– Вот ты где!.. ой…

Перед ним стояла абсолютно незнакомая ему девушка. Рома извинился, сказав, что обознался, и стал искать дальше.

В итоге он сдался и теперь стоял в воде, опершись руками о колени. Парень тяжело вздохнул. В воде что-то зашевелилось – Рома напрягся. Из пучины стал постепенно выглядывать венок – тот самый! Это был венок с маками, который парень бросил в озеро. Показалась каштановая макушка, а затем и знакомое до боли лицо – Лилино.

Ромка изумлённо глядел на девушку. Её мокрые волосы облегали плечи и прилипали к мокрой белоснежной одежде, глаза слабо светились алым цветом. Кожа – бледная, будто перед Ромой стояла утопленница. Он ужаснулся и дёрнулся то ли от страха, то ли от неприязни, но всё же не мог оторвать взгляда от Лили, а она тоже смотрела ему прямо в душу.

В алых глазах было и подобие холода, и тоска, и некое желание пригреть к себе, прижать к груди и не отпускать.

Лиля протянула ему руки, и Рома тут же бросился в её объятия. Он упал на колени, оказавшись по пояс в воде, припал к груди девушки и обхватил её руками за талию. Затем отпрянул и посмотрел на неё снизу вверх. Девушка положила одну руку на плечо юноши, а другую – на его голову, медленно поглаживая пряди чёрных волос.

Рома глядел на неё, как на богиню, а сам был подобен рабу или покорному слуге – верному псу, готовому служить своей королеве. Он так себя и чувствовал. Глазки его жалобно поблёскивали, в горле стоял ком. Парню хотелось разрыдаться и броситься девушке в ноги, но он продолжал смотреть на неё, не отрывая глаз. Та не отталкивала его больше, а продолжала ласкать – с такой нежностью, будто жалела.

Вокруг была темнота. Только огонь и яркие звёзды излучали свет. Рома огляделся по сторонам и увидел, что те милые девушки с белоснежной, фарфоровой кожей пропали. Повсюду из воды выглядывали красные глаза голодных сирен с мертвенно-бледными лицами и чёрными мокрыми волосами. Сердце сжалось.

– Не бойся, Ромочка, – заговорила Лиля. – Они тебя не тронут – ты только мой.

Рома прижался к Лиле, а она всё так же гладила его волосы.

– Не бросай меня больше никогда, Лиля… – жалобно прошептал юноша.

– Хорошо, Ромочка… Только отдай мне свою душу. Отдай.

Рома посмотрел наверх: всё те же алые глаза, но нежные, в которых крылось что-то ещё…

– Отдать? Душу?

– Да. Разве это так сложно?

– Зачем? – голос дрогнул.

– Как зачем? Чтобы ты всегда был со мной.

Рома закрыл глаза и прижался к Лиле. И заплакал.

– Не оставляй меня, прошу. Просто будь рядом.

– Тише-тише… – она с заботой гладила голову парня и поцеловала его в макушку.

Ромка взглянул на Лилю. Она обхватила его лицо руками и заключила в нежный поцелуй. Долгий. Продолжительный.

Рома чувствовал, что вода уже дошла до его плеч, затем – шеи. Лиля тащила его на дно, и юноша был будто бы не против. Он тонул в сладком поцелуе и в тёмном озере. Вместе с Лилей. И он не сопротивлялся.

XIV. Liebe ist nicht sehr fröhlich manchmal, wie?

Ромка очнулся у костра. Ему было невыносимо плохо – душевно и физически. Вокруг сидели Звери. Рома уже окончательно потерял грань между сном и реальностью – у него больше не было сил всё это терпеть. Рядом сидели Сова, Лис с Лисицей, Кабан, а Ассоль находилась чуть поодаль и скромно глядела на землю, перебирая пальцы. Наутро после игры в "Глушь" парень понял, что Звери, должно быть, настоящие, а не плод его воображения. Правда, с той ночи он их давно не слышал и не видел… и вот он опять с ними.

Сквозь маски не было видно глаз Зверей – только чёрные и пустые отверстия. И Ромка мог ощутить равнодушие и хладнокровие мохнатых к его состоянию. Юноша уже не пытался разгадать, спит он или бодрствует, находится в грёзах или бредит – ему было всё равно. Внутри зияла пустота, ком в горле так и не сходил, всё тело обмякло от усталости. Уж лучше бы он тогда утонул с Лилей, чем продолжал мучиться: Рома не хотел думать о ней, не хотел больше видеть её, не хотел ей бредить – лучше забыть, как тогда пять лет назад.

Ромка устало взглянул на Ассоль. В видении (или что это было) она пыталась помочь – отпустить боль и ту, которую парень так хотел забыть. Огонь потрескивал, вокруг – тихие разговоры, кто-то пел нараспев древнюю песню.

"Им всем плевать на меня".

А что здесь удивительного? Будто бы та карточная инициация что-то могла значить… Пустые слова.

Рома смотрел на Ассоль: она отличалась от остальных. Среди Зверей девушка выглядела самой человечной, хотя на лице тоже маска, в которой не видно глаз. Однако от Ассоль веяло чем-то особым, будто бы она была единственной, кто мысленно сопереживал Ромке.

Девушка подняла глаза. Она молчала, ничего не спрашивала, не вмешивалась, но Рома уже не чувствовал себя брошенным, когда за него зацепился хотя бы один неравнодушный взгляд. На парня вновь нахлынули неприятные воспоминания, но он не знал, что сказать, не знал, как выразить эту боль. Внутри всё кричало о том, чтобы его вновь пригрели к себе, но не оставили, как Лиля.

Рома и Ассоль молчали, но общались взглядами. Ромкины глаза напоминали щенячьи, в них читалось: "Зачем это всё? Почему я всегда остаюсь один?"

Ромка вглядывался в лицо девушки, но за маской агнца не мог разглядеть её настоящую, что только щекотало интерес: парень хотел понять, кто она на самом деле. Ассоль мягко улыбалась, а Рома понурил голову и сжал пальцы.

– О-о-ой… сопли свои размазывает…

Рома поднял голову и увидел Лисицу, которая, как обычно, нахально сидела, скрестив руки на груди. Эти слова отрезвили парня.

– "Пожалейте меня! Обними-и-и-те меня! Поцелуйте в лобик!" – рыжая девушка дразнила Рому. – В задницу тебя не поцеловать?

Сидевший неподалёку Кабан прыснул от смеха. Лис всегда сидел с ухмылкой, и этот раз был не исключением. Ромка начал закипать и весь сжался в комок нервов.

– "Мне плохо! Я такой несчастный! Меня бросили! А-а-а-а!" – Лисица залилась хохотом и схватилась за живот, а затем сплюнула. – Ну тебе самому не смешно? Сидит с кислой мордой и строит из себя жертву несчастной любви… тьфу ты! Прям тошно.

– Liebe ist nicht sehr fröhlich manchmal, wie? [1] – лукаво произнес Лис, его произношение звучало, как у чистокровного немца. Хитрец не первый раз бросал фразы на немецком.

Рома не знал немецкого и только по первому слову догадался, что Лисья Морда произнёс что-то наверняка стебное, а может, и какую-то заумную цитату на тему любви.

– Да что вы пристали?! Отвалите от меня.

– Трудно скрывать то, что кричит о себе, – улыбнулся Лис и покрутил в руке какую-то веточку, а затем бросил её в костёр. – А когда человек начинает сгорать дотла… такого не утаить.

– А при чём тут любовь? – невесело хмыкнул Рома. Он ведь ни слова им не говорил. Откуда Звери всё знают?

– А что же это ещё, как не любовь? Только она способна так доводить человека. Страшно представить, на что готовы пойти людишки ради неё. Даже умереть… или убить. Но это не твой случай – ты слишком слаб для такого, – хитрец помолчал, а затем продолжил: – Так что на эту тему можно рассуждать бесконечно, но факт остаётся фактом: любовь – это пустая трата времени.

Рома закатил глаза и промолчал. Все сидели в напряжённой тишине, но юношу она больше не пугала: терзания сердца как рукой сняло, вместо хандры и апатии возник протест и ярое желание защищаться. Ромка будто бы ощетинился, готовый отразить атаку, но Звери не проявляли никакого интереса и уже ничего не высказывали.

Внезапно к Роме подсела Лисица, а того инстинктивно передёрнуло от неприязни к девушке, которую он никогда не скрывал, и возникло желание отсесть.

– А хочешь… – она придвинулась ещё ближе и загадочно улыбнулась. – Хочешь вообще больше ничего не чувствовать и никогда не страдать от этого глупого сердца?

Её бездонные глаза поблёскивали странным огоньком: удивительно, в них была пустота, но сияние было не скрыть.

– Это как? Зачем?

– Ну как зачем? – из уст девушки слетел смешок, будто Ромка спросил сущую глупость. – Что толку от этих чувств? Всё равно от них сплошные страдания… Все наши страхи, сомнения, неуверенности – всё из-за чувств. То ли дело мысль, идея, а?

"Которой у тебя нет", – усмехнулся про себя Рома, но вслух произносить не стал.

С другой стороны от юноши сел Лис.

– Чувства одурманивают разум, мешают думать рационально. Да и в целом – думать, – Лис сладко потянулся и положил руку на плечо Ромки. – Задумайся, Рома, насколько было бы проще жить, если бы вы, людишки, были бездушными? Тут даже не столько про любовь… Представь: ни одно жалкое слово, ни одна шутка, что уж говорить о поступке, не задели бы ваши то-о-о-нкие душонки. А то вы все так ранимы, хоть и не каждый признаёт, – хитрец тяжело вздохнул и склонил голову. – Глупцы…

Рома приподнял бровь: такого монолога он не ожидал услышать. На что же он намекает? Что хочет этим сказать?

– Но вы не виноваты, Ромашка… родились такими, – Лис похлопал юношу по плечу, встал и развернулся к нему. – Так что выбор за тобой: быть выше этого или трепыхаться под чьими-то ногами, падать в колени и унижаться, быть покорным псом, готовым лизать пятки и прислуживать своему хозяину, которому ты, на самом-то деле, ни черта не интересен. Он лишь пользуется тобой, чтобы заполнить свою пустоту, закрыть душевные раны, возникшие из-за поганых чувств, а затем вышвырнуть тебя или просто проигнорировать твоё существование – или сделать вид, что ты сам навязываешься и пускаешь слюни на его "превосходство". Ты сделал ему хорошо, потешил его эго, а он и рад. Больше ты ему не нужен, больше он про тебя не вспомнит, а сам побежит к тому, кто точно так же с ним поступил и размазал по земле – замкнутый круг.

Рому слишком впечатлила тирада Лиса: чем больше он его слушал, тем больше понимал всё то, о чём он говорил, потому что эти слова до боли откликались в его «глупом сердце» – помятом и уже порванном.

– А почему она так поступила со мной?..

– Да дура потому что! – вырвалось у Кабана, а Ромка вздрогнул от неожиданности.

– Ах, Ромашка! – захихикала Лисица и придвинулась ещё ближе. – Не все девушки такие миленькие и добренькие овечки, как… – она кого-то искала глазами и улыбнулась. – …как Ассоль! Большинство любит поиграть над вашими чувствами, поиздеваться, чтобы почувствовать себя особенными.

– Говори за себя, Кума… – раздался серьёзный голос Совы.

Лисица шикнула на неё и продолжила:

– Лилечка твоя хотела почувствовать себя в очередной раз любимой – пусть и мимолётно. А сам ты ей задаром был не нужен!

– Да откуда вы всё знаете?! – вспылил Рома. Ему было неприятно это всё выслушивать. Лисица же врёт?.. Её слова не могли быть правдой!

– Мы всё знаем, – промурлыкал Лис. – От нас ничего не скроешь.

Рома поёжился.

– А вообще, сестрица отчасти права, – заключил Лис и стал внимательно разглядывать Ромку, словно давая ему время подумать.

Тот стал складывать всё, что услышал от рыжих брата с сестрой, и в голове начали возникать мысли – логичные, рациональные, холодные. Да! Так и должно быть. Так должно быть всегда. Лис был чертовски прав. Во всём. Ромка уже устал страдать из-за каких-то чувств и лишних переживаний, которые преследовали его с самого детства и никогда не давали покоя. Когда парень стал взрослее, всё притупилось, но с появлением Лили что-то в Роме пробудилось и даже обострилось. Обострилось до такой степени, что разрывало внутреннюю плоть, разгрызало и пожирало, как паразит.

Довольно. Больше Ромка не даст себя задеть, не даст себя унизить, не даст поддаться каким-то порывам. Ему это надоело.

– Я не хочу.

Лис вопросительно взглянул на Ромку.

– Я не хочу трепыхаться под ногами. Не хочу страдать. Не хочу чувствовать, – голос юноши звучал решительно.

– Смело, Ромашка, смело… Но ты готов к этому? Путь тебя ждёт нелёгкий, – губы хитреца растянулись в загадочной улыбке. – Перестать чувствовать не так-то просто. Уверен, что осилишь? Уверен, что тебе оно надо?

Рома задумался. Он бросил взгляд на Ассоль, которая всё это время жалобно глядела на него. Она шептала одними губами: "Не надо".

Ромка очнулся. Что это он, правда, ведёт себя как главный герой какого-то глупого подросткового романа? Перестать чувствовать – это не шутки… Ладно Лиля, но как же Лёва? В нём Рома не разочаровался. Если он перестанет чувствовать, то потеряет и единственного друга, ведь так? Может, можно и перетерпеть?

– Задумался… Но тебя никто и не торопит. Просто знай, что тебе всегда есть, к кому обратиться, – Лис оглядел остальных Зверей и повернулся к Ромке. – Мы тебе в этом поможем, Ромашка.

Парень ничего не ответил – только кивнул. Тепло костра согревало собравшихся возле него, огонь мягко потрескивал, вокруг тихо стрекотали сверчки. Рома поднял глаза к небу и взглянул на звёзды: сегодня их было не так много, они были грустными, тусклыми и печальными, будто бы вместе с Ромой переживали его боль. Они не танцевали, не кружились в хороводе вокруг белоснежной луны, а только слабо мигали во мраке, готовые вот-вот потухнуть.

Юноша тут же перестал глядеть на небо и посмотрел по сторонам: костёр потух, оставляя за собой столб едва заметного дыма, а вокруг никого не было – Звери словно испарились и растаяли в воздухе. Рома был совершенно один, его веки тяжели, и постепенно он провалился в сон.

[1]Иногда и любовь не в радость, не правда ли? (нем.)

XV. Прерванное откровение.

После той мучительной и странной ночи дни Ромки снова пошли своим чередом: прогулки по лесу, купания с Лёвой в озере, рыбалка с отцом (ему на день рождения подарили новый спиннинг), вечерние шашлыки и редкие походы на спортплощадку. Парень пытался отвлечься – и у него почти получалось. Иногда по вечерам накатывала тоска по Лиле, но она быстро сменялась обидой и злостью. Чувства путались, переплетались, и Рома справлялся с ними кое-как.

Хорошо, что рядом был Лёва. Он будто всегда чувствовал, когда Роме нужно пространство, и не лез лишний раз, прекрасно зная его вспыльчивый характер. Рома не раз ловил себя на мысли: как Лёва умудряется быть таким чутким? Сам-то он часто думал только о себе и с трудом понимал чужие переживания. Иногда даже казалось, что у Лёвы и проблем никаких нет. Раз человек всегда улыбается, всегда готов помочь – значит, у него всё в порядке… да?

Но именно это и смущало. Уж слишком Лёва был "правильным". Будто вечно скрывал что-то за своей улыбкой. Рома пару раз ловил в его глазах странную тень – мгновенную, едва заметную и тут же исчезающую. Может, показалось? Или Лёва и правда носил внутри то, о чём никогда не говорил?

Как-то одним вечером Лёва предложил Роме встать рано утром, часиков так в пять, и покататься на велосипедах. Тот добросовестно дал обещание проснуться вовремя, а Лёва совсем не верил его словам: насмехался, подтрунивал над товарищем, а тот и не спорил – шутил в ответ, что придётся Лёвке одному путешествовать на двухколёсном друге.

Однако Рома, к собственному удивлению, действительно проснулся по будильнику и вышел на улицу, когда стало постепенно светать. Во дворе стоял полусонный Лёва с двумя велосипедами. Он радостно-удивлённо распахнул глаза.

– Ну ты даёшь, Ром! Я уж думал, ты не выйдешь.

– Я своё слово держу! – Ромка улыбнулся одними заспанными глазами и похлопал друга по плечу. – Поехали!

Товарищи сели на велосипеды и двинулись в путь. Самое интересное и удивительное – наблюдать, как природа просыпается: лучи солнца едва проникают сквозь кустарники, птицы начинают петь свои утренние мелодии, прохладный ветерок дует в лицо. Земля ещё не успела прогреться, и деревья не изнывают от жары. Где-то пробежала белка, забарабанил дятел… В такие моменты особенно ощущается единение с природой – нет ни единой души, которая бы прогуливалась по лесу, как это обычно бывает: влюблённые пары, семьи с детьми, спортсмены, любители пробежек, а также пенсионерки с палками для скандинавской ходьбы.

Роме очень нравилось мчаться вдоль широких тропинок, лететь по склонам и рассекать воздух, вдыхая ароматы леса. Лёва тоже был любителем такого времяпрепровождения – в этом парни имели много общего. Пока они ехали, природа проснулась, солнце поднялось выше, и дорога привела их к какой-то деревянной лестнице зелёного цвета, словно ведущей в никуда. Молодые люди оставили велосипеды и стали подниматься по ступенькам: по сторонам всё так же открывался вид на густой лес.

Спустя некоторое время парни наконец поднялись и очутились на территории какого-то санатория. Здание кирпичного цвета выглядело достаточно мило; по бокам стояли лавочки, на которых сидели отдыхающие пенсионерки. Неподалёку был слышен детский радостный визг и шум фонтана. Юноши шли по территории санатория и смотрели, как течёт жизнь людей, выбравшихся подышать сосновым воздухом. Позади здания находился бассейн: в такую рань на лежаках уже загорали женщины – читали книгу или общались с подругами, а в воде плескалась детвора. Видимо, отдыхающие выбрались специально до полудня, чтобы избежать вредного, испепеляющего солнца. Одним словом, жизнь здесь текла неторопливо; в воздухе витали умиротворение и наслаждение.

Затем Лёва с Ромой увидели ещё одну лестницу, ведущую к выходу за территорию санатория, и решили спуститься. Они шли дальше по лесным тропинкам, затем ступили на широкую каменистую дорогу. Всё было так же тихо и спокойно: шум листвы, пение птиц и природная беспечность обволакивали тело и погружали в какой-то иной мир, словно время здесь шло иначе. Постепенно стал виднеться забор, сквозь спокойствие леса прорезалась музыка, а парни услышали звонкий смех – это был детский лагерь.

Лёва первым подбежал к прутьям забора и уставился сквозь них. Рома медленно догнал его и встал рядом. Перед их глазами открылась картина утренней зарядки – точнее, её заключительные минуты. Ребята бодро хлопали в ладоши, благодарили преподавателя физкультуры и уже собирались рвануть к столовой на долгожданный завтрак. Но не тут-то было: воспитатели и вожатые вовремя их придержали и прочитали короткие, но строгие нотации.

– Как в армии, – с иронией заметил Рома.

Лёва улыбнулся и спросил:

– А ты хоть раз был в лагере?

– Ни разу. Мы всегда с родителями на дачу сюда приезжали. Ни в какой лагерь меня не отправляли.

– Многое потерял, Ромка! – с притворным сожалением протянул Лёва.

– Ой, ну прям! – цокнул тот. – Слушать целыми днями нотации и быть послушным мальчиком? Скука.

– А кто сказал, что нужно быть послушным мальчиком? – усмехнулся Лёва и скрестил руки на груди.

– Ну, я бы им точно не стал. Но меня бы бесили эти вожатые.

– Я им тоже не стал.

– Да ну?! Ты?! Ну-ка, рассказывай! – Рома оживился.

Лёва рассмеялся и, немного подумав, продолжил:

– Я был непоседливым, вечно убегал со своим другом куда-то. Но почему-то меня всё равно все любили и сильно не наказывали. А если и наказывали, то несерьёзно, – он ухмыльнулся. – Может, за моё обаяние? Я же умилял всех вожатых-девушек.

– Ой, ну началось… Заткнись! – Рома закатил глаза, но тоже засмеялся.

– А что я могу поделать, если в детстве был миленьким?

– Лёв, ну правда, заткнись! Противно слушать! – улыбка не сходила с лица Филатова.

– Завидуй дальше…

Они ещё перекинулись парой фраз, а Лёва погрузился в воспоминания о лагерях. Рома слушал с интересом: это раскрывало его друга с новой стороны и будто показывало целый мир, в котором сам он никогда не был.

– Была б моя воля, я бы прямо сейчас туда прыгнул! – Лёва кивнул в сторону забора.

– Так пошли.

– Смешно.

Рома усмехнулся:

– Нет, серьёзно… Или боишься, что поймают?

– Просто это глупая идея! – нахмурился Лёва.

– Ага, конечно… – протянул Ромка. – А говорил: "не стал послушным мальчиком", "был непоседой". Музыкалка так тебя испортила?

Лёва распахнул глаза, поднял брови и отвесил Роме лёгкий подзатыльник.

– За живое задел! – тот расхохотался.

Лёва раздражённо фыркнул и сжал кулаки – Рома впервые видел его таким.

– Да расслабься! Чего ты… – Рома пихнул его в бок. – Ну так что, идём?

Лёва прищурился, смерил его взглядом и медленно выдохнул:

– Только чтобы на твою наглую рожу больше не смотреть…

Рома вновь засмеялся, хлопнул Лёву по плечу и полез через забор. Тот нехотя последовал за ним. Территория лагеря оказалась просторной, и пока их никто не заметил: все дети сидели на завтраке. Они спрыгнули и двинулись в сторону домиков. Рома шагал уверенно, нагло, а Лёва всё ещё косился по сторонам, грызеный сомнениями.

– Не думал, что поведусь на твои жалкие провокации… – пробурчал он.

Они прогуливались вдоль корпусов, заглядывая в окна, и, на удивление, всё было спокойно. Вдали возвышалось большое здание, похожее на актовый зал. В глазах Ромы вспыхнула идея, и он сорвался с места. Лёва, зажмурившись от нежелания продолжать, всё же был вынужден побежать следом.

Рома проверил окна, убедился, что пусто, и дёрнул за ручку двери.

– Повезло! Открыто!

– Ром, пошли отсюда, пожалуйста…

– Тихо ты!

Лёва нехотя вошёл в зал.

– Есть кто?! – крикнул Филатов. Голос его прокатился эхом.

– Дурак… – простонал Лёва.

Тишина. Никто не отозвался. Рома заметно расслабился. Зал сиял свежестью: новые алые кресла, бархатные шторы, современное оборудование и… фортепиано.

– О-па!.. – Рома ловко запрыгнул на сцену и провёл пальцем по крышке инструмента. – Ну, Лёв, "Собачий вальс" сыграешь?

Филатов действительно восхищался талантом Лёвы, но сегодня его забавляло дерзить и выводить друга на эмоции.

– Ты правда ненормальный, – серьёзно сказал Лёва. – Люди услышат. Услышат и прибегут. Нам конец.

– Да брось! Все сейчас сонные, уткнулись в манку… или овсянку, какая разница. – Ромка уселся на край сцены. – Лёв, ну что ты как старый дед? Давай, сыграй что-нибудь!

– Нет.

– Ну пожа-а-алуйста!

– Ром, ты хоть понимаешь, что творишь? Мы на чужой охраняемой территории!

– Так это ж их проблема, что охраняют плохо.

Лёва вздохнул и пошёл к двери. Рука уже легла на ручку… но так и застыла. Секунда колебаний – и он резко обернулся. В глазах сверкнуло раздражение. С рыком он вернулся к сцене.

– Давай, Мацуев [1], жги! – ухмыльнулся Рома.

– А его ты откуда знаешь? – изумился Лёва.

– Ну я хоть и не такой умный, как ты, но не дикарь… По телевизору краем уха услышал!

На лице Лёвы впервые появилась улыбка. Он медленно сел за инструмент, замер – пальцы зависли над клавишами.

– Может, не стоит? – пробормотал он.

– Да хорош уже ныть! Мы же не ломаем тут ничего, а культурно отдыхаем! – Ромка закатил глаза.

"Задрал уже причитать! Ходит и ноет здесь, как бабка…"

Лёва вздохнул, поднял руки над инструментом и застыл. Рома стоял рядом, затаив дыхание. Пальцы друга наконец коснулись клавиш и медленно заскользили. Он играл так, словно вспоминал мелодию, которую знал когда-то давно – в другой жизни. Звуки рождались тихо, неуверенно. Мелодия будто боялась стать музыкой – она рождалась и тут же затихала, как дыхание. В каждом звуке было что-то невыносимо настоящее, в каждой ноте таилось слово, попытка сказать о самом важном. Но слов не требовалось: здесь говорила только музыка – о том, что нельзя выразить иначе.

Он сбился, замер, не раздражаясь. Вздохнул. Снова коснулся клавиш – и вдруг мелодия пошла по-другому. Чище. Грустнее. Трагичнее. Сильнее. Громче. Вновь затихла. Постепенно усилилась. Фортепиано будто понимало его лучше, чем кто-либо другой.

Музыка была слишком откровенной, слишком личной, даже чересчур. Рома слушал и чувствовал: сейчас он прикасается к чужим тайнам, к чему-то сокровенному и болезненному. Он застыл, боясь даже вздохнуть – словно любое движение оборвёт нить и разрушит хрупкий смысл. Он позволял Лёве выговариваться. Не словами – музыкой. Слова никогда бы не передали то, что сейчас рождалось: эмоции, чувства, боль и надежды, вытянутые наружу звуками. Музыка трогала душу, тревожила её и заставляла звучать в ответ.

Сердце Ромки сжалось, когда он обратил внимание на выражение лица Лёвы – оно было настолько печальным, настолько задумчивым, что друга было не узнать. Перед Ромой сидел не тот лучезарный, всегда улыбающийся Лёва, а кто-то совсем другой – серьёзный, переполненный тоской. Роме стало невыносимо тяжело. Больно было не только от звуков музыки, но и от того, что он понимал: словами Лёва никогда бы этого не рассказал. Вернее, не захотел бы. А музыка – рассказывала. И от этого боль становилась лишь острее. Аккорды то взлетали ввысь, становились трагичными, громкими, то снова стихали – будто сами задавали вопрос и сами же отвечали на него.

Ромка сощурился, пытаясь подавить ком в горле. Он не знал, что именно скрывалось в душе товарища, и понимал: не узнает. Всё, что ему оставалось – слышать. Слышать и догадываться. Эта неизвестность убивала, а догадки рвали изнутри. И всё же у него было отчётливое чувство: полной правды он так и не услышит никогда.

Постепенно мелодия изменилась. В ней оставалась тоска, но теперь сквозь неё пробивались тихие капли надежды. Они становились всё ярче, сильнее, словно не позволяли музыке окончательно потонуть в печали. Это была особая грусть – светлая, почти радостная, как улыбка сквозь слёзы. Звуки звучали как размышление, как тихий полёт мысли: сомнение, принятие, примирение. Печаль здесь была, но она уже не давила – скорее согревала. И именно на этой светлой ноте музыка завершилась.

Лёва медленно убрал руки с клавиш. Зал погрузился в тишину – и в этой тишине уже было достаточно смысла.

Только потом он взглянул на Рому. Тот всё ещё не мог прийти в себя от услышанного. Лёва играл иначе, чем в тот раз, в заброшенном лагере. Эта разница чувствовалась очень отчётливо – и именно она тревожила Ромку, хотя он не мог объяснить почему.

– Доволен? – прошептал Лёва с еле заметной улыбкой.

Рома не смог произнести ни слова. Он лишь подошёл к товарищу и крепко обнял его, изо всех сил сдерживая слёзы.

– Спасибо, – спустя время тихо произнёс он и отпрянул. В одно это слово он вложил всё, что испытал во время игры: и сочувствие, и тоску, и сожаление, и вопрос. Рома знал, что Лёва понял его.

Друзья молчали. Филатов стал медленно расхаживать по сцене.

– Знаешь, Ром… – внезапно заговорил Лёва. – Я должен рассказать один свой секрет. Вернее, поделиться мечтой.

Рома остановился и внимательно прислушался.

– Я очень сильно хочу стать профессиональным пианистом.

Филатов повернулся к другу. В глазах мелькнуло приятное удивление, но в то же время он будто и не ожидал ничего другого – ответ всегда лежал на поверхности.

– Помнишь заброшенный лагерь? На самом деле, я очень часто хожу туда заниматься, чтобы исполнить свою мечту. И я верю, что она сбудется.

– Это очень круто… – протянул Рома. Он был искренне рад, что Лёва, кажется, нашёл себя. – Но почему секрет? А отец твой в курсе? Он же у тебя такой… общительный! Наверняка поможет найти хорошего учителя, и поступление пройдёт как по маслу!

Лёва неловко улыбнулся.

– Понимаешь, Ром, всё дело в том, что…

Договорить он не успел. Дверь в актовый зал с грохотом распахнулась. На пороге показались двое взрослых – мужчина и женщина, а за ними толпились дети. Застывшие друг против друга, они несколько мгновений молча смотрели.

– Вы кто такие?! – визгливо выкрикнула женщина.

– Валим! – шикнул Ромка и спрыгнул со сцены.

Мужчина и женщина бросились за ним.

– Стоять! – рявкнул мужчина.

Ромка схватил ближайший складной стул и швырнул его в сторону двери – он с глухим грохотом перевернулся, немного задержав взрослых.

Лёва метнулся к окну. Оно было высокое, деревянное, с массивной рамой, но старая защёлка поддалась под его руками. Он распахнул створку, и луч дневного света осветил их лица.

– Быстрее! – крикнул Ромка и первым нырнул в окно. Лёва последовал следом, пригибаясь и ловко ухватившись за подоконник. Занавеска зацепилась за плечо и с шорохом сползла, едва не замедлив побег.

Оба выскользнули наружу, на солнечный двор, где тени от деревьев едва скрывали их бегство. Друзья бежали изо всех сил, но шум поднялся на весь лагерь. Из соседних корпусов выбегали вожатые и, увидев погоню, сразу присоединились. Вскоре казалось, что за ними гонится уже целый лагерь.

Молодые люди подбежали к забору, на ходу вцепились в прутья и, едва удерживая равновесие, перемахнули через него. На другой стороне они приземлились неловко, едва не растянувшись на земле, но тут же сорвались вперёд – бежали всё дальше, не оглядываясь.

Сначала по широкой каменной тропе, затем по лесу: они спотыкались о кочки, ветки хлестали по лицу, будто сам лес не хотел отпускать их, гнался следом, точно стая голодных волков.

Когда дыхание стало вырываться рывками, а сердце готово было выпрыгнуть из груди, Рома с Лёвой наконец остановились. Оба согнулись, держась за бока, ловя воздух ртом.

– Я же… тебе… говорил!.. – прерывисто выдохнул Лёва.

– Зато… весело! – ухмыльнулся Ромка, едва держась на ногах.

– Ду-рак!

Они простояли так ещё несколько минут, пока дыхание не стало ровным, а после зашагали дальше и, к собственному счастью, обнаружили свои велосипеды.

– Мало того, что проникли на частную территорию, так ещё и окно разбили!.. Ты разбил, – бурчал Лёва.

– Да они находятся хрен пойми где! Хочешь сказать, нас побегут искать на другой конец леса? – фыркнул Рома.

– Всё тебе смешно! А мне – нет! Будь уже серьёзнее!

– Я? Серьёзнее? – вскипел Ромка. – Может, ты про себя? Вечно ходишь с лучезарной рожей, как местный дурачок!

Лёва закатил глаза, не ответил, просто крутанул педали и покатил вперёд. Ромку тут же обдало, как кипятком.

– Ладно, прости. Давай забудем… – он резко вскочил на велосипед и догнал товарища, поравнявшись. – Да, это было легкомысленно, но зато сколько адреналина! Я давно такого не испытывал!

– Проехали. Может, ты и прав… но я переживаю, – пробурчал Лёва, глядя на дорогу.

– Да расслабься ты. Думай об этом как о приключении!

Роме действительно понравилось это "приключение". Последний раз он так смеялся и чувствовал прилив азарта только в детстве, когда с друзьями воровал яблоки у соседей в деревне. Он понимал тревогу Лёвы, даже в какой-то мере разделял её, но адреналин перевешивал всё. Ведь ну какой нормальный вожатый побежит за ними через весь лес? Глупости! Лишние переживания.

Когда парни немного остыли, они уже ехали по тропинкам и смеялись, вспоминая свой дикий побег. Лёва оказался отходчивым и больше не сердился на Рому.

После такого дерзкого приключения они решили охладиться в озере. Сначала наслаждались прохладой воды, потом устроили детскую возню, плескались, пытались утопить друг друга, спорили, кто дольше задержит дыхание под водой. К закату они устало, но счастливо разошлись по домам.

Эту прогулку Рома точно никогда не забудет. В один день он узнал о друге больше, чем за всё время их знакомства. Лёва открылся с новых сторон. Во-первых, у него оказалась настоящая цель – стать музыкантом, и Рома уважал его за это. Он верил, что у Лёвы всё получится. Во-вторых, удивляла сама музыка: слишком личная, будто юноша делился тайнами души. От этого было и восхищение, и неловкость – словно Рома случайно подслушал чужую исповедь. И наконец, Лёва показал, что он не только «вечная улыбка», но и умеет злиться, ворчать, закатывать глаза.

Всё как у обычных людей. Но именно в этом и было что-то особенное: за всеми улыбками, за шутками и перепалками прятался настоящий друг, которого Рома ценил больше, чем когда-либо раньше.

[1]Денис Мацуев – российский пианист-виртуоз, народный артист РФ, лауреат Международного конкурса им. Чайковского (1998).

XVI. Под крылом Луны.

Вот так и проходили летние каникулы у Ромки в Сосновом Бору: прогулки с Лёвой, речка, озеро, вечерние шашлыки с родителями, рыбалка с отцом, вылазки в лес или в заброшенный лагерь… Рома действительно отдыхал и душой, и телом, болезненные воспоминания о неудавшейся любви больше не тревожили. Парень сам не ожидал, что раны так быстро затянутся, но он действительно не переживал по поводу Лили. Неужели он и правда такой отходчивый? Может, он снова забудет её и больше никогда не вспомнит?

Как бы не так. До недавнего времени всё действительно шло прекрасно, но позже Ромку стали мучать навязчивые сны, где он видел Лилю: сначала наблюдал за ней издалека, затем пытался окликнуть – она не отзывалась, и он мчался за ней. Потом ему снилось, что они любят друг друга, дают друг другу ласковые прозвища и нежно целуются или смотрят на звёзды, как в ту роковую для Ромы ночь. Сны возникали не каждую ночь, но кололи в самое сердце, отчего становилось невыносимо плохо и больно. До появления этих навязчивых видений Ромка словно возродился, зажил новой, насыщенной и радостной жизнью, но с их появлением парень становился угрюмее: душевная усталость накапливалась в теле и мучила каждую клеточку, повиснув на сердце тяжким грузом.

Он изо всех сил старался сбросить эту тяжесть: продолжал находить хорошее в каждом дне, радоваться любой живой букашке, ясному солнцу и голубому небу, ценить время, проведённое с Лёвой или с родителями. Но Рома чувствовал, что теряет какую-либо искру и тягу к счастью. Привычный отдых больше не приносил столько удовольствия, как раньше, а был лишь фоном, чтобы избежать дурацких мыслей. Затем парень принял решение не нести эту ношу одному. Он нуждался в поддержке и знал, что может обратиться к Лёве – тот всегда сопереживал и находил какие-то рычаги для устранения уныния друга. И это действительно помогало на какой-то промежуток времени: Ромка вновь мог веселиться, радоваться, наслаждаться каждым моментом и жить дальше, но это длилось недолго.

Потом его стало брать зло, что какая-то девчонка, с которой он провёл один день (да, первая любовь детства, но какая разница?), не выходит из его головы и мучает даже во сне! Ромка даже решился ограничить себя сном, что, естественно, привело к ещё большему недомоганию и эмоциональному истощению. Впоследствии такое состояние привело к тому, что больному воображению стало ещё легче визуализировать во сне сцены расставания или, наоборот, громкой любви.

Рома попал в замкнутый круг: пытаясь избежать навязчивых снов с Лилей, он только усугубил ситуацию. Плюс ко всему, он стал плохо есть, хоть и никогда не славился большим аппетитом. Парень стал реже выходить на улицу, так как не было сил даже встать с постели, и проводил время, лёжа на кровати, пялясь в потолок или глядя в окно. Родители были очень обеспокоены состоянием сына, что ещё больше раздражало Ромку: он не хотел выглядеть жалко и как "глупая девочка, страдающая от неразделённой любви". Он ужасно злился на себя и своё состояние, чувствуя себя слабым – душой и телом. Ему больше не было себя жалко: он презирал самого себя, но ничего с этим не мог поделать или недостаточно старался что-либо изменить.

Таким образом, Рома заболел. Заболел самой страшной болезнью – любовью. Родители думали, что это сезонная слабость, но нет. Их сын стал откровенно бредить и надеяться, что сегодня вот-вот приедет Лиля, но, конечно же, она не приезжала. Зато к нему приходил Лёва: он пытался растолкать Ромку, поднять его настрой и даже заставлял выйти на улицу, но тот совсем не слушался и был категоричен. Однако каждый день Лёва старался навещать Рому и пробудить хоть какую-то тягу к жизни. В один из дней друг всё-таки не выдержал.

– Знаешь, Ром, я устал, – начал Лёва издалека. – Я правда стараюсь тебе помочь, но, когда человек хочет выбраться, он хотя бы что-то делает… А ты… лежишь и гниёшь, как старое бревно!

Роме будто дали пощёчину. Он почувствовал, как щёки загораются.

– Что ты имеешь в виду? – холодно спросил он, сжав губы.

Друг уже не мог остановиться:

– Ты что, не понимаешь? – Лёва шагнул ближе, сжав кулаки, глаза сверкали. – Я устал видеть, как ты превращаешься в жалкую тряпку! Каждый день одно и то же: ты лежишь, смотришь в потолок, и тебе плевать на всё! А я пытаюсь вытаскивать тебя из этого болота! – он сделал резкий вдох, голос дрожал от злости. – Сколько можно? Скажи честно – тебе нравится быть жалким, ныть, как ребёнок, и всем вокруг это терпеть?!

Рома сжал кулаки под одеялом, мысли рвались наружу, но язык будто прирос к нёбу. Сердце билось, как безумное.

– Я не жалкий! – Рома почувствовал, как лицо горит. – Я просто устал!

– Ах, устал? – Лёва рассмеялся горько, почти презрительно. – Ты называешь усталостью то, что ты гниёшь на кровати, ноешь раз за разом, не пытаясь ничего изменить?! Я видел, как ты лежишь и ничего не делаешь, и мне хватило!

Он замолчал, глубоко вдохнул и продолжил, голос режущий, как нож:

– Ты сам себя обманываешь. Тебя никто не спасёт, кроме тебя. Но ты… нет, тебе нравится, что я бегаю за тобой, как нянька, уговариваю начать жить нормально!

Рома почувствовал, как внутри поднимается сжатый ком злости и обиды. Парень сжал пальцы – ногти впились в ладони. Он хотел выкрикнуть что-то, защитить себя, но слова застряли в горле.

– А тебе нравится быть моей нянькой?! – произнёс он сквозь зубы и скривился. – Я тебя об этом просил?!

Лёва задрал голову, поджал губы, горько посмотрел свысока и произнёс:

– Какой же ты неблагодарный… Мне просто надоело смотреть, как ты сам себя уничтожаешь! Думаешь, мне нравится видеть тебя таким? Я хочу, чтобы ты жил, а не наслаждался собственной жалостью, как будто это призвание!

Он сделал шаг назад, глубоко вздохнул, и голос снова закипал:

– Я сострадательный человек – и ты это знаешь. Но у всего есть предел. Мне надоело видеть тебя как убитую любовью девчонку, которая только и делает, что смотрит в окно. Что дальше? Дать тебе роман, чтобы ты поплакал, как в кино? Или ходить вокруг тебя, как вокруг раненого короля, чтобы ты почувствовал себя особенным?!

Лёва замолчал, тяжело дыша. Взгляд метался по комнате, словно ища поддержку, но понимал – её нет.

Рома ощутил внутри себя странное смешение обиды, стыда и тревоги. Он хотел сказать что-то, но слова застряли. Юноша будто окаменел и не мог пошевелиться. Мысли путались: "Я действительно довёл его… Может, он уйдёт навсегда…" Рома впервые видел друга таким – раздражённым, даже злым. Не тот вечно улыбающийся и лучезарный Лёва, а другой человек, которого он будто не знал. И Ромка окончательно понял: он действительно довёл друга.

– Уходи тогда, кто тебя держит? – холодно бросил он.

– Да пожалуйста! – выкрикнул Лёва и с силой хлопнул дверью.

Рома услышал тяжёлые шаги по лестнице. Выглянув в окно, он успел увидеть удаляющуюся спину товарища.

Теперь он один. Сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках. Пустота сжала грудь, комок тревоги давил на голову. Рома рухнул на кровать. Гордость не позволяла признаться, что Лёва был прав, но пустота и тревога сжигали изнутри. Тишина повисла в комнате вязкой пеленой. Комната вдруг показалась мёртвой. Даже часы раздражали равнодушным "тик-так", словно насмехались: время идёт, а он по-прежнему валяется без движения.

Он натянул одеяло до подбородка, но тепла это не принесло. Пустота внутри была плотной и невыносимой, а мысли о том, что Лёва больше не придёт, оставляли странное чувство обречённости и тревоги – мучили сильнее, чем апатия.

"Вот и всё, достал его… Скоро перестанет приходить вовсе", – мелькнула в голове тяжёлая догадка.

От этого стало пусто и тревожно. Ему вдруг захотелось позвать Лёву обратно, но язык словно прирос к нёбу. Гордость и обида были крепче любого замка.

Он уставился в потолок и, закрыв глаза, представил Лёву за пианино. Музыка зазвучала только в его воображении – тихая и тоскливая, но даже эта ненастоящая мелодия больно щемила душу.

Время пролетело незаметно, и вот за окном уже сгущались сумерки. Рома закрыл глаза всего на секунду, но его вырвал из дремоты неожиданный стук. Парень сел на кровать и дёрнулся: в окно глядела… сова. Но присмотревшись, он понял, что это лишь маска – значит, пришла Сова.

Девушка сидела на подоконнике, закинув ногу на ногу, спокойно ожидая, пока он откроет. Рома нерешительно отворил окно.

– Ты когда-нибудь хотел полетать? – без лишних вступлений спросила Сова; голос её звучал спокойно и ровно.

Рома растерялся.

– Полетать? – он глядел в чёрные пустые очи маски, от которых мороз пробегал по коже.

– Полетели со мной. Тебе понравится, – заключила Сова и пристально посмотрела ему прямо в глаза.

Ромка молчал. В голове смешались сон, вечер, тишина – всё казалось немного нереальным, будто он так и не проснулся. Полетать… Слово отозвалось странным жаром внутри, как будто она предложила нечто запретное, но манящее.

"Полететь? С ней? Зачем? И как вообще?", – он хотел спросить, но язык не слушался. Вместо страха, как ни странно, появилось любопытство. Ему вспомнились ночи, когда он лежал, глядя в потолок, и думал, как всё вокруг скучно и одинаково. А теперь – вот она, возможность чего-то другого, почти волшебного.

"А почему бы и нет?", – пронеслось в голове. Сердце билось быстрее, но не от ужаса.

– Ну так что, согласен? – ровно уточнила девушка.

– Ну… да? – неуверенно пробормотал Рома, а затем спохватился: – Подожди, а зачем ты пришла?

– Чувствовала, что тебе одиноко, – ответила Сова всё тем же спокойным, непроницаемым тоном.

Рома насторожился. Он никогда не был близок с ней, но её немногословие всегда действовало странно: одновременно тревожило и внушало доверие.

– Ладно, видимо, ты не хочешь… – тихо сказала Сова и уже развернулась, готовая прыгнуть вниз.

– Да! – резко выкрикнул Рома. Девушка обернулась, и он твёрдо повторил: – Полетели.

И тут произошло невероятное. Сова подняла руки, и в лунном свете её серая накидка вспыхнула серебром, превратившись в огромные крылья. Лунный свет прилип к их контурам, и Роме показалось, что перед ним не человек, а громадная птица, что расправила тьму над ним. Пустые глаза девушки сверкнули, и в тот миг Рома не знал, дрожит ли он от страха или восторга.

Сердце билось яростно – впервые за долгое время не от тоски, а от чего-то настоящего. И тогда ему показалось, что они вдвоём стали частью ночного неба.

Юноша не заметил, как оказался на спине Совы, превратившейся в чудовищно прекрасную птицу. Но миг взлёта в небо навсегда отпечатался в его памяти. Резкий рывок – будто грудь пронзили крючья и вырвали вверх, в самую темноту. Воздух завыл в ушах – ледяной, терпкий, с запахом полыни и горечью железа, словно Рома пил ржавую воду из колодца.

