Ева Грей
Честь и Вера

Глава 1. Рынок

Сначала Вера услышала шум.

Он был неправильным. Слишком близким, слишком громким, слишком живым. Словно кто-то включил телевизор на максимум, а потом вылил все голоса ей прямо в уши.

– Эй, смотри под ноги!

– Я первой стояла!

– Свежий хлеб! Горячий, как сердце твоей жены!

Запах ударил следом: кислый, пряный, дымный, сладкий, все сразу. Вера закашлялась, открыла глаза – и поняла, что лежит на камнях.

Камни были жёсткими, холодными и местами липкими. Над ней тянулось чужое небо – не светло-голубое, к которому она привыкла, а выцветшее, жёлтое, в дымке. Краем зрения она заметила деревянные навесы, лоскуты ткани, чьи-то ботинки, подол грубой юбки, руку с корзиной.

Она резко села.

Мир качнулся, как старый автобус на кочке.

Вера машинально потянулась к карману за телефоном – и нащупала пустоту. Ни телефона, ни джинсов. Вместо привычной одежды на ней был какой-то выцветший серый сарафан, грубую ткань которого неприятно царапала кожу, и льняная рубаха с широкими рукавами.

– Вставай, – сказала над ней женская, раздражённая. – Тут не место валяться.

Рядом стояла торговка – невысокая, плотная, с красным лицом и руками, посыпанными мукой. На Веру она смотрела так, будто та специально выбрала самое неудобное место, чтобы умереть.

– Я… – Вера сглотнула. Голос звучал чужим, хриплым. – Простите. Я… упала.

– Сама вижу. Поднимайся, пока стража не заметила, – буркнула женщина и уже отвернулась к своим буханкам.

Вера осторожно поднялась на ноги. Голова кружилась, в груди что-то стучало – страх или сердце, она не была уверена.

Она огляделась.

Рынок. Настоящий, как в исторических фильмах, только без камеры и монтажёров. Ряды лавок, грубо сколоченные прилавки, вёдра с рыбой, связки лука, ткани, бочки. Люди – в длинных рубахах, сарафанах, плащах, с корзинами, кувшинами, мешками. Ни одного телефона, ни одной машины, ни кабеля под ногами. Только грязь, камни и солома.

Где-то вдалеке протрубил рог.

– Что за реконструкция?.. – прошептала она, но сама не поверила в эту версию.

Слишком… настоящее. Слишком тяжёлый запах дыма и пота, слишком натуральный хруст под ногой, когда она неосторожно наступила на куриную кость.

Кто-то толкнул её в плечо.

– Да пошевеливайся же, девка! – рявкнул мужчина с корзиной картофеля. – Проход загораживаешь!

Она машинально отступила в сторону. Люди текли вокруг плотным потоком, не замечая её больше чем бочку или столб. От этого становилось только хуже.

Так. Спокойно. Просто дыши.

Она попыталась вспомнить последнее, что было «до». Там, где должен был быть вчерашний вечер, проваливалась серая, липкая пустота.

– Девка, – вдруг услышала она за спиной. – Ты чья?

Вера обернулась.

Перед ней стояла высокая женщина в тёмном платке, с лицом, загоревшим неравномерно, будто солнце её не щадило. Одной рукой она придерживала на бедре корзину, другой – внимательно изучала Веру.

– Не узнаю тебя, – продолжала женщина. – С какой слободы?

– Я… – Вера замерла. С того момента, как она открыла глаза, это был первый прямой вопрос, требующий ответа. – Я… заблудилась.

– Заблудилась, – протянула та, чуть прищурившись. – В одном сарафане? Без платка? Без сапог?

Вера только сейчас посмотрела на свои ноги. На ней были грубые кожаные ботинки, завязанные ремешком. Подошвы – в грязи. Вид у неё, судя по выражению торговки, был плачевный.

– Я… упала, – повторила она беспомощно. – Ударилась головой.

Женщина прищурилась ещё сильнее, и Вере показалось, что она буквально просвечивает её насквозь.

На секунду ей захотелось сказать правду: «Я не отсюда. Я вообще не знаю, что это за мир, кто вы, почему здесь нет ни одной вывески с логотипом и Wi-Fi».

Но она только сжала пальцы в кулак.

Скажи что-нибудь нормальное. Ты не сумасшедшая. Ты жива. Значит, нужно притворяться.

– Я… издалека, – сказала она наконец. – Забрала меня хозяйка, а потом… я упала. Не помню.

Женщина медленно кивнула. На лице её не читалось ни сочувствия, ни особого недоверия. Скорее привычный, тяжёлый скепсис человека, который в жизни видел всякое.

– Так, значит, без хозяина, – заключила она. – Свободная. Или сбежавшая.

Слово «сбежавшая» она произнесла с таким оттенком, что Вера внутренне вздрогнула.

– Нет, – быстро сказала она. – Я… свободная.

Вокруг словно стало чуть тише. Вера не сразу поняла почему, а потом заметила: стоящие рядом торговки бросают быстрые взгляды в их сторону. Пара мужчин, остановившись, тоже прислушиваются.

– Свободная, – повторила женщина. – И без работы?

– Да, – выдохнула Вера. – То есть… да.

– Ну что ж, – женщина пожала плечами. – Тогда стража тебя заберёт. Здесь без работы и без хозяина долго не стоят.

Она сказала это просто, буднично – как говорят «пойдём дождь переждём под навесом».

– Стража? – переспросила Вера. – А… если я найду работу?

– За полчаса? – хмыкнула другая торговка. – Пока обход сделают? Удачи, девка.

Где-то в конце ряда металлически брякнуло. Чей-то голос громко выкрикнул:

– Освободить проход! Городской обход!

Поток людей начал странно колыхаться, расползаясь по сторонам. Будто кто-то провёл невидимую линию, за которую никто не хотел заходить.

Вера увидела их: четверо мужчин в кожаных жилетах поверх кольчуги шли неторопливо, как хозяева. У двоих на плечах – алебарды, у третьего – короткий кнут, у четвёртого – связка ключей и что-то вроде свитка.

– Ну, – сказала женщина в платке. – Вот и они.

Она смерила Веру взглядом ещё раз – быстрым, оценивающим, как смотрят на товар.

Вере стало по-настоящему страшно.

– Погодите, – выдохнула она. – Может… вы знаете, где нужна помощь? Я могу работать. Быстро учусь.

– Поздно, – отозвалась продавщица хлеба. – Им как раз такие и нужны – без имени и без бумажки.

Она не успела спросить, что за бумажка.

Стражники уже подходили. Один из них лениво оглядывал ряды, второй рассматривал людей, будто выбирал, кого бы сегодня прижать для примера.