Страх сковал Ромку. Он вцепился во влажные от ночной росы перья – жёсткие, словно колючая проволока – и прижался к существу, что несёт его сквозь ночное безмолвие. Под ними простиралась чёрная бездна, над ними мерцали звёзды, а он не знал, падает ли в небытие или возносится к чему-то большему.

В тот миг реальность дрогнула: то ли он летел, то ли сам становился частью крылатой тьмы.

Они летели. Под ними расстилался лес – чёрный, залитый синими пятнами, с белой рекой тумана, что струилась между стволами. Звёзды горели острыми гвоздями – до них можно было словно дотянуться и сорвать с ночного одеяла. Луна распухла, как гнилое серебряное яблоко. Тишина была такой густой, что Рома слышал собственное сердце – оно билось, как пойманная в ладони птица.

Поднимаясь всё выше, юноша чувствовал, что мир словно отдаляется, становится плоским и ненастоящим, как рисунок. Сова летела бесшумно, и Рома осознал, что не было слышно даже ветра: он не чувствовался на лице. Только странный холод и лёгкое покалывание в пальцах, как во сне. Однако затем запахи стали становиться ярче – они ощущались более остро, чем обычно: холодные еловые ветки, сырая трава и ледяное озеро. Рома пролетал над лесом, над полем и рекой и узнавал все те места, по которым он так любил ходить. Его дух захватывало; он чувствовал себя невесомым – и это ощущение вселяло свободу, но и тревогу.

Когда юноша обрёл уверенность и спокойствие, он почувствовал себя властелином, который смотрит на свои владения. Внутри зажглось новое пламя – до ужаса пугающее, страшнее любого пожара.

"И какие маленькие люди здесь ходят каждый день… Купаются в речке, жарят шашлыки и просто бесцельно бродят… Какие маленькие и ничтожные. Им никогда не понять, каково мне. Они никогда не познают истинной свободы, никогда не познают, что такое полёт. Потому что они слишком жалкие", – мысли поглощали с новой силой. – "Кому, если не мне, было предназначено знакомство со Зверями? Кому, если не мне, было суждено сейчас лететь над этими лесами и полями? Кому, если не мне?"

Внутри у Ромы разгорелась самая настоящая гордыня. Он никогда не чувствовал себя настолько могущественным и уникальным. Ведь не к какому-то Лёве или ещё кому-то пришли Звери, а к нему – к Роме. Значит, это было что-то большее, что-то возвышеннее, чем простые людские дела и переживания. Вот! Роме было уже абсолютно всё равно на эту глупую Лилю, на всю боль, которая одолевала его все эти дни.

Никакая Лёвина поддержка не давала столько душевного подъёма, как полёт по таинственному, бескрайнему чёрному небу, усыпанному острыми искрами. На протяжении нескольких дней ни одна сила не могла заставить встать Ромку с кровати, ни одни Лёвины слова… И Рома действительно стал думать и верить, что дело в нём самом! Что это его вина – он попал в такое поганое болото и продолжал в нём тонуть, совершенно не сопротивляясь, будто наслаждаясь той самой бесконечной грустью и унынием – даже его друг так сказал…

Да что он понимает? Лёве никогда не познать то, что Рома испытывал сейчас. Он никогда не сможет пролететь вдоль сосен, даже не касаясь их мохнатых лап, обращённых к небу. Никогда не увидит, насколько широка и длинна река, насколько прекрасно озеро, напоминавшее ночное зеркало. Ему не понять.

И это чувство собственной исключительности ужасно тешило эго Ромки – он никогда не чувствовал себя так хорошо. Может, это и есть то самое чувство, о котором говорил Лис?

Рядом каркнул ворон. Рома посмотрел в сторону и увидел чёрную птицу, которая неслась с ними на одном расстоянии. Парень хмыкнул, а ворон, под покровом ночи, полетел к луне и растворился в её свете.

Внезапно парня подбросило вверх, в глазах потемнело, и его душа рухнула с треском под землю, а затем ежесекундно взметнулась вверх. Острые когти вцепились в Ромкины плечи, и он почувствовал облегчение, что не упал на землю. Он залился смехом. И этот смех раздавался по всему лесу – уже не похожий на человеческий. Рома кричал от переизбытка эмоций, смеялся так, как никогда раньше. Как же ему было легко на душе! Вот бы это мгновение продлилось вечность, вот бы он так и летел по звёздному небу, глядя на сосны под ногами, вместе с Совой.

Деревья стали редеть, а птица теперь летела медленнее, плавно снижаясь, но не касаясь сосен. Под ногами показались знакомые лица – Звери! Они взглянули наверх, и Ромка впервые так обрадовался им. У него даже возникло желание сейчас оказаться среди них.

– Э-ге-ге-е-е-е-й! – закричал он и вновь залился радостным смехом.

Среди Зверей показалась новая маска – Заяц. Именно он привёл Ромку к новым знакомым. Заяц стоял где-то в стороне, в самой тени, и пристально смотрел на парня, а остальные будто не замечали новую фигуру среди них.

От такого взгляда мороз бежал по коже.

Звери помахали Роме рукой, и на душе у парня стало на удивление тепло. Сейчас новые друзья ощущались роднее, но в них всё равно таилась загадка, будто расстояние между ними сократилось, но невидимая грань не была размыта. Лёд трескался.

Затем Сова взмыла ещё выше и понеслась дальше. Теперь они летели над спичечными домиками, в которых тихо спали люди, а внутри у Ромы разгоралось всё больше гордыни. Он закричал – и где-то в окнах зажегся огонь: некоторые стали выбегать на улицу, а это ещё больше забавляло парня. Он дрыгал ногами и громко смеялся с горечью самолюбия, наслаждаясь высотой, духом свободы и своим внеземным превосходством, которого ещё ни разу в жизни не испытывал.

Они летели ещё очень долго, почти дотрагивались до луны, а пейзажи постепенно становились более узнаваемыми – Рома возвращался домой. Вот уже знакомое поле, лес и дорога к дому. Сова снижалась, а внутри у парня не потухало желание остаться в небе ещё на мгновение.

Они опустились на подоконник.

– Спасибо! – Рома сиял. В этом слове уже было достаточно смысла, признательности и благодарности.

Парень залез в своё открытое окно и очутился в постели. Сова кивнула ему на прощанье и взмыла в воздух, исчезая вдали…

XVII. Уколы самолюбия.

Был уже полдень. Рома проснулся в своей комнате. В теле ощущалась непривычная тяжесть после ночного полёта, а кожа всё ещё помнила мороз лунного света. Юноша с трудом собирался с мыслями: это не могло быть сном! Он ведь и вправду летел – над полями, выше сосен, почти касаясь ледяных звёзд. Такое не придумать во сне. Рома жадно искал подтверждения тому, что случившееся было реальным.

Он наскоро умылся и вихрем слетел вниз по лестнице. В груди бушевал прилив энергии – давно он не чувствовал себя таким живым. Но его остановил строгий голос матери:

– Куда это ты?

– Гулять… – Рома растерянно замялся. Вопрос показался странным: ведь уже давно мать не спрашивала, куда он идёт.

Екатерина Сергеевна тяжело вздохнула, будто собираясь сказать больше, но передумала. Лишь сухо бросила:

– Сначала позавтракай. Иначе на улицу не выйдешь.

– Ма, ну что ты со мной как с маленьким? – недовольно пробурчал он.

– Ты все эти дни не выходил, почти не ел… а сейчас вдруг сорвался с места, – в её голосе звучало беспокойство, а в глазах – усталость. – Я прошу немного, правда?

Эти слова сбили весь запал. Жалобный взгляд матери оказался сильнее любых запретов. Рома послушно сел за стол и начал уплетать свежие блинчики, проглатывая их большими кусками.

– Не торопись! Подавишься… – мягко пожурила мать. – Куда ты так спешишь?

Он не ответил, лишь замедлил движения. Аппетит был зверский – будто он и вправду вернулся из голодного края. Но при всей сытости внутри что-то заныло: Рома чувствовал вину перед растерянной матерью, которая даже не представляла, что творится у него в душе.

Да и как могла? Какие бы отношения ни были у матери с сыном, в его голову она всё равно не заглянет. С родителями у Ромы всё было неплохо – уважение, забота, но не близость. Делиться своими тревогами он не любил: чувства и мысли всегда казались ему чем-то личным, сокровенным, недоступным никому.

Встревоженная мать ушла куда-то, а Рома как раз закончил трапезу, выпил крепкого сладкого чая напоследок – и сорвался из-за стола на улицу. Он не бежал, а летел вдоль лесных тропинок. Ромка не знал точно, где находятся Звери, но чувствовал, что дорога сама приведёт его к ним.

Так оно и получилось: замедлив бег, парень стал заходить в самую гущу леса, аккуратно расправляя ветки в стороны. Дорога вывела его на небольшую полянку, на которой он заметил давно потухший костёр и знакомые лица – точнее, морды. Лисица с Кабаном играли в карты, и за каждый проигрыш она грубо, больно дёргала его за уши; тот дулся и жалобно повизгивал. Сова была ведущей этой игры и внимательно следила за соблюдением правил. Лис наблюдал в своей привычной вальяжной позе – распластавшись у дерева и заложив руки за голову. Ассоль, как обычно, скромно сидела неподалёку: рядом с ней лежали полевые цветы, и она собирала скромный букетик или венок – Ромка пока не понял.

Он замер от радости, грудь вздымалась и опускалась от перевозбуждения. Звери обернулись.

– Какие люди! – насмешливо протянула Лисица, усевшись поудобнее.

– Здарова, Ромка! – весело хрюкнул Кабан.

– Ну что, человек, высоко летал? – хмыкнул Лис, одарив обольстительной улыбкой и сладко потянувшись.

Рома тут же метнул взгляд на Сову и подошёл ближе.

– Ещё раз спасибо! – засиял парень. – Я никогда не чувствовал себя таким живым!

Окружающие заулюлюкали, и на скулах Ромы появилась лёгкая краска.

"И чего они?!", – растерялся он, чувствуя себя самым глупым.

Сова равнодушно кивнула, и Роме поплохело: он к ней со всем чувством, а она как статуя!

"Ещё и эти блохастые угорают…", – Ромку зло взяло. Он-то думал, что сдружился со Зверями! Они же взяли его в эту… инициацию. А сейчас сидят и смеются над ним. Его даже обида взяла: он развернулся, готовый уйти, но заметил заинтересованный и смущённый взгляд Ассоль. Эти глаза цвета луговых полей не дали Ромке уйти. Он медленно подошёл и сел рядом с девушкой – она единственная не смеялась и не издевалась.

– Рома, ты был прекрасен в небе… – вырвался шёпот, и она тут же смущённо отвела взгляд, словно извиняясь за сердечные слова.

Ромка сразу подобрел; на душе стало теплее, былые обиды испарились.

– Расскажи, как тебе там – в небе? Понравилось? – Ассоль была очень заинтересованной, но не выглядела навязчивой или любопытной – всё такой же невинной, как её образ агнца. В глазах сохранялся блеск искреннего интереса. Правда, непонятно – к Роме или к его впечатлениям?

А Ромка растаял: значит, ночной полёт был не сном, превосходство под покровом Луны – реальным, а мысли настоящими. Парень ощутил то же самое, что и тогда: собственную уникальность, некое могущество и исключительность.

– Невероятно, – с важным видом бросил он. – Ничего лучше в моей жизни не происходило.

– Даже так? – глаза Ассоль расширились. – А расскажи!!

Эго Ромы взлетело выше крон деревьев: ему было приятно, что нашлась та, которой интересно его слушать, – и которой можно высказать всё. И Ромка начал.

Он описывал всё в мельчайших деталях, ярко и эмоционально – что было ему несвойственно. И даже не заметил, как они уже покинули полянку, бродят по опушкам, а позже, очутившись в поле, садятся под одиноким деревом.

– В общем, потрясающе! – закончил он.

– И тебе не было страшно?

– Нисколько! – гордо заявил Рома, сам собой задрав голову вверх.

– Ты для меня герой… – засмущалась Ассоль, а рассказчик весь нахохлился от важности.

– Да чего уж там…

– Нет, правда. Я бы побоялась, хоть мне и очень хочется… Да и кто мне позволит? – пробормотала девушка.

Ромка удивился и поинтересовался, почему она не попросит Сову "прокатить", раз так хочет: всё-таки они в одном "обществе".

– Ну… как бы… – девушка печально опустила взгляд. – Ты разве не видишь, какая она? Какие они все?

Рома сконфузился и продолжил слушать.

– Кто меня тут послушает? Они воспринимают меня как бедную овечку без права голоса…

В Ромкином сердце загорелась жалость. Он стал внимательнее слушать девушку, которая, казалось, нашла в нём единственного, кто может понять. Ассоль говорила не очень откровенно – будто опасалась раскрывать всё – и Роме это было понятно, поэтому он не задавал лишних вопросов.

– …порой мне кажется, что никому нет до меня дела и никто не может меня понять так, как надо. Я вроде бы не одна, но чувствую себя ужасно одиноко…

Сердце защипало: Рома слышал в этих словах самого себя. Ассоль описала именно то, что он чувствовал с детства.

Она замолчала, чуть сильнее сжала пальцами юбку, затем снова заговорила:

– Иногда мне с ними очень хорошо! Но всё же они другие… – вздохнула Ассоль. – Ну, ты сам знаешь, что они вечно за идею "ничего не чувствовать". А я так не могу…

Рома вспомнил тираду Лиса о равнодушии и речь о "служении покорного пса своему хозяину" – и активно закивал.

– Я, честно, тоже считала… считаю, что, наверное, это правильно… но мне так тяжело бывает без простой человеческой поддержки, – голос дрогнул, будто она сомневалась, стоило ли ей рассказывать.

– А кто вы? – выпалил Рома в надежде узнать ответ на мучивший его вопрос.

Ассоль напряглась и не сразу ответила. Глазки забегали.

– Пожалуйста, никогда не задавай мне больше этот вопрос. Никому, – её голос стал серьёзным и встревоженным, даже напуганным. Это сильно смутило Рому, и он понял: действительно не стоит такое спрашивать.

Они сидели молча – и в этой тишине парень ощутил себя иначе. Раньше он никогда так близко не общался ни с кем из Зверей. А поговорив с Ассоль, открыл для себя столько откровений. И эти откровения были страшными – и в то же время успокаивающими. Он понял: он не один.

Рома сел ближе, протянул руку к её лицу и, приложив ладонь к краю маски, большим пальцем стал нежно поглаживать оболочку, выражая своё сочувствие и понимание.

Они сидели молча, и эта тишина была уже другой – не гнетущей, а наполненной чем-то хрупким. Рома осторожно коснулся её щеки через край маски: большой палец медленно скользнул по холодной поверхности, будто он пытался согреть её прикосновением.

– Ты не одна, – прошептал он.

Ассоль смущённо улыбнулась и отвела взгляд. Рома не видел её лица, но был уверен: под маской вспыхнул румянец.

И тут его осенила крамольная мысль: что, если заглянуть? Хоть одним глазком увидеть того, кто скрывается за маской?

Любопытство зудело сильнее сочувствия. Он знал, что это риск, ведь так делать нельзя. Но рука сама собой чуть сильнее легла на маску, и сердце Ромы заколотилось так, будто он снова летел в небе…

Рома сделал вид, что хочет заправить выбившуюся белоснежную прядь за ухо девушки. Он действительно коснулся её… но в тот же миг его руку грубо перехватили.

– Не надо… – Ассоль смотрела прямо в глаза. В её взгляде не было злости – только серьёзность и что-то похожее на разочарование.

Рома будто провалился внутрь себя. Его обдало жаром, который тут же обернулся холодком стыда. Как он мог? В такой момент, когда она доверилась ему…

Он отвёл взгляд, и пальцы его сами выскользнули из её руки.

– Прости, – выдохнул он так тихо, что почти не услышал себя сам.

– Скажи, Рома… ты ни о чём не жалеешь? – вдруг спросила Ассоль.

Юноша моргнул: его словно окатили холодной водой. Он ждал упрёка, но не этого.

– Что ещё ты испытывал во время полёта?

Рома замялся. Перед глазами вспыхнули звёзды, поля и ледяная свобода.

– Счастье. Могущество. Я почувствовал, что я особенный… что только я достоин летать, а остальные… – он осёкся, смутившись. – Лис был прав насчёт равнодушия.

– И ты правда так думаешь? – голос Ассоль был слишком серьёзным для лёгкой беседы.

Рома сглотнул и кивнул. Он чувствовал, что Ассоль пытается копать – и копала она куда-то глубоко.

Она помолчала, а затем тихо, но в упор спросила:

– Ты ни о чём не жалеешь?

Теперь он почувствовал себя обнажённым до костей. Слова застревали в горле, но он всё же пробормотал:

– Нет.

– А как же Лёва?

Рому будто ударило током. Внутри похолодело от этого вопроса и имени. Лёва… Откуда она знает о нём? На что она намекает? Она следила за ними? Знает, что между ними произошло?

– Что?..

Ассоль смотрела печально, и в её глазах отражался весь лес.

– От леса ничего не скроешь…

– Причём тут Лёва?! – почти выкрикнул Рома. – Ты ничего не знаешь!

– Он хороший, – мягко прошептала девушка. – Не оставляй его одного, Ромочка…

Она больше не сказала ни слова. Поднялась, словно тень, и ушла между деревьями, оставляя Рому в горьком смешении восторга и боли.

– А мы ещё встретимся?! – крикнул он ей в спину. – Я приду к вам!

Ассоль обернулась лишь на миг.

– Не стоит. Мы сами тебя проведаем.

И лес снова стал пустым.

Рома сидел под одиноким деревом в пустом поле, глядя вслед Ассоль, которая растворилась в воздухе, будто её и не было. Сердце разрывалось: восторг, тревога, обида. Он ждал новой встречи со Зверями – и одновременно чувствовал горький привкус ссоры с Лёвой. И всё же после того фееричного полёта Рома был убеждён, что Лёва абсолютно не прав, и у него сложилось ложное мнение о том, что Ромка не собирался бороться со своей усталостью, унынием и апатией.

"Он ведь не прав!", – кипел внутри протест. – "Разве я виноват, что он меня не так поддерживал? Разве пытался по-настоящему? Если бы пытался – я бы встал! А Звери сразу поняли, что мне нужно. И помогли! Вот кто мне ближе! Даже несмотря на их странность и дикость…"

Мысли одна за другой толпились в голове. "Ассоль понимает меня лучше Лёвы…"

В запале Ромка дошёл до своего дома и решил посмотреть, как живёт его друг. Мириться он не собирался – только проверить. Скучает ли Лёва? Жалеет? Может, уже стоит под дверью и хочет за всё извиниться?

Но под дверью, конечно же, никого не оказалось, и Рома пошёл на задний двор – выслеживать, чем занимается Лёва. Он сидел в кустах и внимательно наблюдал за окнами дома товарища. Он ждал и ждал, но там не было никакого движения.

Нет, появилось! Из дома вышел Михаил Григорьевич, который явно был не в настроении и куда-то недовольно направился.

"Идёт на поиски музы", – ехидно подумал Рома. – "Как там?.. Ищет угодья этой… ну…"

Он забыл имя той самой богини, о которой когда-то говорил великий поэт, но не стал забивать себе голову и перестал вспоминать, продолжив следить за домом Лёвы. Судя по отсутствию движений, товарищ мог крепко спать или вообще быть не дома. Рому это не особо волновало, но острое чувство самолюбия кольнуло, и юноше стало даже немного обидно, что друг не торопится извиняться за все свои слова и обвинения в его "ничегонеделанье".

В любом случае, делать здесь было нечего. Рому вновь пронзила острая игла самолюбия. Какое унижение… Он ходит и подглядывает за Лёвой!

"Да плевать, что он делает! Раз он даже не попытался меня понять – пусть теперь сам думает, стоит ли извиниться за весь свой бред, который наговорил!"

Рома тяжело дышал.

"Вот и всё его сочувствие и понимание к другу! Совсем обо мне не думает. Ну ладно… может, ещё осознает свою ошибку и придёт извиняться", – думал он и в голове эхом пронеслись слова Ассоль: "Он ведь хороший. Не оставляй его одного, Ромочка".

"Очень хороший!", – горько усмехнулся Рома. – "Да пошёл он!"

Он разозлился и, разгневанный, ушёл домой.

XVIII. Птица со сломанным крылом.

В эту ночь Рома спал неспокойно. Сначала он долго не мог заснуть, а когда провалился, то очнулся у реки – той самой, на берегу которой он сидел с Лилей. Рома взвыл, не желая верить, что снова ему снится она. Он изо всех сил старался проснуться, но тщетно.

Сколько бы времени ни прошло, та, которую Рома ожидал увидеть, всё не появлялась. И вдруг по чёрной реке, где в темноте дрожал отражённый полумесяц, медленно скользнул лебедь. Белоснежный, с изящной длинной шеей – юный, красивый, почти нереальный. Казалось, в нём всё было совершенно… кроме одного. Крыло – сломанное, некрасиво прижатое к боку.

Рома замер. Сначала ему показалось, что изъян еле заметен. Но стоило вглядеться – и стало ясно: птица из последних сил барахталась в воде, тщетно пытаясь взлететь. Сердце юноши болезненно сжалось.

Лебедь не сдавался. Он бил по воде, рвался в небо – и, о чудо! – на миг всё же поднялся над рекой. Но тут же с треском обрушился вниз. Вода взметнулась огромными всплесками. Птица снова барахталась, снова рвалась – и снова падала. И наконец будто поняла: дальше нет пути. Некому помочь. Нечем держаться.

Белая голова медленно склонилась, и лебедь стал уходить под воду.

Рома смотрел, зачарованный, не в силах пошевелиться. Жалость, тоска, какое-то странное узнавание жгли его изнутри. Взгляд случайно упал вниз – под рукой лежала толстая длинная ветка. Он мог дотянуться. Он мог бы помочь.

Ему стало дурно. Губы пересохли, пальцы сжались в кулаки. Но он не пошевелился.

Лебедь ушёл на дно. И Рома понял: он только что позволил умереть тому, кого мог спасти.

"Тут же не было этой палки!", – сокрушённо думал парень.

Он опоздал. Он стоял и наблюдал за этой картиной, даже не догадываясь, что мог бы помочь. Он даже не пытался, и это осознание было самым страшным, самым болезненным, что он испытывал.

⋯

Утро встретило Рому странным спокойствием. Будто он принял что-то важное, только ещё не понял что. В голове звучала одна мысль: лес. Там – ответы.

Он шёл по траве и вдруг почувствовал холод росы – Рома был босым.

"Как… я этого не заметил?.."

Поднял глаза – и снова оказался у реки. Белый лебедь барахтался в воде, крыло было сломано. Мир поплыл, и крик птицы вдруг превратился в жалобный стон. Но в тот же миг туман рассеялся – и Рома уже стоял посреди леса. Ночь. Мрак.

"Я же только встал!", – с негодованием закипел юноша. – "Уже стемнело?!"

Всё плыло. Перед глазами то вспыхивал смех, то доносились стоны, то давила гробовая тишина. Рома моргал часто и нервно, но картинка менялась всё быстрее.

– У-у-у-у!

Вой ударил прямо в ухо. Рома вскинул голову – над ним парила гигантская сова. Крылья – как стены, из открытого клюва блестели острые зубы. Юноша пригнулся, и чудовище взмыло в небо. Но вдруг переломилось в полёте, превратившись в лебедя, и камнем рухнуло вниз, прямо в реку.

И снова она тонула, с ярым желанием спастись, а Рома лишь молча наблюдал. В глазах вновь белена.

Очнувшись, он оказался у костра – один. Ни Зверей, ни единой живой души. И тогда в темноте зажглись глаза. Горящие. Красные. Кровавые. Одни. Вторые. Третьи. Их становилось всё больше. Внутри всё задрожало.

Ромка сглотнул и рванул прочь. Он бежал, чувствуя, как за ним несётся стая голодных волков. Оскаленные пасти жадно тянулись к его пяткам. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, царапали кожу.

Рома зацепился за ветвь – вернее, она схватила его! Обернувшись, парень увидел нечто ужасное: ствол дерева, искривлённый и живой, вытянулся в жуткую морщинистую морду. Рот уродливо скорчился, а на коре медленно сжались глаза.

– Помоги-и-и! – хриплым голосом простонало дерево.

Рома закричал и бросился вниз, оставив на ветке кусок футболки. Он бежал что есть мочи, но дорога была нескончаемой. Голодные глаза ярко светились в ночном мраке и устрашающе мигали, преследуя его. Огромная ветка показалась прямо перед лицом Ромы и коснулась его плеча. Он вскрикнул.

– Господи! – взвизгнул женский голос.

Сердце Ромы стучало, глухо ударяясь о стенки грудной клетки. Он огляделся и обнаружил себя в своей комнате, на кровати. Возле постели стояла подскочившая от страха мать.

– Что с тобой? – брови Екатерины Сергеевны опечаленно сошлись на переносице. Её лицо выражало беспокойство.

Рома ощутил облегчение, что тот ужас, который он испытал, был сном.

– Да так… ерунда всякая снится, – пробормотал он.

⋯

В течение всего дня Ромке было нехорошо. Сам по себе день был паршивым, бесконечно долгим – ничего интересного не происходило: Звери не появлялись и не звали за собой, а Лёва, конечно же, не приходил и не стремился извиниться.

Рома всё чаще ловил себя на том, что думает о Лёве. Кто был прав? Кто виноват? Может, стоило бы сделать первый шаг, протянуть руку к примирению? Они ведь друзья… И смешно – из-за чего ссориться? Пустяки.

Но тут же внутри зашевелилось другое – горькое, жгучее: гордость. Почему он? Почему это он должен первым извиняться? Разве он виноват? Разве сказал что-то обидное? Нет! Значит, и прощения просить ему не за что.

Мысли метались, как тени вокруг костра. То казалось – да, стоит уступить, иначе они окончательно потеряют друг друга. То снова поднималось упорство: пусть Лёва сам придёт, пусть поймёт, что был неправ.

И от этого внутреннего спора на душе становилось только хуже.

Рома ждал ночи. Он чувствовал, что, когда звёзды покроют небо, ему вновь станет хорошо и легко, а следом придут и Звери. Ромка знал, что они его не бросили. Они не могли его оставить, как Лёва.

Ночь спустилась и окутала всё живое своим бархатным одеялом. Ромка лежал и ждал, но никто не приходил, а сам идти он не собирался: Ассоль явно сказала, что Звери сами за ним придут. Он ждал долго, веки тяжелели и уже полностью накрыли глаза – и тут глухой удар в стекло.

Ромка подскочил на месте и подлетел к окну. Внутри разгорелся пожар восторга: они пришли. Кабан, Сова и Ассоль махали ему, созывая к себе, Лисица стояла, скрестив руки на груди, словно её заставили сюда прийти. Лис громко свистнул, подбросив еловую шишку в воздух – именно её он и кинул в Ромкино окно.

Рома был готов спрыгнуть к Зверям со второго этажа – и эта идея пришлась ему по душе. Он аккуратно распахнул скрипучее окно и медленно вылез на крышу. Оставалось только сделать шаг. Они смотрели. Ждали дальнейших действий.

– Майн Готт, вот это смелость! – усмехнулся Лис, вскинув брови.

– Ромашка, ты косточки себе не переломай! – подхватила Лисица своим противным голосом.

Ассоль взволнованно глядела на Ромку, и это стало главным стимулом эффектно приземлиться: он прыгнул и встал прямо на обе ноги возле Зверей. Те с уважением заохали и начали аплодировать. Ноющая боль истязала ноги, но Рома сделал вид, что такое дело для него – пустяк.

В глазах Ассоль вспыхнуло восхищение, и Рома выпятил грудь от гордости.

Вместе они пошли в самую чащу леса. Ночь сегодня была мрачнее обычного: небо заволокли густые чёрные тучи, а сквозь них еле проходил лунный свет. Шорох. Рома чувствовал, что за ним кто-то пристально наблюдает. Глаза метнулись в сторону кустов – заяц! Та же потёртая маска, неряшливый вид, длинные картонные уши, а в глазницах – пустота.

"Почему он вечно меня преследует?!", – злился Рома.

– А этот что – не в инициации?! – взмахнул руками парень.

– Ты про кого? – вздёрнула бровь Лисица.

– Да как же… вот этот!

Ромка показал на кусты, но там уже никого не было.

– Да-а-а… В голове ремонт, а все бригады в отпуске! – весело хрюкнул Кабан.

Звери недолго посмеялись, а Рома ничего на это не ответил. Может, ему правда померещилось?

Дорогу путникам освещали лишь фонарные столбы, а когда прогулочная тропинка кончилась и началась самая лесная гуща, идущих окутала тьма.

Странные мысли копошились в голове у Ромы, как мыши. Вспоминался тот странный сон с утонувшим лебедем. Внутри – пустота.

Было тихо. Слышны только хруст веток и иголок под ногами. Ромка напрягся. Кто-то взял его под руку – и что-то дёрнулось у парня внутри, но затем спокойствие медленно растеклось по всему телу. Судя по травяному аромату, исходящему от того, кто схватил Рому, и по нежным прикосновениям, это была Ассоль. От этого становилось спокойнее. Девушка мягко поддерживала его за локоть, будто проводник.

Прогремел гром, и Рома вздрогнул от неожиданности, тут же почувствовав неловкость, так как прильнувшая к нему Ассоль могла ощутить его испуг – стыдно. Листья зашумели. Затем послышался стук капель, который становился громче и чаще. Пошёл дождь – недолгий, словно грозовая туча просто пролетала мимо, не желая затоплять Сосновый Бор.

Постепенно тьма рассеивалась, вдалеке был заметен огонь, слышались гулкая возня и завывания голосов. Перед тем как выйти на полянку, Ассоль резко остановилась и протянула Ромке что-то.

– Надень.

Рома опустил взгляд и увидел что-то серое и мохнатое – маску. Внутри похолодело, душа задрожала, как струны. У парня появилось странное чувство, которое он никак не мог объяснить. В нём проснулось недоверие, словно ему дают не маску, а оковы.

Во взгляде у Ромки читался вопрос, на который Ассоль дала ответ:

– Никто не должен видеть твоего лица, – её голос был мягок, но с нотками тревоги и переживаний.

Рома нехотя взял маску и внимательно рассмотрел её – это был образ волка. Маска выглядела очень реалистично, прямо как у остальных Зверей. Парень медленно надел её на себя.

Кабан, Лисица и Сова шагнули в ветви и вышли на поляну. Ромка не решался, и кто-то его подтолкнул в бок. Он обернулся и увидел Лиса – единственного, кто ещё не вышел из тени на свет.

– Боишься? – ехидно шепнул он с едва заметной лаской. – Ты ведь помнишь, как он смотрел на тебя, когда ты валялся на кровати, жалкий и никчёмный… Неужели ты правда такой, Ромашка?

Эти слова били прямо по Ромкиному эго и его воспоминаниям. Он отвернулся, ничего не ответив, но внутри вспыхнули неоднозначные чувства, закрались разные мысли. Юноше было невыносимо противно слушать Лиса, чтобы ему отвечать. В ушах звучали обидные фразы Лёвы, и у Ромки вспыхнуло внутри ледяное пламя, языки которого жадно облизывали все внутренности и прожигали сердце: парень вспомнил полёт по звёздному небу и в который раз убедился, что он не жалкий, не никчёмный, а наоборот – сильный и уникальный, превосходный и могущественный. Проще говоря, особенный.

Покров ночи внушал ему веру в себя и в свои силы, звёзды направляли его и указывали ему истинный путь, а холодный ветер шептал откровения, которые Ромка сам для себя открыл в ту незабываемую ночь. Никакой Лёва никогда не сможет его понять. Никогда. Ему не дано окунуться в тайны Соснового Бора, в которых Рома уже утопает.

Лёве никогда не познать простой истины, в которой кроется тот путь, о котором рассказывал Лис, – путь равнодушия. Чувства только затуманивают разум – и это факт. Они мешают жить, мешают думать рационально. Люди и правда слишком глупы, раз до сих пор этого не поняли. А Рома понял – он особенный. Если бы не Звери, то он бы никогда не узнал такую простую истину.

На плечо Ромы упала чья-то рука.

– Не оставляй его одного. Он… слабее, чем кажется, – Ассоль шептала с теплотой и тихой печалью.

"Конечно, он слабее! – думал Рома. – Он слабее меня. Ему чуждо всё то, что я испытываю. Он только старался делать вид, что меня понимает, но в итоге показал своё истинное нутро".

Обида полыхала внутри Ромы.

"Он меня бросил, как и все остальные мои друзья! Даже он не смог меня понять так, как мне это было нужно. Я в нём ошибался…"

– Ты сможешь быть рядом, не теряя себя, – пробормотала Ассоль, и внутри у Ромки что-то екнуло.

А сможет ли он? Кажется, он уже себя теряет…

Рома огляделся и только сейчас осознал, как далеко он зашёл. Куда его занесло? Почему ночью он ходит с этой странной компанией на какие-то ритуалы? Он же так этого боялся… Но разве есть другой выход, если они – единственные, кто смогли его понять?

Рома молчал. В груди у него таились тяжесть и злоба, сожаление и разочарование. Он шагнул вперёд. Глаза ослепил яркий свет, а в лицо пахнул жар. Ромка слабо поморгал и прищурился, пытаясь привыкнуть к освещению. Он увидел костёр невероятных размеров, а сквозь языки пламени виднелись те, кто создавал ту самую возню, – люди в масках. Только по сравнению со Зверями их образы были более уродливыми, даже устрашающими: маски потёртые, у кого-то с огромными клыками, у кого-то с гнилыми рогами и так далее – словно это были не картонки с мордами зверей, а личины чертей.

Неизвестные то переговаривались, то бубнили себе что-то под нос. Постепенно Ромку стало втягивать в медленный хоровод. Ему было страшно, но ужасно интересно разглядывать маски остальных. Затем послышалось монотонное бурчание – тихое и непонятное. Рома посмотрел по сторонам, и вместо Ассоль с Лисом с одной стороны стоял человек (а человеком ли он был?) с гнилой маской козла, а с другой – медведь с перекосившейся пастью и уродливыми клыками. От них воняло гнилью, и Рома поморщился.

Парень был растерян, что вместо знакомых ему спутников его окружали неизвестные уродцы, но немного успокоился, услышав мелодию известных ему музыкантов: Кабан бил в бубен, Ассоль играла на дудочке, Сова разжигала и без того большой костёр, а Лис с Лисицей возглавляли некий хор, исполняющий какофоничную мелодию. Остальные подхватывали и завывали ту же композицию, знакомую Ромке по первой встрече со Зверями.

Внутри он снова почувствовал животный страх, с которым столкнулся в тот день. Хотелось убежать. Становилось душно и жарко. Но бежать нельзя – иначе это обернётся позором: ни в коем случае Ромка не мог себе позволить свалить, поджав хвост. Он же сильнее.

Окружающие уроды нагнетали атмосферу и вынуждали Ромку сорваться с места или хотя бы забиться под дерево, плотно закрыв уши, но нельзя. Он не должен упасть в глазах Зверей, а особенно – заносчивого Лиса.

Темп музыки ускорялся, мелодия искажалась и приобретала всё более странное и пугающее звучание, подобное вою дикарей и стонам боли. Голова кружилась, хоровод становился живее, Ромке наступали на ступни, так как ноги его начинали подкашиваться. Нельзя падать. Он сильнее.

Уродцы стали плясать. Наконец Ромкины руки были свободны, но от этого легче не становилось. Маска стягивала лицо, которое под ней стало мокрым. Хотелось поскорее снять мохнатую картонку и выбросить её в огонь. Нет, нельзя. Он же сильнее. Он был избран, разве нет?

Безумие продолжалось, но постепенно затихало. Ромка мужественно держался на ногах, а, встретившись взглядами с Ассоль, ощутил облегчение: в её глазах была безмолвная поддержка – хоть и с тенью тревоги – и вера в него.

Губы девушки слабо зашевелились. Она перестала играть и плясала с остальными:

– Ты должен помнить о нём… Но ты – больше, чем он.

Рома моргнул – и уже оказался в середине круга, образовавшегося рядом с костром. Парня пробирала дрожь, которую он тщательно пытался скрыть. К нему подошёл высокий неизвестный в чёрном плаще. Личность была так хорошо скрыта, что Ромка даже не мог разглядеть маску – выглядывало только что-то наподобие клюва. Неизвестный протянул Роме белую фарфоровую птицу.

– Настал твой черёд, – послышался над ухом Ромы тихий голос Ассоль.

Ромка растерянно смотрел на птицу и, даже не успев подумать, принял её в руки. Юноша не понимал, что он здесь делает и в чём заключается смысл ритуала. В голове была пустота, глаза пощипывало, а по спине стекал липкий пот. Птица была холодной, как лёд. Всё неожиданно замолкли и бросили взгляды на Рому.

"Что я должен с ней сделать?! Почему они все на меня смотрят?!", – мысленно кричал парень. Ему было невыносимо страшно и тяжело скрывать свою панику, но он продолжал ровно и твёрдо стоять на ногах.

Сзади к нему подошла Ассоль. Её голос звучал мягко и властно, как шёлковая петля:

– Звери сильные, – шептала она над самым ухом. – Но ты… ты другой. Ты не просто Зверь. Ты – проводник.

Она положила руку ему на запястье, сжимая пальцы вокруг хрупкой фарфоровой шеи птицы.

– Ты тот, кто может уводить слабых из тьмы. Ты понимаешь, о чём я?

Рома сглотнул. Внутри холодно, будто ледяная вода заполнила его грудь.

– Не совсем, – выдавил он одними губами.

Ассоль слегка склонила голову, будто улыбаясь под маской, а её дыхание Ромка ощутил ещё ближе.

– Не бросай того, кто рядом, даже если он слаб… – она сделала короткую паузу. – Великий не теряет доброты, иначе он всего лишь зверь.

Она убрала руку, оставив его одного с птицей.

– Только ты достоин совершить этот обряд. – Её голос становился почти неслышным. – Ты и есть тот, кто освобождает.

В этот момент послышались слова, которые ощущались, как тонкие лезвия:

– Сломай ей крыло… Ты же знаешь, так должно быть, – другое ухо обдало горячим дыханием Лиса, голос которого густо растекался.

Сердце колотилось, как бешеное.

Уродливые маски жадно пожирали Рому взглядом, и у него начинала кружиться голова. Фигура в чёрном плаще отошла в сторону. Парень поднял руки…

Взгляд упал на тень в кустах – опять этот ушастый! Он смотрел пристально, внимательно, словно немой участник представления. Глаза за застывшей маской казались пустыми, как чёрные дыры, затянутые мёртвым блеском. Там не было ни искры, ни жизни – только холодная тишина. Зайца будто никто больше не замечал: он оставался тенью среди теней, вечным наблюдателем, которому не дано вмешаться. Лицо-маска было неподвижным, а в этой неподвижности чувствовалась обречённость, будто мальчик давно умер, но продолжал присутствовать здесь, запертый в зрительском кресле чужой пьесы.

Рома опустил взгляд, чтобы больше не видеть Зайца, немного поколебался, а затем, дрожа, бросил фарфоровую птицу на землю. Она раскололась, и из трещин потекла густая алая жидкость, напоминавшая кровь.

Все вокруг взревели и заплясали. Рому одолевали странные чувства: он ощутил собственную силу и мощь. Это осознание обжигало – из живота в самое сердце распространилось живое пламя.

Парень посмотрел под ноги и увидел, как языки огня постепенно поглотили разбитую птицу. Он поднял взгляд и развернулся, увидев Ассоль, стоявшую на некотором расстоянии от него. Она молчала, тоскливо глядя ему в глаза. И тут Рома понял…

Он не освободил – он уничтожил.

XIX. Тот день.

Утром Рома сидел и размеренно завтракал с родителями на балконе – он уже забыл, каково это. В последнее время парень либо ел наспех и в одиночестве, либо вовсе пропускал этот приём пищи и уходил гулять в лес.

Голова находилась в напряжении, нудящая боль пульсировала в висках, глаза слипались, но даже если бы Ромка вернулся в постель, он всё равно не заснул бы. Ужасное состояние между сном и бодрствованием: и спать не хочется, но глаза упорно не желают открываться.

– Ромка, что же ты такой сонный? – хохотнул отец. – Вроде отдыхаешь в лесу, дышишь свежим воздухом, а выглядишь, будто вагоны таскал!

Роме было лень даже рот открыть, чтобы ответить.

– Сынок, ты себя нормально чувствуешь? – с беспокойством спросила мать. – Вид у тебя правда неважный… Голова не болит?

– Болит, – заскрипел несчастный.

– Переизбыток сосен? – улыбнулся отец. – Переборщили с кислородом. Пора возвращаться в пыльный город…

Екатерина Сергеевна шутливо цокнула языком и ушла за таблеткой от головной боли. Рома уныло глядел в тарелку с овсянкой и пытался протолкнуть её в себя – спасал только сладкий чёрный чай. В голове копошились мысли, крутились воспоминания о прошедшей ночи.

Столько странного, непонятного и пугающего… Уродцы в масках, крики и вой, непонятная музыка, нескончаемые хороводы, тревожный ритуал. Разбитая птица, шёпот Лиса и Ассоль… Сердце окутала тоска. Теперь слова Ассоль чётко въелись в память, и Рома почувствовал укол вины: может, и правда не стоило оставлять Лёву? Может, пора уже помириться? Разве их ссора стоит такого долгого молчания?

Они будто исчезли из жизней друг друга, и только сейчас Рома ощутил весь дискомфорт пустоты. Не было больше ни гордости, ни показной обиды. Ромка вдруг понял, что вёл себя заносчиво и высокомерно – точнее, мысли его были такими. Всё яснее приходила мысль, что с другом надо помириться. Да, Лёва был резковат, но ведь и сам Рома был не лучше. И вдруг стало так пусто – будто в душе не хватало светлого и доброго… Лёвы.

Ромка выпил таблетку, которую принесла мать, доел завтрак, немного поболтал с родителями и вышел на улицу. Воздух был прохладным и свежим, но в груди стоял застарелый ком. Он шагал медленно, будто откладывая момент истины. Живот скрутило от подступающего волнения, кончики пальцев похолодели.

"Да чего я так переживаю? – сердито подумал Рома. – Не к тиграм в клетку иду, а к своему другу. Помиримся – и всё… пустяк же. Глупая обида".

Он повторял это снова и снова, но сердце не слушалось. При каждом шаге Рома мысленно перебирал фразы: с чего начать? С "привет"? С "давай забудем"? Или просто протянуть руку?

На полпути он заметил знакомую фигуру. Сердце бухнуло в груди. Лёва шёл навстречу. Парни одновременно замедлили шаги. Взгляды встретились – и Рома заметил в глазах товарища ту же тень волнения.

Лёва первым нарушил тишину:

– Ром, прости меня, пожалуйста, – выдохнул он, будто сбросив тяжёлый камень с плеч. Его голос дрогнул, но в глазах стояли надежда и тихая печаль. – Я тогда такую ерунду тебе наговорил…

Рому будто пронзило током. Он хотел что-то сказать – оправдаться, объяснить, возразить, – но слова Лёвы опередили его. Простые, короткие, искренние. И прозвучали так естественно, будто Лёва только и ждал встречи, чтобы всё исправить.

Сердце Ромы болезненно сжалось. Стало невыносимо стыдно за свои "возвышенные" мысли последних дней. Они рассыпались мгновенно – как трухлявая шелуха, обнажив что-то мелкое и грязное внутри.

Лёва не догадывался, какие обидные и несправедливые слова Рома мысленно бросал ему в спину. Считал слабым, недальновидным… недостойным. И всё это – чтобы самому казаться "исключительным", будто именно он был "отмечен" чем-то свыше.

Но теперь стало ясно: слабым был не Лёва. Слабым был сам Ромка – который не находил в себе сил протянуть руку первым.

Юноша опустил голову. Лёва смотрел с тревогой и надеждой.

– Нет, Лёв, ты был прав. Не нужно извиняться, – слова едва вылезали наружу. – Это ты прости меня. Давай… просто забудем?

Друг сначала сконфузился, а потом мягко улыбнулся, и товарищи пожали друг другу руки. Рома не сказал точно, за что просит прощения – да и не хотел. Ему было невыносимо стыдно за все поганые мысли о друге, которые копошились в голове всё это время. Это ощущалось как грязь, как тина, от которой невозможно отмыться.

Оба взяли велосипеды и выехали в лес, как обычно любили делать. Сначала товарищи были немногословны, и оба ощущали странную неловкость: будто шли по тонкому льду, опасаясь снова оступиться. Велосипеды скрипели, колёса глухо шуршали по песку – и только этот звук заполнял пустоту между ними.

Но Лёвины оптимизм и отходчивость сделали своё дело. Он то и дело подмечал что-то по дороге – пугливо выпрыгнувшую из кустов куропатку, облако странной формы, сбившуюся стаей воробьёв – и каждый раз говорил об этом с таким жаром, что Рома не выдерживал и усмехался.

– Видал? Настоящий кулак в небе! – улыбнулся Лёва.

– Ну да… тебе бы только кулаки везде видеть.

– А что? Символично. Друзья же не ссорятся кулаками.

С каждой минутой ехать становилось легче. Сжатость в груди отпускала, и Рома поймал себя на том, что почти не думает о ссоре. Голос Лёвы звучал рядом привычно и тепло, словно возвращая в то беззаботное "всегда", где они были просто друзьями, без обид и гордости.