Третий вёл взглядом прямо по центру рынка.

И этот взгляд очень быстро нашёл её.

– Ты, – сказал он, даже не повысив голос. Но почему-то стало ясно, что обращается он именно к ней. – Подойди.

Ноги Веры словно вросли в камни. Но тело двигалось само – она сделала шаг. Один. Второй. Сердце стучало так громко, что казалось, его слышат все.

Стражник был выше её почти на голову. Лицо – загорелое, с едва намечающейся щетиной, глаза – бледные, бесцветные. Он посмотрел на неё как на стену.

– Имя, – коротко сказал он.

Имя?

– Вера, – ответила она.

– Чья?

– Ничья, – вырвалось прежде, чем она успела придумать хоть что-то разумнее.

За её спиной кто-то тихо охнул.

Глаза стражника чуть сузились.

– Значит, без хозяина, без рода и без отметки, – протянул он. – Чужая.

Слово повисло в воздухе – тяжёлое, как дым.

Торговки отвели взгляд. Мужчины сделали вид, что рассматривают товар.

– Чужая… – повторил другой стражник, подходя ближе. – Повезло тебе. Работы в Пасти много.

– В какой… пасти? – спросила она машинально.

– В такой, куда тебя отвезут, – спокойно пояснил тот. – Каменоломни. Там чужим рады.

Пасти. Каменоломни. Хозяева. Всё это звучало так, будто она угодила не в «мир мечты», а в плохую инструкцию по выживанию.

– Я могу работать здесь, – быстро сказала Вера. – В трактире. В лавке. Убирать, таскать воду…

– Без отметки – не можешь, – отрезал первый. – Кто возьмёт тебя, того оштрафуют. Или хуже. Город не любит тех, кто ниоткуда.

Он уже протянул руку к её плечу – не грубо, но так, как берут вещь, которую собираются унести.

Вера инстинктивно отшатнулась.

– Стой, – сказал он, и в голосе впервые прозвучала сталь.

Вера остановилась, но под кожей всё сжалось.

Если я сейчас просто пойду с ними – всё. Я исчезну. Ни телефона, ни паспорта, ни даже нормального имени в списке.

Её словно втянуло в тёмную трубу: впереди – Пасть, позади – рынок, где её никто не знает. Где она – никто.

– У неё глаза странные, – вдруг сказала та самая женщина в платке. – Не от мира сего.

Страж бросил на неё короткий взгляд:

– Видела таких?

– Разных видела, – буркнула она. – Но эта… не похожа на беглую. Слишком смотрит.

– Как это – «слишком»? – поднял бровь второй стражник.

Женщина молча указала на Веру.

И Вера поняла, что действительно смотрит – прямо, слишком внимательно, будто пытается зацепиться за каждую деталь: складку на его рукаве, зазубрину на бляхе пояса, пятно ржавчины на алебарде.

Ей вдруг стало ясно: этот человек любит власть, но не любит думать. Этот – усталый, будет делать, что скажут. А третий, с кнутом, смотрит с каким-то скучающим интересом – ему нравится, когда другие боятся.

Эта картинка сложилась в голове за секунду, как пазл. Слишком быстро, слишком чётко.

Я правда это вижу? Или мне кажется?

– Видишь, – женщина продолжала говорить уже не стражнику, а самой Вере. – Опасность чуешь. Это у чужих бывает.

Слово «чужие» прозвучало уже иначе. Не как ругательство, а как странный диагноз.

– Ладно, хватит, – отрезал страж. – Девка, шагай.

Он снова потянулся к ней.

И именно в этот момент, где-то за их спинами, послышался глухой мужской крик:

– Осторожно!

Кто-то толкнул бочку, бочка поехала, задевая ногами людей. Рядом пискнула женщина, посыпались яблоки, кто-то споткнулся – и всё смешалось в хаотичный шум.

Стражник машинально обернулся.

Вера не думала. Тело двигалось быстрее, чем разум.

Она шагнула в сторону, едва не сбив с ног женщину с корзиной, и рванула туда, откуда слышался крик, – не потому, что хотела помочь, а потому что там, в хаосе, было движение. А значит – шанс.

Она проскользнула между бочкой и лотком с рыбой, почувствовала, как кто-то хватает её за рукав – и выпускает, не удержав.

Перед ней, прямо посреди прохода, на камнях лежал мужчина в дорогом, явно не крестьянском камзоле. Его нога была неестественно вывернута, на виске – кровь. Над ним склонился мальчишка-подмастерье, бледный, как мука.

– Я не специально! – залепетал он. – Барин, я…

Стражники уже разворачивались к ним.

Вера вдруг ясно осознала: если сейчас она просто сольётся с толпой и убежит – стражники всё равно её найдут. Они шли именно за ней. У них была цель.

Но если у них появится другая, более важная цель…

Она опустилась на колени рядом с раненым, даже не раздумывая.

– Не двигайте его, – сказала спокойно. Голос её вдруг стал твёрдым и уверенным, словно она в этой ситуации уже была десятки раз.

Мальчишка поднял на неё круглые от ужаса глаза.

– Но он…

– Я сказала, не двигай, – повторила Вера. – Можешь только подложить что-то под голову. Аккуратно.

Она говорила, а сама слышала, как слаженно, холодно звучат её слова. Где-то на дне памяти всплывали уроки первой помощи, обрывки роликов, инструкции.

Шея. Позвоночник. Не трогать ногу.

Раны в фильмах всегда перевязывали красиво, но в жизни всё было проще: не делай хуже.

– Что здесь?! – прогремел над ней голос стражника.

– Он упал, – быстро ответила Вера, не поднимая глаз. – Его нельзя сейчас переносить, иначе он может остаться калекой. Надо подождать, пока очнётся.

Стражник фыркнул:

– Откуда ты знаешь?

Она всё-таки подняла взгляд.

– Потому что я умею, – спокойно сказала она. – Если хотите, чтобы господин остался цел, не трогайте его резко.

Несколько секунд они сверлили друг друга глазами.

Где-то на краю сознания Вера понимала, что ведёт себя слишком смело для «никчемной девки без хозяина». Но странное внутреннее спокойствие не отпускало.

Она видела: стражник сомневается. И это сомнение – её шанс.

Рядом с ним появился другой человек – в тёмном плаще, без брони, но с перстнем на пальце. Глаза – внимательные, холодные.

– Что случилось? – спросил он.

– Господин Каэль, – стражник чуть склонил голову. – Кажется, ваш… родственник пострадал. Эта девка говорит, что его нельзя переносить.

«Господин Каэль». Запомнить.