Когда они въехали в тень леса, воздух вокруг будто очистился. Солнечные пятна прыгали по земле, а ветви сверху то смыкались, то снова раскрывались, как если бы сам лес приветствовал их. Рома глубоко вдохнул свежесть хвои и подумал: как же хорошо, что всё это не потеряно! Ведь потерять такого друга – настоящее несчастье.

На душе и в теле ощущалась привычная лёгкость. Солнце светило ярко, мягко касалось макушек сосен и скользило по траве. Птицы пели мелодично, ветерок ласкал кожу. Рома снова ощутил ту беззаботность и простое счастье. Они шутили с Лёвой, подкалывали друг друга; Ромка журил друга, а тот улыбался и отвечал в тон.

– Ну и чем ты занимался всё это время? – хмыкнул Рома.

– Да так… занимался фортепиано.

– Фортепиано? – удивился парень. – Это где ты его откопал?

– Вот это у тебя с памятью проблемы… – протянул Лёва и усмехнулся, не сбавляя скорость. – Заброшенный лагерь.

– А, ну да! Ты же пианистом хочешь стать… Видишь, с этой молчанкой почти забыл!

Лёва невесело посмеялся.

– Ну, сыграешь мне сегодня что-нибудь? – поинтересовался Рома. – Давно тебя не слушал!

– Не поверишь, как раз собирался! Но давай потом, ладно?

Друзья выехали на неровную пыльную дорогу и вскоре достигли родника. Солнце припекало по-особенному, и обоим невыносимо хотелось пить. Они остановились у деревянной пристройки и спустились по косым каменным порожкам к источнику. Священная прохлада сладко растеклась по горлу, и, чтобы освежиться окончательно, оба умылись. У Ромы было приподнятое настроение, словно всё живое внутри него пробудилось после зимней спячки, и из-под ледяных глыб показались подснежники.

– Знаешь, Ром… – неожиданно заговорил Лёва.

– Что?

– Иногда я думаю, что самые чистые вещи – они ведь бесплатные. Вот вода из родника. Или солнце. Или дружба! Просто их надо вовремя заметить…

Рома хмыкнул, утер капли с лица и запрыгнул наверх, сев на пол пристройки и свесив ноги над потоком, глядя на Лёву.

– Да ты прям философ, – поддел он.

– Я всегда таким был! Ты просто не слушал, – ухмыльнулся Лёва и плеснул водой.

Рома зажмурился и смахнул капли.

– Давай, философ, поднимайся и пошли купаться!

Парни снова сели на велосипеды и поехали к озеру. Они прыгали с пирса, глубоко ныряли и лежали на воде. Доносились смех и всплески, и двум друзьям было весело – почти как в детстве.

Некоторые отдыхающие недовольно косились: молодые люди нарушали покой и будоражили тихую озёрную гладь. Рома с Лёвкой бы и не ушли, если бы не грузный мужчина, который заорал с берега, что сейчас вытащит их на сушу за плавки. Оба друга громко рассмеялись и сначала не обратили внимания на недовольного отдыхающего, но, когда тот угрожающе зашагал к спуску, чтобы подтвердить свои слова, парни метнулись к пирсу, схватили вещи, вскочили на велосипеды – и умчались прочь.

Они летели вдоль поля и решили теперь искупаться в реке, чтобы не портить день неудавшимся купанием в озере. Оба сели на песок у самого берега. Перед ними раскинулся чудесный речной пейзаж: на противоположном берегу стоял густой лес, а за ним виднелись деревянные домики, трубы фабрик, и был слышен гул моторов.

Рома повернулся к Лёве, который пристально и долго смотрел в воду.

– Ну что, идём купаться?

– Да что-то прохладно становится… Давай просто полежим, а потом пойдём в лагерь? – предложил товарищ, заправив мокрую кудрявую прядь за ухо.

Ромка кивнул и разлёгся на земле, заложив руки за голову. Он прикрыл глаза и ощутил настоящее наслаждение: шум воды, стрекот цикад, пение птиц. Загудел мотор, раздался протяжный вой. Рома открыл глаза и увидел медленно проплывающую баржу – ту самую, что он помнил с раннего детства, когда приходил сюда с родителями. Баржа была ржавая и казалась готовой развалиться в любой момент, но всё равно сохраняла могучий, исполинский вид. За ней промчался катер, подняв резкие волны, которые ударились о берег.

Рома осмотрелся и понял, что этот миг – прекрасен. Он сидел рядом с другом, и тишина вокруг будто отодвигала всё лишнее. Они оба наслаждались тягучим течением времени – неторопливым и размеренным.

– Так хорошо… – зевнул Ромка от приятной лени.

– Да-а-а… Иногда мне кажется, что если и есть рай, то он должен быть похож на это, – Лёва поднял лицо к небу и с умиротворением прикрыл глаза. – Велосипеды, солнце, речка… И друг рядом.

– Ага. И комары.

– Даже комары. Считай, что это плата за счастье, – улыбнулся товарищ и шлёпнул себя по ноге, прикончив насекомое.

Молодые люди сидели и нежились на солнце – то в тишине, то в болтовне, то снова в сладком безмолвии.

– Я так рад, что мы снова гуляем вместе, – вздохнул Рома с мягкой улыбкой. Он был счастлив – по-настоящему – что тень былой ссоры рассеялась, будто растворилась в летнем воздухе. Теперь их окружала беззаботная дружеская атмосфера лета и бесконечных каникул. Сейчас ведь только середина лета! Сколько ещё радостных деньков ждёт его в Сосновом Бору вместе с Лёвой!

– И я рад, Рома, – чуть тише сказал товарищ. – Надо ценить такие моменты… особенно когда разделяешь их с близкими. Время беспощадно.

– Это точно! – хмыкнул Ромка. – А то опять поругаемся из-за фигни – и всё, гуляй один.

Лёва больше не смотрел в небо; он задумчиво глядел вдаль, с сияющими глазами и лучезарной улыбкой. Его золотистые кудри уже высохли и теперь развевались на ветру, переливаясь на солнце.

– Ладно, философ. Ты что-то заскучал! – Рома встал и похлопал друга по плечу. – Может, теперь побудешь музыкантом? Без клавишного друга тебе и речка надоела, как я вижу.

Лёва посмеялся. Товарищи оделись и поехали на велосипедах в лес, к заброшенному лагерю.

Снова знакомая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ" и ржавый забор, через который парни легко перелезли. Они шли в тишине, поглядывая на голубые домики, давно освоенные ими вдоль и поперёк. Рома заметил, что Лёва периодически оглядывается – так, будто боится, что за ними кто-то наблюдает.

Наконец показалось большое здание – тот самый актовый зал. Друзья вошли внутрь, и их встретил пыльный свет, изодранные сиденья и старое фортепиано на сцене. У Ромки загорелась идея – он побежал вперёд, ловко запрыгнул на сцену, выпрямился во весь рост.

– Добрый день, уважаемые дамы и господа! – его голос эхом прокатился по пустому залу. – Сегодня для вас выступит величайший и известнейший пианист всех времён и народов – Лев Громов!

Рома резко поклонился, изображая, что выслушивает бурные овации невидимых слушателей.

– Сегодня он исполнит для нас свою эксклюзивную программу! Прошу любить и жаловать! – он бросил взгляд на Лёву, который медленно подходил к сцене, скрестив руки на груди, и глядел на друга, еле сдерживая смех. – Маэстро, прошу! Публика вас ждет!! – Рома жестом пригласил музыканта на сцену, взревел и зааплодировал, изображая восторг невидимых почитателей.

Лёва подхватил непосредственную и живую атмосферу. Он с важным видом поднялся по лестнице, прошел к инструменту и сел за него, протерев пыльные клавиши рукой.

– Шопен "Фантазия-экспромт"! – объявил музыкант и его голос раздался по всему залу.

Лёва закрыл глаза и поднял руки над пожелтевшими клавишами. В здании будто замер воздух. Ромка сел на покоцанное, старое сиденье, наблюдая, как друг слегка склоняет голову, опускает пальцы – и…

Зазвучала музыка.

Сначала она была, как вихрь, как листва, подхваченная ураганом – быстрая, нервная, неуловимая. Казалось, клавиши убегают под руками Лёвы, а он только и успевает ловить их душой. Пальцы его метались, будто сражаясь с чем-то невидимым. То ли воспоминания, то ли мысли, то ли боль, которую никак нельзя выговорить вслух. Но внезапно всё стихло. Мелодия перетекла в тихое, почти детское напевание – хрупкое, как шелест травы у родника. В этом звуке было всё: и солнце, пробивающееся сквозь кроны деревьев, и тёплая ладонь на твоём плече, и… прощание.

Ромка будто впервые услышал, как играет Лёва. Он играл совсем иначе, он играл во-взрослому, как настоящий абитуриент консерватории или выпускник музыкального колледжа. Он играл так, что Ромка едва верил своим ушам – это было небо и земля по сравнению с тем, как звучал Лёва в их самую первую встречу в актовом зале. А потом снова – буря. Впервые по Ромкиной коже бежал мороз, который иголками проникал в самое сердце. Юноша весь сжался, он забыл, как дышать, весь его взгляд был прикован к одухотворенному, серьезному лицу Лёвы, чьи брови то сдвигались, то поднимались вверх, и его беглым пальцам, усердно натренированным и безумно красивым.

Финал, как будто кто-то, уже уходя, оборачивается на прощанье, чтобы успеть – нет, не сказать – вскрикнуть: "Не забывай!". Последняя нота затихла, как сердце. Лёва не обернулся, его грудь вздымалась от напряжения, будто бы через музыку он высказал всё, что жгло внутри.

Рома не смог произнести ни слова. Внутри клубилось что-то странное: восхищение, тревога и какое-то острое непонимание, что же сейчас произошло. Он хотел было поднять руки, чтобы выразить свою благодарность и восторг, но музыкант приступил к следующей композиции, словно ему не было дела до бурных оваций. Будто всё, что сейчас имело значение – это он и музыка.

– Клод Дебюсси "Ревери", – объявил пианист следующий номер своей программы.

Если Шопен звучал, как исповедь, порыв, трагедия, то это… это было забвение. Звуки скользили по полу, вспархивали под потолком, рассыпались в пыли. Лёва играл так, будто пальцы его касались не клавиш, а воспоминаний, тонких, хрупких, почти забытых. Он сидел немного склонившись, закрыв глаза. В этой музыке не было борьбы – была только тишина, принятая с покоем, как если бы он просто разговаривал с утренним светом.

Рома вдруг поймал себя на мысли, что будто подглядывает за чем-то слишком личным, слишком чистым, и это рождало в груди щемящее уважение. Музыка не звала – она прощалась, но не трагически – как утро прощается с ночью, зная, что впереди рассвет.

В последний аккорд Лёва вложил что-то светлое, едва уловимое, как улыбка души. Он отпустил клавиши, но какое-то время ещё сидел неподвижно, будто прислушивался к звуку, который мог слышать только он.

Дебюсси нежно растаял в воздухе… Рома завороженно глядел на своего талантливого друга и не проронил ни слова. Тот наконец повернулся к своему единственному зрителю, подозрительно улыбнулся, вернул взгляд к инструменту и…

– Оффенбах "Кан-кан"!

Пыль в лучах солнца закрутилась в маленький вихрь. Музыкант заиграл.

Ромка вздрогнул – знакомая до абсурда мелодия, взмывающая, как фейерверк в разгар бала-маскарада. Лёва ударил следующую фразу и широко усмехнулся, будто принял вызов самой весёлой пьесы на свете. Пальцы скакали по клавишам, как канканщицы по сцене, – точно, остро, почти дерзко.

– Ты сдурел? – рассмеялся Ромка. – Ты что, кабаре открыл?

– Ага. Ты ведущий. Танцуй! – выпалил Лёва, не сбавляя темпа.

Мелодия крутилась в вихре, будто их обоих затянул карнавал: бесконечная череда пассажей, блестящих скачков, звенящих поворотов то вверх, то вниз. Он играл, как будто уговаривал жизнь не быть слишком серьёзной. Лицо его озарял озорной свет – не тот, что приходит от счастья, а тот, что вспыхивает напоследок, как конфетти в финале праздника.

– Сейчас твой рояль взорвётся! – сквозь смех выдохнул Ромка.

Лёва не ответил – только мощным глиссандо прошёлся вверх по клавишам и на высоком, ярком аккорде резко остановился, как артист, сорвавший аплодисменты в зале.

– Всё! Мой прощальный тур, – проговорил он, театрально кивнув.

Ромка фыркнул и рассмеялся:

– Какой же ты придурок!

– Знаю, зато веселый! – засиял пианист.

– Такие произведения играл, а тут какой-то "Кан-кан"! Умеешь же ты…

– Ну а что? – перебил Лёва. – Смотрю, ты совсем загрустил, решил повеселить. Разве плохо?

– Ничего я не загрустил! – возразил Рома. – Просто ты… очень круто играешь! Знаешь, я… Блин, я не ожидал, честное слово! Какой же ты талант! Тебя в консерватории с руками оторвут!

Ромка не мог сдерживать смех – остаток внезапного кабаре и нотка истерии. Парень был настолько потрясен, что не знал, как выразить весь восторг, который он испытывал.

– Спасибо, Ром! Правда приятно!

Дальше музыкант продолжил играть заводные и энергичные произведения, которые тянули Рому чуть ли не в пляс. До чего же Лёва классно играл!

Солнце уже постепенно садилось, роняя закатные лучи сквозь пыльные окна заброшенного актового зала.

– А теперь последний номер моей программы! – объявил Лёва. – Название ты должен помнить…

Рома заинтересовался и уселся поудобнее на сломанном кресле. Заиграла будто до боли знакомая мелодия, которая шла из его сердца и щемила грудь от светлой печали и легкой ностальгии.

"Это же этот… "Сентиментальный вальс"! Чайковский!", – мысленно обрадовался Рома, узнав произведение. Оно сразу запомнилось ему в их первый поход к заброшенному лагерю. Тогда Лёва сыграл именно его.

В тот день музыка звучала, как ненастоящие воспоминания Ромы о беззаботных годах в летнем лагере, только сейчас в голове перелистывался альбом из воспоминаний, связанных с этим летом: ясное небо, теплое солнце, бескрайнее поле, дремучий лес и увлекательные прогулки, интересное время с Лёвой. Рома тоскливо улыбался, так как мелодия уносила его в ностальгию – светлую и немного печальную. Жаль, что больше не вернуться в прошлое…

Но это же значит, что дальше только интереснее! Теперь у Ромы есть настоящий и верный друг, с которым они неразлучны. Они разные, но чем-то похожи. Может Лёва переведется в его школу, и они вместе закончат её? Да какая школа?! Перед ним сидит настоящий абитуриент консерватории… или колледжа (Рома не разбирался) – только документы подай и готово! Ромка фантазировал, как их крепкая дружба будет жить до самой старости.

Как раз в этот момент вступили уверенные и жизнеутверждающие аккорды: теперь тоска перешла в теплые воспоминания, связанные с этим местом, на душе вновь стало радостно. Однако продлилось это недолго, так как теперь музыка стала тревожить душу Ромы, дергать за невидимые ниточки, на которых держалось что-то хрупкое, готовое вот-вот сорваться, полететь вниз и разбиться вдребезги. Всё как в первый раз…

Далее композиция вновь окунула юношу в сентиментальную грусть и какие-то сожаления и прошлом, но лучи света пробивались сквозь тучи. Стремительный порыв, взлетающие аккорды с широкими скачками в мелодии, и затем переход в интонацию смирения, принятия неизбежности времени… И тишина.

Пианист выдержал паузу, встал из-за инструмента и зал взревел бурными аплодисментами и овациями самого верного слушателя – Ромы.

– Браво! – засиял Ромка и вспомнил цитату своего друга. – "Чайковский – это наше всё!"

– Ты узнал! – обрадовался Лёва.

– Ещё бы!

Закат уже должен был перейти в сумерки, и друзья всё же покинули территорию заброшенного лагеря. Дорога была наполнена смехом и звонкой радостью. Никогда им не было так весело вдвоем.

– …а когда ты "Кан-кан" заиграл, то я вообще обалдел! – засмеялся Ромка, вспоминая прошедший тур.

– Да говорю же, ты совсем тогда скис! – Лёва подрезал друга на велосипеде.

– Сам ты скис! А я – проникся! Понял?!

Солнце скрылось за горизонт, постепенно начинало темнеть. Молодые люди как раз приехали домой, они остановились между двух дач.

– Спасибо за день, Лёв! И спасибо, что простил меня, правда! Я это запомню.

– Да угомонись ты! Сам же сказал "давай забудем"! – рассмеялся товарищ. Его зеленые глаза сияли радостным блеском, который было невозможно скрыть.

– Ладно-ладно! – усмехнулся Рома. – Тогда до завтра? Ты же придешь? Опять пойдем с тобой гулять… Можем снова пойти в лагерь, только в действующий… Ну, из которого мы сбегали! В этот раз нас точно не выгонят! – он поддел друга в бок. – Такие таланты, а вернее талант, нужно продвигать в массы!

У Ромы было поразительно прекрасное настроение. Ещё ни разу он не был таким общительным, оживленным и активным.

– Посмотрим, Ром, – улыбнулся Лёва. – Но ты меня простишь, если завтра так не получится?

– Конечно нет! – прыснул Рома. – Почему не получится? Разве у тебя есть другие дела?.. – он прищурился, а затем ухмыльнулся. – Ага-а-а! Опять ты скромничаешь! Не, понял! Ты боишься, что злые тетки-вожатые побегут за тобой! Ха-ха!

Друзья долго не могли расстаться, так как вспоминали что-то, шутили друг над другом и смеялись. Однако в итоге они крепко обнялись на прощанье и разошлись по домам. Рома смотрел вслед уходящему другу, от которого будто исходил солнечный свет.

Парень ощутил себя сегодня по-особенному счастливым. И сколько ещё таких деньков им предстоит провести вместе!

XX. Река не знает, кого уносит.

Ромка сладко спал в своей кровати. Давно ему не было так спокойно на душе.

Гром.

Парень очнулся от тихих капель, стучавших по окну и крыше. Рома снова закрыл глаза, наслаждаясь этим звуком: какое умиротворение – спать в тёплом доме, пока снаружи идёт дождь. Ромка зарылся в тёплое одеяло и ощутил себя как в детстве. Как же ему не хватало этого простого чувства уюта, когда на улице ливень.

Капли забарабанили по окну ещё сильнее и уже напоминали удар кулака. Рому клонило в сон – он почти провалился в дремоту, но капли стучали всё сильнее и сильнее, постепенно начиная раздражать. Он поднялся с постели, заглянул в окно и побледнел от ужаса – Заяц.

Снаружи у окна сидел мальчик в рваной одежде, в маске зайца. В памяти Ромы всплыли все места, где он прежде сталкивался с этим Зверем.

"И что ему надо? – думал парень в недоумении. – Когда он уже отстанет? И почему я его ни разу не видел с остальными?"

Ромка обратно лёг в постель, а Заяц снова забарабанил в окно.

"Так это не капли! Он совсем спятил?! Я спать хочу!"

Заяц пристально смотрел на Рому своими пустыми бездонными глазами – черными и пугающими. Дождь не прекращался. Филатов распахнул окно.

– Что тебе надо? – выкрикнул Ромка сквозь шум дождя и разразившегося грома.

Заяц молчал и не отвечал. Рома раздраженно вздохнул.

– Ты глухой?! – нервы начали сдавать, и парень отчеканил. – Что. Тебе. Надо?

Ответа не последовало.

– Тогда свалил отсюда! – юноша замахнулся рукой, собираясь столкнуть Зайца, но тот сам ловко отскочил, приземлился на землю и мигом метнулся к воротам.

Мальчик остановился и замер, не шевелясь, будто бы дожидался Рому.

"Я ему нужен? Ну я же не дурак бежать за ним в грозу…"

Рома плюнул и улёгся на кровать, но барабанная дробь вскоре вернулась. Он поднялся и снова увидел в окне Зайца. Тот подпрыгнул и опять очутился у ворот. Теперь он нетерпеливо ёрзал, переминаясь с ноги на ногу, и у Ромы закралось странное предчувствие…

Надо идти.

Невидимая сила потянула и всё-таки заставила парня спуститься вниз и последовать за Зайцем – что, собственно, Ромка и сделал.

Юноша захватил какую-то олимпийку с капюшоном и накинул её на себя, чтобы совсем не промокнуть под ночным ливнем. Капли падали и стремительно ударялись о землю, так что на территории дачи уже образовались лужи.

– Ну чего тебе?! – взъелся Ромка.

Заяц бросился к Лёвинoй даче, и Рома последовал за ним. Ушастый указал пальцем на окно Лёвы на втором этаже и жестом дал понять, что внутри никого нет. Ромка сконфузился и мысленно усмехнулся:

"Неужели играть пошёл на клавишном друге? Вот это тяга к искусству!"

Недоброе предчувствие кольнуло внезапно – остро, без объяснений. Рома не успел даже понять почему.

Заяц сорвался с места. Под ногами влажно зашуршал гравий, дождь забарабанил по воротам, и калитка глухо зазвенела.

– Эй!

Рома бросился следом.

Чем гуще они бежали в лес, тем сильнее нарастала тревога. Жгучее чувство обжигало желудок, а пламя медленно подступало всё выше. Ромка стал дрожать: то ли от тревоги, то ли от холодного ливня, то ли от внезапных раскатов грома.

Путь был знакомым – они бежали к полю, но во мраке и под сплошным дождем знакомая местность была едва узнаваемой. Тропинки превратились в болотные ямки, а пыльная дорога, ведущая к роднику, стала липкой и огромной лужей грязи. Дальше было поле: мокрая трава тревожно щекотала Ромкины колени, а его сердцебиение участилось – и от неустанного бега, и от странного волнения.

Покинув поле, они сбежали вниз по дороге к реке. Не успев полностью спуститься к пляжу, Рома увидел то, что пригвоздило его к земле.

Сквозь грозовые тучи пробивался лунный свет, едва освещая тёмную гладь реки. В воде, по грудь, стоял силуэт – по всей видимости, парень. Он медленно двигался вперёд, шаг за шагом уходя всё глубже.

"Что это значит?.."

Ромка вгляделся – и различил знакомую копну густых, золотистых, мокрых волос, облепивших голову молодого человека. Филатова пронзил ужас: осознание было слишком страшным. Этого просто не могло быть…

Голова стала постепенно скрываться в черной реке. Ромкины глаза расширились, и он помчался с места.

"Этого не может быть. Это не может быть правдой. Это не он", – лихорадочно думал парень, пока бежал к реке. А потом прыгнул в воду и поплыл брассом к тонувшим золотистым кудрям.

Расстояние оказалось приличным, и даже доплыв до того места, где исчезла голова, Рома не нащупал ни тела, ни движения – ничего.

"Может, я сплю?.. Сейчас что-то произойдёт – и я проснусь!"

Гром гремел так, будто небо трескалось надвое. Молнии вспыхивали одна за другой, рассекая тьму мертвенным светом. Дождь лил стеной, без пощады, будто хотел смыть всё живое с земли.

Роме казалось, он пробирается сквозь чернила – лунный свет терялся в бурлящей воде. Было трудно дышать, трудно видеть, трудно понять, где вверх, где низ. Глаза щипало от речной воды, но нужно было убедиться…

Рома разглядел силуэт – расплывчатый, беспомощный. И понял.

В груди обрушился вакуум: воздух исчез. Это был Лёва.

Рома всплыл на поверхность, жадно ловя воздух ртом, но мигом нырнул обратно. Закрыл глаза, нащупал пальцами мокрые кудри, лицо, руки. Они были холодные. Тяжесть друга казалась невыносимой – будто не тело, а сама тьма придавила его. Но Рома тянул. Плыл. Пока не выбрался.

На берегу дождь вдруг ослаб, будто небо устало плакать. Рома уложил Лёву на мокрый песок и замер: на ноге – верёвка, к ней был привязан тяжелый камень. Не просто груз – будто он хотел утопить не тело, а то, что носил в себе. Пальцы дрожали. Рома откинул мокрые локоны с лица и в ужасе вскрикнул.

– Лёва!..

Он начал трясти его, звать, бить по щекам, давить на грудь, надеясь вытолкнуть воду.

– ЛЁВА! Это я! Ты слышишь?! Очнись! Пожалуйста!.. – голос срывался, был надтреснутый, как старая струна, натянутая до предела, что вот-вот лопнет. – Ты не можешь… ты не должен… Почему?!

Ромка не понимал. Не хотел понимать. Камень, верёвка… всё это не могло быть правдой. Это же ошибка. Глупость. Сон!

– Зачем ты?.. Зачем?! – голос его сорвался, ушёл в хрип.

Он прыгал на грудь друга, с силой вжимал ладони, уже почти в истерике. Но грудь молчала. Рот больше не выплёвывал воду. Только ледяная тишина.

Холод тела был иной – не как у купающегося, не как у испуганного. Это был холод, в котором уже не было жизни.

– Я же сплю, да?.. Это всё сон… – шептал Рома сам себе, уже почти беззвучно. – Ну же, про-сы-пай-ся! – на каждом слоге он бил друга по щекам, надеясь, что тот очнется.

Он вцепился в свои волосы, заскреб по мокрому лицу, потом ногтями – в песок, пока пальцы не стали кровавыми.

– Проснись… прошу… ты же не мог вот так… ты же не мог меня оставить!

Слова разлетались в дождь, растворялись, как последнее тепло из его пальцев.

Мир вокруг будто застыл. Только гул воды. Только пустота.

Он опоздал.

Дождь уже не хлестал по коже, а оседал тонкими каплями, почти ласково. Молнии замерли. Гром стих, словно сама буря выдохлась вместе с последним ударом Лёвиного сердца. В мире стало слишком тихо, неестественно. Даже лес замолк – ни стрекота, ни шелеста. Лишь мокрый песок под пальцами, и тяжесть в груди, не уходящая с каждым вдохом.

Рома всё ещё сидел на коленях, сгорбленный над другом. Тело Лёвы лежало рядом, как выброшенная на берег кукла. Волосы слиплись, губы посинели. Но лицо… лицо было спокойным. Слишком.

Ромка положил руку на плечо Лёвы, хотел обратиться к нему, словно надеясь, что тот очнется.

– Ты же… только начал играть. Ты же был счастлив. Мы же смеялись…

Он наклонился ближе и прошептал:

– Почему?

Тишина снова дала ответ – ни да, ни нет, только оставшиеся капли с неба, как отсчёт. Рома чувствовал, что в него вонзили клинки, а в груди образовалась бездонная дыра. Он вспоминал свой проведенный день с Лёвой: каждый миг, каждый взгляд, каждую фразу…

Значит, не просто так друг был таким странным, подозрительно задумчивым… Неужели он знал, что сегодня ночью покончит собой?..

Но зачем? Всё же было так хорошо! Они смеялись, Лёва играл Роме, и впереди их ждало столько интересных летних дней! Товарищ был слишком весел для человека, который собирался покинуть этот мир. Или он хотел запомниться счастливым и радостным для Ромки?..

– Почему ты ушел молча?! Почему ты ничего мне не сказал? Зачем ты это сделал?! – Рома жалобно и со слезами на глазах смотрел на бездыханное тело своего друга, но тот уже не мог ответить.

Ромка не мог догадаться, что привело Лёву к таким действиям.

Он сел рядом, поджав ноги, будто снова стал маленьким. Пустота вокруг была слишком плотной. Как будто мир, зная о трагедии, замедлил ход – из жалости или из уважения. В груди словно зияла дыра – ни боли, ни слёз. Только оглушающая неизвестность, в которой вращался один-единственный вопрос:

Зачем?

И этот вопрос, как эхо, снова и снова звучал внутри.

Зачем он это сделал? Что именно стало последней каплей? Когда это зародилось? Почему не сказал? Почему не дождался?

Ромка знал, что никогда не получит этих ответов.

Он закрыл глаза и прижался лбом к Лёвиному плечу.

– Зачем ты бросил меня?..

Из глаз покатились слёзы. Грудь задрожала и послышались всхлипы. Он дышал судорожно, неглубоко, как будто сам воздух не захотел заходить в лёгкие. Рома плакал по-настоящему. Без сдержанности, без мыслей. Просто оттого, что в теле больше не было сил держать это внутри.

Он просидел так долго. Время больше не считалось минутами – только вздохами, каплями, тяжестью.

А потом… в небесах медленно расцвёл рассвет – холодный, блеклый, будто из жалости. Он не грел, он только подсказывал: жизнь продолжается, даже если ты не готов.

Ромка поднялся на ноги. Его движения были вялыми, как у старика. Он снова взглянул на Лёву.

И понял – теперь он один. Не в мире. В себе.

XXI. Следы в тишине.

Прошло уже три дня со страшной и трагичной ночи.

В тот день наутро, дрожащими руками, Рома принес тело Лёвы его отцу – Михаилу Григорьевичу. Тот долго молчал, словно даже не понял, что перед ним. А потом вдруг закрыл лицо ладонями и, ни слова не сказав, отошёл вглубь дома.

Трагедия разрослась, как чёрное пятно на чистом стекле. Она окутала сразу две семьи: Филатовых и Громовых. Филатовы скорбели по тому, кто стал Роме не просто, как друг, а как брат.

Похороны прошли в городе. Было много молчания, и мало слов. Никто не знал, что говорить. У гроба стоял запах сырой древесины и полевых цветов – тех, что Рома сам собирал с утра.

Самым страшным было то, что Лёву было не узнать: в деревянном ящике лежал худенький, бледный юноша с запавшими глазами. Ромка не мог поверить, что это его друг. Лёва запомнился ему как самый лучезарный, яркий, вечно жизнерадостный человек – с румянцем на щеках, блеском в глазах, ухмылкой на губах и озорством в кудрях…

Это не могло быть правдой. Перед ним лежал чужой, незнакомый парень, которого все почему-то называли Лёвой.

Когда Рома вернулся в Сосновый Бор, его поразила тишина. Казалось, сама природа скорбела. Все эти дни было пасмурно, в воздухе стояла влажная пелена, и ни один луч солнца так и не пробился сквозь хмурое небо. Как будто вместе с Лёвой ушёл весь свет, который освещал это место.

Михаил Григорьевич стал еще более замкнутым. Он не плакал – он словно окаменел. Ромины родители старались навещать его – приносили еду, говорили о погоде, сидели рядом, молчали, но избегали разговоров про младшего Громова.

А Рома… Рома с каждым днём словно гас. Он не находил себе места. Он не мог спать, потому что каждый сон приносил лицо Лёвы – живого, смеющегося, в последний день – особенно светлого. Филатов задавал себе один и тот же вопрос, день за днём, снова и снова:

"Почему?"

И ответа не было.

Ни записки, ни намёка, ни открытого признака – только глухая, удушливая неизвестность. И это было хуже любого прощания.

Иногда Рома шептал:

– Скажи… хоть шёпотом… хоть во сне… зачем?..

Он надеялся, что ему приснится друг – ответит на все мучившие Рому вопросы, поговорит с ним и откроет всю правду.

Сидеть дома было невыносимо. Ромка решил прогуляться и пойти в заброшенный лагерь. Да, будет больно оказаться там в полном одиночестве, но хотя бы старое, расстроенное фортепиано напомнит о друге и его немом присутствии.

Дорогу Рома не помнил: он словно и не шёл вовсе, а только моргнул – и уже очутился у ворот. Та же ржавая табличка «ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» и такой же ржавый забор. Ромка перелез через него и зашагал мимо домиков с облупленной синей краской прямо к актовому залу. Дверь так и не была заперта.

Юноша зашёл в пыльный зал, в который не проникали лучи света, будто помещение тоже накрыли серые тучи. Рома прошёл мимо пожёванных кресел и поднялся на сцену. Он подошёл к инструменту и внимательно стал рассматривать его, вспоминая, как здесь сидел его друг и играл ему – и как, оказывается, приходил сюда заниматься, пока они были в ссоре.

В голове проносились воспоминания… Как Рома и Лёва гуляли, как смеялись здесь, а потом планировали пойти в тот самый лагерь, из которого за ними погнались вожатые.

– "Но ты меня простишь, если завтра так не получится?", – одними губами произнес Рома, вспоминания фразу Лёвы.

Теперь всё стало понятно. Уже тогда можно было догадаться, что что-то здесь нечисто. Ещё тогда Лёва будто намекнул, что они больше не встретятся. А Рома даже не подозревал…

– Придурок… Конечно, я тебя не прощаю! – истерически хохотнул Рома, но смешок тут же сорвался на всхлип. Парень спустился в зал, сел на старое сиденье и согнулся, положив голову на колени. Его грудь вздрагивала, но слёзы больше не шли – всё выплакал ещё в ту ночь.

И тут послышалась игра на фортепиано.

Рома вздрогнул.

Кто-то играл на инструменте. Парень, не поднимая головы, прислушался – нет, он не спал, не грезил. Звук был настоящий: хрупкий, как стекло, едва дрожащий, но узнаваемый.

«Сентиментальный вальс».

Пальцы касались клавиш так, как касался их Лёва – осторожно, будто прощаясь, будто боясь спугнуть музыку.

Ромкино сердце ударилось о грудную клетку. Он посмотрел на сцену.

– Лёва?..

Звук оборвался. На стуле сидел не Лёва.

На Ромку, чуть склонив голову, смотрел Лис – с привычной полуулыбкой, как будто знал, что Филатов надеялся на чудо. Как будто знал, что именно нужно сыграть, чтобы сердце дернулось и повеяло теплом – тем, которого уже не вернуть.

– Ты… что ты здесь делаешь?! – Ромка в ярости подскочил с кресла, но в голосе его не было угрозы – одна пустота.

– Тут хорошо звучит, – отозвался Лис, постукивая по последней нажатой клавише. – И… тебя ждал.

Ромка прищурился, молча стоя на месте. Он все еще не мог отвести взгляда от клавиш, будто в каждой из них осталась частичка Лёвы. Лис встал и прошёл вдоль сцены, покачиваясь, будто всё ещё слышал вальс.

– Он ведь знал, что ты придёшь, – сказал он негромко. – Заранее. Ещё тогда. Знал, что не сможешь оставить это просто так.

– Кто? – Рома сжал кулаки.

– Тот, кто видел глубже, чем ты думал. Тот, кто умел молчать лучше всех.

Лис остановился, грациозно сел на край сцены, свесив ноги, и посмотрел Роме прямо в глаза.

– Иногда человек уходит не потому, что слаб. А потому, что никто не догадался задать нужный вопрос вовремя. – Его желтые глаза блеснули. – Просто этот "никто" был зациклен только на себе…

Рома помрачнел:

– Ты что-то знаешь?

– Я? – Лис усмехнулся. – Я всего лишь тень. Отголосок. Я не даю ответы. Я оставляю дорожки из крошек.

Он спрыгнул и подошёл ближе, нагнулся к Роме и почти шёпотом произнёс:

– Иногда правда прячется там, где особенно тихо. Где всё застывает и пахнет старыми страницами. Ты ведь бывал там? В его комнате?

– Нет… – Рома нахмурился. – Зачем мне…

– А зря… Тот, кто уходит, иногда оставляет письма для тех, кто опоздал.

Рома задумался и вспомнил: он всё-таки был в комнате Лёвы – тогда друг проводил экскурсию для Лили.

Лис посмотрел на Рому в упор:

– Ты просто не знаешь, как сильно он хотел, чтобы ты знал…

– Знал что?

Лис помолчал.

– Истина редко лежит на поверхности… – загадочно протянул хитрец. – Она зарыта. Между скрипом половиц, между строк. Он оставил след… Последнюю мысль, последнюю просьбу, спрятанную от чужих глаз. Даже от своих.

Рома всё больше терял дыхание.

– Ты врёшь…

Лис заглянул юноше прямо в глаза, хитро прищурившись:

– А если бы? Ты ведь и сам чувствуешь: что-то осталось незавершённым. Что-то зовёт тебя назад… – он наклонился к уху. – Ты не задавал себе вопрос: почему всё было слишком спокойно в его последний день?

Рома молчал. Внутри бурлили тревога, гнев, тоска и подозрения.

Лис тем временем продолжил:

– Открой ящик. Тот, что под подоконником. Слева. Там, где лежат ноты. Он не хотел, чтобы ты знал тогда. Но теперь – должен.

– Откуда ты знаешь?.. – сжал зубы Рома.

Лис нежно рассмеялся и затем томно проворковал:

– Я слышу то, что не произнесено. Я живу в промежутках между ветром и эхом, – хитрец ловко запрыгнул обратно на сцену, уходя в тень, повернул голову и добавил. —Поторопись, Ромка. Память тоже имеет свойство умирать.

Лис исчез в темноте кулис, и только поскрипывание старых досок под его шагами ещё звучало в зале.

Рома остался один. Один – с нерешёнными вопросами. Всё было слишком странно и непонятно, но, чтобы поскорее узнать ответы на все мучившие его вопросы, нужно было проникнуть в комнату Лёвы. Но как? Парень тихо зашагал в сторону выхода из актового зала, задержав взгляд на старом фортепиано, словно прощаясь с ним.

Лес встретил его тишиной, будто выжидал. Между стволами деревьев не пробивались лучи света – солнце так и не появлялось. Под ногами хрустели ветки и сырая хвоя, а вдалеке всё ещё слышался гул реки. Ромке казалось, что каждая тропинка ведёт к тайне, каждая тень наблюдает за ним. Он шагал всё быстрее, будто спешил к чему-то неизбежному.

Очутившись на территории дачи, Рома встретил родителей, выходивших из дома.

– Ромка, ты как раз вовремя! – заговорил отец. – Мы собираемся к Михаилу Григорьевичу.

– Па, ну зачем?.. – Рома никогда не стремился находиться в обществе своего "любимого" поэта.

– Ром, ну ты сам подумай! – нахмурился отец, приводя очевидные доводы в пользу того, что старшего Громова нужно поддержать, но Ромка уже не слушал: в голове вспыхнуло осознание – это был прекрасный шанс проникнуть в комнату Лёвы и достать тот самый дневник, о котором говорил Лис.

Филатовы наконец пришли к Михаилу Григорьевичу. Он сидел за накрытым к приходу гостей столом и смотрел в одну точку.

Когда семья зашла, мужчина задумчиво стал читать:

– Не жалею, не зову, не плачу,

Всё пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым.[1]

Роме стало дискомфортно: в доме тоска и скорбь были не просто в воздухе – они ощущались физически, будто касались кожи и вызывали мурашки от холода. Гости сели за стол: на нём стоял красивый чайный сервиз и сладкие угощения. Собравшиеся скромно пили чай, словно не понимая, что делать и как себя вести.

Владимир Николаевич заводил какие-то нейтральные темы для разговора, а Михаил Григорьевич внезапно заговорил, будто всё это время никого не слушал, думая о чём-то своём:

– Он, знаете ли, был… чувствительным. Всё у него через сердце. Сидит за этим пианино, будто весь мир забыл.

Сосед невесело хохотнул и откашлялся.

– Я ему говорил: "Лёва, сын, ты не в цирке. Мир – не ноты, он глух к твоим сонатам!" А он – упрямый. Всё равно долбил. Не слышал, что долбил. Наверное, за покойной матерью пытался угнаться…

Громов утер что-то с лица:

– Она ж профессиональной пианисткой была, Царствие ей Небесное… Так вот я слушал – и не понимал: что это за игра? И это жизнь? – он сделал глоток чая и продолжил. – Я ведь не со зла. Просто… хотел, чтобы он стал человеком. Сильным. А не жил в этих своих мечтах. Может, и перегибал. Но ведь мальчик должен уметь принимать реальность, а не убегать от неё в клавиши.

– А вы… вы сами играли когда-нибудь? – тихо спросила мать Ромы.

Михаил Григорьевич усмехнулся без веселья:

– Я? Нет. Я в жизни играл. А не в эти ваши ноты! – он снова отпил чай и развернул конфету. – Я пытался ему это объяснить, но он как будто в другом измерении жил. Всё тоньше, тоньше становился… И, видимо, исчез.

Рома смотрел в чашку, как в колодец. Слова Михаила Григорьевича глухо звенели внутри – как удар ложки о фарфор. Нервы у парня начинали сдавать.

"В другом измерении жил? А этот со своими тупыми стишками будто бы в реальности находится…", – Рома с трудом сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь грубое. Он никогда не испытывал особой симпатии к отцу Лёвы, а теперь с каждой его фразой всё сильнее чувствовал, как в нём растёт презрение.

– Может, у него не было какой-то поддержки… веры в себя? – выдавил Рома, ощущая горечь на языке: чувство вины накрывало всё сильнее от осознания, что он ничего не знал о своём друге.

– Потому что я не верил, – отрезал Михаил Григорьевич без всякого стеснения. – Я знал, что ничего из этого не выйдет. Несерьёзно это всё… Ну какой парень-музыкант? Подписать себе договор о бедности решил? Я понимаю ещё девушка! Замуж удачно выйдет – и пускай играет себе!

Рома заметил сконфуженные взгляды родителей: им явно не понравились слова соседа.

– Ну, Михаил Григорич, полно же известных музыкантов, которые много зарабатывают! Вы чего… – вмешался отец.

– Так естественно! Они ж известные! Но не каждому такой шанс выпадет! А про моего отрока что уж говорить… – Громов запнулся. – Да и не в этом суть! Я просто хотел уберечь. Другое дело – кто его надоумил продолжать! Кто пустил ветер в его паруса! Может, если бы не было этих иллюзий…

Он не договорил. В воздухе повисло густое напряжение.

Рома поднял взгляд и в этот момент, стараясь сохранить самообладание, понял: отец не понял своего сына ни при жизни, ни после смерти. И вряд ли когда-нибудь поймёт. Но самое страшное – он даже не пытался.

Ромка был ошарашен тем, сколько подробностей жизни Лёвы всплыло за этот вечер. Складывалось ощущение, будто он и не знал его вовсе. От этого зиявшая дыра в груди становилась только больше.

Повисла долгая, липкая тишина. Екатерина Сергеевна сочувственно глядела на соседа. Владимир Николаевич встал, чтобы подлить чай – обычное, бессмысленное движение, лишь бы заполнить пустоту.

Рома рассматривал старые обои, изношенный диван, стеклянный шкаф, где среди фарфоровых фигурок стояли книги без корешков. Он всё ждал: вдруг отец Лёвы скажет что-то ещё. Но слов не было. Только глухая тяжесть в воздухе.

И в этой тишине вдруг возникла мысль. Не голосом – ощущением: его отец не знал. Не знал, что Лёва страдает. Или не хотел знать…

"Но я должен знать", – подумал Рома.

– Простите, – тихо сказал он и поднялся. – Можно я… схожу в ванную?

– Конечно, Ромка, – махнул Михаил Григорьевич. – По коридору и направо.

Но Рома пошёл налево.

Шаги глушились ковром. Коридор был узким и тёмным. Парень тихо поднялся по лестнице. Справа – закрытая дверь. Ромка взялся за ручку. Сердце забилось быстрее. Он словно нарушал покой, который нельзя тревожить… Однако правда звала.

Рома вошёл в комнату Лёвы.

Пахло пылью и деревом. Ромка практически и не бывал у Лёвы – это был второй раз. Всё стояло на своих местах, будто Лёва вот-вот вернётся. Кровать застелена, на письменном столе аккуратно сложенные ноты и карандаши, в углу – гитара в чехле, на полке – книги.

Рома подошёл к тумбочке. Пальцы сами нашли то, что выдавало важность: красная тетрадь, слегка потрёпанная по краям. Без названия. Внутри что-то вспыхнуло. Рома уже видел эту тетрадь… В тот день, когда Лёва показывал им с Лилей свой дом, Ромка обратил внимание на тетрадку, почти открыл ее, а Лёва был чуть ли не в ярости. Теперь понятно почему… Ромка спрятал тетрадь под кофтой и вышел обратно, так тихо, как только мог.

За чаем никто не заметил его задержки.

Солнце уже близилось за горизонт – пришло время расходиться. Филатовы попрощались с Громовым и ушли домой. Все члены семьи выдохнули с облегчением, когда оказались в своих покоях – каждому нелегко далась эта встреча.

У себя в комнате Рома сел на кровать и достал дневник. Он аккуратно открыл первую страницу, как что-то сокровенное и хрупкое…

[1] Стихотворение С.А.Есенина "Не жалею, не зову, не плачу…"(1922 г.)

XXII. Пока звучала музыка.

Почерк Лёвы был неровным, с лёгким наклоном вправо, будто слова сами тянулись к читателю, тонко и искренне. Где-то буквы плясали вверх, где-то едва удерживались на строчке. Временами строки сбивались, написанные в спешке, а потом снова становились выверенными, словно автор пытался уговорить самого себя. Каждое слово ощущалось как выдох – как очередная, почти отчаянная попытка быть понятым.

В записях встречались помарки и зачеркивания. Некоторые страницы были вырваны, другие – заклеены скотчем. Дневник казался живым: не только из-за того, как он велся, но и из-за отсутствия дат – они стирали границы времени, оставляя ощущение вечного настоящего.

Рома начал читать первую запись.

" "Ничтожество! Не смей! Даже не смей прикасаться к этому священному инструменту своими грязными ручонками! Не смей осквернять дух своей покойной матери, щенок! Тебе никогда не стать таким совершенным, как она! Она богиня. Богиня музыки. Её руки… её нежные руки касались этих клавиш за несколько часов до её смерти… она знала, что умирает и всё равно, изнывая от боли, сидела за инструмент… поэтому не смей его даже открывать, поганец! Ты дерьмово играешь! Дерьмово! Даже не мечтай стать пианистом, потому что ты всё равно останешься дилетантом и полным ничтожеством!"

Вот так он мне сказал… Мой родной отец. Он очень тяжело переживает смерть своей жены, моей мамочки… я так хотел стать пианистом, быть как она! Я только-только закончил музыкальную школу, как у неё начались проблемы со здоровьем… помню, очень часто она просила меня сыграть «Сентиментальный вальс» … она так улыбалась! Я чувствовал, что ей становится лучше на глазах! Отцу никогда не нравилась моя игра, потому что считал, что никто лучше моей мамочки не может играть на этом свете – она же закончила консерваторию с отличием! Я и не спорю, что нет никого лучше, правда… и вот отец из уважения к любимой женщине никогда не перечил её желаниям, хоть и со скепсисом относился к моей мечте стать профессиональным музыкантом, как мама… а она была только за! Она всегда поддерживала меня и занималась мной. Один раз отец сказал, что это пустая трата времени, что я неспособный и вообще не музыкальный. Мамочка что-то ему ответила – и он перестал нас донимать. Но его недовольные взгляды и кривой рот оставались всегда…

Когда мамы не было дома и я садился за занятия, отец специально включал громко телевизор, постоянно звал меня по пустякам и всячески отвлекал… Потом намекал, что я так себе играю и у меня нет никакого прогресса. Затем он стал давить на меня и даже периодически кричать, чтобы я прекращал «заниматься ерундой», потому что «всё без толку». Хотя мама всегда говорила, что я очень старательный и делаю успехи… я не смел рассказывать ей ничего, потому что не хотел, чтобы она ругалась с отцом из-за меня… Может, он и прав? Какой из меня музыкант? Но мечты о консерватории, профессиональной карьере пианиста не дают мне покоя… мне даже снится, как я играю! Мне снятся ноты, музыка, концертные залы! Почему я недостоин всего этого? Неужели я так бездарен? Я не посягаю на место матери, не хочу затмить её!

Я просто хочу играть!

Почему отец даже не дает мне и шанса? Почему? Или я просто слеп и глуп, что не замечаю собственной бездарности? А мама? Мама же так не считала… я так по ней скучаю.

Я не играл с тех пор, как она умерла… А когда захотел открыть инструмент, то на меня как раз и полились бесконечные отцовские брань и унижения… хорошо, что добрая соседка (подруга покойной мамочки! Они вместе учились в одной консерватории) иногда разрешает заходить к ней и играть, даже преподает мне.

Ужасно неловко. Мне нечем платить, но она слишком добра и говорит, что ей ничего не нужно от меня. Я стараюсь не навязываться, но те минуты, когда я соединяюсь с инструментом – для меня блаженство…"

Рома был потрясён первой записью. В ней было столько боли, обиды, тоски и внутренних сомнений. А он и не догадывался… Роме стало невыносимо больно от осознания того, каким эгоистичным он был и как совсем не замечал страдания своего друга. Вернее, они не были заметны – но, судя по Лёве, если человек всегда улыбается, это ещё не значит, что у него нет проблем…

Дальше записи уже не были такими длинными: вместо них – короткие фразы, обрывки мыслей, иногда всего пара предложений.

"Как же он меня достал. Опять узнал, что я был у соседки. Орал на меня и угрожал запереть дома. Плевать, всё равно завтра пойду играть."

"Сегодня соседка угостила домашним печеньем. Мы с ней разговаривали и вспоминали мать. Я услышал ещё больше историй об их студенческих годах."

"Мамочка, я скучаю по тебе. Надеюсь, ты слышишь, как я стараюсь хорошо играть. Я обязательно вырвусь и буду учиться в консерватории. Твоя подруга сказала, что она мне поможет с поступлением."

Рома читал с увлечением, словно какой-то роман, проживал каждую строчку. Запись выше внушила какие-то надежды, но они тут же оборвались:

"Соседка продает свою квартиру и уезжает жить в Германию. Теперь мне негде играть. Или только дома, пока отца нет дома."

Рома был очень удивлён тем, почему всё так произошло, но Лёвиных пояснений в дневнике не оказалось. Возможно, он и сам не знал причины или просто не стал их описывать.

Далее Филатов заметил, что две страницы были вырваны, а следом шла запись с будто бы кричащим почерком:

"Это конец. Мы уезжаем жить в лес. Отец спятил. Что мне делать? Как я буду дальше играть? Как же я его ненавижу. Он специально это сделал, чтобы у меня больше не было возможности играть! Он, видимо, понял, что я занимаюсь в его отсутствие. Плевать! Я не отчаиваюсь. Я надеюсь, что там тоже будут соседи с фортепиано."

Роме с каждой записью становилось всё тяжелее читать Лёвин дневник. В каждой фразе было столько переживаний. Ромка всё ещё винил себя в том, что никогда не интересовался своим другом так, как следовало.

Дальше Лёва пропустил несколько страниц. Он начал писать с чистого листа, с самого начала строки.

"Сегодня познакомился с соседями. Приятные люди! Правда сын у них какой-то неразговорчивый, но для меня это не проблема. Подружусь и жить станет проще.

Без фортепиано тоскливо, но пока музыка в наушниках спасает. Представляю, что играю в огромном зале перед публикой. Красота! В будущем у меня всё будет по-настоящему, а не в наушниках."

Ромка невольно улыбнулся: тут уже появился и он сам – в дневниковых записях, среди светлых мечт и надежд. И резко стало больно в груди. Ведь теперь ни одна Лёвина мечта не исполнится…

Рома закрыл дневник и убрал его в ящик. Нет, дальше читать было просто невозможно! Читать – и понимать, что его друга при жизни никто не услышал, не узнал его внутренний мир и душу. Хотя нет… Ромка узнал – через музыку. В голове заиграли всевозможные композиции в исполнении Лёвы, которые он только мог вспомнить.

Он зажал уши руками и прикусил губу. Вот бы ничего не слышать. Слишком больно. Больно оттого, что Ромка ничего не знал, лишь догадывался через Лёвину музыку и никогда по-настоящему не интересовался, как у него дела…

Лампа на тумбочке слабо светила, создавая особый уголок, в котором находился Рома. Он полежал в кровати какое-то время, глядя в потолок, а затем достал дневник. Хотелось читать дальше.

Складывалось ощущение, что Лёва на какое-то время перестал вести дневник, а потом внезапно продолжил – с такими громкими первыми строчками:

"Это кошмар. Это просто кошмар. Я не знаю, как мне дальше жить… Несколько дней назад отец подружился с каким-то охранником (соответственно, и я с ним познакомился), который следит здесь за порядком. Вернее, охраняет какой-то цех, который находится рядом с заброшенным лагерем (когда-то он и там работал). Сегодня ходили гулять туда с Ромкой. И я обалдел! В заброшенном актовом зале стояло фортепиано!! Конечно же я на нем сыграл.

Отец узнал об этом. Оказывается, этот самый охранник прогуливался недалеко, зачем-то решил проверить, как поживает это место (ну почему именно в тот день?!) и заглянул в окна актового зала, услышав игру. Он тоже меня слушал! Потом проходил мимо моего дома, встретил отца и спросил, не я ли так удивительно играю… Вроде как охранник говорил теплые слова (отец мне этого не сказал, просто я понял по его озлобленному лицу, что охранник был в восторге, а это единственное, что могло так бесить отца).

Он меня ударил. Впервые за долгое время он меня ударил. Когда не играю – всё хорошо, когда хоть малейшее упоминание об инструменте или музыке – сразу шлепок в лицо… но это не значит, что он убьет мою любовь к музыке! Я буду ходить туда заниматься, буду много играть! И я обязательно поступлю в колледж, консерваторию! В тайне от отца, но я поступлю! Он мне не помеха, мне плевать, что он там думает и какие чокнутые идеи его преследуют. Он псих! И он не станет преградой перед моей мечтой! Я стану успешным музыкантом, и он будет ещё в ноги падать и жалеть о том, как поступал со мной долгие годы!

Ладно, тут я переборщил… мне абсолютно всё равно, что он подумает, может вообще меня за сына не считать. Он мне никто. Я буду усердно заниматься – у меня всё получится! Я счастлив, что нашел возможность и место, где могу заниматься!"

Роме поплохело: лицо залилось краской от гнева, он сжал страницы и скривил рот.

"Подонок… Какой же урод…", – злобно думал юноша о Михаиле Григорьевиче. – "Грёбаный лицемер! Я был прав… Я знал, я чувствовал, что с ним что-то не так! Сам весь из себя распрекрасный поэт, великий гений, а по факту…"

Дальше в голове у Ромы звучала непечатная брань и сыпались оскорбления в сторону соседа. Парню стало ужасно обидно от мысли, что в Лёву никто не верил и он никогда не находил поддержки – ни в ком. Даже не пытался! Почему он ничего не рассказывал Роме? Почему? Этот вопрос мучил его и пожирал, как голодный волк.

"Забыл написать, что Рома какой-то странный… Он что-то хотел мне рассказать, но не успел. А перед тем, как я пошел получать оплеухи от отца, позвал ночью в заброшенный лагерь. Надо идти – хоть как-то отвлекусь"

Роме стало на миг теплее, что этот момент Лёва тоже записал в дневник, но дальнейших заметок, связанных с походом, не оказалось.

Следующие записи были короткими: "Сегодня хорошо позанимался", "Разобрал новое произведение", "Пальцы сегодня не слушались. Видимо стоит отдохнуть" и так далее. Просто небольшие пометки, как проходили репетиции и ничего более.

Рома пришел к выводу, что Лёва особо много и не писал – просто изливал душу в особые моменты или радовался своим маленьким победам и успехам, так что некоторые записи не отличались особыми подробностями. Некоторые были ёмкими и кричащими, какие-то спокойными и уравновешенными. Были и зачеркивания, были и скрипичные ключи на полях или небольшая елочка (видимо, ассоциация с Сосновым Бором).

Следующая запись содержала размашистый и быстрый почерк, который выражал яркие эмоции в момент, когда автор писал:

" "Ничтожество! Жалкий дилетант! Гордец! Идиот! Ты не поешь, а воешь! Кровь из ушей! Лучше б ты никогда рот свой не раскрывал! Забудь про музыку!"

Да-да, мой папашка вновь недоволен, что его сын любит музыку… и ладно бы фортепиано, я уже понял его фанатичную идею «не осквернять дух матери», но гитара! Гитара что ему сделала?!

А я догадываюсь – мой папашка, любитель внимания публики, приревновал меня к ней. Он не думал, что тоже смогу привлечь к себе их взгляды. Но я и не стремился! Я всего лишь хотел посвятить романс «Ночь светла» Роме и Лиле! Хотел сделать Ромке приятное… намекнуть, может, Лиле о его чувствах… И чего мне это стоило! Я так понял, Рома не сразу понял моих намерений, подумал, будто бы я Лилю пытаюсь отбить. Да сдалась она мне?! Я бы никогда не стал так по-свински поступать с другом! Ну и неважно, он потом всё понял. Не это главное!

Мой папаша – идиот. Если раньше я прощал все эти выкидоны, вернее, принимал, глотал обиды, терпел унижения и так далее, то сейчас я не выдержал. Он меня снова ударил и стал говорить всякие гадости. Не тут-то было! Надо было видеть его лицо, когда я дал сдачи спустя столько лет! Он обалдел! Правда, мне потом стало очень страшно, что теперь всё станет только хуже, но он промолчал и ушел курить на улицу. Вот так эффект! Давно он не курил.

Ладно, больше я так делать точно не буду. Всё-таки я его боюсь, тут нечего отрицать… но просто ситуация с гитарой настолько идиотская, что мне стало противно – я разозлился!"

У Ромки глаза на лоб полезли. Он застыл, будто захлебнулся воздухом. Страницы дрожали в его руках, будто сами не выдерживали прочитанного. Он не мог поверить, что столько злобы, боли и унижения Лёва носил в себе – и молчал.

Он возвращался и перечитывал эту запись с начала до конца. Глаза метались, перелетали с одной строчки на другую, а Рома всё больше закипал – от обиды за друга и злобы не только на его отца, но и на самого себя.

"А я не замечал… Я, сука, даже не замечал…", – корил себя юноша. – "Я не замечал, как тебе было нелегко!"

Сердце сжалось, грудь задрожала, но слёзы не лились. Только боль, сухая, как наждак. Рома сел на край кровати, всё ещё сжимая дневник, а после захлопнул его.

– Ты не имел права так всё держать в себе! Не имел, понял? – юноша смотрел на дневник, словно обращался к нему. – Я был рядом. Я был тут! Почему ты ничего не сказал?! Почему… – вырвалось у Ромы. Его шепот был наполнен душевным потрясением и разочарованием.

Он ударил себя по колену, сдерживая крик.

– И всё-таки… я горжусь тобой. За то, что ты дал сдачи. За то, что ты пел. Хоть и… Хоть и… в итоге…

Он замолчал. Затем открыл дневник снова.

– Если я нашел это, значит, я должен узнать всю правду. Я всё узнаю, Лёва. Всё. Даже если придётся пройти через весь твой ад шаг за шагом…

Рому до боли в сердце впечатлили записи покойного друга. Их было невыносимо тяжело читать: он видел, сколько всего таилось в душе Лёвы и как тот в одиночку боролся с этим, не поделившись ни с кем. Только с красной тетрадью. Хотелось захлопнуть её и прекратить чтение, забыть всё и никогда не знать, но так нельзя… Роме вдруг пришло осознание: Лёва ничего не рассказывал, потому что знал – его друг не выдержит такой правды.

"Может, он и не видел во мне настоящего друга?.. И почему я вообще об этом спрашиваю?! Я вёл себя как равнодушный идиот! Я… я никогда не интересовался им так, как должен настоящий друг. Я с самого начала показался ему бездушным – наверное, он был прав…", – каждая новая волна мыслей захлёстывала сильнее предыдущей. Грудь разрывало от цунами чувств.

Затем шла запись, в которой Лёва рассказывал об их походе с Ромой в детский лагерь. На душе стало чуть теплее, и парень немного успокоился: даже через буквы Лёва продолжал излучать свет. Здесь было и возмущение всей ситуацией, и веселье, и тревога – их ведь почти поймали, – и радость оттого, что он снова играл на фортепиано. Рому зацепили последние строки:

"Роме нравится, как я играю. Это так приятно и радостно! Он дает мне уверенность в себе, что я должен продолжать и не сдаваться идти к своей мечте. Он ничего не знает про отца и прочие вещи – ему этого не стоит знать. Я сам разберусь. Мне достаточно его поддержки и восхищения моей игрой. Мне очень с ним повезло."

Он сам не заметил, как стал улыбаться. На душе стало чуть легче… Значит, Лёва всё-таки чувствовал поддержку. Рома был рад, что не оказался бессердечным в его глазах. Кто бы мог подумать, что иногда не нужны слова, чтобы не чувствовать себя одиноким…

Далее буквы стали острее и мельче, строчки ещё более неровными:

"С Ромкой что-то не то… Он очень апатичен и вечно уставший. Он сказал, что его мучают сны с Лилей. Мне его очень жаль! Мы раньше так много гуляли, а сейчас Рома даже с кровати не встает… Я стараюсь приходить к нему каждый день, когда не хожу заниматься на фортепиано или сразу после занятий. Я стараюсь его поддержать, какие-то найти рычаги, чтобы он встал и не страдал по какой-то девчонке, но он вообще даже ноги не спустит… Я за него очень переживаю, но думаю, что всё будет хорошо! У него получится преодолеть это состояние, ведь у него есть я!"

В грудь попал выстрел. Выстрел с ядом, который медленно растекался внутри по всему телу. Рома скривил нос, как от вони – от неприязни к самому себе, даже омерзению. Он будто вновь прожил те моменты, перед глазами ясно всплыли моменты со ссорой и мерзкими, глупыми мыслями, связанными с Лёвой.

Рома ценил поддержку Лёвы, но после прочтения понял, что недостаточно: тогда Филатов воспринимал такое отношение к себе, как должное.

Почерк стал крупнее и более размашистым:

"Я правда устал! Я сделал всё, что мог, но Рома даже не пытается что-то сделать, чтобы ему стало лучше. Он лежит как бревно на постели и нихрена не движется! Всё ноет и ноет! Ноет и ноет! Как он меня достал! Ему так нравится, что я вечно бегаю к нему и уговариваю встать?! Я что, нянька для него? Или раб? Уже чувствую, что унижаюсь перед ним, а не поддерживаю. Достал меня! Просто нытик! Ужасно противно! Я ему всё высказал. Мы поругались…"

Рома прервался. Внутри сначала стало неприятно от этих строк, но парень принял всё, что было написано. Ведь Лёва был прав.

"…Может, я перегнул где-то. Всё-таки да, перегнул… ему же нелегко, а мне надо было проявить терпения… Я не знаю, что думать. Я считаю, что он всё-таки правда разленился и обалдел в край, но и понять его можно… Я, может, никогда не сталкивался с подобным – с несчастной любовью, вот и не выдержал… Я мог бы и сдержаться, в том смысле, сказать не всю правду и многое умолчать.

Но разве я виноват?

Пойду поиграю на фортепиано. Чувствую, мы надолго в ссоре. Значит, имеет смысл уйти в музыку, может, что-то хорошее придет в голову. Я не считаю, что мне надо извиняться за что-то. Я говорил честно и правдиво, меня тоже можно понять! Это не моя обязанность вечно бегать за ним. Но я же друг ему, да? Я, наверное, должен… Ладно, нет, не хочу об этом думать."

Рома перевел дух. В одной этой записи было столько душевных метаний. Лёва злился, но старался подавить этот гнев и войти в положение Ромы. Стало ещё больнее. Стало ещё более мерзко от самого себя и своего эгоизма, а особенно от того гордого молчания, которое хранил Рома, когда даже не собирался мириться с Лёвой, а был со Зверями. Жил собой и думал только о себе.

Следующие записи были написаны в разные периоды, судя по изменениям почерка, но столпились друг под другом.

"Пойду играть и мне станет легче"

"Я устал."

"Все будет хорошо. Надо потерпеть"

"Мама, помоги мне."

"Я так больше не могу!"

"Я справлюсь"

"Он меня снова ударил. Ударил так, чтобы было незаметно. Я не дал сдачи. Я слабак."

"У меня ничего не получится. Я ничтожество, но хочу играть. Наверное"

Рома вжал лицо в страницы, будто хотел скрыться в чернилах между строчек. Его грудь болезненно сжалась, будто сердце пыталось втянуть в себя каждую написанную Лёвой фразу. Он не знал, что боль может быть такой тихой – не крик, не удар, а тугая, затухающая дрожь, будто тело вот-вот задохнётся, не находя места для воздуха.

Он читал и будто видел Лёву перед собой – то разозлённого, то отчаявшегося, то снова с верой, с какой-то нелепой, детской надеждой… и это вызывало почти физическое отвращение к самому себе. Как он – Рома – мог не увидеть? Как он мог стоять рядом, шутить, злиться, исчезать – и не замечать, как человек рядом гаснет?

Ромка медленно провёл рукой по страницам и задержался на следующих строчках. Они были странными и будто недосказанными…

"Всё сильнее хочется играть. Только в музыке я могу спрятаться. Когда пальцы касаются клавиш, я не Лёва, не ничтожество, не сын, которому нечего сказать. Я просто звук."

"Сегодня он пришёл снова. Даже не знаю, кто он. Странный, высокий. В красной рубашке. Голос обволакивающий, спокойный. Стоял, пока я играл. Потом сказал: "Пусть они шумят. Ты – звучишь.""

"Рома меня больше не слышит. Я ещё давно пытался, но он стал какой-то другой. А он… он – этот Лис – всегда молчит в нужный момент. Просто слушает. Я думаю, он понимает."

"Он сказал: "Некоторые голоса звучат громче в тишине." Я не понял, но мне понравилось. С ним не нужно притворяться."

"Вчера он сел рядом. Не играл – просто сидел. Он пахнет мятой и древесной пылью. Сказал: "Музыка – это форма выживания." Он прав."

"Он спрашивал, боюсь ли я исчезнуть. Я не знал, что ответить. Сказал "иногда". Он кивнул, будто понимал. Было приятно, что хоть кто-то рядом"

Ромка вспыхнул. Пахнет мятой и древесной пылью, в красной рубашке, говорит загадками… Знает он такого! Теперь понятно, откуда Лис знал про дневник… Понятно, почему он обо всем знал! Но тоже молчал! Почему ничего не говорил? Он же прекрасно знал, как Лёве плохо и одиноко! Почему ничего не рассказал Роме?!

Парня стала переполнять ненависть к Лису.

"Я знал, что этой поганой лисьей морде не стоит доверять!", – Рома ощутил себя преданным и обманутым, но что-то не давало ему покоя, будто всё это было не просто так…

Следующая запись содержала размашистый почерк и неровные строки – нервные и неуравновешенные.

"Я так больше не могу. Я не вижу смысла продолжать эту борьбу. Уже охранник доносит моему отцу (по его просьбе!). Отец бьет меня, даже когда я перестал туда ходить – настолько у нас испортились отношения.

Наверное, я сам в этом виноват. Он прав: мне никогда не стать хорошим музыкантом. А я просто хотел быть, как мамочка… может, я правда таким образом оскверняю её дух? Наверное, да. Я не вижу смысла жить дальше. Раньше музыка была для меня всем, самым главным смыслом. Отсюда мне некуда бежать. Ключей от квартиры нет, денег мне никто не даст не то, чтобы на жизнь, а на проезд! Этот псих всё чаще и чаще запирает меня дома – всё равно сбегаю, но знатно получаю… Я так больше не могу. Пора заканчивать это всё.

Жаль Ромку бросать – единственного, из-за кого я бы не стал это делать, но у меня нет другого выхода. Прости меня, Рома. Ты никогда это не сможешь прочитать, никогда не узнаешь, что скрывалось у меня на душе. Для тебя я был всегда радостным и вечно сияющим, надеюсь, таким запомнился и запомнюсь. Ты был единственным, кто стал для меня поддержкой. Спасибо, что слушал меня, когда я играл.

И зачем я пишу это, будто ему лично? Он же никогда не узнает. Но я рад, что познакомился с тобой. Сегодня ночью сбегу из дома и пойду к реке. Я устал."

У Ромы внутри похолодело. Ледяная пустота расползлась от солнечного сплетения к горлу, как будто что-то невидимое сжало его изнутри. Он сидел, сгорбившись над страницами, и словно забыл, как дышать. Руки дрожали. Парень хотел закрыть дневник, но пальцы остались прижаты к краю страницы, как если бы от этого зависела жизнь. Он читал и не мог поверить, что Лёва, его друг Лёва – сияющий, остроумный, живой – вот так всё это носил в себе. И никто, никто, даже Рома, не понял. Не догадался. Не увидел. Единственное, что звенело в ушах: «Жаль Ромку бросать».

Рома зажмурился, стиснул зубы. Он не понимал, почему его друг ни разу не поделился своей болью… Глаза бегали по строчкам и перепрыгнули к предпоследней записи.

"Я испугался. Я думал пойти и утопиться, но не стал. И страшно, и перед Ромой неловко – уйти не попрощавшись. Но он будет расстроен… Надо запомниться добрым и радостным. Позанимаюсь последний раз и сыграю ему всю программу. Надо помириться с ним"

Рома сильнее сжал страницы. Он чувствовал себя чертовски паршиво – ужасным другом и человеком, настоящим эгоистом и полным дураком. Внутри бушевали стыд, боль, гнев на самого себя и неописуемая тоска, сжигающая сердце. Взгляд зацепился за последнюю запись: в ней не было ни единого слово о том последнем дне, проведенным с Ромой, ни единого намека, только одна фраза:

"Сегодня моя свобода."

Сердце защемило. Внутри бушевал глухой протест, но слов не было. Только сухое, ноющее чувство – будто поздно. И теперь он останется жить с этим чувством. Навсегда.

Рома глотнул воздух, но в лёгкие словно въелась ржавчина – всё внутри сжалось, он схватился за виски и затряс головой, будто пытаясь вытряхнуть эту реальность прочь. Слёзы снова наворачивались, но не проливались. Теперь они стали другими – не горячими и бессильными, как раньше, а тяжёлыми, неподвижными, как свинец.

Он молчал. Стал судорожно перелистывать каждую страницу, возвращаться и с болью цепляться за слова.

Спустя время Рома поднял взгляд, обвел глазами комнату. Всё казалось неестественно тихим, как будто мир сам замер от прочитанного. А в голове всё не стихала фраза Лёвы:

"Я устал".

XXIII. Паутина слов.

Наступило утро. Рома за эту ночь ни разу не сомкнул глаз: он смотрел в тьму и не мог отойти от прочитанного. Юноша узнал правду, но легче от этого не стало – стало только хуже. Он винил не только Михаила Григорьевича, но и себя. Ведь правду Рома узнал слишком поздно – только тогда, когда друга уже не стало. Ненависть жгла его изнутри: к себе – за беспомощность, и к Лёвиному отцу – за то, что тот довёл сына до такого состояния. Сломал, растоптал, не сумев понять его ни тогда, ни теперь.

А как же Лис? Он соучастник ухода Лёвы? Рома не хотел в это верить, но нутром чувствовал: нужно найти Лисью Морду и вырвать у него ответы.

Было раннее утро, а Ромкины ноги уже несли его в лес. Он не знал точно, куда идти, но интуиция подсказывала – дорога лежит в заброшенный лагерь. Воздух был холоден и свеж, пах мокрой хвоей и перегнившей листвой. Тишина стояла густая, только где-то в глубине леса каркал ворон, словно предостерегая. С каждым шагом Ромка чувствовал, как сердце бьётся всё чаще, будто само знало, что впереди ждёт встреча.

Наконец показался ржавый забор лагеря. Рома распахнул двери актового зала и внутри сразу стало ясно: он не ошибся. По сцене медленно расхаживал Лис, потом подошёл к фортепиано и провёл рукой по клавишам.

Хитрец поднял голову и странно улыбнулся:

– Какая встреча, Ромашка… Узнал всё, что хотел?

Кулаки парня сжались, а губы скривились от омерзения.

– Поганая же ты сука!..

– Как грубо… – обиженно заскулил Лис. – За что ты так со мной?

Ромка вспыхнул. Этот Лис издевается над ним, что ли?! Рома стиснул зубы, зашагал к сцене, чувствуя, как злость жжёт кожу, как слёзы снова подступают к горлу.

– Ты знал! – выдохнул он. – Ты видел, как он гниёт изнутри, как его ломают, как он кричит в этой тишине – и ничего не сделал! Ты приходил, шептал свои загадки, гулял по сцене, а он умирал рядом с тобой! Ты же мог – хоть что-то! Хоть слово! Хоть руку протянуть!

Лис вздохнул и отвёл взгляд. Его силуэт, освещённый рассветными лучами, казался почти призрачным. Пальцы всё ещё лежали на клавишах – мёртвых, запылённых.

– Я не Бог, Ромка. И не друг. Я всего лишь Лис.

Рома трясся. Рыжий поднял взгляд:

– Я – эхо. Отражение. Я не спасающий. Я – свидетель… – он помолчал, а после заглянул Роме прямо в глаза. – И моя ли это была забота?..

Тот не дал договорить – шагнул ближе, лицо перекосило от боли.

– Тогда зачем?! Зачем ты приходил?! Почему он писал о тебе, как о последнем, кто был рядом?!

– …моя ли это была забота – утешать его и читать сказки о светлом будущем? – не унимался Лис. – Он уже тогда всё решил.

– Но это же неправильно!..

– А где был ты, Рома?

Рому словно по голове ударили. Он сел на сиденье. Лис спустился и стал медленно подходить к парню.

– Где ты был, когда он так в тебе нуждался? – вновь спросил хитрец, нависнув над Филатовым, а после посыпались и другие вопросы. – Переживал за него? Тебя, бедного, заперли дома и запретили выходить? Тебя не подпускали к нему?

Рома молчал, не в силах ответить. Он чувствовал себя как пришибленный котенок.

– Ты сам выбрал оставить его, – заключил Лис. – И это прискорбно, но правда. Ты эгоист, Рома.

Рома смотрел в пол, а слова Лиса эхом разносились в его голове. Парень локтями уперся в колени и спрятал лицо в ладонях. Из глаз пошли слезы.

– Но ведь с ним был ты… Почему ты не остановил? – прошептал Рома.

Лис с сочувствием вздохнул и тихо ответил, без всякого торжества:

– Я не могу удержать тех, кто уже решил. Я лишь… сопровождаю. Он не просил спасения. Только присутствия.

Рома сидел и едва слышно всхлипывал. Тут он ощутил руку на своем плече – Лис присел рядом.

– Ты другой. Ты всё ещё ищешь.

Рома медленно повернулся к собеседнику, всё еще пряча красное лицо за пальцами – только воспаленные глаза вопросительно глядели на Лиса.

Лис смотрел на Рому мягко, с оттенком участия, но в его взоре затаилась некая странная глубина, как будто за сочувствием пряталось что-то более древнее, тёмное, терпеливо дожидающееся своего часа. Он чуть склонил голову набок, пальцы медленно провели по плечу Ромы и остановились.

– Тяжело… когда всё внутри горит, а снаружи ты молчишь. Когда носишь эту боль, как рюкзак, полный камней, – прошептал он. – Когда никто не видит, сколько в тебе дыма… и сколько золы осталось после пожара.

Рома молчал, только его дыхание срывалось, а слёзы всё ещё катились по лицу.

Лис наклонился ближе, его голос стал ещё тише:

– Ты ведь знаешь, кто подложил угли в этот костёр. Кто поджёг, а потом смотрел, как всё тлеет… Не ты. Не я. Даже не сама музыка.

Жёлтые глаза сверкнули.

– Он. Тот, кто называл его ничтожеством. Кто бил и унижал. Кто душил и запирал.

Пауза. Лис замер, будто давая словам осесть. Потом с особым нажимом произнес:

– Поэт.

Рома поднял глаза на Лиса. Что-то дрогнуло в груди. Прежняя злость, боль – всё смешалось, как буря перед грозой. Он чуть приоткрыл рот, но не нашёл слов.

– Он не просто отец, – продолжал Лис. – Он стал клеткой. Кожаным мешком с ядом. Он не заслужил прощения. И Лёва… он ушёл, потому что не было выхода. Потому что кто-то каждый день прибивал к полу его крылья.

Лис слегка улыбнулся, но не по-доброму – уголки губ поползли вверх с хищной грацией.

– А ты всё ещё здесь. Ты живой. Ты можешь сыграть партию до конца. Но теперь на своих условиях.

Рома едва слышно выдохнул:

– Что ты хочешь от меня?

Лис кивнул, будто ждал именно этого вопроса.

– Ничего. Я ничего не хочу. Просто предлагаю… справедливость. Или, если тебе так больше нравится, – правду.

Хитрец откинулся на спинку старого кресла, сцена будто потемнела.

– Ты ведь знаешь, где он живет и как живет. Он так и не понял своего сыночка… Он спит себе спокойно и ничего не помнит. Ни о побоях. Ни о криках. Ни о том, что выбил душу из собственного сына. О том, что уничтожил его. А сейчас считает его слабаком…

– Заткнись, – выдохнул Рома, но голос дрогнул.

– А если бы был шанс показать ему? Заставить услышать? – Лис говорил всё тише, почти убаюкивающе. – Не кулаком. Нет. Почти кулаком… Каково тебе жить рядом с тем, кто убил твоего друга? Он же там… Через дорогу от твоего дома! Каково тебе?

Рома отвернулся. Он дрожал.

– Он должен услышать, Рома, – прошептал Лис. – Он должен почувствовать, каково это. Узнать то, что чувствовал Лёва, то, что чувствуешь ты… Разве он не достоен наказания за свои грехи?

Тишина. Лис замолчал. Только звук ветра за разбитыми окнами.

– Не бойся тьмы. Она не враг. Она только фон, на котором видно настоящее.

На миг Рома отпрянул. Лис не двигался. Только смотрел. Не как чудовище, а как… тень. Отголосок чего-то, что слишком давно стёрлось.

– Лёва не винил тебя, – добавил Лис мягко. – Но ты жив. А значит, у тебя ещё есть выбор. Ты можешь либо прожечь себя этой виной, либо прожечь того, кто не испытывает никакой вины за всё, что он сотворил.

Ромка дрожал. Внутри всё рвалось: ненависть, тоска, отчаяние. Он хотел наброситься на Лиса, хотел вцепиться в него, разорвать на куски, и в то же время —остаться, чтобы услышать. Чтобы понять.

– Хватит, – прошептал бедный Филатов. – Мне и так больно…

– Подумай, Ромочка… – спокойно ответил Лис. – Твой друг мечтал быть услышанным, но его мечта так и не исполнилась…

Тишина снова повисла в актовом зале. Только рассвет разливался по пыльным стеклам, и фортепиано тихо дрожало.

– Лес не прощает таких монстров, Рома… А твой сосед-поэт именно таким и является…

Рыжий встал и наклонился над парнем, голос стал ещё более бархатным.

– Приходи сегодня ночью к нам. Мы устроим ему встречу – честную, как сама тьма. Не месть, нет… Просто откровенный разговор. Пусть он услышит всё, что ты прочитал в записях. Пусть ощутит дыхание того, кого загнал в тишину.

Лис медленно приблизился, почти шепча:

– Мы поможем ему вспомнить… каждый удар, каждое слово, каждую сломанную ноту. Он ведь так любит стихи, правда? Мы тоже… расскажем ему одну поэму. В лицах. С тенями. С эхом.

Он отступил на шаг, скользя взглядом по лицу Ромы.

– Только не опаздывай. После полуночи он уже не будет таким… открытым к диалогу.

И, будто растворяясь в самой пыли, Лис улыбнулся уголками губ, развернулся, запрыгнул на сцену и исчез за кулисами, оставив за собой едва уловимый запах сырой листвы, мяты и пожухлой бумаги.

XXIV. Чёртов шабаш.

Солнце садилось за горизонт. Родителям снова понадобилось уехать в город, так что Рома остался один дома. Он с тревогой на душе сидел у себя в комнате, поджав руками колени: парень то и дело поглядывал на ящик, в котором лежал красный дневник Лёвы. Было тошно, больно, противно, тоскливо и невыносимо плохо: ощущение, будто в нём копошатся чужие мысли, словно сам он стал сосудом для боли, которая не его, но была от этого не менее реальна.

Внутри всё гудело, будто кто-то не играл, а долбил по старому расстроенному роялю прямо у Ромы в груди. Мысли о Лёве, о его побоях, о его последней ночи, о словах Лиса – всё перемешалось в кашу, гниющую и горькую, с привкусом ржавчины.

Рома встал и шагнул к окну. За деревьями догорал закат – алый, словно полыхающий. Небо будто кричало от напряжения, и в этот крик вплетался его собственный – Ромкин – молчаливый, внутренний. Парень знал, что сегодня не будет прощения. Ни для него, ни тем более для ещё одного человека.

В коридоре послышался скрип.

Рома обернулся. Никого. Но он знал: его ждут. Зовут и дожидаются. Тени начали сгущаться в углах, в зеркале что-то едва заметно дрогнуло. В дверной проём заглянула морда, наполовину лисья, наполовину человеческая – и исчезла.

Рома медленно кивнул. Он надел тёмную кофту, взял зачем-то красный дневник и фонарик. Сердце билось, как набат.

Время пришло. Сегодня Михаил Григорьевич не будет спать спокойно. Сегодня Лёвин отец услышит то, что когда-то так долго отказывался услышать. Не голос Ромы, нет. Голос Лёвы. И эхо тех, кого можно посчитать выдумкой, страхом, бредом. Они не были равнодушны к судьбе друга Ромы, и это давало чувство, что он не один – ему хотят помочь справиться с болью.

Сегодня Лес говорит сам.

Рома вышел из дома и пошел вдоль тёмных лесных тропинок. Внутри гудело что-то похожее на страх, тревогу и предвкушение – это было смежное чувство, не поддающееся точному описанию. Сердце ударялось о стенки грудной клетки и трепыхалось, как раненая птица; в пальцах стояла дрожь, закипала ярость и жажда мести: чем больше Рома думал о дневниковых записях Лёвы и чем чаще вспоминал его слова, написанные в красной тетради, тем сильнее полыхал огонь гнева, разрастающийся в пожар – губительный и страшный, причем для того, кто стал причиной страданий покойного друга.

Мрак накрыл Сосновый Бор. Пока Рому одолевали разные мысли, ноги привели его на ту самую полянку, где он уже бывал не первый раз. Все были на месте: Лис, Сова, Кабан, Лисица и Ассоль – они стояли вокруг костра.

Ассоль тут же взяла Рому под руку и с сочувствием глянула на него, словно спрашивая, как он себя чувствует. От прикосновений девушки Роме стало теплее, но не легче: он только сильнее загорелся жаждой мести, чувствуя, что он здесь не один.

– Сожги это, – шепнула Ассоль.

Рома вспомнил, что в руках у него Лёвин дневник. Парень задумался, словно он и не собирался прощаться с единственным напоминанием о друге.

– Боль нужно отпускать, Рома… – ласково шептала Ассоль безо всякого нажима. – Сожги и тебе станет легче…

– Но это единственное, что у меня от него осталось… – пробормотал растерянный юноша.

– Вспомни, как ты отпускал венок в реку… Теперь пора сжечь тетрадь, – не унималась Ассоль. – Боль не уйдет сразу, но в итоге исчезнет…

Рома не стал больше сомневаться и, сжав пальцами красную тетрадь напоследок, послушно бросил её в огонь. Костер вспыхнул сильнее и ярче.

Что-то уперлось в бок – маска. Девушка протянула Роме уже знакомую ему морду волка, а юноша безо всяких возражений надел её на себя. В глазах у Ассоль показался странный, довольный блеск.

– Ну здравствуй, Волк, – загадочно протянул Лис, подойдя ближе. – Посмотрим, на что ты способен…

В эту же секунду пламя костра взметнулось выше, осветив поляну кроваво-оранжевым светом. Рома ощутил, как что-то горячее разливается по его телу – невероятная сила и лёгкость одновременно. Казалось, мышцы налились тяжёлым железом и в то же время стали упругими, будто пружины.

Звери тихо загоготали и, разом сорвавшись, поскакали прочь. Ассоль скользнула мимо, поманила Ромку за собой, и он, не раздумывая, бросился следом.

Земля едва чувствовалась под ступнями: он будто не бежал, а скользил над ней. В жилах кипела энергия, ноги работали сами собой, и с каждым рывком юноша чувствовал, что способен на невообразимые прыжки. Зрение обострилось – ночной лес раскрывал свои тайны. Каждый сучок, каждая капля росы, даже блеск глаз зверька в траве – всё стало ясным и резким, как на ладони. Звуки множились: шорохи, посвисты ветра, далёкое уханье совы сливались в новый, почти животный ритм, который подталкивал его вперёд.

Звери уже запрыгнули на крышу дачи Михаила Григорьевича. И тогда началось…

Кто-то, что-то прыгало. Стучало. Михаил Григорьевич проснулся не сразу – сначала ему снилось, что он проваливается в подвал, где кто-то играет на расстроенном фортепиано. А потом – грохот, и он очнулся в холодном поту.

Стук в окно. Потом в дверь. Затем смех – хриплый, идущий не извне, а из стен.

– Ты твердил, что музыка – блажь, а она была его молитвой…

– Ты не слушал его голос, но теперь слушаешь наш…

– Теперь мы пришли к тебе, поэт недоделанный!!

Звуки налетали, как стая ворон. Михаил Григорьевич вжался в кровать, будто она могла его защитить. Он хотел молиться, но не знал ни одной молитвы. Да и кому тут молиться?

Голоса пели. Сквозь пол, через обои, они выворачивались в ритм:

– Ты не отец, а нож тупой,

Резал душу, а не плоть.

Сын ушёл, а сам живой…

А теперь пришел твой гость!

Кровать затрещала. Книга упала с полки. Загудел ветер и окно раскрылось – через него залетели незваные гости в облике теней. Где-то в углу начали смеяться. Лисица вертелась у зеркала, не отрывая взгляда от отражения. Кабан забарабанил по полу копытами. Сова начала читать:

– Он лёг в реку, как в кровать,

И сказал: „Мне хорошо…“

Ты не слышал? Не хотел?

Вот теперь и всё пришло…

Всё перемешалось: шорохи, завывания, стук в стены, пение и этот холод, леденящий мозг. Громов схватился за сердце. Он раскрыл рот, но крик не находил пути наружу.

Звери закрутились в единый хоровод: выдвинули кровать с перепуганным поэтом в середину спальни и стали танцевать вокруг него, продолжая издавать утробные звуки и напевать жуткие частушки. Тут Лисица вышла вперед и стала завывать в такт ветру, хохоча и приплясывая, как скоморох на виселице:

– Ой, ты, батюшка-поэт,

Шепчешь рифму, а в ответ —

Тени сквозь тебя идут,

Когти об тебя дерут…

Звери разбрелись по разным углам комнаты. Глазки-пуговки Михаила Григорьевича метались из угла в угол. Тут справа от него оказался Кабан, который отбивал ритм ногой, а вернее, копытом, кривлялся и важно расхаживал, изображая глупого поэта.

Его голос гремел, как бочка, полная костей:

– Ты перо своё сломал,

В рифму правду не вписал!

Сына бил, стихи писал —

Душу к черту подписал!

Слева подскочила Лисица и, нагнувшись к Громову, стала глядеть в его испуганные глаза и приговаривать, перетаптываясь с одной ноги на другую и прихлопывая в ладоши:

– Ах ты, барин-вдохновенье,

Вечно стонешь про прозренье!

Музу звал – так вот она:

Жаждет твоего конца!

Перепуганный мужчина зажмурился и задрожал. Кабан с Лисицей не унимались и продолжали свои частушки, только теперь в один голос:

– Ах, поэт! Ах, поэт!

Сын твой – боль, а ты – портрет!

– Ах, поэт! Ах, поэт!

Сын твой – боль, а ты – портрет!

– Ах, поэт! Ах, поэт!

Сын твой – боль, а ты – портрет!

Волк глядел на всю эту картину и получал истинное удовольствие от зрелища: он громко хохотал, со злобой и жаждой возмездия. Пока с двух сторон от Михаила Григорьевича наседали Лисица и Кабан, Сова успела обратиться в большую птицу и уже кружила по комнате. Иногда она когтями стучала по стеклу, иногда царапала обои, при этом приговаривая:

– Кто детей своих не слышал – пусть же мрак того услышит… Кто вины своей не ведал – в снах своих найдет ответ… – её голос был негромок, но висел в воздухе, как предсмертный звон колокола, а глаза подсвечивались белым светом, как два фонаря в густом тумане.

Ассоль сидела на подоконнике, заплетая между пальцами красную нить, как паутину судьбы. Её голос был тихим, почти завораживающим, приторно нежным, словно она пела колыбельную:

– Спи, поэт, да не проснись,

Сын ушёл, а ты – держись…

Плакал он, да ты не слышал,

Вот и ты пойдешь по крыше…

Лис же являлся неким дирижером этого кошмара. Пока остальные что-то приговаривали и всячески запугивали бедного поэта, хитрец вальяжно ходил по комнате, легко касаясь обоев, фотографий и дверных косяков. Он шептал о прошлом – так, словно разговаривал сам с собой, но на самом деле Михаил Григорьевич Громов слышал его голос отчетливо. Лис заглядывал в ящики и находил малейшие детали, напоминавшие о Лёве, поднимал их с пола и с насмешкой подноси их мужчине, как обвинение:

– Порванная струна гитары… Оборвалась, как жизнь бедного Лёвки – твоя заслуга, кстати.

Хитрец хлопнул в ладоши, наигранно изображая озарение.

– Ах, как поэтично! А давай запишем это? – затем он сел на подоконник рядом с Ассоль, элегантно закинув ногу на ногу, и с наслаждением стал любоваться этим шумным оркестром.

Михаил Григорьевич что-то лепетал о пощаде, но тут же затихал, так как приговоры Зверей звучали громче и наседали над ним. Тут взгляд бедного мужчины неожиданно зацепился за Волка, молча стоявшего в тени комнаты. Он не пел, не говорил и не двигался – безмолвно стоял и ледяным взглядом прожигал Громова.

– Сожр-р-р-р-у… – неожиданно прорычал серый. – А косточки пр-р-р-оглочу…

Глаза мигали диким огнем – яростным и беспощадным. Они выражали дикое, животное наслаждение от происходящего – от сладкой мести. Волк будто питался страхом мужчины, тот чувствовал это и дрожал ещё больше.

Волку эту нравилось, и он стал медленно подходить к кровати Михаила Григорьевича, а оказавшись прямо над ним, Звери резко затихли. Глаза Волка устрашающе сияли во мраке, однако их обладатель будто ничего и не собирался делать со своей жертвой. Не зная, чего ожидать, Громов взвыл от ужаса, и все Звери хором захохотали.