Человек в плаще – Каэль – посмотрел на Веру так, будто она была странной заметкой на полях важного документа.

– Ты кто? – спросил он.

– Вера, – ответила она. – Просто Вера.

– И ты разбираешься в ранах?

– Немного, – сказала она, стараясь не думать о том, что её руки дрожат. – Я могу помочь. Но если вы сейчас дёрнете его за ногу или попытаетесь посадить – будет хуже.

Каэль молчал секунду, две. Вера чувствовала, как весь рынок будто замер в ожидании.

Наконец он кивнул:

– Делай, как считаешь нужным. Если врёшь – отвечать будешь ты.

Ответ прозвучал спокойно, но в нём не было ни грамма шутки.

Вера склонилась над раненым – и впервые за всё утро почувствовала что-то похожее на опору. Да, мир чужой. Да, у неё нет ни документов, ни дома, ни даже нормальных ботинок.

Но она умела хотя бы одно: в хаосе всегда находить точку, за которую можно держаться.

Сейчас этой точкой был человек, который мог умереть или остаться калекой – в зависимости от того, что она сделает.

Ладно, подумала Вера. Начнём с этого.

И рынок снова загудел – уже по-другому. С любопытством.

Где-то за спиной женщины шептались:

– Это та самая чужая…

– Смотри, как говорит.

– Может, всё-таки ведьма?

Вера аккуратно подложила под голову мужчины сложенный плащ, проверила дыхание, приложила пальцы к шее.

Он был жив. И пока он жив, у неё – тоже что-то наподобие шанса.

Глава 2. Трактир «У Старой Мельницы»

Мужчина на камнях застонал, веки дрогнули.

– Тише, – сказала Вера, не поднимая головы. – Не пытайтесь встать.

Он попробовал всё равно. Тело дёрнулось, лицо перекосилось от боли, но Вера крепче прижала его плечо к земле.

– Я сказала – не двигаться, – повторила она уже совсем тем тоном, каким одёргивают упрямых детей и пьяных.

Он замер. Где-то над ними шумел рынок, люди переговаривались, но сейчас всё это будто отдалилось. Был только этот человек, камни под ним и чужой мир вокруг.

Она проверила дыхание ещё раз, провела рукой вдоль шеи, осторожно подлаживая свёрнутый плащ под голову. Нога всё так же лежала под странным углом – неприятный, неправильный.

Перелом. Почти наверняка.

– Ну? – спросил сзади один из стражников. – Долго ещё?

– Пока жив, – коротко ответила Вера. – Это уже неплохо.

– Дерзкая, – заметил кто-то.

– Живая, – отозвалась она. – А это сейчас важнее.

Она чувствовала на себе взгляды. Люди привыкли к крови и дракам, но не привыкли к тому, что какая-то девка без платка командует стражей.

– Лекаря позвать? – спросил Каэль, который всё это время стоял чуть поодаль.

– Если у вас есть кто-то, кто умеет лучше меня – зовите, – сказала Вера. – Я только придержу до его прихода. Перелом, возможно, с вывихом. Дёрнете сейчас – потом пожалеете.

Она специально добавила знакомые «умные» слова. Не для эффекта, а чтобы он понял: она хоть что-то знает, а не просто играет.

Каэль коротко кивнул одному из стражников:

– Беги к городскому лекарю. Скажи: срочно, падение, возможно, перелом. От дома Норвинов.

Стражник рванул с места, и толпа чуть расступилась перед ним. Имя «Норвины» прокатилось глухим шёпотом.

Вера продолжала держать раненого за плечо, чувствуя под ладонью слабое напряжение.

– Вам нужно дышать ровнее, – сказала она уже тише, склонившись к его уху. – Вдох… выдох. Не кричать, не дёргаться. Иначе будет больнее.

Её голос неожиданно для самой себя стал таким же, каким она когда-то говорила с испуганными детьми в автобусе, когда та же маршрутка резко тормозила. Спокойный, почти ленивый.

– Кто… ты… – прохрипел мужчина, разлепляя губы.

– Никто, – ответила Вера честно. – Просто Вера.

Он попытался посмотреть на неё, но глаза тут же закатились. Она слегка похлопала его по щеке.

– Нет, не засыпаем. Дышим.

– Удивительно, – произнёс над её головой голос Каэля. – Ты говоришь с ним, как с лошадью.

– Лошади тоже живые, – не отрываясь, ответила она. – И с ними тоже нужно спокойно.

Он тихо хмыкнул. Но в этом звуке было скорее любопытство, чем насмешка.

Минуты тянулись вязко. Вере казалось, что её колени сейчас превратятся в камень. Где-то там, на периферии сознания, продолжал жить страх: а что будет потом?

Сбоку шептались торговки:

– Говорят, чужая.

– Видела её раньше?

– Нет. Но глаза… странные.

Чужая. Слово, которое уже успело прилипнуть к ней крепче, чем грязь к ботинкам.

Наконец сквозь шум рынка прорезался новый звук: быстрые, уверенные шаги, звон металлических баночек. Толпа расступилась, и к лежащему мужчине пробрался сухонький старик в сером сюртуке, с кожаной сумкой через плечо.

– Где пострадавший? – спросил он, хотя и так уже видел.

– Здесь, лекарь, – отозвался один из стражников. – Падение. Эта девка… говорит, нельзя трогать.

Лекарь окинул Веру взглядом. Не презрительным и не уважительным – рабочим, оценивающим.

– Отойди, – сказал он.

– Если вы будете его переворачивать… – начала Вера.

– Я сказал – отойди, – повторил он, уже жёстче.

Она колебалась всего секунду, потом убрала руки. Отступила буквально на шаг, но из поля зрения не ушла.

Лекарь нащупал пульс, осмотрел голову, провёл пальцами вдоль позвоночника, затем принялся осторожно ощупывать ногу.

– Хм, – выдохнул он. – Шанс есть. То, что его не дёргали, – к лучшему.

Он бросил короткий взгляд на Веру.

– Это ты велела не трогать?

– Да, – ответила она.

– Везёт тебе, девка, – сказал старик. – Обычно у нас наоборот: сначала таскают, потом думают.

Каэль чуть заметно улыбнулся.

– Значит? – спросил он.

– Перелом, – сказал лекарь. – Но без открытой раны. Нужно шину, повозку и покой. Если бог будет благосклонен – будет ходить. Хромать, может, немного. Но ходить.

Вера почувствовала, как внутри наконец отпускает тугой узел.

Не зря. Значит, не зря.

Стражники задвигались, кто-то уже бежал за повозкой. Толпа постепенно расслаблялась: смертельной драмы не будет, значит, можно возвращаться к хлебу и рыбе.