Тут к испуганному до смерти мужчине вальяжно подошел Лис и склонился над его ухом:

– Ну что, поэт… Вдохновенье пришло? – шепнул он. – Сочини-ка эпитафию себе самому…

Он щёлкнул пальцами и свет погас. Из глубокой тьмы показалась Ассоль. В руках – свеча, что горела синеватым огнём. Девушка подошла к Михаилу Григорьевичу и мягко коснулась его лба, а у того уже стекал пот по всему лицу вперемешку с солеными слезами.

– Это не смерть, – тихо произнесла Ассоль. – Это память. Пусть теперь она поёт тебе каждую ночь.

Громов рухнул с кровати и упал на колени. Он не молился – он боялся, а Волк стоял над ним, и маска зверя улыбалась своей мёртвой ухмылкой.

На следующее утро Михаил Григорьевич Громов покинул Сосновый Бор.

XXV. Чем дальше в лес, тем больше дров.

И уехал поэт,

Позабыв свой сонет,

А в подушке – перо,

Как последний завет…

Когда Рома проснулся, великий поэт успел покинуть Сосновый Бор. Тело ныло так, будто по нему всю ночь ходили тяжёлыми шагами: ломило спину, тянуло шею, в висках стоял назойливый звон. В груди – пусто, глухо, словно там вычерпали всё до дна. Он медленно поднялся, дошёл до ванной, умылся холодной водой и машинально взглянул в зеркало – и тут же застыл.

Отражение было… неправильным.

Сначала показалось, что это просто усталость: лицо словно "поплыло", черты перекосило. Но затем Рома понял – нет, это не иллюзия. Правая половина лица будто тянулась в сторону, как размягчённый воск. Кожа натягивалась, скулы ломались под невидимым давлением. Рот болезненно искривился, губы разошлись, обнажая слишком острые, не человеческие клыки.

Он судорожно вдохнул – и увидел, как из зеркала на него смотрит уже не он.

Глаз потемнел, зрачок вытянулся, челюсть стала чужой, звериной. Это была волчья морда – не полностью, не до конца, словно что-то внутри не решалось перейти грань, но достаточно, чтобы Рому прошиб холод.

Он отшатнулся, вцепился пальцами в раковину и задышал часто, рвано. Сердце трепыхалось, как пойманное животное. Парень испуганно схватился за голову, затем стал трогать изуродованное, кривое, исказившееся лицо. Он закричал и снова умылся.

Сердце всё неустанно ударялось о стенки грудной клетки. Взглянув на себя вновь, Рома увидел, что с ним всё в порядке. Он опёрся руками о раковину, не сводя взгляда с отражения: юноша словно видел перед собой кого-то чужого, а не себя.

Окно в ванную было открыто. Подул ветер и послышался шёпот:

– Ты хотел справедливости, но стал ли ты после этого чище?

Рома подскочил и бросил взгляд в окно – никого… Неужели сам ветер шептал ему вопрос?

Парень поморгал и пошёл вниз, на кухню: съел на скорую руку бутерброд с чаем – и вроде стало легче… Однако Рома периодически слышал шорохи, а, глядя из кухни в тёмную синюю спальню, которая обычно была предназначена для гостей, пугался ещё больше – как в детстве, когда ему казалось, что из тьмы кто-то зовёт его к себе. Ромка злился, что он – взрослый парень – дрожит, как осиновый лист, и шарахается от каждого звука.

И так – на протяжении всего дня. То всё спокойно, то снова непонятный, сумбурный шёпот с едва различимыми зовами или вопросами. Что же это такое? Что с ним происходит? Может, стресс после потери друга так повлиял? Или в этом было что-то большее?

Родители вернулись. Они собирались заглянуть в гости к Михаилу Григорьевичу, но того уже давно и след простыл. Мать с отцом удивились, что сосед так неожиданно пропал из дома, спросили у Ромки, что же стряслось, а тот лишь пожал плечами, сказав, что поэт бежал, как от пожара. Позже супруги узнали от охранника, жившего неподалёку, что сосед с испуганными глазами лепетал, будто "пора валить отсюда к чёртовой матери", а после этих слов побелел и заявил, что больше не будет арендовать эту дачу и вообще никогда сюда не вернётся.

Прошло полдня, а Рома до сих пор чувствовал себя отвратительно уставшим, хотя он вообще ничего не делал. В итоге парень провалился в дневной сон…

⋯

Рома очнулся. Огненные лучи солнца пробивались в окно, небо залилось персиковым цветом – близился закат.

"Сколько я проспал?!", – возмутился парень, жалея, что пропустил целый день из-за накопившейся усталости, которая буквально повалила его на кровать. Он недовольно запыхтел, поднимаясь с постели, а затем решил прогуляться по лесу.

Дневной сон всё же положительно повлиял на Ромку: ему стало значительно легче – и физически, и морально. Парень спокойно прогуливался, как вдруг увидел знакомую фигуру, собиравшую ягоды.

– Ассоль! – радостно воскликнул Рома и подошёл к девушке.

Та выпрямилась, поправила юбку кофейного цвета и мягко улыбнулась.

– Здравствуй, Рома! – с нежностью отозвалась она и протянула ему маленькую корзинку, угощая земляникой. – Почему решил выйти в лес?

Парень охотно взял ягоды и закинул пару штук в рот. Он начал рассказывать, как проспал почти весь день и решил просто подышать свежим воздухом.

– В таком случае, не хочешь прогуляться вместе со мной? – глаза Ассоль мило сияли.

И пара пошла по лесным тропинкам. Сначала они шли молча, но Рома внезапно заговорил:

– Знаешь, я… – он запнулся, а затем продолжил: – Я очень благодарен вам за вчерашнее, но… как бы сказать… Я хотел справедливости, но стал ли я после этого чище?

Ассоль задумчиво опустила взгляд. Их окружал шелест травы, листьев и иголок под ногами, крики птиц – воронов – и прочие звуки природы…

– А ты сам как чувствуешь? – издалека спросила девушка.

Рома не сразу ответил.

– Я чувствую, что со мной что-то происходит… И это пугает.

Ассоль не стала перебивать, молча дожидаясь продолжения.

– Ощущение, будто я не тот Рома, каким был раньше… И не только в этом дело. Всё вокруг стало слишком странным… – он выдержал паузу, размышляя, стоит ли разворачивать эту тему и высказываться дальше.

И всё-таки он решился.

– Лес становится каким-то другим! После всех событий, а особенно после вчерашнего, я стал слышать голоса. Мне кажется, что меня кто-то зовёт или обращается ко мне, кто-то смотрит на меня или ждёт из темноты… Может, я схожу с ума?

Ассоль не ответила сразу. Она лишь смотрела перед собой – не прямо на Рому, а в глубину леса, будто в поисках того самого взгляда, о котором он говорил. Её лицо стало задумчивым, даже немного печальным, и в эту минуту она казалась совсем не обычной девушкой, а кем-то более древним, тихим и настоящим.

– С ума… – мягко повторила она. – А если не с ума? А если ты, наоборот, начинаешь слышать больше, чем раньше?..

Рома вздрогнул, но не от страха – скорее, от странной ясности, которую нёс её тихий голос.

– Мы живём как будто в полусне. Всё упрощаем, делим на чёрное и белое, хорошее и плохое. А лес, Рома, – он сложнее. Он древний. И он слышит, – она посмотрела на парня, чуть наклонив голову, словно изучая его. – Может, ты просто начинаешь слышать его?

– Лес… зовёт меня? – пробормотал Ромка, чувствуя, как мурашки пробежали по рукам.

– А ты не хочешь узнать, что он тебе скажет?

На минуту повисла полная тишина. Даже птицы затихли, и только где-то далеко, в густой чащобе, хрипло каркнул ворон.

Ассоль снова пошла вперёд, ступая босыми ногами по мху – легко и беззвучно. Она не оборачивалась, но будто чувствовала, что Рома идёт за ней.

– Знаешь, – заговорила она, не глядя, – ты сильно изменился. Мы все это чувствуем. Ты стал… ближе. К себе настоящему.

– Настоящему? – переспросил Рома, с тревогой и любопытством.

– Да. – Ассоль помолчала и продолжила: – Мы всё-таки с тобой похожи… Я понимаю тебя, потому что тоже проходила через это. Я тоже теряла и любовь, и друзей… Боль делает нас сильнее, Рома. И в тебе словно появилось эхо…

– Эхо чего?

– Любви? Утраты? Или одиночества? Я не знаю. Может, всего сразу. Иногда то, что внутри рождается из боли, и есть настоящее.

Рома задумался, потом глухо вымолвил:

– А если во мне больше нет любви? Если у меня её отняли?

– Тогда, может быть, она просто изменила форму, – спокойно сказала Ассоль. – Любовь ведь разная, Рома. К одной ты тянулся сердцем и телом, к другому – душой. Лиля была теплом, которое ты хотел удержать… А Лёва – светом, единственным и настоящим другом, с которым ты не хотел расставаться. И когда это всё исчезло, любовь не умерла – она стала болью. А боль часто прячется за яростью.

– Больно… да… – тихо выдохнул Рома. – С Лилей всё вышло глупо. Я пытался… но, наверное, просто не знал… Я всё ещё не понял, почему так произошло. Она уже не приносит мне таких страданий, как раньше – я её забыл, но, когда начинаю задумываться, вся эта нерешённость меня выматывает… Я её так чисто и искренне любил! Я, как дурак, поверил во что-то, а она… Ладно, с ней я смирился, но осадок остался, понимаешь?

Ассоль с сочувствием кивнула.

– А с Лёвкой… – голос юноши дрогнул. – С ним всё было иначе. Мы просто были. Без объяснений, без обещаний. Просто были рядом. Он умел молчать так, что становилось легче. Понимал с полуслова, с полвздоха… Самое обидное, что я сам стал понимать его слишком поздно… А потом и вовсе оказалось, что я его и не знал. Он меня – да, а я… – Рома замолчал.

Ассоль слушала молча, а затем снова заговорила – мягко, как ветер среди сосен:

– Ты думаешь, любовь – к девушке, к другу – это только про счастье? Иногда она приходит, чтобы научить нас быть сильнее. Иногда – чтобы показать, кто мы есть на самом деле. И то, что ты сейчас чувствуешь, – не слабость. Это память. Это привязанность, которая ещё живёт.

Рома горько хмыкнул.

– Только вот я не знаю, как теперь жить дальше и кто я на самом деле. После всего… Я будто уже не человек. Мне кажется, во мне что-то проросло. Что-то дикое.

Ассоль подошла ближе и аккуратно коснулась его руки.

– Может, не дикое, а настоящее?

– Настоящее? – переспросил он, искоса взглянув на неё.

– Ага. – Ассоль улыбнулась чуть иначе, чем обычно. В её глазах будто зажглась какая-то необъяснимая надежда. – Ты просто стал слышать то, что люди давно забыли слушать. Голос леса. Голос боли. Голос тех, кого не услышали… Это пугает, но это не делает тебя чудовищем, Рома. Это делает тебя живым.

Повисла тишина. Только вороны где-то в вышине напоминали, что тьма не за горами.

– А если я не хочу быть таким? – спросил Рома после долгой паузы. – Если я хочу вернуть всё обратно?

Ассоль посмотрела вглубь леса.

– Назад дороги нет. Но есть выбор – куда идти дальше. И с кем.

Рома снова посмотрел на неё. И в её глазах он увидел не только сочувствие. Там была сила. И тайна. И… что-то ещё. Ассоль смотрела на него долгим, печальным взглядом, будто слушала не слова, а то, что пряталось между ними. Затем отвела глаза и тихо проговорила, словно самой себе:

– У каждого своя тропа… но иногда кто-то идёт слишком близко. Настолько, что и не поймёшь – твоя ли это боль или уже чужая.

Рома нахмурился, не сразу уловив, о чём она.

– Ты… про Лёву?

Ассоль не ответила сразу. Вместо этого она подошла к дереву, сорвала сухой лист и повертела его в пальцах, наблюдая, как он рассыпается в пыль.

– Кто знает. Может, ты носишь в себе не только его печаль. Может, кое-кто другой тоже однажды стоял в этом лесу, слышал те же шорохи, чувствовал, как земля пульсирует под ногами.

– Ты говоришь загадками, Ассоль, – Рома сжал кулаки. – Я не понимаю. Это всё из-за этих… ритуалов?

Она чуть усмехнулась: уголки губ дрогнули, но в глазах промелькнула тень.

– А ты уверен, что это были только ритуалы?

– Ты хочешь сказать, что они… настоящие? Не шутка?

Ассоль снова посмотрела на него – на этот раз пристально, будто пыталась разглядеть в его лице что-то ускользающее.

– А ты уверен, что знаешь, что такое "настоящее", Рома?

Тишина. Вдали прорезал воздух звериный крик, и Рома вздрогнул. Он хотел что-то сказать, но Ассоль уже сделала шаг вперёд, протянула руку и дотронулась до его плеча.

– Не бойся тьмы, если она идёт за тобой. Иногда она просто хочет показать, что ты тоже можешь светиться – если решишь.

Ромка молчал. Сердце билось быстро. Пальцы Ассоль были тёплыми, но в этом тепле пряталась стужа. Или тревога.

– Ассоль… кто ты? – вдруг вырвалось у него.

Она улыбнулась, но не ответила. Только посмотрела мимо него, будто услышала шаги, и прошептала:

– Ты забыл? Не задавай вопросов, на которые ты ещё не готов услышать ответ.

И в следующую секунду она уже отошла, будто растворяясь в закатном воздухе среди кустов, оставив его одного – среди шорохов, запаха земляники и множества новых догадок.

Рома обернулся, чувствуя, что сзади на него кто-то смотрит из-за кустов. Никого. Парень побрёл дальше по лесу.

⋯

Сосны скрипели, как карнизы в старом доме. Луна, словно вздрогнув от собственного отражения в чёрной реке, вынырнула из-за туч – и всё вокруг стало резким, будто вытравленным кислотой.

Рома, погружённый в свои мысли, брёл знакомой тропинкой. Ноги сами привели его на поляну, где всё началось. Где всё продолжается. Где, возможно, и закончится.

Костёр уже горел – как будто ждал его.

– Ну, явился… волчище, – хмыкнул Кабан, вальяжно развалившийся на валуне, словно на троне. Он подбросил в огонь сухую ветку, и пламя взвилось с новой силой. – Что, не отпустило?

Ромка сглотнул: да, тот шабаш никто не забудет.

Лисица хихикнула, кружась у костра, будто танцевала с собственным отражением в огне:

– Ой, Рома-Рома… Видел бы ты, как он сиганул в машину – аж трусы почти забыл! Как же сладко орали двери, а?

– Музыка ночи, – подал голос Лис, сидевший чуть поодаль, прислонившись к дереву. – Современная симфония страха… Под такую я бы просыпался.

Сова, почти незаметная в темноте, вдруг тихо проговорила:

– А вы слышали, как ветер пел потом? Он же знал, что один из них уехал. Один из палачей.

Лисица громко рассмеялась и произнесла:

– И уехал поэт,

Позабыв свой сонет,

А в подушке – перо,

Как последний завет…

Звери дружно захохотали, а Рома не знал, что сказать. Всё это звучало… забавно, будто дурацкий спектакль. Но внутри было всё то же знакомое жжение – как тогда, у костра, с маской в руках. С силой в груди.

– Вам… весело, да? – наконец хрипло вымолвил он.

Ассоль, скромно сидевшая на бревне, лишь слегка улыбнулась, будто стесняясь всего происходящего, а Кабан громко фыркнул:

– Весело? Нам весело, когда кто-то наконец просыпается. Не живёт, как гниющий пень, а идёт, как зверь. Как ты вчера, Волк.

– А ещё, – вставила Лисица с довольной улыбкой, – мы тебя испытывали! Не свалился. Не убежал. Не заплакал!

– Хотя мог… – с лукавым прищуром добавил Лис. – Многие ведь сдаются… в эту ночь.

Они переглянулись, и Роме вдруг показалось, что говорят они не о шабаше, не о доме Михаила Григорьевича, а о чём-то другом. Глубже.

Лисица бросила хвою в огонь и улыбнулась:

– Знаешь, Волчонок… Мы ведь не сразу стали такими. У каждого здесь не одна, а целая коллекция ран. Кто-то их зашивает, а кто-то вылизывает по ночам. Но лучше… не думать, как мы сюда пришли. Лучше сыграем?

– Во что? – осторожно спросил Рома.

– В "Гниль и золото!" – с энтузиазмом хрюкнул Кабан. – Угадай, что из двух – правда, а что ложь.

– Это не просто игра, – поправила Сова, глядя в темноту. – Иногда правда прячется глубже лжи.

– Познакомимся поближе! – кокетливо хихикнула Лисица. – А то ты мне начал нравиться…

Ассоль не отрывала глаз от Ромы, но, когда их взгляды встретились, выдержала лишь долю секунды, а затем спросила:

– Сможешь отличить правду, Ромка? Даже если она противна?

Рома вздохнул и утвердительно кивнул. Игра началась.

– Чур я первая! – хлопнула в ладоши Лисица и стала теребить свою длинную, взлохмаченную рыжую косу, раздумывая. – Один парень говорил, что любит меня, потом сбросил с велосипеда и уехал. Или… с тех пор как я прыгнула, мне нравится высота!

Рома растерялся: хитрая девушка смотрела прямо в душу, терпеливо дожидаясь ответа.

– Первое – правда?..

– Нет! – взвизгнула Лисица и тут же расхохоталась. – Всё правда!

Рома нахмурился: он снова терялся в правилах. Всё было как в первый раз, когда они вместе играли в "Глушь", а Звери меняли условия на ходу.

– Ромашка, ну давай не будем наступать на одни и те же грабли? – проворковал Лис, заметив замешательство парня и словно напоминая, что Звери – существа непростые, и непредсказуемость здесь давно должна была стать привычной.

Рома закатил глаза, а Кабан тем временем перехватил внимание на себя:

– Меня позвали на свадьбу, правда не уточнили – на чью… – он выдержал паузу. – Прихожу – а это мои похороны!!!

Кабан залился громким, почти ржущим смехом. Лисица закатила глаза и с силой стукнула его по голове.

– Идиот! Рот закрой! – зашипела она. – Никому не смешно! Только позоришься, свинья!

Звери, судя по всему, не впервые сталкивались с подобными выходками Кабана и потому равнодушно смотрели на товарища. Тот, наконец, перестал хохотать, вытер слёзы, откашлялся и продолжил:

– Я толкнул брата с крыши. Он выжил, а я – нет… Или во! Я поджёг свой дом, но внутри уже никого не было.

Внутри Рома ощущал себя безумцем, потерявшим связь с реальностью, но снаружи оставался холодным, неподвижным слушателем – будто весь этот бред его не касался. Чтобы окончательно не слететь с катушек, он старался не придавать словам Зверей особого значения.

– Тоже две правды? – лениво поинтересовался он.

– Второе!! – с озорством хрюкнул Кабан, довольный тем, что Рома не угадал.

Дальше настала очередь Совы. Она устроилась поудобнее; её глаза слабо сверкнули во мраке. От девушки исходил холод.

– Я жила в двух мирах – и ни один не принял меня, – ровно сказала она, будто в этом не было ничего особенного. – Мне снилось, как мать схватила меня за горло. А утром шея была вся в синяках.

– Второе?.. – настороженно спросил Рома.

Сова коротко кивнула, и по спине юноши пробежал мороз от осознания того, какие ужасы ей довелось пережить.

"Они здесь все глубоко несчастны…", – мелькнула мысль.

– Ну что ж… – подал голос Лис. Он лениво распластался на траве у дерева, заложив руки за голову, и искоса поглядывал на остальных. – Я сгорел с огоньком на пятнадцатой искре, но оставил после себя дым – вот так и живу, между жаром и загадкой… Или, может, мой последний фокус – исчезнуть так, чтобы никто не заметил, что я ушёл.

Он помолчал, затем сел и чуть улыбнулся, как поэт, нашедший нужную строку:

– Середина августа… тёплая, прозрачная. Кажется, что звёзды ближе обычного. Вот тогда и легче всего раствориться.

Рома предположил, что первое – правда, но Лис лишь хитро улыбнулся, подмигнул и таинственно произнёс:

– Оставлю финал открытым…

Следом заговорила Ассоль. Она с печалью смотрела на свои руки, нервно теребившие юбку. Сглотнула, заправила белоснежную прядь за ухо.

– Меня сожгли, чтобы цветы могли цвести… Но корни помнят всё.

Она перевела дыхание:

– Я до сих пор помню, как земля подо мной дрожала. Или это я дрожала вместе с ней…

Роме стало не по себе. Слова Ассоль зацепили сильнее всего. Он пытался представить, что могло с ней произойти, но не мог – сознание отказывалось складывать эту картину.

Он уже открыл рот, но Ассоль перебила его:

– Можешь не отвечать… Я всё равно не могу сказать.

После собственных слов она напряглась, словно испугавшись чего-то.

– Ой, да мы все тут такие "избранные"! – вмешалась Лисица, и её рот странно скривился. Она прыснула смехом; в глазах вспыхнул недобрый огонь, отражавший жестокую насмешку. – А на самом деле сами себе и выбрали – нож в бок и маску на лицо!

Лисица вытащила из пояса маленький ножик, покрутила его и жадно облизнулась.

– И я выбрал смерть, а не Лес! – влез Кабан. – Вот и топчусь по кругу – маска есть, корней нет…

Рома поморгал, пытаясь понять, к чему всё это. Казалось, он попал в дурацкий сон, где все говорят бессвязно и чужими голосами.

– Понимаешь, Ромчик… – тихо заговорил Лис, сощурившись и глядя прямо в душу юноше. – Некоторые бегут – и Лес догоняет. А ты идёшь, и Лес расступается. Вот в чём разница.

Он сладко потянулся.

Рома нахмурил брови, пытаясь осмыслить сказанное, но в голове крутилось одно:

"Что они несут? Какая-то бредятина…"

Ассоль придвинулась ближе и шепнула ему на ухо – тихо, с едва уловимой тоской:

– Они умерли, потому что не знали, зачем живут. А ты жив… – она чуть замялась. – И я боюсь, скоро поймёшь, зачем умирать…

Ромка дёрнулся. По коже пробежал холод. Он случайно встретился взглядом с Лисом – тот смерил их странным, ледяным взглядом. В нём было что-то недоброе, подозрительное. Рыжий стрельнул глазами в Ассоль, после чего отвернулся.

Рома вдруг остро ощутил себя чужим. Вроде знал о них уже слишком много – и одновременно ничего. Внутри появилось липкое чувство: словно его вот-вот разорвут.

– Ромчик, ну ты чего? – с наигранной жалостью заскрипела Лисица. – Страшно тебе с нами всё-таки? Всё же проиграл тогда надежду, да?

Он вспыхнул: воспоминание о "Глуши" ударило точно в цель. Но Рома сжал зубы и ответ нашёлся быстро:

– Страшно? – усмехнулся он. – Если и страшно, то только за тебя, Кума… Вдруг я окажусь зубастее.

Лисица замерла – ровно на секунду, решая, смеяться или зарычать. В итоге из её горла вырвался тихий смешок – мягкий, но с металлическим привкусом угрозы.

– Зубастый… – протянула она, скользнув языком по клыкам. – Главное, чтобы у тебя хватило сил закрыть рот после первого укуса.

Она шагнула ближе. Рома почувствовал её дыхание – дымное, с терпким запахом хвои. Ножик коснулся его горла: не давил – щекотал, медленно скользя к подбородку, заставляя поднять голову и смотреть ей прямо в глаза.

– А то вдруг понравится… и уже не отпустишь.

Кабан прыснул, но тут же прикрыл рот, чтобы не попасть под раздачу. Глаза Лисицы горели, как у хищной кошки перед прыжком. Рома, нахмурив брови, не сводил уверенного взгляда с её желтых искорок.

Лис, полулежавший у костра, лениво повернул голову. Слишком внимательный для того, кто "просто отдыхает".

– Ну-ну… – протянул он. – Только зубы – это мелко, Кума. Ты ж знаешь: Лес любит тех, кто глотает целиком.

Он хищно прищурился, глядя на Рому:

– Ты как? Сам зайдёшь ему в глотку или подождёшь, пока потащат?

Лисица убрала нож, подбросила его и поймала, отходя в сторону, но продолжая смотреть на Рому с той же жадной усмешкой.

Рома хотел что-то сказать, но Ассоль снова придвинулась ближе – почти неслышно. Её юбка коснулась его колена, и она заговорила шёпотом, так, чтобы слова утонули в треске костра:

– Не слушай их… Они любят ломать.

Она наклонилась ближе, её волосы скользнули по его плечу.

– Но ты не сломаешься. Ты сильный… я это вижу.

Ассоль сделала паузу.

– А сильных Лес любит.

Слова звучали почти ласково – и оттого были особенно липкими, как смола.

– О, смотрите! – перебил Лис, не отрывая взгляда от Ромы. – Ассоль опять шепчет свои сказочки. Тихо-тихо, пока мальчик не понял: в каждой её сказке есть конец. И он всегда один.

Ассоль даже не обернулась.

– А в твоих играх, Лис, конец тоже всегда один, – мягко ответила она. – Но мы оба знаем: у него есть шанс.

Рома сжал кулаки. Они говорили о нём, как о вещи! И одновременно проверяли.

– Хватит загадок, – буркнул он. Голос вышел резче, чем хотелось.

Ассоль улыбнулась – той улыбкой, которой улыбаются, получив желаемое.

– Нет, Рома… Тебе нужно привыкнуть к загадкам. Без них Лес быстро наскучит. А потом он возьмёт тебя силой.

По спине пробежал холод, несмотря на жар костра.

Ассоль чуть отодвинулась, чтобы он видел её лицо: глаза светились мягко, но в этом свете было что-то древнее, неподвижное.

– Я вижу, как Лес к тебе тянется, – сказала она так, чтобы слышали все. – Не к ним… – едва заметный кивок в сторону остальных. – К тебе. Он слушает твои шаги. И я не знаю, понимаешь ли ты, что это значит…

Лис хмыкнул:

– О, нашёл себе любимчика! – бросил он в сторону леса. – Ну да, чего уж там… Ты ему нравишься свеженький, ещё с человеческим запахом!

Кабан хохотнул, но Лис даже не посмотрел на него. Он, как будто ненароком, взглянул на Ассоль: взгляд скользнул по ней чуть дольше, чем нужно, и в нём было что-то нехорошее, почти укор.

Ассоль не отводила глаз:

– Или не пытайся сопротивляться. Если он выбрал тебя, то лучше просто… принять.

– Ага, принять… – Лис усмехнулся, но как-то без огонька. – Знаешь, Ромашка, нас тут всех когда-то "принимали". Только кто-то после этого ходит в маске, – он постучал пальцем по своей. – а кто-то уже не ходит нигде.

Рома попытался уловить смысл, но Лис уже снова растянул губы в своей фирменной лисьей ухмылке и скрестил руки на груди, хитро поглядывая на юношу.

– Впрочем, тебе-то, конечно, повезёт… Ты же особенный, ведь так?

Хитрец, не поворачивая головы, бросил взгляд к Ассоль, и Роме показалось, что в этом движении было что-то вроде вызова. Та лишь слегка улыбнулась, будто не заметила, и смущенно сжалась.

Рома почувствовал, как что-то внутри трепыхалось – тонкая нить тревоги, которая только начинала тянуться из темноты. Лис сидел неподвижно, чуть опустив голову, и смотрел на юношу иначе – не так, как раньше: не с насмешкой, а с каким-то глубинным чувством.

Вокруг стояла непривычная тишина, словно сама природа замерла в ожидании. Вдруг с одной из высоких ветвей донёсся резкий, пронзительный крик ворона – тяжёлый, будто предупреждение, эхом прокатившийся по лесу.

Лис тихо произнёс, а уголки его губ дрогнули в слабой ухмылке:

– Осторожнее, Ромашка… Лес – не просто место. Он слушает. Он видит. И иногда играет не с теми, кого выбираешь ты.

Ассоль, которая вздрогнула от криков ворона, вжалась в Рому, словно желая защититься, а тот растерянно накрыл своей ладонью её холодные пальцы. Парень перевёл взгляд на Лиса и почувствовал, как шёрстка на спине встала дыбом. Что-то во взгляде рыжего было иначе, как будто он уже понял что-то, что пока не дано понять Роме.

Лес вокруг словно задержал дыхание. Казалось, будто в каждом шорохе и каждом вздохе ветра спрятан чей-то взгляд.

Крик ворона вновь разорвал тишину, теперь уже ближе, и Рома вздрогнул, как будто лес сам напомнил: за каждым шагом следят.

Напряженную тишину прервали Лисица с Кабаном:

– Сейчас в лужу сядет… – тихо прыснула от смеха девушка, обращаясь к соратнику и искоса поглядывая на Ромку. Кабан сидел и с усмешкой поддакивал.

Рома почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Словно лес и эти Звери играют с ним в кошки-мышки, не раскрывая всей правды и одновременно проверяя его на прочность.

Лис молчал, но его глаза блестели иначе: в них пряталась не просто хитрость, а какая-то тень усталости и скрытого огня. Рома заметил, как рыжий словно чуть сжал челюсть, пытаясь сдержать что-то внутри.

– Так и живём, – наконец тихо сказал Лис, всё не отводя взгляда. – на грани огня и тени. Только те, кто поймут, когда нужно сгореть, не станут пеплом.

Рома, задумавшись, посмотрел на Лиса и чуть смягчил тон:

– А если не хочешь сгореть? Что тогда?

Лис на секунду задумался, а потом улыбнулся – этой улыбкой, что не до конца была игрой.

– Тогда просто беги… Но помни, Лес тебя догонит.

Ассоль тихо подала голос, её руки всё так же нервно теребили юбку, глаза были полны печали и какого-то незримого страха:

– Мы все бежим… но только одни находят покой в пламени, а другие – в тенях.

Сова, молчавшая всё это время, открыла было рот, но ничего не вымолвила и закрыла его. Рома почувствовал, как в воздухе опять повисло напряжение. Что-то начинало меняться, и лес неумолимо втягивал его в свою тайну.

Ромка замер, ловя на себе взгляды Зверей. В их глазах скрывалась не только насмешка или усталость, но и что-то… иное. Словно тонкий шёпот леса, который парень только начал различать.

– Так что теперь? – спросил Рома тихо, будто боясь услышать ответ.

Лисица улыбнулась, но без всякого озорства

– Игра только начинается. Ты думаешь, что сидишь в сторонке, но поверь, это не так.

Кабан хмыкнул и добавил с иронией:

– Все дороги ведут в одно место. Не все идут по ним осознанно.

Ассоль потянулась ещё ближе к Роме. Её теплое дыхание ласкало ухо, голос стал чуть мягче, но в нем звучала тень чего-то глубокого:

– Ты чувствуешь, правда? Что-то меняется… Но ответ ещё спрятан в темноте.

Вдруг сгустилась тишина, и из глубины леса вновь раздался резкий крик ворона, словно напоминание, что в лесу многое не так, как кажется.

Рома повернулся в сторону звука, спина покрылась холодным, липким потом. В лесу таились тайны, и они только начинали раскрываться.

XXVI. Говорящие деревья.

После всех событий, а особенно ночной прогулки, Рома давно перестал спать спокойно. Да что там спокойно? Он стал спать намного меньше. Это ужасно изматывало парня: он сделался более тревожным и раздражительным, что сказалось не только на его моральном и физическом состоянии, но и на взаимоотношениях с родителями. Рома всё чаще огрызался, а во время разговоров с ними будто выпадал из реальности – он их слышал, но не слушал.

Мысли сыпались одна за другой, сбивая дыхание, и парень всё больше жил в собственной голове – измученный потоком сомнений, тревог и странных идей. Постепенно в нём поселилась паранойя: казалось, что из лесной тьмы за ним постоянно кто-то наблюдает и тихо нашёптывает ему в спину. Даже дома Рома не чувствовал себя в безопасности. Порой ему мерещились тёмные силуэты в окне или еле заметное шевеление листвы в безветренную ночь.

Ко всему прочему, погода в Сосновом Бору тоже ухудшилась. Настали длительные пасмурные дни, солнце скрывалось за тучами, участились дожди, воздух стал холоднее. Лишь ночью изредка показывался острый полумесяц за мрачным небосводом – словно улыбка чеширского кота. Звёзды потускнели и больше не горели так ярко, как раньше…

Ромка всегда был чувствителен к природе и всем её изменениям, поэтому чувствовал себя особенно плохо. Больше всего его добивали кошмары, связанные с Лёвой. Он так и не смог его отпустить…

Филатов очутился у реки. Всё было как в тумане… Вдали – удаляющаяся фигура юноши с кудрявыми, золотистыми волосами. Послышались звуки воды и пузырей, рушивших спокойствие речной глади. Рома плакал и пытался спасти того, кого унесла река…

Картинка сменилась, и юноша увидел, как Лёва играет и плачет: его окровавленные пальцы метались по клавишам и спотыкались, оставляя алые капли на белых и чёрных плитках.

Однако музыкант не сдавался и, сквозь слёзы, продолжал играть. Но мелодия была фальшивой, корявой и даже жуткой из-за расстроенного инструмента – как истошный крик, жалобный стон и безудержное рыдание, будто само фортепиано плакало и страдало вместе с несчастным музыкантом.

Рома закрывал глаза и затыкал уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но это не помогало: всё было так же видно и прекрасно слышно. Тут к нему повернулся Лёва. В когда-то радостных и ярко-зелёных глазах теперь не было того огня – он потух и покрылся сажей. Кожа друга внезапно побледнела и стала синеть.

– Помоги… мне… – прохрипел Лёва, еле шевеля лиловыми губами.

Рома кинулся к другу, но тот исчез вместе с фортепиано, и перед ним возникла следующая картина: незнакомая комната с приглушённым светом; клавишный инструмент – за ним сидит Лёва, от которого исходит вдохновение и безмятежное счастье.

Ромка, тяжело дыша, сел напротив друга на диван. Лёва даже не взглянул на товарища – он его не видел. Мелодия лилась рекой и радостно звенела.

Звук ключей.

Скрип двери.

В глазах у Лёвы вспыхнул дикий ужас, и он быстро захлопнул крышку фортепиано. Однако в тот же момент в комнату вошёл он – Михаил Григорьевич. Мужчина дико посмотрел на это зрелище.

– Ах ты поганец! – он замахнулся и ударил сына по лицу. – Не смей осквернять дух матери!

Удар.

Ещё один.

Лёва весь сжался, не в силах дать сдачи, и задрожал, как осиновый лист. Внутри Ромы всё вспыхнуло. Не выдержав того, что Лёва молчит, он налетел на его отца с кулаками – и в тот же миг всё растворилось.

Сердце колотилось, как после марафона. Рома огляделся и не сразу понял в темноте, где находится. Вдали горел слабый фонарик. Парень подошёл ближе и понял, что оказался в актовом зале. Фонарик лежал на том самом старом фортепиано, а за ним сидел Лёва: весь сгорбившись, он почти лежал на инструменте, положив голову на клавиши.

Тихие всхлипы.

У Ромки сжалось сердце, а по рукам пробежал мороз, рассыпавшийся по всему телу. Лёва сидел и тихо плакал. Не играл – только плакал. В руках у него было что-то – фотография. Рома вгляделся и увидел удивительно красивую женщину в красном платье, с длинными, роскошными, золотыми, живыми кудрями до пояса. На её лице сияла улыбка, а изумрудные глаза излучали тепло, какое могло исходить только от солнца.

И тут Рома всё понял.

Понял, кто эта женщина, на которую так был похож Лёва. Понял, почему друг сидит за инструментом и так тихо, но горько плачет.

Лёва поставил фотографию на подставку и со всей нежностью заиграл тот самый «Сентиментальный вальс» Чайковского. Рома не мог слушать эту композицию… Слишком много воспоминаний она приносила.

Лёва не дошёл даже до середины: руки начали играть мягче, слабее, пальцы стали попадать мимо нот, губы задрожали. Он прекратил игру, с грохотом обрушился на клавиши и тихо завыл.

Ветер тоже завыл – и выбил оконные стёкла. Рома зажмурился, закрыл уши, но не стал кричать, чтобы заглушить истошные и болезненные звуки. Он сел на корточки и сжался в комок нервов, желая поскорее проснуться.

Однако картины менялись одна за другой: смерть Лёвы, его слёзы, душевная игра, смех, а затем – ужасные сцены с отцом, вылазки в заброшенный лагерь для репетиций, ночная игра и вновь слёзы, слёзы, слёзы…

И такое случалось уже нередко: Роме либо ничего не снилось, либо снились кошмары с Лёвой.

Как-то раз парень очнулся ночью и ощутил, что ему невыносимо душно – даже открытые окна не помогали. Ничего не оставалось, как заняться тем, что стало слишком привычным, – выйти на прогулку в лес. Внутри у Ромки бушевали страх и паранойя, что его состояние ухудшится, однако, выйдя наружу, он сразу почувствовал облегчение.

Во-первых, на небе светилась лунная улыбка чеширского кота – острая, почти прорезавшая ночную мглу. Во-вторых, не было ни единой тучки, а с листьев медленно скатывались дождевые капли. Лужи растекались по земле, как зеркала, в которых отражались и косматые лапы сосен, и колючие звёзды, и ледяной небесный серп.

Воздух был освежающим, сырым и прохладным. Одетый в спортивный костюм, Рома зашагал по мокрым и хлюпким тропинкам.

Тишина… Благословенная и священная. В ней Ромка наконец ощутил спокойствие, а не тревогу. Лишь капли тихо касались сырой земли и влажной травы, покрытой маленькими бриллиантами и колючими звёздами, упавшими с бархатного неба.

Неужели снова это чувство, по которому Рома так скучал?.. Воссоединение с природой и нежность… правда, теперь ледяная, но такая родная. Дыхание выровнялось, дрожь в сердце унялась, и наступила безмятежность. Лес был очарователен и прекрасен – всё такой же таинственный и загадочный, но во всех его тайнах всё же было что-то манящее, а не пугающее… Получается, не такой уж он и ужасный или страшный, как Роме успели внушить.

Или это дождливая ночь так успокоила и приукрасила лес?

Горели фонари – старые бетонные столбы с ослепительным светом. Но чем дальше углублялся Рома, тем реже они встречались, и путь ему освещали лишь небесные искры да белоснежный серп луны. Ромка решил пойти другой дорогой и поднялся на холмик, спотыкаясь о кривые корни деревьев, вылезавшие из-под земли. Парень прикоснулся к сосне и вдохнул её аромат… Хвойный, с густой смолой, стекавшей по коре дерева. Рома посмотрел наверх и задумался, сколько десятков лет уже стоит эта величавая сосна и наблюдает за лесной жизнью…

Дальше Рома прошёл мимо полянки, на которой часто собираются отдыхающие большой компанией – пожарить шашлыки, приятно провести время, развести палатки и просто погулять. Деревья уже редели, с вершины холмика открывался вид на бескрайнее поле, а за ним тянулась густая линия леса, за которой скрывалась длинная река и едва заметный соседний берег. Там располагался ещё один лес и деревенька с крохотными домиками и яркими столбовыми фонарями. За горизонтом возвышались длинные, высокие трубы заводов…

Рома вспомнил, как парил здесь, а потом – там, вдали, вместе с Совой…

Сердце покрылось глазурью приятной тоски и какой-то лёгкости. Рома мягко, едва заметно улыбнулся синим облакам, плывущим по мрачному небу.

Глазурь стала гнить.

Рома вспомнил то, что происходило с ним дальше: начиная с внутренних ощущений, червивого эгоизма, и заканчивая гибелью близкого, единственного друга. Болезненные воспоминания обрушились на юношу с новой силой. Ему было не только горько из-за невыносимой потери, но и противно от самого себя. Ещё и все эти кошмары…

Ромка сел на траву и поджал колени, глядя вдаль, на ночной пейзаж.

"Как же больно. Почему я такой? Почему я ничего не сделал? Я никак ему не помог… Ни разу не поинтересовался, как у него дела…"

Рома ужасно корил себя и, наверное, больше всего стыдился тех паршивых мыслей, которые наседали на него во время ночного полёта… Как он думал, какой Лёва никчёмный, ничего из себя не представляющий, и что ему никогда не понять его – бедного Ромочку. Он ведь так страдал от неразделённой любви!..

Как же Филатову стало мерзко от самого себя: хотелось отмыться от этого чувства, но оно словно въелось в кожу, периодически прожигая её насквозь.

Сзади послышался хруст ветки.

Рома обернулся – пусто. Только тени сосен, вытянувшиеся, как сторожа, глядели на него чёрными провалами крон. Он выдохнул и снова уставился на реку.

– Ишь, задумался… – прозвучал совсем рядом чей-то знакомый бархатный шёпот.

Рома резко повернулся – за его спиной уже стоял Лис, ухмыляясь в полумраке.

– Ты чего здесь один, а? – спросил он, будто ничего странного не происходило. – Лес ночью – он ведь особенный… Особенно для тех, кто в нём свой.

– Свой? – нахмурился Рома.

Лис подмигнул и отвёл взгляд к чёрным зарослям.

– Да-да, Ромашка, свой… Но ты потом поймёшь. Не сразу. Не всё возможно узнать, пока сам Лес не решит, что пора.

Вдруг из глубины деревьев раздался каркающий крик – низкий, хриплый, будто рвущий тишину изнутри. Лис только улыбнулся шире.

– А вот и первый гость пожаловал… – произнёс он тихо, почти радостно. – Давай, Ромка, не задерживайся… И смотри, не заблудись!

Огненно-рыжие волосы сверкнули в звёздном свете, а на лице отразилась чуть насмешливая, чуть усталая улыбка.

– Я… не заблужусь, – буркнул Рома.

– А если заблудится тот, кто тебя ищет? – Лис приподнял бровь, будто сказал что-то очевидное.

Рома хотел спросить, что он имеет в виду, но Лис уже оттолкнулся от ствола и зашагал в тень. Через пару мгновений он просто растворился в лесу, будто его и не было.

Ромка поднялся, отряхнулся и двинулся дальше, не разбирая дороги. Каждый шаг глухо и влажно отдавался в сырой земле. Молочный серп то прятался за клочьями облаков, то выныривал вновь, коварно улыбаясь.

Тем не менее дальше путь стал странно меняться. Тропинки, которые Рома знал с детства, будто переплелись в другом порядке. Аромат хвои стал гуще, но в нём появилось что-то горьковатое, незнакомое.

Где-то впереди тихо прошелестело:

– Помоги…

Рома замер. Голос был тихий, старческий, надломленный. Он прислушался и понял – это не человек. Это… шелест коры?

– Мы здесь… – прошелестело другое дерево.

– Верни нас… – простонало третье.

Рома поднял голову – и сердце пронзил ужас. На него смотрели уродливые, ужасающие, сморщенные старческие лица, проступающие на стволах. Вернее, они не были вырезаны… Это были самые настоящие лица: с острыми, кривыми носами, впалыми глазами с чёрными кругами, исхудавшими щеками и гнилыми зубами. И всё это было как продолжение дерева.

Лица были и измученными, и печальными, и грозными, и злобными, но в них было что-то общее – потерянный взгляд и страшные морщины. Смола на стволах блестела, как застывшие слёзы. В глубине ветвей что-то тёмное мелькнуло – то ли птица, то ли ещё кто-то.

Рома ускорил шаг, стараясь не оборачиваться, но ряд говорящих деревьев-мучеников не кончался. Они плакали. Кто-то тихо выл, кто-то бранно ругался и почти плевался желчью, а кто-то тянулся к Роме косматой лапой, словно пытаясь остановить его и рассказать что-то важное. Но сквозь рыдания и невнятный сумбур разобрать было невозможно.

– Милок, выручи… Спаси! Не дай погибнуть в безвременье…

– Возврати нас в свет… – донеслось справа, хрипло и со стоном.

– Грех на нас положен, да не наш он, не наш! – зашуршало корой древо с осунувшимся, словно из воска, лицом.

– Нет! Провинились мы… грешники поганые!

Рома замедлил шаг. Сердце болезненно толкнулось в груди, будто пытаясь вырваться наружу. Он не верил ушам – и всё же слышал отчётливо, слишком отчётливо.

– Не взирай в очи лукавой… – приглушённо, но настойчиво донеслось из темноты. – Станешь ей братом – и корни твои в землю навек лягут…

– Улыбнётся – и сыщет путь к сердцу, а оттудова – нет дороги вспять, – прошамкал другой, с пустыми глазницами, из которых сочилась тёмная смола.

У Ромы пересохло во рту. Он машинально сглотнул, но это не помогло.

Вдруг совсем близко, будто за самым плечом, раздалось:

– И мы ходили по земле, как ты, покуда не сотворили с ней злодеяние проклятое… да оттоле Лес нас и пожрал…

Слева что-то резко хрустнуло. Рома дёрнулся и оглянулся – пусто. Только тьма между стволами, плотная и вязкая.

– Лес глотает тихо, милок… а коли доглотает – стоять тебе до века, – с горьким смешком выговорил высокий еловый ствол.

– Али пощадит… да за то и расплатишься, – добавил другой, и его губы дёрнулись в кривой усмешке.

Рома почти побежал. Ноги путались, дыхание сбивалось, но он упрямо шёл вперёд, стараясь не смотреть по сторонам. Однако голоса не отставали:

– Имя твоё ведомо нам…

– И роду твоему ведомо наше…

– Беги, покуда можешь! – вдруг выкрикнул один из стволов.

Крик ударил, как колокольный набат, – гулко и больно, отдаваясь где-то под рёбрами.

Лес, казалось, сомкнулся. Воздух стал плотнее, будто его можно было резать ножом. И вдруг – тишина. Всё оборвалось разом, словно кто-то щёлкнул пальцами. Лишь тёмный силуэт скользнул в глубине ветвей – и исчез.

А за первым рядом деревьев вдруг показалась Лисица. Она стояла босиком в траве, будто ждала Рому. Волосы блестели в звёздном свете, глаза сияли.

– Идём! – сказала она просто. – Ночью вода другая.

Рома замер на месте, не в силах прийти в себя после говорящих деревьев.

"Что это, вашу мать, было?!"

Увидев Лисицу, Рома попятился назад, словно зашуганный зайчишка.

– Куда? – выдохнул он, и голос сорвался от испуга.

– К реке.

Её улыбка была слишком безмятежной.

– В тихом омуте… самое интересное…

После услышанных рыданий говорящих деревьев Рома не желал никуда идти с какой-то там Лисицей, которая с обольстительной улыбкой стояла и внимательно разглядывала его. И тут где-то в глубине памяти хлестнуло воспоминание: ледяная вода, тёмные пузырьки, руки, исчезающие в глубине и царапающие пятки… Какая-то смутная, едва уловимая и туманная дымка некоего сна, снившегося ему очень давно, возникла из ниоткуда.

– Ну уж нет, Кума! – нахмурился Рома. – Никуда я с тобой не пойду…

– Ну, Ромчик… – сладко-сладко протянула Лисица, медленно подходя к нему.

– Иди куда шла! – рявкнул парень.

Рот Лисицы скривился, глаза злобно сощурились, и она зашипела:

– Ну и дурак ты!.. Пожалеешь! Обо всём пожалеешь! – она откинула длинную лохматую косу назад. – До встречи, Волчонок… Ещё с тобой увидимся.

Обиженная девушка скрылась в лесной тени.

Рома усмехнулся: не так-то просто его провести! Какие-то странные деревья-старики спасли ему жизнь – и главное, как вовремя! Ромка был очень доволен, что не попал в ловушку Лисицы, но всё же напряжён, и со смешанным чувством зашагал в сторону дома…

XXVII. В поисках утешения.

Рома возвращался домой, но его не покидало чувство, что лес идет за ним. Звуки шагов позади, шуршание травы, шум листвы, который повторял движения парня… Когда Рома оборачивался – пусто. Шел – всё повторялось. Когда он уже не выдержал, снова обернулся и крикнул:

– Отвали от меня! – Рома, правда, не знал, к кому обращался. – Я… тебя побью!

Тишина. Роме стало забавно и даже неловко, представив, как он выглядит со стороны: парень ходит один по лесу и общается с пустотой или… с кем-то другим?

Он ускорил шаг, но лес будто подстраивался: ветки наклонялись, скользя листьями по его плечам, трава цеплялась за штанины, а корни вдруг оказались выше, чем раньше. Полумесяц прятался за облаками всё дольше, и каждый раз в темноте казалось, что тень от какого-то ствола шевелилась.

– Вот ты и заметил, – прозвучало сбоку, и Рома вздрогнул.

Из-за дерева, как ни в чём не бывало, вышел Лис. Опять он! Руки в карманах, улыбка тёплая, но глаза… слишком внимательные.

– Ты чего тут всё один бродишь? – спросил хитрец, словно встретил соседа возле колодца. – Не надоело? Домой не хочется?

– Опять ты?! – скривился Рома, всё ещё не успев отдышаться. – Что ты пристал ко мне?!

Лис медленно прошёл мимо него, проводя пальцами по шершавой коре:

– Вот знаешь… у Леса память длинная. И шаги твои он теперь помнит.

Рома нахмурился:

– Ты сейчас про что?

– Про то, что он идёт за тобой. Не оборачивайся. Обернёшься – он остановится, и всё начнётся сначала. – Лис скосил глаза в темноту между стволами, а потом снова посмотрел на Рому. – Ты ж хотел, чтоб отстал? Так лучше не зови.

В ответ Рома только фыркнул, но теперь шёл осторожнее, Лис шагал рядом. Казалось, каждое Ромкино слово и движение Лес действительно слышит.

Вдруг где-то сбоку пронёсся сухой шёпот, словно кто-то огромный втянул воздух сквозь листья:

– Не верь им…

Рома резко остановился.

– Ты это слышал?

– А что я должен был слышать? – Лис, не поворачиваясь, тихо засмеялся. – Лес много чего говорит. Но не всем.

Он обернулся и чуть тише, почти шёпотом, добавил:

– Иногда он и мне врёт.

Рома сделал вид, что не услышал Лиса. Они вдвоем шли в тишине и Ромке было не очень уютно: эта Лисья Морда не отстает… и тропинки путаются, дорога до дома будто не кончалась.

Лис пнул шишку под ногами.

– А вот скажи… Тебе ведь ужасно страшно, я прав?

– Мне?

– Ты и меня боишься, не так ли? – Лис опередил Рому и встал прямо перед ним, заглянув в глаза юноши.

Рома замахнулся от неприязни, а хитрец ловко избежал удара и захохотал своим грудным, бархатным голосом.

– Ай, Волчишка!.. Хотя, какой ты Волчишка? Скорее зайчишка…

Он прищурился с оттенком издевки, а затем продолжил:

– Ромашка! Ну что же ты такой нетерпеливый? Такой раздражительный? Ну, ты совсем не поменялся! Всё такой же озлобленный с нашей первой встречи!

– Что ты хочешь от меня? – устало спросил Рома.

– Я? Ничего. Просто интересно за тобой наблюдать… Как ты смотришь, как слушаешь. Как боишься того, чего ещё толком не понял… – Лис говорил мягко, но в каждом слове сквозила насмешка. – А ведь страх – он сладкий. Его можно растягивать, как мед. Лес это любит.

Рома нахмурился, но промолчал. Лис, видимо, этого и ждал – ухмыльнулся и пошёл дальше, не оглядываясь:

– Иногда так и хочется рассказать тебе больше, чем нужно… Посмеяться над твоей ошарашенной физиономией! – он тихо захихикал. – Но стоит ли?.. Осторожнее, Ромашка…

Слова зазвенели в ушах, и Рома поймал себя на том, что шаги теперь стали тише, как будто он крадётся, а не идёт. Где-то в ветвях пробежала тень, и, поклялся бы он, в темноте что-то блеснуло – глаза, не меньше.

– Кстати, – Лис обернулся, идя спиной вперёд, – тебе же сегодня кто-то говорил: "Беги"?

Рома резко поднял взгляд:

– Ты… видел это?

– Видел? – Лис качнул головой. – Я иногда слышу больше, чем вижу.

И с этими словами он вдруг свернул на узкую тропинку, скрытую за лесными зарослями, и растворился между деревьев, будто и его не было. Рома остался один.

Тишина была слишком громкой. Роме хотелось погнаться за Лисом, остановить его и узнать правду – может, не всю, но хотя бы что-то, что могло бы приблизить его к истине. Сосновый Бор больше не казался тем сладким и радостным местом, куда он приезжал ещё ребёнком.

Здесь таилось что-то большее… Сосновый Бор явно хранил секреты, но готов ли Рома узнать их правду?

Парень выдохнул, но в груди всё ещё стоял комок – странная смесь облегчения и тревоги. Он ускорил шаг. Вскоре между стволов забрезжил свет его окон, и парень почти побежал к дому, лишь бы закрыть за собой дверь и отрезать этот тянущийся взгляд Леса.

Дома он запер все щеколды, повернул ключ. Мать уже спала. Вода из кружки была ледяной, но не утолила жажду. Ромка лёг, натянул одеяло до подбородка и попытался убедить себя, что всё было просто глупой игрой воображения.

Но стоило прикрыть глаза, как шёпот вернулся. Сначала тихий, будто кто-то трёт кору о кору. Потом громче, отчётливее:

– Верни… нас…

– Ты виновен…

– Ты не удержал его…

Рома дёрнулся, сел на край кровати. Из окна, сквозь щель в шторе, виднелась чёрная, неподвижная крона дерева. Луна подсвечивала толстые ветви, и в них на миг почудились кривые, скорбные лица.

Он отвернулся, но стоило сомкнуть глаза, как перед ним всплыло: ледяная вода, пузырьки, исчезающая в темноте рука Лёвы. Его собственный крик – глухой, утопленный в воде.

– Ты ведь мог… – голос был не из сна, а будто прямо из темноты комнаты.

Рома резко включил лампу – пусто. Но сердце уже билось так, что казалось, оно заглушает все остальные звуки.

Он пролежал до рассвета, так и не заснув, то глядя в потолок, то закрывая глаза. И всё время казалось, что за окном кто-то есть – и этот кто-то шептал то незнакомым, то Лёвиным голосом. В голове из-за этого снова проносились моменты из кошмаров и многие другие воспоминания о друге. Это было невыносимо…

⋯

Утром Рому постигло странное ощущение, будто всю ночь он не спал, а только лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь. Голова была тяжелой, тело вялым. Он решил, что хоть вода его немного взбодрит, и направился из дома к озеру, минуя знакомые лесные тропки.

Туман стелился над гладью, солнце только начинало пробиваться сквозь молочные полосы облаков. Вода пахла холодом и зеленью. Рома вошёл по колено, вдохнул глубже и нырнул. Лёд обжёг грудь, а голова очистилась, будто кто-то смахнул пыль изнутри.

Он вынырнул.

– Рано для заплывов, Волчонок, – раздался за спиной знакомый, нежный голос.

На берегу стояла Ассоль – босая, в лёгком сарафане, с распущенными белоснежными волосами, которые тянули за собой утренний ветер. В руках глиняная кружка, от которой шёл пар. Сквозь маску агнца виднелись добрые глаза цвета луговых полей.

Рома неуверенно подплыл к берегу.

– Что-то тревожно мне… – признался юноша. – Лес… он как будто следит за мной. Я даже дома не могу отделаться от этого чувства. И ещё… кошмары. Лёва снится. Постоянно.

Ассоль слушала молча, глядя куда-то мимо Ромы, на дальний берег. Лишь когда юноша замолчал, она сказала тихо:

– Когда лес заглядывает к тебе в душу, он всегда оставляет след. Может, это не он за тобой следит, а ты сам в нём потерялся?

– Я… – Рома запнулся, стоя по пояс в воде и не зная, что ответить,

Ассоль улыбнулась мягко, почти по-матерински.

– Ты держись. Всё пройдёт. Иногда просто нужно подождать и не сдаваться.

Тепло её голоса будто разлилось в груди, и Рома уже почти почувствовал облегчение, когда собеседница вдруг, всё тем же спокойным тоном, добавила:

– Кстати… слышала, Лисица звала тебя ночью к реке.

Рома вздрогнул. Откуда все всё друг про друга знают?

– А… да, – растерянно промямлил он, глупо моргая.

Ассоль опустила взгляд к Роме: в глазах не было ни укора, ни злости, только лёгкая тень.

– Не ходи туда, Рома. В тихом омуте черти водятся… – она сделала паузу, отпив из кружки. – И они всегда ждут, когда кто-то сам к ним придёт.

Парень смутился, а Ассоль села у берега, свесив ноги и мягко взяла Ромкину руку, и со всей нежностью накрыла её своей.

– Я за тебя переживаю, Ромка… Тебе и так плохо из-за шорохов, а у реки… там опасно. Забыл, как тогда?..

Роме словно плеснули кипяток в лицо, тут же поняв, на что намекает Ассоль.

Лёва. Больно.

– Вдруг тебя утащат за ним?

Рома одернул руку и посмотрел в сторону. Снова жгучая обида, тоска и поганое чувство вины. Он всё больше убеждался, что виновен в смерти друга, а если быть точнее, виновен в том, что не спас его.

За долю секунды в голове снова пронеслось всё, что только могло ассоциироваться с Лёвой. Как можно было так потерять единственного друга? Как можно было его так не ценить?

Рома зажмурился изо всех сил, пытаясь сдержать накатившиеся слезы – он никак не хотел их показывать – и всё же бросился в колени Ассоль. Теперь юбка кофейного цвета была мокрой из-за Ромы, который только что купался.

– Я так больше не могу… – едва слышно пробормотал он.

В этих словах был тяжелый груз переживаний, печалей, самоуничижений и простой слабости. Было невозможно всё это терпеть. Всё пугало, мучило в догадках, ранило и практически уничтожало… А главное, у Ромы больше никого не осталось, кроме Ассоль.

Хотя, был ли у него кто-то до этого? Он же сам никогда и никого особо близко к себе не подпускал, а если и подпускал, то всегда ранился и чувствовал себя брошенным и одиноким.

Помимо этого, его разъедало ощущение пустоты – не было ни цели, ни даже намёка на неё. Зачем он вообще живёт? В школе – так себе: учиться старался кое-как, о будущем никогда толком не думал, а когда пытался представить, для чего всё это, внутри поднималась тоска. Всё началось ещё в том самом переходном возрасте: шаткая самооценка, бесконечная скука, постоянное чувство, что он лишний. И поверх этого наваливалась одна тяжёлая мысль – а что, если у его жизни и вовсе нет никакого смысла?

Глупо для пятнадцатилетнего? Наверное. У взрослых всегда готовый ответ: "У тебя всё впереди, ещё найдёшь свой путь". Но когда? И найдёт ли вообще?

Каждый раз, когда этот вопрос подбирался слишком близко, Рома отмахивался – убегал в лес, прятался в фантазиях, выдумывал себе миры, где ему хорошо и спокойно. Только всё это было не лечением, а отсрочкой. Пустота оставалась на месте.

Удивительно, как из-за одной мысли Рома вспомнил всё, что его мучило столько лет, и как он старался подавлять это в себе долгие годы. Всегда пытался казаться смелым и уверенным, хоть и плохо получалось, холодным и грубым, резким, но это никак не помогало излечить душевные раны и забыться. Ромку накрыла волна стыда, когда юбка Ассоль стала мокрой не только из-за воды, но и из-за слез. Как же позорно ему было плакать, особенно перед девушкой…

Его мокрых, слипшихся волос коснулась бледная, нежная ручка с тонкими пальцами, ласково поглаживающими голову.

– Тише…

– Не надо меня… жалеть… – прошамкал Рома, сжимая кулаки.

А Ассоль наоборот прижала парня к себе. Он сидел, уткнувшись лбом в её колени, и ощущал только тепло её ладони и ровный ритм дыхания. Всё вокруг будто затихло – даже плеск воды, даже щебет утренних птиц.

– Волчонок… – тихо произнесла девушка. – Как же мы с тобой похожи… Ты ведь знаешь, что я рядом. И если Лес будет шептать тебе что-то… ты не слушай. Приходи ко мне.

Рома кивнул, не поднимая головы.

– Обещаешь? – Ассоль чуть склонилась, и её волосы, пахнущие чем-то травяным и немного дымным, коснулись Ромкиной щеки.

– Обещаю, – глухо выдохнул он.

Она улыбнулась, но Рома этого не видел. Улыбка была странная – слишком тихая, слишком довольная. Ассоль отпустила его голову, и парень поднял взгляд: солнце уже разогнало туман, озеро стало ярче, прозрачнее.

– Пойдём. – Сказала Ассоль, вставая. – Холодно тут сидеть. А то простудишься…

Она пошла первой, босая, по утренней траве, и Рома вдруг поймал себя на том, что идёт за ней, как будто боится отстать.

Они дошли до опушки молча. Солнце уже заливало поляну, в воздухе пахло сеном и нагретой землёй. Где-то в стороне шумел трактор, а где-то слышался детский смех.

Рома шёл чуть позади Ассоль, глядя себе под ноги, и пытался выкинуть из головы её слова про реку. Получалось плохо. Казалось, они прилипли к нему, как репей, и чем сильнее он пытался оторвать их, тем глубже цеплялись. Неожиданно Ассоль повернулась и Рома не успел сообразить, но почувствовал, что его губы накрыло что-то приятное, нежное и влажное.

– До встречи, Ромка!

Девушка отпрянула, смущенно улыбнулась и исчезла за деревьями.

⋯

Рома с небольшого холмика наблюдал за тем, как течёт тихая жизнь в окраинах Соснового Бора: вот озеро, в котором Филатов сегодня купался. Теперь здесь собирались люди – плавали, загорали, смеялись, приятно проводили время. От этой безмятежности Ромка зевнул, прикрыв глаза.

Когда он открыл их снова, солнца уже не было. Хорошей погоды – тоже. У озера не оказалось ни единого человека. Подул холодный ветер, и тучи начали сгущаться, будто кто-то медленно стягивал небо в узел.

Кто-то осторожно коснулся Ромкиного плеча.

Парень повернул голову и увидел Лисицу, сидевшую рядом. Она хитро улыбалась, а в её глазах таился какой-то подозрительный интерес.

– Ромчик, ну, может ты передумаешь? – заискивающим тоном спросила она. – Пошли сегодня ночью купаться! – её пальцы игриво пробежали по груди парня, и девушка захихикала.

Рома растерянно глядел на Лисицу, не находя слов для ответа.

Патрикеевна медленно поднялась с земли, её глаза сверлили Ромку, будто хотели заглянуть внутрь его души.

– Почему ты боишься? – прошептала она, чуть наклонив голову. – Вода у реки – не такая, как днем. Ночь всё меняет… даже страхи! И тех, кто тебя окружает…

Девушка приблизилась к Ромкиному лицу.

– Ты так и не понял, Волчонок, что в этом лесу многое зависит от того, как ты смотришь на мир. Иногда нужно отпустить страх и довериться тьме. А ты… всё цепляешься за свет.

Лисица ещё приблизилась, и её голос стал мягче, почти ласковым:

– Я позову тебя снова. И тогда ты сам захочешь прийти. Но помни: не всякая вода очищает. В тихом омуте могут прятаться не только демоны, но и ответы. Готов ли ты их увидеть?

Она улыбнулась, играя кончиками пальцев на его груди, и вдруг исчезла, словно растворилась в воздухе.

Рома остался сидеть один, ощутив, как холод пробежал по спине. Внутри всё взывало – и к страху, и к любопытству. На голову упала первая капля – начинался дождь.

XXVIII. В тихом омуте черти водятся.

Ночь. Вокруг шумели сверчки, а на душе у Ромы было удивительно спокойно. Он впервые за долго время стал ощущать легкое, манящее желание сладко провалиться в сон…

Но не тут-то было. Кто-то скребся в окно.

Рома поднялся и увидел снаружи Лисицу – она царапала стекло длинными ногтями. Патрикеевна поманила Филатова пальцем, приглашая выйти на улицу.

И тут парню вспомнился один кошмар, снившийся ему давным-давно: таинственная незнакомка звала его, и он побежал за ней – даже полетел… Они оказались у реки. Неизвестная ждала юношу на другом берегу. Когти царапали пятки, и Ромка тонул в чёрной, липкой воде…

Рома сделал вид, что не обратил внимания на рыжую и лег обратно спать.

– Волчоно-о-о-к! – сладко, умоляюще и еле слышно прозвучал голос Лисицы за окном. – Ну поговори же ты со мной! Выйди на улицу! Пошли к реке!

Рома молчал.

– Ну Ромчик! Я же знаю, что ты не спишь…

И снова тишина. Тут уже Лисица не выдержала и рявкнула:

– Твою мать! Я ж знаю, что ты не спишь!! – голос звучал, как из горящего котла. – Будь мужиком и выйди сюда!

Рома не смел даже вздохнуть.

– Это очень важно… – сквозь зубы процедила Лисица и прижалась к стеклу, прожигая юношу взглядом. – Если ты не выйдешь – погибнешь. Не сейчас!.. Потом.

Парень напрягся и инстинктивно встал с постели, заинтересовавшись, что же ему скажет девушка.

– Ну вот! Для этого мне стоило так кричать? – вдруг захихикала Лисица и отпрянула от окна.

Девушка красиво уселась на крыше и стала крутить лохматую, длинную, до поясницы, рыжую косу.

– Ромчик, а-а… ну, будь миленьким, послушненьким мальчиком и сходи со мной к реке.

– Никуда я с тобой не пойду, – отрезал Рома.

Лисица прищурилась, и её рот на секунду скривился так, словно она учуяла вонь.

– Вот я дура… – буркнула девушка себе под нос, откашлялась и сменила тон на тихий, почти шёпот, будто доверяла Ромке страшную тайну. – Ладно, не хочешь – не надо. Но… я думала, ты захочешь увидеть. Сегодня река не такая, как обычно. Она… дышит. И если знать, куда смотреть, можно увидеть то, что прячется в глубине.

Она прижалась лбом к стеклу, и Роме показалось, что её глаза странно поблёскивают в темноте, как у настоящего зверя.

– Только раз в году, Волчонок. Потом ждать придётся долго… – добавила она мягко, почти ласково. – Но я понимаю… ты же у нас смелый только на словах…

Она вдруг резко отпрянула от окна, будто прислушалась, и шёпотом произнесла:

– Тсс… она уже там.

– Кто? – Рома не удержался.

– А вот если бы пошёл, то узнал! – с лукавой улыбкой сказала Лисица и тяжело вздохнула. – Ладно. Забудь. Спи, малыш!

Она отступила в темноту и подмигнула, растворившись в ночи.

Рома снова лёг, натянул одеяло на голову. Но слова Лисицы – "она уже там", "всего раз в году" – пульсировали в висках. Он переворачивался с боку на бок, пытаясь отогнать навязчивые вопросы, но в темноте они только расползались. Кто "она"? Почему "уже там"? Что значит – "река дышит"?

Секунды тянулись вязко. Тишина давила, как будто дом прислушивался вместе с Ромой. Парень поймал себя на том, что больше не думает – лишь ждёт, когда внутри станет хоть немного тише.

Но тише не становилось.

Сердце колотилось всё сильнее и громче. В какой-то момент Рома не выдержал: тихо спустил ноги с кровати и на цыпочках подошёл к двери… Потом так же тихо побежал вниз по лестнице, накинул олимпийку и аккуратно открыл железную дверь.

Луна была сегодня особенно красивая. Полная, белоснежная, невероятная… Казалось бы, только недавно на небе виднелся полумесяц, а теперь всё так быстро сменилось, что луна стала похожа на сияющее круглое яблоко.

Рома вышел за ворота дачи и пошёл по знакомым дорожкам и тропинкам. Он брёл спокойно, но сердце внутри колотилось как бешеное, будто бы оно от предвкушения и волнения стремилось выпрыгнуть из груди и побежать к реке, рассекая воздух.

Пожалуй, любопытство выиграло. Рома не выдержал и помчался по лесным склонам, спотыкаясь о массивные корни, вылетел на ту самую пыльную каменистую дорогу к роднику: слева от него открывалась часть поля с тем самым озером, в котором Филатов любил купаться.

Сегодня это было не просто озеро, а некое зеркало в иной мир или же отколотый кусочек звёздного неба, в котором отражалась величественная луна. Парень минул родник и нёсся по слегка влажному полю, покрытому ночной росой от недавнего тумана.

Сердце рвалось наружу, Рома задыхался, но он чувствовал, что… близок к разгадке. Может, он наконец узнает, что таит в себе Сосновый Бор? А может, наоборот – подвергает свою жизнь опасности? Вдруг Лисица его обманула? А если нет?

Давать заднюю уже не было никакого смысла. Глаза Ромы горели в ночи от нарастающего предвкушения. Парню хотелось бежать ещё быстрее, но физически он уже не мог себе этого позволить. Где-то крикнул ворон.

"Эх, полетать бы сейчас с Совой!"

Ближе к спуску на пляж, скрытому за деревьями, Рома остановился, чтобы отдышаться. Всё ужасно болело: и сердце, и ноги, и спина, и рёбра…

Дыхание не успело до конца восстановиться, и Рома аккуратно спустился по крутому песчаному склону.

Филатов выскочил на пляж. Луна – огромная, будто вот-вот уронит свой бледный лик в чёрную воду – стояла низко. И тогда он заметил: вода действительно была не чёрной, а густо-багряной, как растёкшаяся кровь. Она медленно, вязко переливалась, а от неё поднимался пар, пахнущий железом и гнилью.

Над самым центром реки, словно подвешенная на невидимых нитях, висела фигура. Длинное платье трепал ночной ветер, а голова с рогами и белыми, мертвенно сияющими глазами была запрокинута к луне. Существо будто питалось лунным светом, втягивая его в себя через раскрытую зубастую пасть, от которой шёл тонкий дым.

Вокруг в багряной воде копошились другие существа: наполовину женщины, наполовину – что-то, что никогда не должно было вылезать на поверхность. Кожа у них была бледная, с сизыми прожилками, глаза светились красным. Сквозь рты, полные острых, неровных зубов, время от времени прорывались визг и шипение. Существа плескались, хватали друг друга за волосы, дрались и тут же смеялись. Иногда кто-то из них с силой нырял в глубину, и из воды на миг вырывалась костлявая, мшистая рука, словно тянулась за чем-то невидимым.

С другого берега шел странный свет. Рома прищурился и понял: это горел костёр. Но пламя было не обычным, а синевато-белым, и оно не пожирало дрова – оно горело прямо на воде, словно кто-то разлил по поверхности горючее. Однако вместо запаха дыма тянуло чем-то сладким, приторным, как от гниющих яблок.

На фоне всего этого висевшая над рекой рогатая фигура начала медленно опускать руки, разводя их в стороны. Из леса, меж тёмных стволов, выходили костлявые силуэты с длинными, спутанными космами. Лешие, чьи глаза горели болотным светом, опирались на суковатые посохи и что-то тихо бормотали на мёртвом языке. Между их ног скользили маленькие чёрные тени – может, чёртики, а может, просто отголоски чужих кошмаров и прочая нечисть.

С болотной стороны тянулись ползком толстые, облепленные тиной твари, в челюстях которых хрустели рыбы и кости. Где-то за спиной Ромы завыл пёс – протяжно, без радости – так воют, когда чуют мёртвое.

В самой реке продолжали кипеть русалки-сирены: одни хохотали и брызгались, другие ныряли в глубину и вытаскивали на поверхность длинные верёвки из волос, обмотанные чем-то тёмным и мокрым. Их лица менялись: то детские и милые, то вдруг вытянутые, с чёрными провалами вместо глаз.

Рома вспомнил, что когда-то уже видал их…

Костёр, горевший прямо на воде, стал выше, и теперь его пламя изгибалось, словно подчиняясь фигуре в воздухе. Синеватые языки огня вытягивались к её ладоням, а она, запрокинув голову, вдыхала этот свет вместе с лунным сиянием.

Вдруг раздался низкий, вибрирующий звук, похожий на гул ветра в каменных пещерах. Лешие, русалки, болотные твари – все разом стихли и повернулись лицом к фигуре. Та протянула руки к реке и медленно сжала кулаки.

Из-за спины донёсся тихий шёпот, но он был в голове, а не в ушах:

– Смотри… и запоминай…

Он вздрогнул, словно ледяная рука коснулась позвоночника. Сердце сжалось, и всё внутри твердило: "Уходи, беги, пока тебя не заметили". Но было уже поздно.

Где-то слева русалка, полупогружённая в воду, замерла, как щука в засаде. Её голова медленно повернулась к берегу, и узкая улыбка растянула лицо, обнажив острые, как иглы, зубы. Она сипло протянула что-то певучим, вязким голосом, и в ту же секунду несколько голов с алыми глазами вынырнули вокруг неё.

Рома попятился, и под ногой хрустнула ветка.

Звук разрезал ночь.

Фигура над рекой резко опустила голову, и два белых, как раскалённый металл, глаза впились в него. Её рога, блестящие от лунного света, чуть дрогнули, и всё вокруг пришло в движение: лешие шагнули вперёд, русалки заскользили к берегу, болотные твари хлюпнули лапами, роясь в прибрежной грязи.

– Лови-и-и! – вскрикнула одна из сирен, и вода взорвалась брызгами.

Рома сорвался с места, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цепляли ноги, но он бежал, потому что позади шёл гул – не просто крик или топот, а единый, хищный шум, как будто весь лес и река сговорились гнать его вглубь. Он мчался по полю, закрыв глаза, и молился, чтобы его не поймали. Такую чертовщину Рома никогда в своей жизни не видел… Что это вообще было?!

Хищные крики и истошные вопли всё доносились позади него. Рома не был уверен, но ему казалось, что смерть вновь царапает и кусает его пятки, как остервеневший пёс. Он вбежал по холму в лес и продолжил бегство. Парень был уверен, что погоня кончится ещё на границе с полем и лесом, но нечисть всё мчалась за ним.

Он споткнулся, рухнул в мокрую траву, и успел только поднять голову, как прямо над ним, в просвете между деревьями, возникла она – Рогатая Фигура. Но теперь её лицо было ближе, и Рома понял, что оно вовсе не человеческое: челюсть длиннее обычной, зубы кривые, неровные, сияющие глаза без зрачков.

– Ты уже пришёл, Волчонок… – прошептал голос, как из преисподней, но губы не шевелились. – Раз уж увидел – пути назад нет…

Рома мигом подлетел с земли и помчался дальше, что есть мочи. Он уже почти приготовился к гибели и бросился в ближайшие густые кусты, надеясь, что это хоть как-то его спасет. И тут чья-то ладонь, обтянутая кожей чёрной перчатки, резко закрыла ему рот. Рывок – и он оказался в тени, за толстым стволом сосны. Чужое тело прижало его к коре, не давая пошевелиться.

– Если хочешь жить – перестань дышать, – тихо произнёс незнакомец над ухом.

Рома замер. Сердце колотилось где-то в горле, но он послушно затаил дыхание.

Они стояли так, прижавшись к стволу, пока по тропе, всего в паре шагов, не прошло что-то влажное, хлюпающее, с гнилым запахом – русалка с заострёнными зубами и мокрыми косами, тянувшимися по земле. Она не заметила их

Только когда шаги и хлюпанье растворились в ночи, хватка ослабла. Незнакомец отступил на шаг и вышел из-за спины Ромы.

Перед ним стоял человек в длинном тёмном плаще, капюшон скрывал фигуру, вокруг горловины перья, на поясе тоже, а на лице – маска ворона, отполированная до глухого, матового блеска с идентичными настоящими перьями. Глаза – два холодных овала, в которых не отражалось ни костра, ни луны. Что-то в этом силуэте было тревожно знакомо…

И только теперь Рома запоздало подумал: как та русалка выбралась на сушу? И куда делась Рогатая Фигура?..

– Любопытно, – тихо, скорее для себя, сказал незнакомец. – Ты не побежал в воду. Большинство бегут.

– Кто ты?.. – Рома едва шевелил губами.

– Называй меня Вороном, – ответил он, чуть наклонив голову, – а так – наблюдатель. Я вижу, кто тонет. Я вижу, кто держится. Но не спешу спасать.

– Что… это было у реки?

– Фрагмент. Проба пера. У них ещё будет главный акт, – он посмотрел на лунный круг, едва заметно усмехнувшись. – Сегодня ты бы не дожил до рассвета.

Рома чувствовал, что этот человек знает слишком много. И человек ли он?.. Тоже ведь в маске!

– Почему… ты помог?

– Я не помог, – сухо произнёс Ворон. – Я просто выбрал, кого не давить.

Он шагнул назад, в тень, и уже почти растворился, но всё же обернулся:

– Если хочешь понять, что такое Сосновый Бор, перестань слушать девушек у воды. Они всегда зовут на танец, но танец этот – для мёртвых.

Рома открыл было рот, но не мог вымолвить ни слова. Откуда этот неизвестный всё знает?

Человек в плаще почти растворился во тьме, но Рома выкрикнул:

– Стой! Не уходи… Я… как мне тебя найти?

– Тропинки сами тебя приведут. Ты разве этого ещё не понял? – произнес он, бледнея. – Главное – сильно захотеть…

И исчез.

Роме стало холодно. Он дрожал. Скорее всего, от ужаса. Хотелось провалиться сквозь землю, а лучше безболезненно умереть. Но всё же… он был близок к разгадке, правда? Роме хотелось в это верить, но он сам не знал, готов ли к ней.

Этот Ворон… кто он? Почему так много знает? Почему раньше Рома его не замечал?

Возвращаться домой было страшно – вдруг очередная нечисть встретится по пути, а оставаться в лесу тем более жутко.

Рома зарылся в кусты и из глаз покатились слезы. Зачем же он послушал Лисицу? Зачем вышел из дома? Ему ужасно хотелось, чтобы это всё было кошмаром. Он щипал себя, бил, кусал руку до крови, но не смел произнесли ни слова. Его услышат. Его найдут. Но он не доживет до рассвета… Он был уверен, что всё-таки не доживет.

"Мама… мамочка…", – взмолился Рома, весь грязный, мокрый, липкий от пота, с истекавшей кровью рукой. – "Это просто кошмар… я сейчас проснусь…"

Но он не просыпался.

Неизвестно, сколько времени прошло, но Ромка сам и на заметил, как выключился в лесу.

XXIX. Луна проглотила солнце.

Рома проснулся от странного ощущения, будто кто-то стоял совсем рядом и смотрел на него.

Туман стелился по земле: холодный, вязкий, пронизывающий до костей. Стояла не ночь, а скорее поздний вечер: всё вокруг отливало темно-синим оттенком. Лес был тих, но тишина эта была не пустой – в ней чувствовалось чужое присутствие.

Рома заметил костёр, горящий совсем рядом. Парень выбрался из кустов, в которых проспал всю ночь.

Или не ночь?..

Где солнце? Сколько Рома спал?

Ромка сел возле костра и снова ощутил на себе чей-то взгляд…

В нескольких шагах, между чёрными стволами, стояла фигура. Высокая, в длинном тёмном плаще, в маске ворона – клюв острый, блестящий, глаза скрыты за тёмными линзами. Только сейчас Рома обратил внимание, что у таинственного молодого человека длинные, гладкие чёрные волосы до поясницы – теперь их не скрывает капюшон плаща.

– Ты… – выдохнул Рома, голос дрогнул. – Ты тот Ворон…

Тот чуть склонил голову набок, словно рассматривая пойманного в ловушку зверька.

– Ворон – это то, что ты видишь, – сказал он тихо, но слова прозвучали в голове так ясно, что Рома даже вздрогнул, – но важнее то, что я знаю.

– Зачем ты следишь за мной? – спросил Рома и сам удивился, что нашёл в себе голос.

– Следить – слишком громко сказано, – отозвался Ворон. – Я наблюдаю. Я всегда наблюдал и наблюдаю.

Он сделал шаг вперёд, и Роме показалось, что туман вокруг него дрогнул, как будто не желая его пропускать.

– Не знаю, догадался ты или нет… Здесь, в Сосновом Бору, никто не живёт по своей воле, – продолжил Ворон и стряхнул с плеча упавшую еловую иголку. – Те, кто в масках, – мертвы. Ты видел их. Они ходят, смеются, даже шутят… но внутри там только Лес. Они – инструменты. Жертвы, как и ты.

– Что значит "как и я"?..

Ворон ничего не ответил, а только внимательнее заглянул Ромке в глаза – так, что у него мороз прошёл по спине.

– Поразительная несмышленость… – фыркнул Ворон. – А ты думал, что завел себе новых друзей – лесных зверушек?

– Ну, нет… но… – забормотал Рома смущенно и потряс головой. – А как же Ассоль?

Ворон замер, и в паузе между его вдохом и ответом Рома услышал далёкий плеск воды.

– Помнишь ту, что висела над водой?

– Какой-то уродливый живой труп!..

– Вот она – твоя Ассоль… – горько проговорил Ворон. – Она не та, за кого себя выдает. Она – сердце Леса. Оно бьётся только ради одной цели – найти того, кто её освободит.

Рома нахмурился и покрутил пальцем у виска:

– Что ты несешь?! Та рогатая дрянь не имеет ничего общего с Ассоль!

– А ты мне не веришь? – голос Ворона прозвучал, как сталь. – Тогда спроси кого-нибудь другого… он тебе больше расскажет. Лис, например.

Рома растерянно глядел на таинственного нового знакомого, но старался сохранять спокойствие и хотя бы долю уверенности.

Он откашлялся и нервно заерзал на земле:

– Слушай, заканчивай, давай… Где мой дом? А то затащил меня непонятно куда! Типа весь такой "спаситель"… – юноша взмахнул руками. – Давай-ка, отведи меня обратно!

– А тебе больше некуда идти, – совершенно спокойно произнес Ворон, – и незачем.

Рома изумленно глядел в бездонные глазницы, как бы задавая вопрос: "Что значит некуда?! Почему незачем?!".

"Привел меня в самую глушь, так ещё и не собирается возвращать! Вообще, что ли, обнаглел?!".

От кончиков пальцев до локтей стал растекаться жар. Где-то застучал дятел, только звучал он очень глухо. Повеял холодный ветер, пламя костра задрожало.

– Всё, что было, осталось за пределами этого Леса, – в голосе Ворона не было ни капли жалости, он бесстрастно смотрел на бедного юношу, – теперь у тебя либо дорога к Истине, либо… вглубь мха.

У Ромы начала болеть голова. Он посмотрел на свои руки – они двоились, словно отражаясь в кривом зеркале. Мир терял чёткость: расползался, становился мутным и пугающе нереальным. Парню почудилось, что лес прислушивается. И тогда Филатов в который раз ощутил: помимо него и Ворона здесь есть кто-то ещё – невидимый, терпеливый, затаившийся в тумане между стволами.

– Ах, да, мох… – невесело хмыкнул Ворон. – Ты, главное, делай вид, будто ничего не произошло и ты меня не видел, а то… будем с тобой расти на пнях по соседству.

Он чуть подался вперёд, и Рома почувствовал, что от этой фигуры веет не холодом, а каким-то тяжёлым, давящим разумом, который будто прощупывает его мысли.

– Никому из Зверей не доверяй, – сказал Ворон медленно, отчеканивая каждое слово, —особенно тем, кто стоит у воды… Ты хоть раз видел отражение Ассоль? А у неё челюсть длиннее обычной, зубы кривые, неровные, и глаза без зрачков.

Филатов сглотнул, пытаясь поймать взгляд Ворона сквозь тёмные линзы.

– Это тебе не фарфоровая кожа да нежно-розовые губки, спрятанные под милой овечьей маской, – можно было догадаться, что пернатый усмехнулся.

Роме хотелось верить, что его обманывают, разыгрывают или хотя бы проверяют на прочность… Но неужели Ворон говорил правду?

– Тогда кому мне верить?

– Доверие – это валюта бедных. Верь себе, – просто ответил Ворон, – а ещё мне. Но только тогда, когда я захочу, чтобы ты поверил.

Он уже начинал растворяться в тумане, когда Рома сорвался:

– Подожди! А… И как мне найти эту… Истину?

– Начни с Лиса. – Ворон слегка склонил голову. – Он знает больше, чем признаётся. А ещё никому не верит.

– Лис?..

– У него странная привычка – играть теми, кто пытается его понять. – Ворон сделал шаг назад, будто уже собрался исчезнуть. – Но, если у тебя хватит терпения, он скажет тебе больше, чем кто-либо другой.

– И где мне его искать?

– Лиса не ищут, – в голосе Ворона мелькнула насмешка, – он сам приходит к тем, кого хочет запутать. Ты и это не понял?

И в этот момент страшная мысль выстрелила в голову… Всё началось именно с Лиса. Озеро, клещи, Лисья Морда…

Прежде чем Рома успел что-то сказать, фигура Ворона растворилась между деревьями.

⋯

Роме не хотелось во всё это верить. Он воспринимал Ворона, как очередного Зверя, который пытается его запутать. А чтобы эта теория подтвердилась, для начала нужно было найти дорогу домой!

Ромка кое-как догадался пойти по тем же тропинкам, по которым он бежал от всякой нечисти – выдалось даже легче, чем могло оказаться. Вот и знакомый пейзаж с вершины холма – поле, залитое синими сумерками. Рома решил идти по окраине холмика рядом с соснами.

Филатов уже минул ту самую пыльную каменистую дорогу, которая расстелилась под ним, зашел в сам лес и пошел привычным маршрутом к дому.

Так всё-таки сколько Рома спал? Неужели сутки? Как же там родители с ума не сошли?

Сколько Ромка бы ни шел, расстояние словно не сокращалось, а наоборот – казалось бесконечным и более запутанным. Тропинки будто сами вели туда, куда хотят, а ветви деревьев не позволяли парню идти дальше – их становилось больше, они свисали и царапали его кожу, как бы не давая пройти. Рома усердно старался преодолеть эти внезапно возникшие препятствия, но лесные тропки казались всё более чужими и незнакомыми. Парень не терял надеж, но в итоге сдался и сел на землю.

"Неужели правда… всё?", – обреченно думал он. – "Неужели Ворон не врал, что мне больше незачем и некуда идти?.."

Филатов посмотрел по сторонам.

"Да не может такого быть! Да… да как же так?", – он сжал пальцы. – "Что же это делается?.. Они все издеваются надо мной, что ли?! Я хочу домой! Я не тварь лесная, чтобы сдохнуть здесь в глуши!", – Рома закипал от нарастающей безысходности. Его пальцы сжимали траву так сильно, что он уже выдирал её из-под земли.

– Вот же суки! – вырвалось у Ромы. – Да… да вы совсем уже! Пустите меня домой, мр-р-ази!

Дальше у него пошел водопад нецензурной брани, и во всех выражениях не было никакого стеснения – одна сплошная искренность. Короче говоря, Филатов был потерян и почти завыл от отчаяния, пока… Пока не услышал тихий смех – легкий, словно ветер, и раздражающе знакомый.

– У меня аж уши вянут… – голос прозвучал прямо за спиной. – Даже моя Лисичка-сестричка так не ругается…

Рома обернулся. Перед ним стоял Лис, облокотившись о ствол дерева. Маска была чуть наклонена, будто хитрец разглядывал добычу.

– Ты… я смотрю, завёл себе крылатого наставника?

– Чего?! – раздраженно рявкнул Рома.

– Ну, мудрая Сова, с которой ты летал, тебе не понравилась, значит. Решил сменить пернатую компанию? – Лис скривил губы в улыбке, которой нельзя было верить. – Или Ворон тебе что-то накаркал про меня?

Рома с трудом выдохнул, как дракон, чтобы выпалить весь гнев и успокоиться, а после проговорил:

– Он сказал, что… ты знаешь больше других.

– А может, он сказал это, потому что сам ничего не знает? – Лис лениво оттолкнулся от дерева и сделал пару шагов вперёд. – Но тебе же интересно, да? Ты же хочешь, чтобы кто-то взял тебя за лапку и вывел из этого леса?.. – хитрец хмыкнул, добавив. – А то от такой брани все деревья сгниют.

Ромка сильнее сжал кулаки.

– Я хочу знать правду.

– О-о, правда… – Лис рассмеялся тихо и хрипло. – Правда – это игрушка. Скажешь слишком много – тебя разорвут. Скажешь слишком мало – тебя сожрут. Так что я буду говорить ровно столько, сколько захочу.

– Уж хоть сколько-нибудь! – скривился Рома.

Лис обошёл юношу кругом, как хищник.

– А где ты был вчера ночью, а?

Ромка замер, вспомнив, что лучше не рассказывать никому то, что он видел. В груди неприятно ёкнуло. Лис пристально глядел ему в глаза, буквально поедая взглядом, и от этого под кожей расползался холод. Казалось, ещё секунда – и он услышит чужие мысли.

Однако Рома боролся с желанием отвести взгляд: сильнее нахмурился, выпрямился, выпятил грудь вперёд, будто это могло его защитить.

– Да расслабься! Ха-ха! – нежно захохотал Лис, и в этом смехе было что-то фальшивое. – Всё-таки послушал Лисичку-сестричку… Молодец, Ромашка.

Филатов сжал зубы.

"Сам всё прекрасно знает! Так ещё и издевается!"

– Хватит зубы мне заговаривать! Говори уже наконец.

– Так быстро?.. – Лис изумленно вздернул брови. – Неужели тебе не интересно, как я понял, что ты с Вороном общался? И откуда знаю его?

– Ну.

Хитрец снова выдержал паузу. Где-то ухнула сова.

– Да так… старые приятели, – он усмехнулся, – больше ничего тебе не скажу!

У Ромы поднимались нервы. Лис не унимался и продолжал будто оттягивать время, так и не приступая к сути вопроса. Рыжий снова говорил загадками, рассказывал какие-то лесные страшилки, байки об утопленницах и прочие сказки. Ромка бы уже давно взорвался от долгого ожидания, но помнил слова Ворона, что нужно потерпеть.

Лис запрыгнул на толстую ветвь дерева и свесил ноги. Что-то в его движениях поменялось – они стали более простыми, без фирменного "выпендрежа". На секунду Роме показалось, что рядом с ним обыкновенный молодой человек, а не… мертвый Зверь.

Из уст Лиса вдруг зазвучало что-то с намеком на искренность, но под дымкой недосказанностей.

– Если ты был внимательным слушателем, то запомнил, что я говорил ранее… Сгорел с огоньком, но оставил после себя дым – вот так и живу, между жаром и загадкой… Понимаешь, о чём я? – хитрец спрыгнул и присел рядом, словно оба были давними товарищами.

– Ни черта не понимаю! К чему это?! – дернулся Рома.

– А мой последний фокус? Исчезнуть так, чтобы никто не заметил, что я ушел?

Рома смотрел на Лиса, скривив рот и приподняв одну бровь. Сколько можно оттягивать время?!