Каэль повернулся к Вере.

– Ты откуда знаешь всё это? – спросил он уже спокойнее, но пристально.

Вера посмотрела на него. Вблизи он казался старше, чем издалека: лет двадцать пять, может, чуть больше. Тёмные волосы, аккуратно перевязанные лентой, серо-зелёные глаза, в которых читалась привычка прикидывать выгоду от каждого слова.

Назвать скорую? Ютуб? Интернет? – мысленно усмехнулась она. – Отличный способ угодить не в Пасть, а прямиком в сумасшедший дом.

– Я помогала одной старухе в… – она чуть запнулась, – в нашей слободе. Людей лечила. Смотрела.

– Слободе? – уточнил он. – В какой?

– Далеко отсюда, – уклончиво ответила Вера. – Очень. Я сюда… недавно.

Каэль не отводил взгляда. Выехал, видно, не первый день в людях – отличал, где прямой ответ, а где попытка уйти.

– Чужая, значит, – сказал он. – Без рода, без дома. Без отметки.

– Да, – бесцветно ответила Вера. Сказать «к сожалению» язык не повернулся. Сейчас «чужая» по крайней мере звучало как что-то определённое. До этого она вообще не знала, кто она здесь.

Стражник с кнутом вмешался:

– Господин, её всё равно нужно оформить. Чужие без дела на рынке не стоят. Для Пасти девка как раз сгодится.

Вера почувствовала, как холод поднимается от пяток вверх. Только что она почти забыла про вопрос «что дальше», а он снова встал перед ней, как стена.

Каэль задумчиво провёл пальцем по перстню.

– Девка, – сказал он Вере. – Ты знаешь, что такое Пасть?

– Примерно, – ответила она. – И не хочу туда.

– Мало ли кто чего хочет, – хмыкнул стражник. – Закон…

– Закон, – перебил Каэль, – гласит, что чужие должны быть под присмотром. В Пасти, у хозяина или в доме, который за них ручается. Разве не так?

Стражник поморщился, но кивнул:

– Так.

Каэль повернулся к Вере:

– Ты можешь работать?

– Да, – сказала она, стараясь не хвататься за этот тонкий луч надежды слишком явно. – Быстро учусь. Могу убирать, носить, считать. И молчать.

– Последнее особенно ценно, – сухо заметил он. – Ладно. Сегодня я в хорошем настроении.

Он чуть повернулся к стражникам:

– Девка Вера – под ответственностью дома Норвинов. Запиши.

Страж с ключами, недовольно поджав губы, всё же достал свиток и углём сделал пометку.

– Если она наделает бед, – буркнул он, – отвечать вам.

– Если она наделает бед, – парировал Каэль, – я сам решу, кто будет отвечать.

Стражник притих.

Вера всё ещё стояла, не веря толком, что только что её жизнь чуть не исчезла в каменоломнях, а теперь неожиданно оказалась привязанной к какому-то благородному дому, о котором она узнала пять минут назад.

– Я… должна идти с вами? – осторожно спросила она.

Каэль смерил её взглядом снизу вверх, будто прикидывая, сколько от неё пользы и сколько хлопот.

– Нет, – сказал он. – Пока нет. Оставайся там, где тебя взяли. На рынке. В трактире, если найдёшь работу. Главное – если стража спросит, кому ты принадлежишь, – он чуть усмехнулся, – говори: дому Норвинов. Но злоупотреблять этим не советую.

– Я не… – начала Вера.

– Вижу, – оборвал он. – Ты не глупая. Это хуже, чем если бы была глупой.

Он ещё раз кивнул лекарю, бросил быстрый взгляд на раненого – того уже осторожно укладывали на деревянные носилки – и пошёл прочь, так же спокойно и уверенно, как появился.

Толпа постепенно рассеялась. Рынок снова загудел, закричал, запахло рыбой и хлебом. Жизнь вернулась в привычное русло, только теперь в этом русле была маленькая завихрённая воронка – Вера.

Она стояла посреди прохода, чувствуя себя человеком, которого вытащили из воды, но ещё не сказали, на какой берег его вынесли.

– Ну, – сказала за спиной знакомая женская. – Повезло тебе, чужая.

Вера обернулась. Та самая женщина в платке – загорелая, с усталыми глазами – смотрела на неё уже без прежней резкости.

– Спасибо, – выдохнула Вера. – За то, что… ну… сказала там, про чужих.

– Я просто не люблю, когда людей тащат в Пасть без толку, – фыркнула женщина. – Там и без вас народу хватает.

Она вытерла руки о передник и смерила Веру ещё одним профессиональным взглядом.

– Есть хочешь?

Вера вдруг отчётливо почувствовала, как пусто у неё внутри. Живот сжался так, будто там был не воздух, а пустой мешок.

– Да, – призналась она.

– Тогда слушай внимательно, – сказала женщина. – Меня зовут Берта. Трактир у меня – в конце этого ряда, за мельничным колесом. Табличку увидишь: кривой гвоздь, кривые буквы. «У Старой Мельницы». Если хочешь не идти в Пасть – придёшь. Руки у тебя есть, голова вроде тоже. Работы у меня много. Жильё – так себе, но крыша есть.

Вера моргнула.

– Вы… правда возьмёте меня? Без… отметки?

– Отметка у тебя теперь есть, – хмыкнула Берта. – Дом Норвинов – это тебе не лапти плести. Пока за тебя такой ручается – ко мне не полезут. А там посмотрим.

– Почему вы мне помогаете? – спросила Вера прежде, чем успела прикусить язык.

Берта пожала плечами:

– Потому что ты не пищала, не ревела и не пыталась упасть в обморок, когда на тебя страж рявкнул. И потому что не убежала, когда увидела кровь. Такую девку грех на каменоломни отдавать. Годишься в посудомойки.

«Годишься в посудомойки» прозвучало неожиданно… как комплимент. Приземлённый, грубый, но очень нужный сейчас.

– Я приду, – сказала Вера.

– Посмотрим, – отмахнулась Берта и уже развернулась к своим делам. – Долго не думай. Жизнь она такая: пока думаешь – другой уже твою миску доел.

-–

Трактир «У Старой Мельницы» действительно найти было несложно. Достаточно было просто идти туда, куда стекалась часть людского потока: вдоль рядов, мимо лавки с тухлой селёдкой, под навесом с дырявой тканью, за которым шумело колесо старой, будто давно высохшей мельницы.

Здание трактира прилепилось к этому колесу, как ракушка к камню. Низкий, широкоплечий дом с осевшей крышей, из трубы которого тянулся дым. Над дверью висела табличка с неровными, явно выжженными буквами: «У Старой Мельницы».