– Эх… Du bist ein Ignorant¹! – печально и с чисто немецким произношением сказал Лис. – Не помнишь слова классиков!

Ромка недовольно цокнул языком, а рыжий усмехнулся. Его ужасно забавляло раздражение Филатова.

– Я тебе сейчас язычок оторву! – клацнул зубами хитрец. – Так вот… Ну, я это всё тебе к тому, что мы – Звери – не те, за кого себя выдаем. Мы все такие же, как ты, только с другим концом истории…

Рома напрягся и стал внимательно слушать, чтобы не потерять нить рассказа.

– Помнишь "Гниль или золото"? Так вот, тогда ты должен был обо всем догадаться, голова! – Лис грубо взъерошил Ромкины волосы, а тот ударил рыжего по руке.

Он хихикнул и продолжил.

– Чтобы ты понимал, Лес – не просто деревья и мох. Всё это… каждый из них был человеком. Только гнев одной особы закопал их… – Лис задумчиво глядел вглубь лесной чащи. Его интонация менялась с игривой на всё более серьезную. – И твоя Ассоль…

Он замолчал, наслаждаясь паузой. Казалось, в этот момент замер весь лес. Каждая веточка будто склонилась к Ромке и Лису, подслушивая их разговор. Ветер зашевелил траву.

– Она и есть та самая особа, – в глазах хитреца промелькнул странный огонек. —Называй её хранительницей. Но это не значит, что она добрая фея.

На миг грудь пронзил спазм и Рома забыл, как дышать. Он внимательно слушал Лиса, не прерывая его повествование.

– Я ведь, знаешь ли… – рыжий пустил слезу, правда непонятно – настоящую или театральную. – Был таким же, как и ты… Эх, Ромашка!

Внезапно Лис уткнулся в плечо Ромы и всхлипнул. Тот опешил. А хитрый рассказчик продолжил.

– Не должен ты проходить через эти же мучения…

Рома удивленно хлопал глазами. Он был окончательно сбит с толку. Что вообще с Лисом происходит?! Хотелось что-то спросить, но в горле застрял ком, а языка будто бы и не было.

– Гореть, знаешь, как больно… А я сам захотел! Запах гари наполнял мои легкие, мне становилось невыносимо душно, лицо стягивала эта уродливая маска! – Лис постучал по ней пальцем и тяжело вздохнул.

Ему с трудом давались эти слова. В них, вероятно, таились воспоминания о …

– Вопли, смех и крики… не человеческие! Сначала жуть как страшно было! А потом я вовсе устал… просто устал, – Лис перевел дыхание. – Я никогда так горячо не молился. Молился, чтобы всё это поскорее закончилось… Я как ватная игрушка уже был! Тело не слушалось…

Роме стало неуютно. Где-то ухнула сова, и этот устрашающий звук разнесся эхом по всей лесной опушке, да так, что не только шерстка на спине встала дыбом, но и трава на земле.

– Знаешь, честно говоря, хотелось сдохнуть. Но они всё тянули, тянули, тяну-у-у-ли меня во все стороны… заставляли водить хороводы… прыгать через костер, обжигая ноги… Сущие бесы! Визжали, носились, горели заживо… и им это нравилось!

Взгляд Лиса был не таким, как раньше. Всё то, что рыжий описывал – и огненное пламя, и "сущих бесов", – словно отражалось в его затуманенных глазах, плясало в них рваными отблесками. Казалось, он смотрел не на Рому, а сквозь него – туда, в прошлое, где всё это ещё горело и визжало. Роме стало жутковато.

– Я почти был готов отдаться… отдать свою душу, но… решил всё-таки сдохнуть.

Повеяло морозом. Воздух вокруг будто сгустился, стал тяжёлым, липким. Ромка был готов поклясться, что за ними сейчас наблюдали – не двое, не десяток, а тысячи алых глаз, притаившихся в ветвях, в мху, в самой темноте между стволами.

– И что теперь? Топчусь здесь. И никакой покой мне не светит… Душонка нужна, понимаешь? – Лис хищно посмотрел на перепуганного Рому, и в этом взгляде было слишком много голода. – Освободиться всем хочется…

Рома напрягся. На что этот Лис намекает?

– А ты думаешь… какого было мне, а?.. Разве я в чем-то был виноват?! – голос рыжего сорвался.

Лис схватил Ромку за горло олимпийки и притянул к себе. Нос маски уткнулся в лицо парня, обезумевшие янтарные глаза горели диким огнем. Рома сглотнул. Сердце пропустило удар.

И тут обрушилась такая тишина, что стало не по себе даже самим соснам.

– Но жалко тебя! – просто бросил Лис.

Его взгляд потух – рыжий отпустил Рому и стал смотреть в землю. Юноша с облегчением выдохнул.

Они сидели ещё какое-то время молча. Тишина поглощала изнутри и заставляла холодеть в желудке.

Зрачки хитреца сузились. Он выпрямился и засмеялся, как ни в чем не бывало, хлопнув Рому по плечу, – тот дернулся от неожиданности.

– Да расслабься! Я ж шучу! – глаза блеснули. – Или нет…

– Придурок! – выпалил перепуганный Рома. – Что ты тогда сидишь и болтаешь здесь?!

"Идиот… как же он достал! Что он меня пугает?!"

– Потому что интересно, как долго ты выдержишь… – Лис склонил голову и улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. —Ты же понимаешь, что и я, и твой Ворон… мы просто играем.

Рома почувствовал, как его обдало холодом.

– А если я уже устал играть?..

– Тогда ты уже проиграл, – мягко сказал Лис, пожав плечами, и исчез так же внезапно, как появился.

Рома раздраженно выдохнул.

"Так ничего и не понятно… Правду говорил или опять путал меня?"

Парень встал, полный раздражения, пнул огромную шишку и зашагал куда-то без какой-либо цели. Рома был очень неудовлетворен встречей с Лисом: ему не нравилось чувствовать себя, как глупый кролик, с которым всё никак не могут наиграться. Слишком унизительно!

Ноги вывели Рому из леса и привели к знакомому озеру. Юноша сидел на берегу, погруженный в свои мысли. Он обдумывал всё, что успело с ним произойти с того жуткого ритуала у реки. Странное и горькое чувство так и не давало ему покоя: вроде он всё так же близок к разгадке, узнал много нового, но особо понятнее от этого не стало… Ясно только одно: Лис всё такой же плут, но ему почему-то хотелось верить; Ворон всё еще Ромке не понятен, а вот Ассоль… это, пожалуй, главное потрясение.

Парень словно начал наконец приходить в сознание. Ассоль!

"Как же так? Неужели это правда?.. Да не может же такого быть! Она ведь "сама невинность"! Она такая добрая, поддерживающая, понимающая… Как она могла быть той уродиной у реки?"

Рома стал нервно кусать щёки и ковырять заусенцы.

"Я ещё могу поверить, что она какая-то там "хранительница Леса", но… обратить людей в мхи, пни и деревья?.. Она ж не такая… злая".

Рома стал перебирать воспоминания… Говорящие деревья! Пазл потихоньку собирался.

В голове, словно бешеные крысы, рылись разные мысли. То о тех деревьях с человеческими лицами, то слова Лиса или Ворона, то рогатая тварь над рекой… В висках просто кипело от таких новостей! И неужели это всё могло быть правдой?

Ромкиного плеча нежно коснулась рука и парень вздрогнул.

– Что с тобой? – послышался ласковый голос.

Рома поднял взгляд и увидел миловидную, невинную маску агнца – Ассоль.

– Ассоль! – на выдохе выпалил Филатов. – Да я задумался просто, а ты меня напугала… Как мы давно не виделись! – он почему-то чувствовал, что ему стоит сохранять непринужденный вид.

Ассоль мягко улыбалась, со всей лаской, идущей из самого сердца.

"Ну и могла она разве быть той рогатой дрянью?"

Девушка присела рядом и тоже свесила ноги, дотронувшись до озерной глади пальцами ног. Вода казалась слишком темной для такого тихого вечера.

Рома почему-то впервые посмотрел в воду. И ужаснулся. Дыхание сперло. Желудок пронзила игла страха.

В озере не было Ромкиного отражения, а рядом с ним сидела та самая уродливая Рогатая Тварь. Сердце заколотилось так, словно это заяц сидел в груди и барабанил задними лапами по ребрам. Глаза округлились – в них стоял ужас.

– Что случилось, Ромочка? – обеспокоенно спросила Ассоль, но всё с такой же заботой.

Парень сглотнул и забормотал:

– Да это… как будто луна проглотила солнце!.. Такая тьма везде…

"Что я несу?!"

Глаза Ассоль засияли, как будто в своей жизни она ничего лучше и приятнее не слышала. Девушка никогда не выглядела такой счастливой. Она прижалась к Роме и положила голову ему на плечо.

– Как же мы с тобой всё-таки похожи, Ромочка!

XXX. Тонкий лёд.

И снова мрак. Повсюду. Солнце ни разу так и не поднялось. С приходом тьмы всё стало тише, даже сверчки пропали. Изредка пел только ветер и с ледяной нежностью ласкал траву.

Рома лежал в поле и глядел на звездное небо. Пазлы в его голове собирались. Когда юноша начинал всё больше верить и осознавать полную правду, кусочки пазла превращались в острые осколки, которые болезненно впивались в самое сердце…

"Так вот почему Ассоль не хотела, чтобы я шел тогда к реке… Она не хотела, чтобы я увидел её настоящую? Она думала, что я догадаюсь?.."

Рома не желал принимать эту истину, но приходилось. Верилось с трудом, но других объяснений не было.

"Но при этом я пошел туда из-за Лисицы… Зачем она меня звала? Захотела открыть глаза? Или это всё забавы ради?.. Что они от меня хотят? Кому мне вообще верить?!"

В груди снова барабанил задними лапами заяц, создававший волны тревоги. Рома уже забыл, когда последний раз его сердце стучало спокойно, а не ударялось о стенки грудной клетки, словно пытаясь вырваться наружу. В животе, будто колючий ёж, копошился комок нервов.

Над головой пролетел черный, как ночь, ворон. Птица приземлилась и тут же обернулась тем, с кем Ромка познакомился совсем недавно.

– Лежишь скучаешь?

Рома присел и на выдохе выпалил:

– Лис мне всё рассказал.

– А ты более терпеливый, чем я ожидал, – спокойно ответил Ворон, аккуратно стряхнув сор с плеч мантии.

– А как иначе, если я хочу домой? – голос Ромы дрогнул.

Ворон поправил плащ и отбросил прядь черных смольных волос назад.

– Я, может, знаю один способ… Но для начала расскажи, что тебе там Лис поведал.

И Рома кратко пересказал: и про Ассоль, и про недосказанную историю самого Лиса, и что, судя по словам хитреца, нужна "душонка", чтобы спастись и освободиться.

– Словом, ничего нового… – печально вздохнул Ворон.

Глаза Ромки округлились.

– А ты сам мне не мог рассказать?!

– И правда… ведь ты бы мне поверил, – с иронией, но с таким же холодным тоном произнес Ворон, а затем продолжил. – А вот по поводу "душонки" можно и поспорить… Вернее, проверить. Ты же хочешь вернуться домой?

У Ромки загорелись глаза, он встрепенулся.

– Тогда слушай меня внимательно, – Ворон понизил голос, будто сама трава их подслушивала. – Завтра, когда Луна поменяет свой цвет и будет истекать кровью, ты должен будешь прийти к реке и сорвать ритуал. Он похож на тот, который ты уже застал в том же месте. Проникни в круг и, может быть, найдешь что-то, что можно будет сломать, таким образом убив Ассоль.

– Убив?..

В черных глазах Ворона блеснуло едва заметное удивление.

– А в тебе жалость проснулась, как я вижу? Тебя готовят, как зайчатину на углях, а ты и рад. Ассоль – не друг и не милая девушка. Она – то самое рогатое чудовище, которое хочет тебя использовать. Как ты этого не понимаешь?

Роме стало горько. Он уже понимал это, но верить не собирался… а приходилось.

– Я и правда хочу домой…

– Тогда увидимся завтра, – серьезно произнес Ворон, перед тем как обернуться в птичий облик и улететь. – А пока иди к своим Зверушкам, а то они по тебе соскучились… не вызывай подозрений.

Миг и птица улетела вдаль.

Рома пошел в чащу леса – в самую его глушь. Он пробирался всё глубже, и лес будто смыкался за его спиной. Ветки цеплялись за одежду, под ногами чавкала мягкая, пружинящая земля. Воздух стал плотнее, тяжелее – дышать было труднее, чем минуту назад. Где-то впереди уже тянуло дымом, и от этого запаха внутри неприятно сжималось, словно он знал: назад теперь не повернуть.

Парень вышел к поляне, где уже горел костёр. Дым подкрадывался низко, как будто небо не хотело принимать его. Вокруг сидели они. Все.

Ассоль первой подняла глаза, и её улыбка потекла к нему медовым ручьём.

– Волчонок… – протянула она, – ты совсем пропал. Мы скучали.

Рома присел к огню, стараясь не показывать, как учащённо бьётся сердце.

– Дела были, – произнёс он, глядя на языки пламени, а не на её лицо.

Лисица подошла ближе и, будто невзначай, провела пальцами по его плечу.

– Дела? – её голос был тихим, почти мурлыкающим. – А я думала, твои дела – это мы.

– Может, он завёл себе других друзей, – лениво сказал Лис, откинувшись на траву. – Крылатых… чёрных… Сова, ты ведь знаешь, о ком я?

Сова медленно повернула голову, её глаза в отблесках огня были пусты.

– Я знаю о многих, – ответила она, и Роме показалось, что эти слова были сказаны только для него.

Кабан фыркнул, громко разминая пальцы, будто собирался кого-то хватать.

– А я думаю, Волчонок стал слишком тихим, хи-хи. Прямо как зверь перед прыжком. Не люблю-ю-ю таких....

– Хватит, – Ассоль подняла ладонь, и остальные смолкли. – Сегодня мы будем танцевать. Ты же помнишь, Волчонок? Река ждёт нас. Она всегда ждёт, – девушка протянула маску волка. – Теперь носи её всегда, когда находишься с нами.

Рома кивнул, хотя внутри всё холодело. Он медленно взял маску и слегка сжал её, внимательно рассматривая знакомую морду и ощупывая серую шерстку. Парень надел себе на лицо маску. Внутри было морозно, потому что Роме приходилось играть… Он не помнил никаких слов Ассоль. Он только помнил слова Ворона. Он помнил, что эти танцы – для мёртвых. Но сейчас он должен был быть прежним. Должен был смотреть в глаза Ассоль и улыбаться, как будто ничего не знал.

– Конечно, – сказал Ромка и поднял взгляд. – Как я мог забыть?

Ветер качнул пламя, и в тени от костра Лис снова ухмыльнулся:

– Вот и славно. Нам скучно без тебя, – хитрец прищурился. – А без тебя, Волчонок, лес будто… тише.

Рома не ответил. Он только сжал кулаки, чтобы не показать, как дрожат руки.

– Мы так давно не играли с тобой! – захихикала Лисица.

– Ну че, в "Глушь"? "Гниль или золото"? – хмыкнул Кабан.

– Дурь! – зашипела рыжая подруга. – Сколько можно в одно и то же?!

– Да-а, Поросеночек… никакой фантазии, – протянул Лис.

Кабан обиженно надулся. А Ассоль тут же взяла внимание на себя.

– Сегодня будет совершенно другая игра… Она интереснее, – девушка улыбалась, продолжая сверлить взглядом Рому. – Она покажет всю твою смелость и… преданность.

Ромке поплохело. Он мог бы задать вопрос, о какой еще преданности идет речь, но парень уже догадывался и не хотел переспрашивать, не хотел сойти с ума…

Ассоль обвилась вокруг Ромкиной руки и нежно поцеловала в щеку, а после обдала ухо парня тихим "пошли". У Ромы мурашки шли по коже. Дыхание Ассоль больше не было теплым… оно было ледяным, как морозная стужа, как коварная метель…

Звери направились к реке. Оглушающая тишина нагнетала. Рому чуть ли не тошнило от страха. Живот больно скрутило, и парень пытался идти ровно, хотя хотелось согнуться пополам. На секунду он замешкался и Кабан, чтобы приободрить, пихнул Рому в бок. Тот застонал от и без того ноющей боли в животе.

– Соплячок! – хихикнул Кабан и поскакал дальше, так что Филатов даже кулак не успел ему показать.

Они спускались к пляжу.

"Сколько всего здесь произошло… И вечер поцелуев с Лилей, и купания с Лёвой…", – Ромка сглотнул.

Перед ними открылась серебристая гладь. Вода казалась тёмным зеркалом, в котором отражались только звёзды, но не лица. Рома стоял на песке, чувствуя, как холод просачивается сквозь обувь.

Ассоль спустилась первой. Кофейная юбка чуть касалась поверхности воды, но не намокала. Девушка протянула руку.

– Пойдём, Волчонок. Ты же помнишь, что вода любит тебя.

Нужно быть послушным. Рома медленно сделал шаг, стараясь не смотреть ей в глаза. Ещё страшнее была сама вода… Парень всё не мог забыть тот багряно-кровавый цвет, толпу нечисти и рогатую тварь, которая впитывала лунный свет. Иронично, что та самая рогатая тварь сейчас стояла перед ним и манила к себе, только в облике безобидной и ранимой девушки в маске агнца.

Рома ощущал взгляд Лиса – колкий, прицельный.

– Или боишься? – раздался над ухом знакомый насмешливый тон. – Боишься, что крылатый друг тебя здесь не найдёт?

Рома вскинул глаза и раздраженно зашептал:

– Что ты несёшь?

– Я? – Лис положил руку на плечо парня, ухмыльнулся и понизил голос так, чтобы его совсем не было слышно для остальных. – Просто думаю, что твои новые знакомства могут плохо кончиться. Птицы ведь улетают, а лес… остаётся.

Лисица подошла ближе с другого бока, скользнула взглядом по лицу Ромы, как кошка по стеклу.

– Вода ждёт. Если долго её злить, она может забрать сама.

Кабан стоял чуть в стороне, но громко хрустнул веткой, как будто напоминая, что за Ромой следят. Сова – неподвижная тень – сказала тихо, почти шёпотом, но так, что Рома всё равно услышал:

– Если войдёшь – станешь её. Если откажешься – станешь их.

"Кого их?!"

– В чём разница? – вырвалось у Ромы.

Ассоль мягко улыбнулась, но в этой улыбке было что-то холодное. И Рома понял: она могла слышать всё.

– Разница в том, Волчонок, что в первом случае ты выбираешь, а во втором – выбирают тебя.

Рома сделал шаг в воду. Холод ударил в кости. Он чувствовал, что должен играть: улыбаться, делать вид, что всё как прежде, быть податливым, но внутри каждое слово Ворона жгло, как предупреждение.

Лис, проходя мимо, наклонился к его уху:

– Интересно, твой друг-отшельник говорил тебе, что вода любит только мёртвых?

Рома едва не обернулся, но удержался. Он уже понял – здесь любое лишнее движение могло стать концом.

Юноша сделал второй шаг – вода дошла до колен. Сердце билось громко, почти заглушая голоса. Он чувствовал, как холод тянет вниз, как будто внутри есть невидимые руки. Маска противно прилипла к лицу из-за холодного пота, покрывшего кожу.

Ассоль повернулась к нему боком, всё ещё протянув руку, но теперь не звала – просто ждала. Лисица, стоя чуть позади, смотрела, прикусив губу, будто ей было важно, как он поступит.

– Ну же, Волчонок, – голос Ассоль стал мягче, но от этого только страшнее. – Мы танцевали с тобой раньше. Почему сегодня ты так медлишь?

В голове Ромы зазвенели слова Ворона: "Никому из Зверей не доверяй. Особенно тем, кто стоит у воды."

Он улыбнулся, стараясь изобразить усталость, а не страх.

– Просто… ноги сбил. С утра… – Рома запнулся. Какого ещё утра? Тут вечная тьма! – Всю ночь бродил по лесу, искал тропинку домой… Так ещё и замёрз! Не хочу простудиться.

Кабан хмыкнул так громко, что эхо прокатилось по воде.

– Домой, значит?.. – проговорил он, и в этих словах была тяжесть, будто он уже знал ответ.

Лис подался вперёд, в голосе липкий сарказм, прокатившийся до самой лесной опушки:

– Уж не к мамочке ли? Ты же знаешь, Ромка… здесь тропинок нет.

Рома изобразил смешок, но внутренне всё сжалось.

– Может, и нет… но я попробую найти. А танцы… – он глянул на Ассоль и выдавил улыбку, – мы ещё успеем.

Её взгляд стал чуть темнее, как вода, в которой она стояла. Но девушка ничего не сказала. Только сделала лёгкий жест рукой, будто отпуская Рому, и отвернулась к реке.

Лис шепнул, проходя мимо:

– Умеешь ты выкручиваться, Волчонок… Похвально, – он замолчал, а следующие слова прозвучали, как мел по стеклу. – Посмотрим, надолго ли.

Рома вышел на берег, чувствуя, что ноги онемели от холода. И всё же он сделал вид, будто ничего не произошло: улыбнулся Лисице, кивнул Кабану. Внутри же было ощущение, что он только что прошёл по тонкому льду, под которым уже поджидала чёрная глубина с костлявыми клешнями, жадно тянущимися к нему.

В лесу прощание со Зверями вышло смазанным и тревожным: никто не улыбался по-настоящему, кто-то смотрел мимо, будто уже забыл о его существовании, кто-то кривил губы в хитрой, почти издевательской ухмылке, от которой у Ромы пересыхало во рту. А кто-то, не говоря ни слова, разглядывал его слишком долго… как пробуешь ягоду, чтобы понять – спелая она или ядовитая. От этих взглядов его мутило. Хотелось отвернуться, сбежать, но он заставил себя продержаться.

Когда все постепенно растворились в темноте, Рома остался на опушке с Ассоль. Лес тихо дышал, только где-то вдалеке хрустнула ветка. Она смотрела на него так, будто чего-то ждала. Слишком открыто, слишком прямо. Рома перебирал в голове темы для разговора – пустые, глупые, безопасные.

– Расстроил ты меня, Ромка… – наконец сказала Ассоль, и в её голосе было что-то, отчего холод полз по позвоночнику. – Я думала, мы похожи. Думала, что только мы можем понять друг друга… Мы оба знаем, что значит боль. Что значит быть лишним. У нас никого нет… кроме нас. Разве не так?

Он сглотнул, пытаясь склеить на лице улыбку.

– Конечно, Ассоль… конечно! – он вдруг схватил её руки, глядя в лицо, но в глубине зрачков видел не зелёный блеск, а бездонную тьму, от которой хотелось зажмуриться. – Ты для меня… единственная. И я для тебя… тоже. Правда ведь?

Её плечи чуть дрогнули, будто от неожиданного ветра. Щёки на миг потеплели.

– Ты же… столько для меня значишь, – выдавил он, играя роль преданного слуги, не знающего правды, а сам внутри дрожал и был готов умереть от страха.

Ассоль мягко, но решительно выдернула руки. Её взгляд стал тяжёлым.

– Прекрати… – сказала она. И в этом слове не было ни капли тепла. Голос обжёг холодом, словно стальной клинок. – Не играй со мной.

Мир качнулся. Лес исчез в молочной пелене. Звуки захлебнулись.

Рома успел вдохнуть – и провалился в тьму.

XXXI. Всё предрешено.

Рома проснулся, как будто его вытащили из глубины воды. Воздух был вязким, тяжёлым, пропитанным чем-то сладковато-гнилым. Он сразу понял – это не обычное утро, вернее… не совсем утро – ночь, как обычно. Рома давно свыкся с тем, что света здесь не будет. Но странным образом темнота уже не слепила его: наоборот, глаза начали различать в ней всё больше деталей.

Лес будто прижался к парню со всех сторон, заглядывая в каждую мысль. Глухой шёпот окружал его, но теперь он был другим. Не хаотичным. Будто кто-то собрал сотни голосов и заставил их говорить в унисон. Слова всё ещё не разобрать, но Рома отчётливо чувствовал, что это про него. Про то, что он сделает. Про то, что он не должен делать.

Он поднялся на ноги, и трава под ним будто ожила – стебли с шорохом повернулись за ним, следя, куда он пойдёт. Даже ветер казался не случайным: каждое дуновение норовило толкнуть его в сторону, заставить свернуть.

Ворон появился тихо, как будто был тут всё время. Не сел рядом – остался чуть в стороне, в тени, где лунный свет не мог коснуться чёрных перьев.

– Лес уже чувствует, – произнёс он, не глядя на Рому. – Ему не нравится, что ты собираешься сделать.

– Отлично, значит, мы всё делаем правильно, – Рома попытался усмехнуться, но в груди стало холодно.

Ворон склонил голову, и на миг его глаза блеснули остро, почти по-человечески:

– Только помни, Ромка… когда Лес злится, он зовёт не только своих духов. Он зовёт всё, что в нём живёт.

Рома сжал кулаки. Он уже знал, что впереди будет опасно. Но до этого момента он не думал, что Лес может сам выйти против него.

Они двинулись вглубь, туда, где ещё не ступал даже сам Рома за всё это время. Здесь деревья стояли так тесно, что приходилось протискиваться боком. Казалось, кора впитывала в себя тепло его ладоней, но от этого становилась ещё холоднее.

С каждым шагом шёпот становился громче. Иногда он сбивался на хрип, иногда в нём проскальзывали короткие, ясные слова – "не ходи", "вернись", "поздно". Рома всё чаще оборачивался, но за спиной никого не было. Рядом был только Ворон, и тот выглядел так, будто слышал то же самое… и делал вид, что слышал.

Иногда из чащи выскакивали какие-то существа: полупрозрачные, вытянутые, со светящимися глазами. Твари не нападали, но смотрели так, будто запоминали его лицо. И почему раньше Ромка их не замечал? Их же точно не было! Он неоднократно бывал ночью в лесу, но таких дряней он точно не встречал.

Они вышли из чащи и минули поле. На склоне к пляжу Рома заметил, что земля покрыта чем-то вроде свежих следов – босые, вытянутые ступни, уходящие в разные стороны. Некоторые были крошечными, детскими, другие – огромными, как будто оставленные человеком ростом с дуб. Следы вели туда же, куда шли они с Вороном.

– Это всё к ритуалу? – тихо спросил Рома.

Ворон чуть дёрнул плечом:

– Лес собирает гостей.

И в этот момент у Ромы закралось подозрение, что "гости" придут не просто смотреть.

Речная гладь напоминала кривое зеркало, и Рома сразу понял – место это теперь совсем чужое, неладное. Казалось, деревья у берега здесь гнулись внутрь, пытаясь заглянуть, что будет происходить в центре реки, а туман висел в воздухе не облаком, а густой ватой, в которой можно было утонуть.

Песок под ногами был тёплым, словно только что здесь что-то прошло… или пролежало. Ворон начал медленно идти вдоль берега, будто проверяя невидимую черту.

Шёпот усилился, обретая странную певучесть – в нём уже можно было различить фразы, но стоило прислушаться, слова распадались на бессмысленный лепет. И всё же у Ромы было стойкое ощущение, что эти голоса спорят о нём.

Вдруг на соседнем берегу, в тумане, стали проступать силуэты – кто-то в звериных масках, кто-то и вовсе без лиц, с пустыми чёрными овалами вместо глаз. Они двигались неторопливо, как во сне, но Рома видел, что круг постепенно сжимается.

– Не смотри на них, – тихо бросил Ворон, даже не оборачиваясь. – Они ещё не решили, гость ты или жертва.

Рома хотел спросить «а кто решит?», но в этот момент один из силуэтов отделился от остальных и плавно двинулся к нему. Шаги были бесшумны, и всё же каждый из них отдавался у Ромы под рёбрами глухим ударом, будто чужое сердце билось в унисон с его собственным.

– Ты это чувствуешь? – выдохнул Филатов.

Ворон только усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья:

– Лес проверяет, выдержишь ли ты, когда он начнёт дышать тобой.

Силуэт, что шёл к нему, вдруг дрогнул, будто наткнулся на невидимую преграду. Остальные фигуры застыли, и туман, наоборот, стал клубиться быстрее.

И уже на том берегу, где стоял Ромка, из этой белёсой мякоти шагнул кто-то новый. Высокий, худой, с длинными руками, он двигался так, будто не шёл, а скользил, не оставляя следов. На лице – выцветшая, потрескавшаяся маска зайца. Серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка; белые короткие волосы были немного всклочены. В целом весь его вид был каким-то неопрятным и неряшливым, а кожа и вовсе – как у мертвеца.

Рома почувствовал, как в груди что-то сжалось, и не от страха – от странного, необъяснимого узнавания. Да… как же? Этого Зверя Рома встречал всего пару раз и уже успел позабыть о нем. Появление Зайца никогда не сулило ничего хорошего: роковое знакомство со Зверями, смерть Лёвы…

Заяц остановился прямо перед ним. Молча. Долго. Слишком долго. Лицо под маской не было видно, только тёмная пустота в глазницах. Но Роме почему-то казалось, что тот смотрит прямо сквозь него.

– Не смотри, – повторил Ворон, но в голосе его на миг мелькнула растерянность.

Заяц медленно поднял руку и, не дотрагиваясь, провёл пальцами в воздухе вдоль Роминого лица. Потом вдруг повернулся к остальным фигурам на соседнем берегу и сделал короткий, резкий жест. И все… отступили.

Ни слова. Ни звука.

Заяц снова взглянул на Рому и, едва заметно наклонив голову, будто без слов передал ему что-то невесомое, а после – растворился в тумане.

Шёпот стих. Песок под ногами остыл.

– Что это было? – спросил Рома, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

Ворон смотрел куда-то мимо и промямлил себе под нос, не обращая никакого внимания на Рому.

– Всё предрешено… Всё… предрешено.

– Что? – вякнул Ромка, с опаской глядя на спутника.

По небу пронесся визгливый смех. Парень поднял глаза к небу и увидел обнаженных девушек, летящих по небу.

– Пошли отсюда. Придем, когда действо начнется… – тихо произнес Ворон.

Оба зашагали прочь и вернулись к опушке леса, к холму.

На вершине холма всё вокруг казалось тише, спокойнее. Лес стоял неподвижно, звёзды мерцали в вышине, как будто ничего не произошло. Рома вдохнул сырой воздух, но внутри ещё дрожали образы: пустые глазницы Зайца, смех в небе, туман, скрывший речную гладь… Сердце Ромки всё ещё учащённо билось, словно боясь отстать от событий.

– Ворон, а ты расскажешь что-то о себе? – резко спросил Рома.

Ворон с прищуром посмотрел куда-то вниз, словно колеблясь, но что-то в нем поменялось, поэтому он даже не стал сопротивляться.

– А что конкретно ты хочешь услышать?

– Ты ведь… тоже в маске ходишь. Значит, тоже из них? Тогда… почему ты один? Почему Лис вечно подкалывает меня из-за общения с тобой?

– У Лиса своя правда, у меня – своя, – тихо начал Ворон. Его слова звучали размеренно, будто шаги по сухим веткам. – Они там, вместе, потому что боятся остаться наедине с тишиной. А я выбрал одиночество. Оно честнее.

Он посмотрел куда-то вверх, в тёмные ветви, словно искал там ответ.

– Я не из них, Рома. Но и не совсем чужой. Вижу их танцы, слышу их смех – и каждый раз думаю: это не жизнь – это спектакль, где актёры давно забыли, что сами мертвы. А я… я не хочу больше играть.

Рома нахмурился.

– Но, если всё это так… почему ты просто смотришь?

Ворон усмехнулся уголками губ, но в глазах его не было веселья.

– Смотришь – значит живёшь. Вмешаешься – и станешь частью механизма. Хранитель, зверь, жертва… выбирай любой титул – суть одна. Клетка. Я слишком долго здесь, чтобы позволить себе ещё одну цепь.

Он замолчал, и Роме показалось, что даже лес прислушался к его голосу.

– Но знаешь, – добавил Ворон едва слышно, почти шепотом, – иногда наблюдатель может указать путь тому, кто ещё способен идти. Даже если сам он уже давно разучился делать шаги.

Ворон опустил голову и на мгновение замолчал, будто прислушивался к собственным мыслям.

– Знаешь, чего я хочу, Рома? – спросил он вдруг, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Не власти, не мести, не игры в этот бесконечный театр… Я хочу только двух вещей: свободы… и покоя.

Рома моргнул, сбитый с толку.

– Свободы? Покоя?.. Но ты ведь не в цепях. Ты же сам говоришь: наблюдаешь, а не участвуешь. Разве это не свобода?

Ворон чуть усмехнулся, но взгляд его оставался холодным.

– О, если бы всё было так просто. Свобода – не там, где нет оков. Свобода – там, где нет хозяина. А здесь, – он обвёл рукой тёмный лес, где в каждой тени словно затаилось что-то живое, – у всего есть хозяин. Даже у ветра, даже у мха. Даже у меня.

Он на миг поднял глаза прямо на Рому.

– А покой… это то, чего нет ни у одного из нас. Ни у Зверей, ни у Ассоль, ни у меня. Здесь каждый вынужден играть свою роль, пока не сотрётся в пыль.

Рома нахмурился, стараясь понять.

– Тогда… что это всё? Если это не жизнь, не смерть, не свобода… что это?

Ворон склонил голову набок, и его голос стал ещё тише, почти гипнотическим.

– Это… вечное между. Полутень. Полужизнь. Полусмерть. Лес держит нас здесь, как мух в янтаре – застывших, но не мёртвых до конца.

Он сделал паузу и вдруг добавил:

– И знаешь, Рома, только тот, кто готов рискнуть – способен изменить это "между".

Ромка сглотнул, будто в горле застрял комок.

Ворон не отвёл взгляда, напротив – его голос стал ещё ровнее, спокойнее:

– Поэтому я и считаю, что это можешь быть именно ты. Ты – тот, кто готов. Я не просто так рассказал тебе о ритуале…

Филатов открыл рот, желая возразить, но Ворон не дал ему это сделать:

– Сегодня его можно сорвать. Если ты решишься… если ты уничтожишь тотем, над которым держится сила Ассоль… – он сделал паузу, позволив словам отзвенеть в воздухе. – Ты освободишь нас всех. И себя.

Рома сжал кулаки.

– Да я ведь даже не знаю, как выглядит этот тотем!

– Ты не ошибешься, – заверил его Ворон.

Юноша недовольно вздохнул, всё не унимаясь.

– Ай, ну… хорошо. Освобожу… И что тогда? Вернусь домой?

Ворон слегка усмехнулся уголками губ.

– Домой… – повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. – Если только у тебя ещё есть дом.

Тишина упала между ними, как снег. Роме показалось, что лес вдруг стал слышать каждую их реплику, что даже деревья задержали дыхание.

Ворон же оставался невозмутимым.

– Подумай, Рома. Подумай о том, что значит для тебя свобода. И чем ты готов за неё заплатить.

Рома не выдержал и отвернулся. В висках пульсировало, сердце бухало так, словно собиралось выпрыгнуть наружу.

– То есть… – он с усилием заставил себя заговорить, – я должен сорвать ритуал? Влезть туда один? Пока вся эта… вся эта нечисть будет на меня смотреть?!

– Да, – спокойно ответил Ворон, словно речь шла о самой простой вещи на свете. – В этом и есть цена.

– И ты… – Рома резко повернулся к нему, – ты что, сам не мог?! Ты ведь всё знаешь! Почему я?!

Ворон чуть склонил голову, словно ястреб, разглядывающий мышь.

– Потому что я – наблюдатель. Моё место – в стороне. Я вижу, слышу, помню. Но не вмешиваюсь. А ты… ты здесь чужак. Ты ещё не успел сгнить в этом лесу. У тебя есть то, чего уже нет у нас: дерзость, сила риска.

Эти слова прозвучали как приговор.

Рома сжал зубы. Его начинало всё до ужаса бесить. Здорово этот пернатый устроился! Остается в стороне, оправдывая себя наблюдателем, а Ромка должен лезть в горящий котел! И где здесь справедливость? Почему Рома должен идти на такие риски?!

– А если меня убьют?!

– Тогда ты хотя бы попробовал. – Ворон говорил мягко, но в этой мягкости была сталь. – Но, возможно, именно в твоём падении и кроется наш выход.

Ромка выругался про себя.

В груди разливалось мерзкое чувство – смесь злости и страха. Всё это и правда походило на подставу. Как будто Ворон нарочно толкал его в огонь, а сам оставался в стороне.

“Сдохнуть ради их глупых идей?.. ну и к чёрту…”, – мелькнула мысль. Но следующая, ещё более мерзкая, вцепилась когтями: “А если именно это и есть единственный выход?”

Поле неожиданно залилось кровавым светом. Он был способен ослепить двоицу, сидевшую на холме. Где-то вдалеке, в густой тьме, уже начинал нарастать гул. Шёпоты, словно дыхание множества ртов, собирались в одну кучу. Лес готовился.

Ворон поднял взгляд, задумчиво посмотрел на алую луну и едва заметно кивнул в ту сторону:

– Пора. Если ты всё же решишься, у тебя будет только один шанс.

XXXII. Волчонок должен грызть!

Рома стоял в тени, вжавшись в сырое дерево, и не мог понять – то ли он спит, то ли всё это и правда происходит.

Над чёрной, маслянистой водой висела фигура – вытянутая, тонкая, с косами, спадающими в реку, как струи дыма. Она не касалась земли, не дышала, но от неё шёл свет… лунный, холодный, как от инея на мёртвой траве. Это была Ассоль. Или то, что ею называлось.

Вокруг, по шею в воде, хороводы водили русалки-сирены – их волосы прилипли к телам, красные глаза светились, как угли, зубы были длиннее, чем полагалось человеку. Они пели. Слова резали слух, будто кто-то кромсал скальпелем тонкие струны. На воде горели синие костры. Огонь не шипел, не дымил – лишь отражался в каждой капле, придавая реке ядовито-морской оттенок.

В небе парили обнаженные девушки с распущенными волосами и громко смеялись. На окраине берегов стояла вся прочая нечисть, которую Рома уже видал: лешие, водяные, черти, домовые и другие – рогатые и безрогие, зубастые и беззубые, уродливые и чарующие. Все шумели, визжали и кричали…

Свет кровавой луны заливал всё живое и мертвое, пронизывал до костей и вводил в некий транс.

– Видишь круг? – тихо спросил за спиной Ворон, указывая на отдельную группу собравшихся прямо под рогатой фигурой. Его голос был, как холодное перо по коже. – Сломаешь его – всё пойдёт не так, как они хотят. Может, рухнет вся её власть.

– А если нет? – спросил Рома.

– Тогда ты умрёшь. Но ты ведь всё равно боишься не смерти, а того, что станешь одним из них.

– Ну, как сказать… – возразил Филатов.

Но Ворон уже исчез, будто растворился во мраке.

"Индюк!", – подумал Рома и сплюнул.

Выбора не было, уход отсюда не имел никакого смысла. Парень шагнул ближе, залез на дерево и пригляделся. Река немного обмелела, а в центре хоровода, на камне, лежал предмет – нечто вроде чёрной маски, украшенной узором из тонких косточек.

Она пульсировала, как сердце. Каждое биение отзывалось в его висках. Он решил не медлить и не оттягивать время, потому что понимал – если будет долго разглядывать весь этот сброд, то точно скончается на месте. Думать долго тоже не стоило, иначе Рома бы сильнее испугался и передумал действовать.

Он спрыгнул с ветви, зажмурился и рванул вперёд в толпу собравшихся зрителей.

– Э-э-э! Чаго там?! – заохал болотник.

– Ай, сволочь! – застонал леший.

Ромка почувствовал, как его схватили за шкирку и распахнул глаза. Перед ним было озлобленное лицо лешего.

– Вот поганец!

Сердце Филатова на миг будто выпрыгнуло из груди от ужаса. Уродливый нос почти утыкался ему в глаза. Леший затряс парня, как провинившегося котенка.

– Верни мне мой гриб, сволочь!

Рома онемел от страха: болотно-кровавые глаза с крошечными зрачками, седая борода до пояса и гнилые зубы, от которых исходил жуткий смрад.

Отвратительное дыхание вновь пахнуло на бедного Ромку. Леший сильнее сжал его и затряс, осыпая проклятьями. Филатов бросил взгляд в сторону и заметил на ноге лесного старика маленький обрубок грибного ствола. Видимо, Рома случайно задел мухомор на теле лешака – и теперь расплачивался за это…

Парень зажмурился. Ну вот и всё – конец. Сейчас его либо сожрут, либо он сам скончается от страха…

Но вдруг хватка ослабла, и Ромка рухнул на песок.

– Ах ты!..

– Ай-ай-ай!!! – раздался противный визг.

Рома открыл глаза: леший уже тряс маленького чертика, жадно вгрызшегося в мухомор.

– А ну верни!

– Это мой гриб! Я его ем!! – заверещал чертик.

Филатов, воспользовавшись заминкой, вскочил и прошмыгнул сквозь толпу, успев вбежать в воду. Та обожгла кожу холодом – Рома прикусил губу и мигом юркнул в прогал хоровода, как зайчишка в норку, пока сирены не успели его заметить. Подбежал к камню, схватил маску и…

И опустил взгляд – маска была тяжёлой, тёплой, будто живой. Поверхность дышала под пальцами, словно кожа. Узоры из тонких косточек переплетались, образуя линии, которые он… знал. Знал так же, как свою собственную ладонь. Он замер – и сердце кольнуло болью. Линии на маске повторяли черты его лица. Скулы. Излом бровей. Даже лёгкая асимметрия губ – будто кто-то долго и тщательно вырезал из чужих костей его собственный облик.

На мгновение Роме стало нечем дышать. Он держал в руках себя.

И в ту же секунду всё вокруг взорвалось криками. Вода взметнулась стеной; из глубины вырвались руки – костлявые, обросшие мхом. Сирены бросились к нему, визжа так, что звёзды над головой дрожали, будто тоже боялись. Костры вспыхнули ярче, и вдруг стало видно, что по дну реки ползут фигуры в звериных масках – они шли к нему, вытягивая когтистые пальцы.

Маска в руках была тяжёлой, как камень. Она дёргалась, будто пыталась вернуться на камень сама. Рома застыл на месте, как перепуганный зверек, на которого несется фура. Внезапно он ощутил, что его пальцы утопали в чем-то мокром и склизком… Филатов бросил взгляд и увидел, что маска пульсирует, как сердце.

Мир сузился до влажного запаха, до тяжести в ладонях; и в следующий миг это уже не было керамикой – его пальцы вязли в тёплой мякоти, редкая шерсть щекотала между пальцев. Рома думал, что руки дрожат от страха – но дрожала правда, и она казалась материальной. Кто-то за его спиной захлопал в ладоши, но звук был далёким, будто из другой жизни.

Бегущая нечисть замерла. Рома ошарашенно смотрел по сторонам, ища просвет, чтобы юркнуть сквозь толпу и сбежать, но вокруг не было выхода.

– Ешь, – прозвучал утробный голос, как приговор, откуда-то свыше.

Он поднял взгляд и увидел рогатую тварь, нависшую над ним. В горле пересохло; мелькнула мысль – убежать, крикнуть, ударить. Всё было бы лучше, чем это. Но вокруг – черти, звериные маски, лешие, русалки-сирены и прочая нечисть, ужасающую внешность которых невозможно описать. Они знали Ромкины слабости лучше, чем он сам.

Что значит "ешь"? Съесть этот кусок сырого мяса?!

Он вгляделся – синюшный мёртвый глаз, бледно-розовая кожа, стягивающая мягкую плоть. Лапки, носик… похоже на зайчатину. Парня чуть не вырвало.

– Волчонок должен грызть, – мягко отчеканила рогатая тварь, и голос её скрежетал, как мел по стеклу.

Филатова ослепили яркие глаза твари. Он не мог поверить, что это была Ассоль… милая, нежная Ассоль.

Рома перестал ощущать песок под ногами, воду по колено. Он не чувствовал тела – только мокрую от мяса ладонь.

Толпа выжидала. Слышались чудовищные возгласы, смешки, как у гиен, недовольный рык. Ноги дрожали, сердце пропускало удары, в ушах звенело. Перед глазами всё плыло.

Мясо было мягким, пахло луговиной и горечью железа. Кровь проскользнула по коже – тёплая, липкая, оставив тёмные разводы. Рома почувствовал, как внутри что-то рвётся – не только от ужаса, но и от унижения: принять – это означало разменять себя на одобрение, увязнуть в этом болоте.

– Волчонок должен грызть… Волчонок должен грызть… – повторяла толпа всё громче и громче.

Рома обездвижено стоял, как прибитый гвоздями, и смотрел на склизкую, липкую плоть в руках. Ему показалось, что мясо стало пульсировать, как его сердце. Парень другой рукой прикрыл рот, чтобы сдержать рвотный позыв.

– Волчонок должен грызть! Волчонок должен грызть!

Голова раскалывалась, крики били по вискам, становилось душно, руки тряслись. Неужели это конец? Может, он добровольно отдаёт душу? Становится частью Леса? Слугой Ассоль? И теряет не человеческое, а человечное?

Ромка хотел бежать, но ноги будто увязли в иле. Он хотел бросить мясо – пальцы не раскрывались. Филатов медленно поднял сырую плоть к лицу. Нос защекотал запах ржавчины и гнили, хотя на вид мясо оставалось румяным.