Отсюда пахло жареным, кисло-сладким, пряным – и чем-то ещё: смесью человеческих голосов, пролитого пива и старого дерева.

Если уж застревать в этом мире, то лучше тут, чем в Пасти, – мрачно подумала Вера и толкнула дверь.

Внутри было темнее, чем на улице. Глаза поначалу не сразу привыкли, всё сливалось в один бурый полумрак. Потом постепенно вырисовались столы, лавки, стойка, люди. Гул голосов заполнял помещение, как тёплая вода – бочку.

За стойкой, как и обещала, стояла Берта. Без платка, с закатанными рукавами, с такой осанкой, что сразу понималось: здесь она главные и страж, и суд, и приговор.

Увидев Веру, она чуть приподняла бровь.

– Пришла, значит, – сказала она. – Быстро соображаешь. Это хорошо.

– Вы сказали… – начала Вера.

– Я много что говорю, – отмахнулась Берта. – Ладно, давай смотреть. Руки покажи.

Вера послушно протянула ладони. Берта внимательно осмотрела.

– Не из барских, – констатировала она. – Но и не совсем чернорабочие. Учиться будешь. Возраст?

– Девятнадцать, – сказала Вера.

– На вид меньше, – буркнула Берта. – Это даже к лучшему. Молодая – крепче будешь. Имя помню – Вера. Фамилии у нас нет, так что не нужна. Откуда – мне всё равно. Главное – работать будешь, язык за зубами держать будешь, мужиков по голове кружками бить без моего разрешения не будешь.

– Постараюсь, – осторожно ответила Вера.

– Постарайся так, чтобы получилось, – хмыкнула Берта. – Ладно, условия: работаешь с рассвета до того, как последний пьяный вывалится за порог. Кормёжка – из общей кастрюли, без капризов. Спать будешь в чулане за кухней. Деньги… если всё пойдёт хорошо, через месяц начну что-то откладывать. Но сначала ты мне должна – за кров и за то, что от Пасти тебя прикрыла. Согласна?

Согласна… будто есть выбор.

– Да, – сказала Вера. – Согласна.

– Тогда переодевайся, – кивнула Берта на крючок у стены, где висела пара застиранных передников и простые серые платья. – Это оставишь себе, мало ли – сгодится ещё, – она кивнула на её сарафан. – Но в зале все мои должны быть… ну, почти одинаковые.

Вера взяла платье, чуть поморщилась от запаха старого мыла и дыма, но промолчала.

– Туда, – Берта указала на узкую дверь сбоку. – Там умывальник. Воду сама нагреешь, если хочешь не быть как из канавы. Поняла?

– Поняла, – кивнула Вера.

Чулан за кухней оказался крошечной комнаткой с кривой узкой лавкой вместо кровати, крючком на стене и тазом на табурете. Но у этой комнаты были стены и дверь, которая закрывалась – пусть и без замка.

Она поставила таз, наполнила его из бочки холодной водой. Некоторое время просто смотрела, как отражается в воде её лицо.

Оно было её – то самое, к которому она привыкла. Может, чуть бледнее, чуть грязнее. Но глаза… глаза, казалось, изменились. В них появилось что-то новое – тонкая, жёсткая складка, которой раньше не было.

Чужая, – вспомнила она.

Она умылась, сменяла одежду, заплела волосы в более аккуратную косу. Глядя на себя в чужом, мутноватом зеркальце, Вера вдруг тихо сказала:

– Ладно, Вера. Добро пожаловать в новую жизнь. Без Wi-Fi зато с Пастью.

В зеркале отражение усмехнулось в ответ.

-–

Работа нашлась сразу.

Берта в толковании «много работы» не преувеличивала. Посуды было столько, что Вере казалось, будто весь город ходит пить именно сюда. Миски, кружки, ложки, какие-то странные глиняные плошки… Всё это нужно было постоянно таскать, мыть, ставить в нужные места.

Сначала она путалась, забывала, куда что складывать. Берта пару раз прикрикнула, один раз отобрала у неё миску, чтобы показать, как её правильно держать, чтобы не выскользнула. Но бить не била, только цокала языком.

– Не бойся, посуда не кусается, – сказала она. – А вот люди – да. Так что на людей смотри внимательнее, чем на тарелки.

Вера и смотрела.

Через пару часов она уже знала, кто из завсегдатаев любит сидеть у стены спиной к углу, кто пьёт тихо и уходит, не оглядываясь, а кто громко смеётся и всё время хлопает по столу. Кто бросает на Берту косые взгляды, а кто относится к ней как к последней инстанции.

И ещё – она ловила на себе взгляды. Не все, но некоторые. Люди замечали её. Кто-то с интересом, кто-то с подозрением.

– Новенькая? – спросил бородатый мужик с мясистыми руками, когда она в очередной раз протискивалась мимо его стола.

– Да, – ответила Вера.

– Чья будешь?

– Теперь… трактира, – пожала она плечами. – У Берты.

– Везучая, – хмыкнул он. – У Берты не пропадёшь. Если сама не дура.

Она ушла дальше, чувствуя, как слова «не пропадёшь» оставляют в груди маленькое тёплое пятно.

В какой-то момент Берта, проходя мимо, коротко буркнула:

– Неплохо. Для первого дня.

Это был почти официальный знак уважения.

К вечеру Вера уже почти не чувствовала рук. Спина ныла, ноги гудели. Но в глазах у неё появилось то же самое упрямое, собранное выражение, что и утром, когда она держала чужую жизнь на рынке.

В какой-то момент дверь трактира открылась, и внутрь вошли двое мужчин в серых, неприметных плащах. Не стража, не крестьяне, не торговцы.

Они сели в стороне, заказали по кружке тёмного пива и некоторое время просто молча смотрели на зал.

– Кто это? – шепнула Вера, наклоняясь к Берте, которая как раз наливала похлёбку.

– Не твоя забота, – коротко ответила та. Но по тому, как она чуть напрягла плечи, Вера поняла: забота может и не её, но людей она этих не любит.

Когда Вера в очередной раз проходила мимо, ей удалось услышать обрывок их разговора.

– Говорю тебе, чужих становится больше, – сказал один, постарше. – Список уже на две страницы.

– А эта? – второй едва заметно кивнул в её сторону. – Она в списке?

– Нет, – отозвался первый. – Появилась с пустого места. Но за неё уже кто-то ручается. Дом Норвинов. Не полезем.

– Пока, – заметил второй.

Вера не дрогнула ни лицом, ни шагом. Мгновение – и она уже стояла у другого стола, вытирая невидимое пятно.

Значит, есть «список», – отметила она. – И я в него не вхожу. Пока. Но кто-то вообще отслеживает таких, как я.

От этой мысли стало холодно.

Однако одновременно где-то под этим холодом зародилась другая: маленькая, жадная искра.

Если за меня ручается дом Норвинов, значит, я могу быть не просто «никем». Вопрос только – как этим воспользоваться.

Она вернулась на кухню, поставила очередную гору мисок в воду и вдруг поймала себя на том, что улыбается. Той самой, новой, чуть хитрой улыбкой, которую сегодня увидело зеркало.

Берта, проходя мимо, заметила это.

– Чего ухмыляешься? – спросила она.

– Просто думаю, – ответила Вера.

– Опасное занятие, – фыркнула Берта. – От него потом люди наверху появляются. А оттуда и падают больно.

– Я постараюсь не падать, – тихо сказала Вера.

– Ну-ну, – вздохнула трактирщица и, уже отходя, добавила: – Только ты, чужая, сперва наверх доберись.

Доберусь, – подумала Вера. – По-своему.

И впервые за этот странный, бесконечно долгий день она почувствовала не только страх и усталость, но и слабое, упорное ощущение: это – не конец. Это начало.

Очень неправильное, очень чужое.

Но своё.

Глава 3. Те, кто говорят, и те, кто смотрят

Утро в трактире началось с ведра холодной воды.

– Вставай, чужая, – голос Берты пробился сквозь сон как удар ложкой по кастрюле. – У нас тут не пансион для барышень.

Вера с трудом разлепила глаза. Чулан был всё тем же: узкая лавка, крючок на стене, таз в углу. Только теперь к этому добавился новый элемент – тупая мышечная боль.

Казалось, будто за ночь по ней прошлось стадо коров в тяжёлых сапогах.

– Уже… встаю, – простонала она.

– Через десять ударов сердца хочу тебя видеть на кухне, – предупредила Берта. – И не вздумай считать медленно.

Дверь захлопнулась.

Вера какое-то время лежала без движения, вслушиваясь в собственное дыхание. Потом всё-таки села, спустила ноги на пол и тихо выругалась – на своём, прежнем языке, но так, что даже в этом мире смысл ругательства был вполне ясен.

Ну что, новая жизнь – новый будильник.

Она быстро умылась, наскоро заплела волосы, натянула вчерашнее рабочее платье и выбежала на кухню.

Кухня уже кипела. В буквальном и переносном смысле. На печи шипели и булькали кастрюли, Берта ловко орудовала поварёшкой, две девчонки помладше чистили картошку, мальчишка пытался донести ведро воды и не расплескать половину по дороге – безуспешно.

– А, вот ты где, – бросила Берта, не оборачиваясь. – Подхватывай. Воду вон там, кружки там, здесь раздача. Вопросы есть?

– Пока нет, – честно ответила Вера.

– Появятся – задавай не вслух, а с головой, – отрезала Берта. – Пошла.

-–

Через час Вере казалось, что она уже прожила половину дня. К полудню – что две жизни.

Но среди бесконечной суеты у неё нашлось одно маленькое преимущество: она умела смотреть.

Сначала это было просто способом отвлечься от усталости. Пока руки механически таскали миски, вытирали столы и носили похлёбку, глаза фиксировали детали.

Вот старик у окна, который всегда сидит лицом к двери и никогда не допивает пиво до конца. Зачем-то оставляет по глотку в кружке. Суеверие или привычка?

Вот молодая женщина с голубым платком, которая приходит не есть, а ждать. Каждый раз – с одинаковым выражением лица: смесь надежды и раздражения. Всегда садится за тот же стол – третий слева от двери, ближе к кухне. Значит, ждёт кого-то из тех, кто бывает здесь, а не из «верхов».

Вот трое грузчиков, ругающихся громко, но без злобы – их ругань звучит, как часть декора, они сами, кажется, не слышат половины слов.

Вот человек в сером, который однажды зашёл, сел в углу, выпил одну кружку, ничего не съел и больше не вернулся. Но Берта потом долго мыла стол, где он сидел, так, будто хотела стереть не просто грязь.

Вера собирала эти наблюдения, как другие собирают монеты. Каждое – маленькая, неочевидная, но важная единица ценности.

Здесь выживают те, кто говорят громко. Но управляют, кажется, те, кто смотрят молча, – подумала она.

– Чего задумалась? – спросила Берта, проходя мимо.

– Запоминаю, кто как ходит, – ответила Вера. – Чтобы не путаться потом, кому что нести.

– Смотри у меня, не перепутай еду для тебя и для гостей, – хмыкнула Берта. – А то некоторые начинают смотреть слишком много, а потом забывают работать.

– Я могу и смотреть, и работать, – спокойно сказала Вера.

– Посмотрим, – отрезала трактирщица. Но в голосе её прозвучала едва заметная нотка одобрения.

-–

К обеду трактир наполнился почти до отказа. Люди входили, выходили, заказывали, ругались, смеялись. Вера сновала между столами, ловко лавируя между руками, кружками и ногами.

– Девка, ещё пива!

– Принеси хлеба, если не уснула там!

– Скажи этой вашей Берте, что похлёбка сегодня ничего!

Она отвечала коротко, кивками и односложными фразами. Но слух при этом был открыт.

– Говорю тебе, налоги опять поднимут.

– Слышал? Совета скоро собирать будут.

– Да что нам до совета? Мы как пахали, так и будем.

Имя «Совет» мелькало всё чаще. «Советники», «Совет дома», «Собрание в Господском квартале».

Мир над трактиром жил своей, невидимой жизнью – полной правил, решений и распоряжений, которые спускались вниз как дождь: никто не спрашивал, хочешь ты промокнуть или нет.

Если я хочу наверх, сначала надо понять, как он устроен, – отметила Вера.

В этот момент двери трактира открылись, и внутрь вошёл он.

Она узнала его сразу – даже без перстня, без свиты и без громких объявлений. Тот же гладкий плащ, та же лёгкая, какая-то лениво-уверенная походка. Тёмные волосы, заломленные назад, внимательный взгляд.

Каэль Норвин.

Он вошёл, окинул зал быстрым взглядом – и на долю секунды задержал его на Вере. Не удивлённо, не холодно. Просто зафиксировал.

Значит, помнит, – отметила она. – Хорошо.

Он прошёл к свободному столику в углу, туда, где можно было видеть и вход, и часть зала. Умная привычка.

Вера поймала на себе взгляд Берты.

– Иди ты, – коротко сказала трактирщица. – Я пока с этим разберусь.