Ком полез из самого желудка и застрял в горле – Рома тут же прикрылся рукой, а после закашлял.

– ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ!

Он прижал мясо к губам. Мысли метнулись: лучше умереть, чем это сделать. Но безудержные возгласы становились плотнее, как заговор. Глаза под масками впивались, клыки облизывались, толпа ждала. Рома зажал нос и закрыл глаза.

Зубы вонзились в плоть. Слабый, скользкий укус – и запах крови вспыхнул ярче, как вспышка. Тело вздрогнуло от тошноты. Мир сузился до этого мгновения, до меди на языке и до приближающегося крика, которого он никак не мог издать.

Он сглотнул. Это действие заняло у него столько же, сколько целая жизнь: глоток – и с ним облегчение, и потеря. Рогатая тварь улыбнулась – не просто улыбнулась, а отметила его, как помет. Круг ответил каким-то низким, довольным звуком: принятие.

Рома не мог сказать, проглотил ли он мясо осознанно или позволил связке мышц сделать свою работу. В любом случае вкус остался: железо и дикая горечь. И Филатов понимал, что этот вкус теперь будет жить в нём дольше, чем любые слова.

Когда руки ослабли, и сырая плоть плеском плюхнулась в воду. Рома глядел на свои дрожащие, кровавые руки.

Внутри что-то сползло вниз, тихо и необратимо. Рома почувствовал холод: не от воздуха, а от осознания, что точка невозврата стерлась. Он держал в ладонях пустоту, которую ещё не успел осознать.

– Теперь ты наш, – прошептала рогатая тварь. Это было не обещание. Это было заявление.

Рома сжался, как грызун под когтями кошки. Он рванул прочь, ноги скользили, в ушах бились ненавистные голоса и шёпот. Что-то схватило его за лодыжку и потянуло вниз – вода стала ледяной, дыхание вырвалось из груди.

Вспышка. Луна заслонилась облаком. Мир погас.

Он вывалился на берег, кашляя и сжимая грудь ладонью, надеясь успокоить сердце. Вокруг – тишина. Ни криков, ни чертей, ни костров. Лишь чёрная река, такая же, как прежде.

И в темноте, между деревьями, блеснули два глаза.

– Теперь ты понял, – сказал Ворон. – Это не работает.

Рома сидел весь в мурашках на влажном песке, хватая ртом воздух, будто вынырнув из кипятка. Холодный пот вперемешку с речной водой покрыли его кожу, как липкая слизь. Грудь всё чаще вздымалась и опускалась, в голове сидела оглушающая тишина, и парень почувствовал, как онемел от пережитого ужаса.

– Теперь ты понял, – снова раздалось из темноты. Ворон стоял неподалёку, не приближаясь, как будто боялся запачкаться в его грязи и страхе.

– Понял?! – Рома вскинулся, чувствуя, как в груди поднимается злость и ужас от увиденного. – Я.. я-я ч-чуть не сдох! – губы дрожали, зубы стучали. – И-из-за твоего и-идиотского п.. п-плана!

– Это был единственный способ проверить, можно ли её ослабить, – ответил Ворон спокойно. – Теперь мы знаем, что нет.

– "Мы"?! – Рома вскочил, сжимая кулаки. – Т-ты в-о-ообще хоть… что-то делал, кроме как стоял и… с-с.. смотрел?!

– Я жив потому, что выбираю, когда действовать, – Ворон говорил ровно, но в его голосе будто звенела сталь. – А ты жив, потому что я позволил.

Рома хотел что-то сказать, но ком в горле не дал выдавить ни слова. Внутри всё пылало и даже сгорало от ярости. Как этот поганый индюк мог так его подставить?! Почему Ромка вновь стал участником ритуала?!

– Почему… почему?! – вскрикнул он, чувствуя, что ноги всё ещё дрожат.

Ворон вопросительно склонил голову.

– Ты… ты меня подставил! Я снова попал в чёртов ритуал!!

– Этого я не мог предугадать…

Рома в очень грубой форме подметил, что Ворон врет – тот остался невозмутимым.

– Я стоял и жрал это вонючее мясо! Как… да… я!.. – Филатов осекся и сжался в комок, спрятав голову в коленях.

И снова тишина. Ворон будто бы принял Ромкин страх и позволил ему выплеснуть весь свой ужас и просидеть беззвучно какое-то время.

Дыхание постепенно налаживалось, сознание приходило, а парень ощутил свое тело. Сердце, что ещё минуту назад стучало так, будто хотело вырваться из груди, начало отбивать более спокойный, редкий ритм; каждая волна страха отступала чуть дальше от живота.

Мышцы, зашедшие в судорожную оборону, понемногу расслаблялись: плечи опустились, руки перестали дрожать, пальцы чуть разжались. Тошнота, что держала его как птицу в клетке, ушла в горло – он глубоко прокашлялся, и кислотная горечь почти ушла. По коже пробежало тепло – не уют, а просто движение крови, возвращение тела из режима угрозы к живому состоянию. Рома почувствовал, что может снова ориентироваться: глаза фокусировали пейзаж, звуки стали ближе и не такими рвущими виски.

Но в ладонях ещё трепыхалась память: липкая тёмная соль на коже, запах железа, раздражение в рту и тяжесть на языке. Они не уходили мгновенно – словно шрам, который видно, даже когда боль прошла. И в этом спокойствии оставался тонкий, скользкий страх: знание, что внутри него что-то сместилось.

Наконец Ворон заговорил, сделав шаг в сторону леса:

– Теперь у нас остался только один путь. И тебе он не понравится.

– Один путь? – Рома всмотрелся в него, ожидая услышать ещё какую-то безумную идею. – И что же? Опять сунуться в пасть всем этим тварям?

Ворон чуть наклонил голову, и в свете бледной луны его маска казалась лицом хищной птицы, готовой вцепиться когтями.

– На этот раз – не в пасть, – произнёс он тихо. – На этот раз – на её трон.

– Что?

– У Леса есть только один хозяин. Хранитель. И чтобы его сменить… – Ворон на мгновение замолчал, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. – Нужно, чтобы кто-то другой взял на себя его место.

– Ты хочешь, чтобы я… – Рома осёкся. – Да пошёл ты!

– Я хочу увидеть, чем всё закончится. И для этого нужен ты, – перебил его Ворон. – Но другого способа нет. Я пытался найти – не нашёл. Ты можешь не верить, можешь кричать, что я тебя подставляю… но, если мы ничего не сделаем, ты всё равно здесь останешься. Только уже в маске.

Рома отвернулся, но в голове уже пульсировали слова: на её трон.

Почему-то от этого словосочетания было не столько страшно, сколько холодно. Как будто кто-то невидимый уже примерял его на роль.

XXXIII. Тропой к концу.

Влажная трава. Мрачное, темно-синее небо. Солнце так ни разу и не взошло.

Тишина поднималась из-под корней, из-под сырых камней, из-под каждого комка земли и обволакивала всё вокруг бледной, липкой пеленой. Ни птиц, ни сверчков. Пустота.

Рома сидел на сырой поляне и не знал, сколько времени прошло. Время могло замереть час назад или неделю назад – разницы не было. Всё будто стало картонным, фальшивым. Ноги затекли, язык жгло от мерзкого послевкусия сырой зайчатины.

Вокруг было странно спокойно. Слишком спокойно. Как будто и не было ни кровавой луны, ни рогатой твари, ни мерзкой нечисти у реки. Только глухой шум в голове – как после удара. Воспоминания больше не держались цельным куском: расползались дымом, исчезали… и возвращались едкими, болезненными вспышками. Гул, крик, смех – всё вперемешку, как в кошмаре.

Рома оглядывался в поисках чего-нибудь живого, настоящего… Ничего. Даже собственное дыхание будто растворилось. На мгновение ему показалось, что он оглох.

Где-то глубоко внутри что-то царапнуло. Рому слегка затрясло, как от озноба. Проклятые воспоминания снова вспыхнули – парень зажмурился, чтобы хоть что-то перекрыть. Он резко поднялся, ноги тут же пронзило мелкими иголками. Сглотнул.

Пошёл – без направления и без цели. Лишь бы перестала болеть голова.

Он поднялся на небольшой холм – и в нос ударил запах сырости и давней гари. Лес не сопротивлялся: наоборот, будто сам расступался, позволяя ему пройти, словно понимал, что перед ним сейчас пустая оболочка. Ромка шёл, прислушиваясь к собственным шагам – странно громким в этом удушающем беззвучном мире. Каждый шаг будто отдавался эхом.

Когда деревья отодвинулись, и показались первые облезлые синие домики, до боли знакомая проржавевшая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ", ноги замерли сами собой

Ромка вдохнул запах старой древесины – и что-то хрустнуло внутри.

Лёва.

Имя вспыхнуло без предупреждения – ярко, больно, почти обжигающе. Как если бы кто-то дотронулся раскалённой проволокой. Рома слабо улыбнулся – еле ощутимое тепло скользнуло по груди. На секунду ему даже показалось, что по кронам прошёлся рассвет…

Но это всё только кажимость. Мираж. Помутнение рассудка. Какой ещё рассвет, когда Лёва уже…

Рома поморгал – мир остался таким же мрачным. Он лениво перелез через забор, приземлившись тяжело, как медведь после спячки. Дул холодный, недобрый ветер, и домики казались совсем вымершими. Ромка шёл мимо увядших синих построек, закрывал глаза на секунды, стараясь вспомнить первый день: солнце, тёплый ветер, их с Лёвой смех, их азартный интерес к заброшенному месту…. Но тепла уже не вернуть.

Будь Лёва рядом – даже вечная ночь не давила бы так сильно. Ноги сами вывели Рому к актовому залу. Дверь жалобно скрипнула. В глубине сцены всё так же стояло расстроенное фортепиано.

Рома поднялся на сцену, провёл пальцем по пыльной крышке.

– Да-а-а… Давненько тебя никто не открывал, – хмыкнул он и поднял крышку.

Первые клавиши лишь глухо чавкнули, будто даже звук умер вместе с Лёвой.

Рома сел на стул и выдохнул:

– Вот мы и остались, да? Одни.

Он перебирал клавиши – пустой стук, будто фортепиано само отказывалось звучать без своего прежнего "хозяина". Ромка всегда чувствовал, что Лёва играл не просто музыку – он разговаривал. И теперь инструмент молчал, как будто горевал вместе с Филатовым.

– Это моя вина?.. – тихо спросил он. – Я ничего не замечал. Не дал ему сказать… И опоздал. Не спас…

Фортепиано молчало.

– Я мог!.. – голос сорвался.

Рома резко поднялся, спрыгнул со сцены и выбежал наружу. Было невыносимо думать о Лёве. Его не хватало, больно, до рвоты. Но был ли Ромка правда виноват?.. Или просто слишком поздно понял?

Мысль, идущая вопреки логике, сама шевельнулась: а может… он не умер? Может, он тоже где-то здесь? Бродит в звериной маске? Смотрит?..

В кустах мелькнуло что-то тёмное.

Рома дернулся.

– Лёва?..

Сердце ударило так, что стало больно. Это он?.. Это обязан быть он… Рома понёсся за движением – почти на инстинктах, как зверёк по следу. Но возле кустов никого.

Шорох за спиной.

– Дурак! Если это ты, то… – внутри вспыхнуло озорство, отчаянная надежда.

Он обернулся, но там никого – только вновь промелькнувший силуэт. Рома рванул за ним. Темный силуэт испарился. Филатов обнаружил себя между бирюзовой вожатской и синей спальней одного отряда… Рома всё отчетливо помнил, как вчера: как они с Лёвой бродили здесь в полной темноте и с волнением рассматривали фотографии детей, читали вырезки из газет… Дверь синего домика тихо скрипнула, и Филатов обернулся.

– Очень смешно, Лёв.

Рома зашел внутрь. Пахло сыростью и мышами. Парень уже давно привык к темноте. Из мрака выплыла стенгазета: "Наш отряд – дружный отряд!". Фотографии облезли, лица побелели, глаза выцвели. Под снимками подписи: "Лёша, 16 лет. Самый ловкий", "Оля, 16. Поёт, как соловей"…

Рома дальше осторожно шел по скрипучему полу и замечал те самые пожелтевшие плакаты, покосившиеся шкафчики, старые тряпки на гвоздиках, сломанные кровати. Всё казалось замершим, как будто люди ушли отсюда более двадцати лет назад.

– Брр! Как тут сыро… Даже не верится, что когда-то здесь спали дети, – послышался голос.

– Ну они явно спали не с разбитыми окнами, – фыркнул Ромка.

Что?..

Тело будто парализовало: что-то повторилось. Но и не это главное… Неужели это был?..

Рома даже вдох сделать боялся – вдруг растворится, исчезнет шанс, исчезнет чудо. Парень медленно повернулся. Сладкая надежда одурманила разум и… тут же рассеялась, разбилась вдребезги, как самая дорогая ваза.

Перед Филатовым стоял, конечно же, Лис. Разочарование накатило Рому ледяной волной. Как он мог подумать? Как он мог позволить себе надеяться?

– Просто исчезни, – прошипел Рома.

Лис стоял, скрестив руки на груди, а на лице красовалась, как обычно, ухмылка.

– Ты ведь совсем не меня хотел увидеть, верно?

Ромка промолчал и отвернулся.

– Я вообще-то тебя спрашиваю, Ромашка, – промурлыкал Лис.

У Филатова не было никаких сил отреагировать так, как он привык – ярко, эмоционально. Не было никаких сил сказать какую-то гадость Лису или послать его куда подальше. В ответ сорвалось лишь тихое:

– Почему?

Лис вопросительно выгнул бровь. Рома спросил вновь:

– Почему вы – мертвые – ходите по земле, а он – нет?

Тишина. Даже ухмылка исчезла с хитрой физиономии.

– Интересно, что ты только сейчас об этом спросил, – протянул Лис. Потом, чуть тише, – Всё просто. Мы таких не трогаем. Он не хотел видеть. Не просил. Просто сорвался.

Он замолчал и добавил:

– Его звала тишина. Лес таких не держит.

Оба встретились взглядами. Впервые Лис был так серьезен.

Филатов отвернулся и стал медленно бродить по спальне, рассматривать то, что уже давно успел рассмотреть – только бы отогнать боль. Под ногой что-то зашуршало. Он опустился на корточки, поднял с пола фотографию и начал вглядываться в неё: парень с гитарой – огненные волосы, нахальный прищур, азарт в глазах… Что-то в нем настораживало. Он был похож на кого-то.

Рома развернул снимок и на обратной стороне было написано:

Сожжен в 1986. Пламя – это тоже свет.

На плечо внезапно упала рука Лиса – тот опустился рядом.

– Ну… когда-то я был огоньком. Теперь – так, тлею, – глаза вспыхнули. – Но тление – тоже свет.

Ромкин взгляд бегал от фотографии к Лису. Глаза… Да, это то, что могло приковать внимание. Желтые, янтарные, как сочный мед, и такие огненные…

– Это… правда ты?!

Лис рассмеялся своим бархатным голосом:

– Считай это автографом, – он придвинулся ближе, одной рукой зажал Ромины пальцы на фотографии, а другой коснулся его лба.

Рома почувствовал, как мир стал мутнеть и проваливаться.

– Стой!.. Расскажи мне…

И всё погасло.

XXXIV. Предел: срыв и исповедь.

Рома уже не помнил, как давно он бесцельно бродил по окраинам Соснового Бора, по всем тем знакомым местам, в которых когда-то отражался светлый луч его детства…

Сейчас здесь уже было не видать ни единого проблеска чего-то светлого и внушающего надежду. Вечная тьма. Любимые места стали теперь неузнаваемыми и будто бы чужими в этом мраке. Единственным источником света были луна, похожая на гнилое яблоко, и острые звезды, недобро поблескивающие на ночном покрывале темного бархата.

Ромка чувствовал себя обескровленным, раздавленным и выжатым. Всё вокруг фальшивое… И лес, и река, и озеро, и вся эта тишина… Хотя, какая еще тишина? Всё вокруг шепчет. Смеется. Зовет. Плачет. Насмехается. Ревёт.

Грудь сдавливала неведомая сила, сердце стучало неровно, дыхание сбивалось и было рваным. На языке присутствовал металлический привкус и мерзкое послевкусие сырой зайчатины, а в горле пересохло. Тело Ромки покрыл липкий холодный пот, и парня бросало то в жар, то в холод, когда он всё больше перебирал всевозможные мысли.

…пусто. Совсем пусто. Я же дышу, да? Сердце бьётся? Бьется. Душно.

Они смотрели, они ждали… Ворон – он же знал, что всё сорвётся. Знал и молчал. Лис усмехнётся, я уже слышу его усмешку. Ассоль светилась… светилась, как будто это ей всё в радость, её власть… да что я вообще тут делаю?!

Нет, я не хочу. Не хочу. Не буду. Никто не вправе решать за меня. Я не кукла. Я не… не…

Ромка рухнул на землю и весь сжался. Он чувствовал себя, как загнанный в угол зверек. Он был вынужден дожидаться своего часа, ведь… другого выхода не было?

В голове гудели слова Ворона:

"…но, если мы ничего не сделаем, ты всё равно здесь останешься. Только уже в маске".

И правда всё равно останусь?.. Неужели финал один? Нет… я не позволю…

Шёпот и прочие лесные звуки стали громче. Они обострялись и всё с новой силой долбили по вискам, проникали внутрь и окутывали не только разум, но и всё Ромкино тело.

Только шум. Вечный шум. Лес шепчет, река хохочет, ветки трещат – будто они все говорят обо мне. Обо мне, обо мне, обо мне… Да замолчите же вы! Замолчите! Замолчите!!

Тучи сгущались. Рома бросил взгляд в сторону соснового леса.

А она стоит. Стоит, ждёт. Ждёт меня. Из века в век ждёт… чтобы я упал. Чтобы я…

Он не собирался мириться с тем, что должен стать жертвой. Но чувство безысходности не давало покоя: душило своими петлями и стягивало грудь. Горькое осознание, что ничего нельзя было изменить, перевешивало пустые надежды. Или… всё-таки можно спастись?

Внутри что-то сорвалось и со свистом полетело вниз.

Убить. Вот и всё.

Просто взять – и убить её. Разжать эту петлю. задушить, разорвать, сломать.

И тишина. И всё кончится. Всё кончится…

Гром. В глазах мерцало. Кто-то отвратительно играл на расстроенной скрипке и терзал её порванные струны. Зрачки расширились. Рома судорожно сжимал кулаки. Челюсть сводило, зубы трещали. Он залился неестественным хохотом.

Да. Да! Я не их хранитель. Я не их раб. Я не их волчонок. я… Я человек. последний человек здесь. И я докажу это.

Ассоль. Ассоль!! Я иду. Слышишь? Я иду…

Закапали первые капли – и небо сразу обрушилось проливным дождём. Рома поднялся и рванул в сторону леса, сразу споткнувшись и с грохотом упав на землю. Грязь в рот, камни в колени. Он встал и побежал снова.

Бежал – и ничего не видел. Перед глазами всё прыгало серыми вспышками, дыхание рвалось клочьями. Он спотыкался и падал почти на каждом шагу. Снова упал – лицом в холодную жижу, хрипя и давясь мокрой землёй. До чего же жалким был его вид: грязь в волосах, кровь на губах. Он захрипел, плюнул и пополз вперёд. Оперся о дерево, встал – и опять побежал, шатаясь. Ноги цеплялись о корни, ветки били по лицу, будто когти. Грудь разрывало от боли, сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит наружу.

В голове звенело: беги, беги, беги!

Где-то внутри всё оборвалось, и бег уже не принадлежал ему самому. Ноги выбивали рваный ритм по размякшей земле. Руки цеплялись за воздух, как будто Рома мог схватиться за него и удержаться. В ушах грохотала кровь.

Дождь барабанил по голове, будто кто-то смеялся и хлопал в ладоши. Лес растягивался, тянулся, казался бесконечным. Каждый ствол деревьев будто двигался ближе, склонялся, подталкивал его вперёд.

"Убить её… задушить… чтоб не мучила… чтоб всё кончилось…", – мысль колотилась, сбивалась, превращалась в обрывки слов, которые он сам шептал сквозь зубы.

Дышать стало невозможно. Лёгкие рвало изнутри, дыхание заходилось всхлипами, как у загнанного зверя. Губы горели солью, а рот полнился железным привкусом крови – он не заметил, как прикусил язык.

Вдруг показалось, что кто-то идёт рядом. Чьи-то шаги, чьи-то тени, силуэты в масках – мелькали между деревьями, то сбоку, то сзади.

Рома огрызнулся вслух:

– Уйдите! УЙДИТЕ!

И сразу понял – это он кричит не на них. Он кричит на сам Лес.

Ноги сами вынесли его к заброшенному лагерю. Он, не соображая, куда бежит, вцепился в ржавый забор, перевалился через него и с грохотом рухнул на землю. Поднялся, шатаясь, и снова бросился вперёд – туда, где среди чёрных, обугленных стволов пряталась мёртвая поляна, на которой ничего не росло.

Он вывалился на неё, весь в грязи, дрожащий, с ободранными руками. Дождь смыл с него всё человеческое, оставив только рваное дыхание и пустые глаза.

И тогда он увидел её.

Ассоль стояла на мертвой поляне, а дождь как будто её не касался. Тонкая, бледная, с мокрыми волосами, которые стекали по платью. Она смотрела на него так, будто знала, что он придёт. Будто ждала.

В Роме всё сжалось, и вместо слов вырвался рык. Он рванулся вперёд, сбивая девушку с места. Они рухнули, и Рома прижал Ассоль к мокрой земле, вцепившись в горло девушки. Пальцы дрожали, но сжимали всё крепче, с каждым вдохом и каждым рывком его груди.

– Сдохни же ты!! Сдохни! – кричал Рома. Его глаза обезумели. В них было что-то звериное, животное…

Ассоль не сопротивлялась. Не царапала, не толкала, не кричала. Она лежала, как брошенная кукла, и только плакала – тихо, беззвучно, с каплями, которые не отличить от дождевых.

Эти слёзы и сломали его. В голове треснуло – сухо, чисто, как ломается тонкая ветка. Грудь рвануло болью, будто Рома наконец вдохнул, но воздух был слишком холодным, слишком острым. Пальцы предательски разжались. Лёгкая дрожь прошла по запястьям… и он отпустил. Затем опустил руки – будто они вдруг стали чужими. Рома замер.

Ассоль осталась лежать, глядя в небо, и её глаза не были полны ненависти. Только усталость. Капли дождя перемешивались с её слезами.

– Наконец… – прошептала она. Даже не к Роме, а в пустоту. – Ты хотя бы попробовал.

Рома плюхнулся в лужу, вцепился ногтями в землю и зарычал:

– Закр-р-ой рот!

Ассоль откашлялась. Её шея была вся в грязи после Ромкиных рук. Парень всё ещё тяжело дышал, пальцы горели от судороги, и ему казалось, что на руках у него остался след от её шеи. Он отвёл взгляд, не в силах встретиться с её глазами.

Но Ассоль вдруг заговорила. Голос её был тихим, ровным, а дождь вокруг звучал вместо пауз.

– Ты думал, что убьёшь меня… и освободишься? – она повернула голову к нему, и в её взгляде не было укора. Только бесконечная усталость. – Но я же давно мертва, глупыш. Убить тут больше нечего.

Его передёрнуло. Дыхание сбивалось от ярости.

– Тогда что… что ты такое?! – он сжал кулаки, будто хотел этим жестом вернуть себе уверенность. – Почему они… все эти твари… пляшут вокруг тебя, будто ты богиня?!

Ассоль закрыла глаза, на её губах появилась слабая, кривоватая улыбка.

– Потому что они не знают, что я пленница. Потому что слишком долго видят во мне то, чем я никогда не хотела быть. – Она вздохнула, и в её голосе скользнуло что-то похожее на нежность. – Никто никогда не спрашивал, чего хочу я.

Рома молчал. Ему показалось, что земля под ним проваливается.

– Ты не понимаешь… – Ассоль поднялась на локтях, её волосы прилипли к грязи. – Каждый человечишка, что приходил до тебя… думал, что он главный, что он может всё остановить. Но они все ломались. Все.

Капли дождя сильнее забарабанили по земле и по листьям.

– Одни убегали в петлю, другие бросались в реку, кто-то закалывал себя стеклом… Глупцы.

Она невесело хмыкнула.

– И, как ты уже догадался, никакие они не твари, а те, кто тоже страдали. Как и я, как и ты…

Сверкнула молния. Грохот раздался над мёртвым лагерем.

– Бедные ребятишки, которые нашли утешение во мне… Они даже не понимали, что, убив себя, в любом случае отдавали мне свои души…

Врёт, врёт… она врёт. Она убийца. УБИЙЦА

Ассоль продолжила:

– Ты смотри-ка: и Кабан, и Сова, и Лисица… Все они изначально были слабы духом и ломались быстрее, чем я успевала что-то сделать. И только Лис с Вороном – два старых приятеля – отличились.

Ромка боялся вздохнуть. Ассоль было не остановить. Слишком долго она молчала.

– Твой новый пернатый друг, пожалуй, оказался самым разумным, – девушка прищурилась, словно вспоминала. – Он не пытался бросаться в петли, не рвал себя когтями, не упивался жалостью к себе. Он просто… отошёл в сторону,

Ассоль вдохнула сырой воздух и продолжила.

– Он умер не телом, а выбором, когда позволил Лесу проглотить себя в молчании. – Девушка едва заметно улыбнулась. – Так что твой Ворон – не человек и не лесной дух, а тень, которую никто не помнит живым.

Её глаза на мгновение загорелись странным уважением.

– Ворон понял, что любое движение в этом лесу – часть ритуала. Что даже отчаяние, даже твой бунт против меня – лишь новые звенья одной цепи. И он решил наблюдать. Не вмешиваться. Не давать мне поводов.

Рома опешил:

– Но он же сам сказал… что хочет всё это прекратить!

Ассоль чуть наклонила голову.

– Ненавидеть и вмешиваться – не одно и то же. Он выбрал молчаливую ненависть. Это проще, чем рвать когтями воздух. Его сила в холоде. А Лис… – она усмехнулась криво, почти с горечью. – Лис всегда был другим… Он единственный, кто попытался обмануть меня. Решил, что если сам шагнёт в огонь, то будет свободен. И это стало началом его жажды – жажды игры.

Она усмехнулась:

– Но свобода, Рома, не в огне.

Долгий тяжелый взгляд пронзил юношу, как стрела с ядом.

– Ты ведь думаешь, что отличаешься от них? – Ассоль говорила мягко, параллельно заплетая косу. – От Лёвы. От тех, кто резал себя стеклом…

Знакомое имя оглушило Рому. Только не оно… Он закрыл уши и сжался:

– Замолчи.

Ассоль чуть приподняла подбородок.

– Но ты только что делал то же самое. Просто по-другому.

Ассоль затихла. Она сощурилась, глядя на землю, а затем достала что-то из маленькой барсетки и протянула Роме.

– Ты ведь однажды держал это в руках.

– Что?.. – Рома вздрогнул, опустил руки и взглянул на вещь. Колода карт. "Глушь".

– Надежду. Помнишь? В той глупой игре. Ты там храбрился, что не отдашь её. Что не позволишь сломать себя…

Она склонила голову, поедая Ромку взглядом.

– А сейчас… ты сам её душил.

Дождь вдруг будто вспомнил о своём существовании и усилился. Капли забарабанили по листве – сначала редко, потом всё гуще, всё злее. Вода стекала по Роминым пальцам, смывая грязь, но ощущение чужой шеи под ними не исчезало.

Рома сглотнул.

Девушка посмотрела прямо ему в глаза:

– А я всегда оставалась. И это хуже смерти, – Ассоль постучала ногой по поляне. Вода в лужах задрожала, а мокрый мох по краям обугленной земли отозвался глухим, вязким звуком, будто под ним была не почва, а что-то мягкое и тёплое.

Гром прокатился по небу, но не ударил – только напомнил, что он здесь. Ветер пошёл кругом. Не вперёд, не в сторону – по кольцу. Листья закружились над поляной, не смея улетать выше деревьев, будто граница была проведена невидимой рукой. Между стволами что-то едва заметно колыхнулось. Тени, вытянутые молнией, легли на землю длинными пальцами. Казалось, деревья наклонились ближе – не шумя, не скрипя, просто слушая. Рома поджал колени.

– Ты хочешь знать, кто действительно это начал? – медленно произнесла Ассоль и оглядела мхи, пни, деревья и коряги.

– Они?.. – буркнул Ромка.

В ответ лес не зашумел. Он замолчал. Даже дождь стал тише, словно боялся перебить. И в этой тишине было что-то слишком осмысленное.

Молния разорвала небо над поляной. Свет на мгновение сделал деревья белыми, безжизненными, как кости. Тени исчезли, а затем вернулись толще и темнее прежнего.

– Да, Ромка… Сейчас тебя ждет долгая история… – Ассоль пододвинулась к нему.

Её пальцы коснулись его лба – холодные, как вода в глубокой реке. Рома дернулся. В тот же миг гром не ударил – он взорвался. И мир будто раскололся.

Глаза пронзил свет.

XXXV. Пляски смерти.

Когда тает снег и пробуждаются корни, Лес открывает глаза.

Так говорили старые женщины в селе на краю чащи: "Не земля цветет – это Лес дышит, и каждый вдох его стоит чьей-то крови". С приходом весны племя устраивало обряд – не ради богов или солнца, а ради Леса, чтобы он принял плодородие, не забрал скот, не утащил детей, не вскрикнул ночью под корнями.

И он требовал Избранную.

На лесной поляне собрались юноши со старухой, которая знала все тайны природы и научала сынов своих порицаниям. Юноши топотом обозначали биение Весны, биение Сердца Леса. Старуха же обивала поклоны земле.

На поляну стали постепенно выходить и другие представители племени: девушки в красных одеяниях, заклинавшие ритмом жестов и движений ритуального действа умилостивить Лес. Юноши и девушки собирались в хороводы, танцевали, играли на музыкальных инструментах, исполняя одну какофоническую мелодию с мотивами славянского фольклора. Затем начинались игры и прочие забавы…

И тут стали выходить старшие, а за ними и самые приближенные к Старейшему-Мудрейшему. Приближенные вывели старика с длинной копной жемчужных, седых волос и бороды до пят. Кожа на ручонках старичка вся скукожилась, как курага. Ладони подрагивали.

Старейший-Мудрейший смотрел ввысь, где кроны деревьев давали путь солнечному свету и голубому небу. Глаза Старейшего были широко раскрыты, а зрачки сужены. Приближенные помогли старику опуститься на колени, и тот медленно склонился к земле, а после – поцеловал. Затем те же подняли Старейшего, и тот стал тянуться к небу, пока остальные соплеменники выплясывали землю.

Вспыхнул костер. Племя исполняло безумный танец в честь своего слияния с Лесом.

На середину вышли девушки, водившие хоровод. Они пели и смеялись, но не сбивались с ритма. Всё четко. Но тут одна из них оступилась – упала. Никто не заметил, и она быстро вернулась в круг. Снова упала. Стало ясно: она – Избранная Леса.

– Кого Лес назовет, тому не уйти… Он выбирает не самую красивую, а самую живую… – заскрипела старуха.

Однако эта девушка была ещё не только самой живой, но самой молодой и красивой. Ей было на вид около шестнадцати. Белоснежные волосы до плеч, зеленые глаза, жемчужная кожа, точеные черты лица и пухлые губы самого нежного оттенка. Как жаль, что судьба такой юной девушки была уже предрешена. Хотя, ей могли многие и позавидовать – она Избранная, самая достойная среди всех девиц.

Девушки затолкнули Избранную в круг и стали танцевать вокруг неё, восхваляя.

Когда солнце стало постепенно уходить за горизонт, начался обряд: старуха вручила Избранной венец из еловых игл и маску агнца, как символ её невинности, а старейшины в медвежьих шкурах произнесли древние слова. Девушку повели к костру – она не хотела. Избранная знала, что сейчас ей придется плясать на углях, в огне.

Она вырвалась и побежала прочь, но выход из поляны ей тут же преградили, а следом схватили за руки с двух сторон. Девушка плакала, вырывалась, кричала и пыталась сбежать, но её медленно вели к костру. Тогда Избранная упала на колени и стала биться в ноги тем, кто её вел, умоляя сохранить ей жизнь и пощадить.

Стоявшая неподалеку старуха скривила рот от негодования, что какая-то глупая девица пытается сорвать ритуал и обрести на племя гнев Леса. В глазах женщины блеснул странный огонек…

Она подбросила уголек, и подол платья Избранной загорелся. Танец начался.

Танец боли, страха и огня. Девушка вся загорелась. Её тщетные попытки спастись, потушить огонь, стали безумной пляской смерти. Пламя охватило и маску агнца вместе с нежным личиком несчастной…

Лес был доволен. Цветы прорвались из-под золы. Но…

Прежде чем сгореть заживо, девушка в исступлении прокляла всех – землю, деревья, людей, круг и ритуал. Они – кто смеялся, кто молчал, кто отвел глаза, кто ликовал – были обращены в коряги, мхи, пни, деревья с измученными лицами и шепот в листве.

Деревня исчезла.

Девушка осталась в теле, ставшем духом, хранителем Леса. Он принял её, но не растворил, а оставил её своим голосом, остаточным жаром и вестницей. Она – живое напоминание о жестоком ритуале, об измене и о том, что бывает, когда человек пытается играть с духами.

И вот из века в век она бродит по лесу, пытаясь обрести покой и найти того, кто взойдет на её трон. И с тех пор Лес больше не выбирает. Он ждёт. И только тот, кто сам склонит голову, сможет удержать его дыхание.

Она позовет мягко, но Лес откроется – и ты уже не выйдешь прежним. Если выйдешь вообще.

XXXVI. Избранный.

Снова вспышка. Ассоль убрала руку со лба Ромы, и бледная дымка света стала растворяться, возвращая парня к реальности. Он сидел в потрясении. Юноша поднял глаза на Ассоль и посмотрел на неё совершенно другим взглядом.

– Теперь ты понимаешь? – дрогнул её голос. – И всё это произошло здесь – на этой поляне!

Послышался всхлип, и девушка тихо заплакала, стараясь это скрыть.

По коже пробежал мороз. Ещё в первый поход в заброшенный лагерь Рома почувствовал, что с этой обугленной поляной что-то не так. Пустая, мёртвая, словно сама земля там выжжена изнутри.

Вдруг всё сошлось – пугающе и просто. Это было не обычное пятно гари – это капище. Сердце старого ритуала. Здесь когда-то всё и началось. Здесь Ассоль связала себя с Лесом. И теперь стало ясно, почему это место снова и снова тянуло её – и тех, кто приходил сюда после. Оно дышало её памятью, её болью, её силой.

А дети… они слышали этот зов. Но не отсюда. Ассоль звала их из глубин Леса, как эхо, как песня, которую невозможно не услышать. Они убегали в чащу, не осознавая, куда идут. Они откликались на что-то родное, в попытках спрятаться от самих себя и найти утешение.

Значит… всё произошло не случайно? Рома шёл тем же путём, что и они – на зов, который звучал не снаружи, а внутри.

А теперь этот зов привёл его туда, где всё начиналось.

Ромке показалось, что он всё понял: "Дети исчезали тоже не случайно… Ассоль не пыталась их убить? Она просто искала того, кто сможет…"

Сердце защемило. Парень, видя, как девушка пытается прекратить плакать, сел к ней и прижал к себе.

Она уткнулась ему в плечо:

– Они… я не… Я не хотела!.. Я… – и вновь плач.

Дождь стих. Ромка сидел и поглаживал белоснежные локоны Избранной, стараясь её успокоить, но собственное бешеное сердцебиение подводило – выдавало его беспокойство.

"А вдруг и это тоже… ловушка?", – мелькнула мысль, но Рома тут же отбросил её, когда девушка вновь жалобно всхлипнула.

– И вот я… мне было так больно! Так страшно и так больно! – Ассоль вся сжалась, как маленькая девочка. – Я боялась умереть, а нужно было бояться не этого!.. Я… я просто хочу свободы и покоя.

Эти слова уже Рома слышал не впервой – от Ворона.

"Видимо, все только этого и жаждут…"

– Я столько веков была так одинока… Не могла найти того, кто бы меня понял, утешил! – всхлипывала Ассоль. – А ты, Ромочка, ты… ты единственный! Единственный, в ком я нашла себя.

Ромка слушал её и чувствовал, как всё внутри трещит.

"Она ведь права… все ломались. Никто не смог. Значит, должен я?.."

– Я вижу в тебе себя, Ромочка, – тихо шептала Ассоль. – Ты боишься, как и я боялась. Ты отчаянно сопротивляешься, как и я когда-то. Но ты не жестокий, ты умеешь жалеть… ты умеешь любить. Разве не в этом сила? Разве не в этом то, что нужно Лесу?..

Она говорила с ним, но слова её вились змейкой в голове. И Рома действительно начинал узнавать себя в её истории: одинокий, непонятый, загнанный – да, он и правда был похож.

"Может, это и есть ответ?.. Если я похож на неё, значит, только я смогу закончить её мучения… Только я смогу разорвать этот круг…"

И вместе с этим его душило:

– Но почему я? Почему я должен?!.. – Рома вскрикнул, но даже сам себе показался жалким.

Ассоль только всхлипнула и прижалась к его плечу.

– Потому что мы одинаковые, – сказала она почти шёпотом. – Никто другой никогда бы меня не понял. Никто другой никогда бы не пожалел.

В голове у Ромки стоял гул, словно кто-то одновременно орал и шептал.

Ты обязан! Это твой путь! Ты такой же, как она!

"Да пошло оно всё к чёрту! Я хочу домой! Почему я должен?!"

Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, но это не помогало. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и ему казалось, что он вот-вот разорвётся изнутри. Ассоль плакала рядом – и в её рыданиях он слышал собственные.

Она такая же, как я… одинокая, растоптанная…

"Нет, нет! Не такая! Она… она Зверь, пленница, чужая! Я не обязан умирать за неё!"

Но каждый раз, когда он пытался отстраниться от неё, взгляд Ассоль возвращал его в петлю вины. И он всё сильнее чувствовал, что это он сам приходит к решению, а не она его подталкивает.

"Может, это и правда единственный выход? Может, так и надо?.."

В груди что-то обрушилось, и Рома впервые почувствовал готовность произнести вслух страшные слова: "Я согласен".

И именно в этот миг, когда собственный приговор уже повис у него на губах, его разорвал чужой голос.

– Оставь ты его уже в покое, – голос был необычно холоден.

Роме поднял взгляд и увидел Лиса. Из кустов стали вылезать и остальные: Сова, Лисица и Кабан. Ассоль оторвалась от плеча Ромы, чтобы взглянуть на Лиса, но сидела, всё так же прижавшись к парню.

– Ромашка не должен проходить все эти мучения. Он все-таки не такой, как мы… – глаза Лиса сверкнули. – И на тебя он совершенно не похож. Так что заканчивай уже мурлыкать свои сказочки и упиваться горем… Оставь его. Пускай это буду я, а не он.

Рома замер. Он не сразу понял, что услышал. Слова Лиса будто разнеслись по воздуху эхом и ударили в уши с новой силой.

"Он… сказал, что пойдёт вместо меня?.."

В груди кольнуло что-то острое, дыхание перехватило. Рома смотрел на него во все глаза, не веря. Лис стоял прямо, уверенно, и казался сейчас другим – чужим и родным одновременно. В нём вдруг проступило что-то новое, немыслимое: решимость.

Добро? Жертва? Разве такое возможно, чтобы в этой нахальной рыжей морде осталось что-то человеческое?

Мысли путались. Ещё секунду назад Рома был готов умереть, смириться, отдать себя на растерзание – и вдруг перед ним встал тот, кого он всегда ненавидел, боялся, презирал, и именно он оказался щитом. Это было неправильно. Невозможно. Слишком чудовищно и слишком прекрасно одновременно.

Рома не знал, смеяться ему или плакать. Сердце колотилось, как бешеное. Он хотел сказать "нет", но вместо этого отпрянул от Ассоль и на коленях подполз к спасителю, дрожа от переизбытка чувств.

– Лис… – выдохнул Рома, глаза блестели. – Ты… ты же… ты правда… ради меня?..

Парень схватился за темно-зеленую штанину Лиса, вцепился грязными пальцами. Спаситель стоял не шелохнувшись. Рома почувствовал, как по щекам бегут слёзы, но уже не от страха. Слёзы облегчения.

"Я спасён! Я не умру! Не я!"

Эта мысль звенела в голове, будто колокол, всё громче, всё сильнее. Слёзы перешли в рыдания, рыдания – в нервную дрожь, а потом что-то внутри сорвалось. Радость оказалась слишком тяжёлой, невыносимой.

И в тот же миг дрожь переросла в судорогу, а вместе с ней – в истерический смех. Ромка сел и захохотал, закрыв лицо руками… Хохотал так, будто ему поставили смертельный диагноз, но он чудом выжил.

– Ха!.. Ха-ха!.. Вот так! – он вскочил на ноги, размахивая руками, почти пляшущий от безумия. – Видите?! Слышали все?! Это не я! Это он! Он сам сказал! Пусть он, пусть он!.. Главное – не я!

Рома резко повернулся к Ассоль, глаза его метались, лицо исказила дикая гримаса. Он захлебнулся собственным смехом, а глаза безумно сияли.

– Ну что, красавица? Получила своего хранителя, а?! Чего на меня смотрела всё это время, мучила, давила? Я не твой! Я свободен!..

Ромка задыхался от собственного хохота, уже почти визжал.

– Вот вам! Всем! – он с восторгом показывал фигу. – Не пр-р-оиграл я надежду! Не проиграл, сволочи!

В его голосе не осталось ни капли благодарности – только истеричное, животное злорадство.

– А теперь возвращайте меня домой!! – рявкнул он. – Ну?! Ну же! Вы… поганцы! Верните меня!!

Парень снова упал на землю, пополз к Ассоль и схватил её за ворот зеленой жилетки.

– Давай же, тва-р-рь! Возвр-ращай меня обр-ратно!! Сколько можно меня мучить?! Я хочу домой! – глаза горели и метались, как молнии, дыхание было сбито, а грудь неровно вздымалась и опускалась.

Весь грязный, обезумевший, он выглядел жалким. Рома посмотрел на остальных Зверей: нахмуренный взгляд Совы пробирал до костей своим холодом, Кабан смотрел в сторону, словно ничего не замечая, Лисица сжала губы и сморщила нос, будто учуяла падаль рядом с собой. Лис прищурился: и в этом было что-то глубокое, что-то необъяснимое, что-то тяжелое, полное разочарования…

Но лёд треснул. Блеснули знакомые хитрость и усмешка, будто бы хитрец получил то, чего так долго ждал и хотел.

Тишина. Лес замер.

Рома повернулся обратно к Ассоль и ослабил хватку. Та не отрывала взгляда. Её слезы высохли почти мгновенно, а в глазах больше не было жалости. Только холод.

И её голос прозвучал как приговор:

– Никакой ты не Волчонок, Ромка… Ты жалкий-жалкий трус.

Глухой хлопок разорвал тишину, и Рома рухнул в темноту.

⋯

Он очнулся в лесу. Яркий свет ослепил парня, привыкшего к вечной тьме. Сначала он подумал, что умер. Когда смотреть стало не так больно, он оглянулся. Лес был другим: светлым, живым. Сквозь кроны просачивалось тёплое солнце, рассыпаясь по траве золотыми пятнами. Листья тихо шелестели, не угрожающе, а лениво, будто перешёптывались о чём-то пустяковом.

Воздух пах мокрой землёй, молодой корой и чем-то сладковатым – словно недавно прошёл летний дождь. Никаких следов лагеря. Ни обугленной поляны, ни ржавого забора, ни крови. Только высокая трава, усыпанная каплями, и ровное голубое небо между ветвями.

Всё выглядело так, как раньше. До Зверей. До лагеря. Сердце сжалось и болезненно забилось в груди.

Дом?.. Ромку вернули?

Может, это всё было испытанием?.. Сном? Наказанием? Может, он всё-таки вырвался? И мама, и папа, и Лёва… все тут?

Лёва!

Сколько всего нужно ему рассказать… Филатов вдохнул глубже. Воздух был слишком сладким. Почти приторным. Да… вот бы так было всегда! Ясное небо, теплое солнце, сладкий воздух и сырая трава под ладонями.

Ладонями?..

Рома поднял руки. Пальцы слиплись – мягкие, тяжёлые, словно лапы. Внутри похолодело. Он моргнул: нет, показалось, всё-таки не лапы.

Его сердце всё же замерло, и он коснулся лица – под пальцами натянулась шершавая поверхность, твердая, как фарфор. Маска. Картонные длинные уши. Рома ощупал себя – серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка. Колени болели и были покрыты ссадинами.

Где-то впереди, между деревьями, мелькнула фигура. Человеческая. Мальчишка, сидящий в кустах, будто потерявшийся. Хотелось крикнуть, но рот не открывался.

Рома почувствовал, что его ноги сами двинулись вперед, мягко пружиня по мху. Он не звал мальчика, не шевелил губами, но знал, что тот его заметит. Заяц всегда находит тех, кто заблудился

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ты невежда! (нем.)

Вернуться