«С этим» оказался подвыпивший мужик, который пытался спорить о цене пива. Вера оставила эту сцену Бертe и подошла к столу Каэля.

– Что будете? – тихо спросила она.

– Ты, – сказал он, не сразу, а после короткой паузы.

Она моргнула.

– В каком смысле? – уточнила.

– В смысле, – уголок его губ чуть дрогнул, – мне интересно, как у вас подают похлёбку и вино. А кто подаёт – вторично. Хотя в твоём случае – не совсем.

– Похлёбка у нас одна на всех, – сказала Вера. – Вино есть разное. Для тех, кто может заплатить. Для тех, кто не очень. И для тех, кто потом всё равно не помнит, что пил.

– А если я из тех, кто всё помнит? – спросил он.

– Тогда вам – среднее, – ответила она. – Чтобы было не стыдно и не слишком дорого.

И впервые позволила себе очень лёгкую, едва заметную улыбку.

Он посмотрел на неё чуть пристальнее.

– Налей мне то, что считаешь подходящим для человека, который сегодня избавил тебя от Пасти, – сказал он. – Посмотрим, насколько у тебя чувство меры.

– Для человека, который меня спас, – спокойно уточнила Вера, – или для человека, которому я помог не угробить родственника?

Брови Каэля чуть поднялись.

– Будем считать, что это было взаимовыгодно, – сказал он. – Ладно. Подходящее вино – на твой выбор. И похлёбку.

– Сытную или честную? – спросила она.

– Это как? – не понял он.

– Сытная – с побольше кусочков мяса сверху, – пояснила Вера. – Честная – как всем. Без украшений.

Теперь он улыбнулся уже заметнее.

– Честную, – сказал он. – Пока. Если разговор получится интересным – в следующий раз возьму сытную.

Вера кивнула и ушла за заказом.

-–

Она специально выбрала вино не самое дешевое и не самое дорогое. То, про которое Берта однажды сказала: «пить можно, и не стыдно, если послушать, как говорят».

Похлёбку налила так, как надо: без явных попыток приукрасить, но и не жадничая.

Когда вернулась к столу, Каэль уже сидел так, будто ждал не столько еду, сколько её.

– Удивительно смотреть, как ты двигаешься, – сказал он, пока она ставила кружку. – Как человек, который в этом мире родился, но его ещё не испортили.

– Это комплимент? – осторожно уточнила Вера.

– Это наблюдение, – ответил он. – Я не так щедр на комплименты, как тебе, возможно, хотелось бы.

– Мне пока хотелось бы не попасть в Пасть, – заметила она. – Всё остальное – позже.

Он усмехнулся.

– Ты уже поняла, что тебе грозит Пасть, – сказал он. – Но пока, кажется, не до конца понимаешь, что значит ручательство дома.

– Я понимаю, что теперь могу хотя бы работать, – сказала Вера. – А не идти в каменоломни. Для первого дня достаточно.

– Скромные запросы, – кивнул он. – Но это исправимо.

Он откинулся на спинку стула, взял кружку, сделал глоток.

– Терпимо, – сказал. – Ты умеешь выбирать.

– Это тоже наблюдение? – спросила Вера.

– И оно тоже, – подтвердил он. – Скажи, Вера… как это – быть чужой?

Она почувствовала, как внутри всё чуть сжалось. Слово, которое произносили уже несколько раз, теперь прозвучало тише, но глубже.

– Непривычно, – ответила она после паузы. – Но… честно.

– Честно? – переспросил он.

– Когда ты чужая, – сказала Вера, – никто не делает вид, что ты свой. Тебя не обманывают красивыми словами. Просто или берут, или выбрасывают. В этом есть… определённая ясность.

Он смотрел на неё как на задачу, решение которой не лежит на поверхности.

– Ты не задаёшь лишних вопросов, – заметил он.

– Зато много думаю, – ответила Вера.

– Опасно, – уже знакомыми словами сказала Каэль. – У нас здесь думать слишком много не принято. Это обычно прерогатива тех, кто сидит наверху.

– А те, кто снизу, просто живут? – спросила она.

– Те, кто снизу, просто выживают, – поправил он. – Большинство даже не мечтает иначе. Те, что начинают мечтать – либо поднимаются, либо ломаются.

Она опустила взгляд на его перстень.

– А вы к каким относитесь? – спросила тихо.

Он на секунду замолчал. Потом расхохотался – негромко, но искренне.

– Смело, – сказал он. – Ты же понимаешь, что за такие вопросы можно и по шее получить.

– Понимаю, – кивнула она. – Но вы сидите у меня в трактире, пьёте вино и задаёте вопросы сами. Было бы странно, если бы только одна сторона говорила.

Он ещё немного смотрел на неё, потом коротко кивнул, будто принял какое-то внутреннее решение.

– Я отношусь к тем, – сказал он, – кто поднялся достаточно, чтобы видеть, как устроен верх. Но ещё не настолько, чтобы перестать замечать низ.

– Удобное положение, – заметила Вера.

– Временно удобное, – поправил он. – Но мы отвлеклись.

Он поставил кружку на стол.

– Я пришёл не только за вино, – произнёс он. – И не только чтобы посмотреть, добралась ли ты до трактира, а не в Пасть.

– А зачем? – спросила она.

– В городе много разговоров, – ответил он. – Особенно после того, как кто-то прямо на рынке выявил перелом, ещё до лекаря. Особенно если этот кто-то – чужой без отметки.

Он посмотрел на неё внимательно. – Мне не нравится, когда в моём городе появляются те, кто знает больше, чем должен.

– Я знаю не больше, – спокойно сказала Вера. – Я просто смотрю внимательнее.

– Вот именно, – кивнул он. – А это иногда опаснее, чем просто знать.

-–

Они замолчали. Вера не торопилась уходить, но и не садилась – служанки в этом мире, судя по всему, не садятся за стол к господам.

– Скажи, Вера, – продолжил он, – ты боишься меня?

Она честно задумалась.

Страх, конечно, был. Не животный – это было в начале, на рынке, когда стражники говорили «Пасть». Сейчас это было что-то другое: осознание, что этот человек может одним словом поднять её или опустить. Что за его спокойным голосом – власть.

– Да, – сказала она наконец. – Но не так, как тех, кто держит кнут.

– Объясни, – попросил он.

– Тех, кто любит бить, боятся телом, – сказала она, подбирая слова. – Их боятся сиюминутно. Вас… – она чуть пожала плечами, – вас боятся в долг. Потому что вы можете сделать так, что человек сегодня будет смеяться, а через год окажется в Пасти. И даже не поймёт, где ошибся.

Он снова тихо рассмеялся.

– Ты определённо не отсюда, – сказал он. – Наши так не формулируют.

– Могу молчать, – предложила Вера.

– Нет, – покачал он головой. – Пока говори. Пока интересно.

Он наклонился чуть ближе, понизив голос:

– Запомни, Вера: страх – это хорошая защита. Но плохой хозяин. Если хочешь наверх – им можно пользоваться, но жить на нём нельзя.

Наверх. Слово легло в ушах как камешек, брошенный в воду. Круги от него разошлись где-то глубоко.

– А если я не хочу наверх? – спросила она, хотя сама понимала, что это неправда.

– Тогда ты врёшь себе, – спокойно ответил он. – И мне.

Она встретилась с ним взглядом.

Он тоже смотрит. Как и я. Только с другой стороны.

– Ладно, – сказала Вера. – Пусть так.

Она слегка наклонила голову. – А что вам от меня нужно, господин?

Он на секунду задумался, будто взвешивал, сколько правды готов сказать.

– Пока – ничего, – произнёс он. – Кроме одного: держи глаза открытыми. И рот – закрытым. Если заметишь что-то странное… – он чуть наклонил голову. – Я всегда буду рад тебя выслушать.

– То есть вы хотите, чтобы я… доносила? – уточнила она.

– Большое слово, – отмахнулся он. – Скажем так: иногда те, кто стоят внизу, видят больше, чем те, кто сидят наверху. Информация – вещь ценная. А я привык ценить то, что может пригодиться.

– И что я получу взамен? – спросила Вера, даже не пытаясь сделать вид, что это её не интересует.

– Уже получила, – напомнил он. – Ты не в Пасти. У тебя есть крыша над головой. И имя, к которому теперь добавилось «при доме Норвинов».

Он сделал глоток вина и добавил: – А дальше будет зависеть от того, насколько ты умеешь этим пользоваться.

Значит, игра началась, – подумала она.

– Я подумаю, – сказала Вера.

– И правильно, – кивнул он. – Не соглашайся сразу. Это отличает умных от глупых.

Он доел похлёбку – честную, без лишних кусочков мяса, допил вино, затем отодвинул кружку.

– Передай своей Бертe, что у неё хорошее место, – сказал он, поднимаясь. – И скажи… – он чуть наклонился к ней, – я всегда рад видеть здесь людей, которые умеют смотреть. Их мало.

– А тех, кто умеет молчать? – спросила она.

– Тех ещё меньше, – усмехнулся он. – Но они живут дольше.

Он ушёл так же, как пришёл – без суеты, без лишних слов. На дверях трактир на секунду стал тише, будто сам прислушался.

-–

– Ну? – почти сразу спросила Берта, появившись рядом. – Чего он хотел?

– Похлёбку и вино, – ответила Вера.

– Не умничай, – сказала Берта. – Я про другое.

Вера подумала пару секунд.

– Он… проверял, – сказала она. – Кем я буду: тем, кто говорит лишнее, или тем, кто умеет держать язык за зубами.

Берта вскинула бровь.

– И кем ты будешь? – спросила она.

– Тем, кто сначала смотрит, – ответила Вера. – А потом решает.

Трактирщица какое-то время молча изучала её лицо.

– Знаешь, чужая, – наконец сказала она, – я много кого видела. Тех, кто сразу лезет наверх, и тех, кто даже голову поднять боится. Ты… странная.

– Это плохо? – уточнила Вера.

– Для обычной девки – да, – фыркнула Берта. – Для той, которую уже взял под крыло дом Норвинов… посмотрим.

Она положила тяжёлую ладонь Вере на плечо. – Только помни: вверх идти можно по-разному. Одни лезут по чужим спинам, другие строят ступеньки. Первые падают больно. Вторые… реже.

– А вы какими были? – неожиданно для самой себя спросила Вера.

Берта усмехнулась уголком рта.

– Я? – она мотнула головой. – Я мостом была. По которому топтались все. Пока не научилась вовремя поднимать доски.

Вера улыбнулась – чуть, едва заметно.

Те, кто смотрят. Те, кто говорят. И те, по кому ходят.

Вечером, когда трактир начал пустеть, а воздух внутри стал тяжелее от дыма и усталости, Вера вышла на минуту во двор – вылить помои.

Небо над городом уже темнело, но не до конца. На крышах сидели птицы, где-то за стеной шумела мельничная вода.

Она прислонилась к двери спиной, на секунду закрыла глаза.

Чужая, да. Но уже не совсем безликая. У меня есть имя. Есть работа. Есть крыша. Есть кто-то наверху, кто знает обо мне. И есть те, кто снизу, кто на меня смотрит.

Она знала, что это всё ещё крошечные вещи. В масштабах города – почти ничто.

Но для человека, который вчера лежал лицом на чужих камнях посреди рынка, это уже было началом.

– Вера! – окликнула Берта изнутри. – Хватит на звёзды смотреть. Посуду никто за тебя не перемоет!

– Иду, – откликнулась Вера.

Она поставила пустое ведро у порога, бросила последний взгляд на тёмнеющее небо – и вернулась внутрь.

Пока я внизу, я буду смотреть. А когда придёт время – говорить. Но словами, которые уже нельзя будет не услышать, – подумала она.

И улыбнулась – той самой, мягкой и хитрой, которой когда-то, возможно, будут бояться те, кто сейчас не замечает её вовсе.

Глава 4. Писец и недописанная история

Утро началось с каши и скандала.

– Я сказала: две ложки! – возмущённо кричала худощавая женщина в пёстром платке. – А она мне три зачерпнула! Думаешь, я не вижу?!

– Ты всегда видишь только лишнее, Аграфена, – устало отрезала Берта, вытирая руки о передник. – Съешь – не похудеешь.

– За что я должна платить за то, чего не просила? – не унималась женщина. – Честный человек – тот, кто делает ровно то, что говорят!

Вера стояла рядом с котлом и молча наблюдала. Она положила ей две ложки. Аграфена сама, задумчиво щёлкнув языком, наклонила миску ближе и смахнула с края ещё пол-ложки сверху, даже не заметив. Теперь – скандал.

Интересно, подумала Вера. Некоторые так живут: сами себе добавляют – сами же возмущаются.

– Если хочешь ровно две, – сказала она спокойно, – могу забрать назад половину.

Она протянула руку к миске так серьёзно, что Аграфена поспешно прижала её к груди, как ребёнка.

– Не смей! – возмутилась она. – Уже налито – значит, моё. Но… всё равно нечестно!

– Тогда давайте я в следующий раз буду класть меньше, – вежливо предложила Вера. – А вы будете ругаться, что мало. Так привычнее.

У ближайшего стола кто-то прыснул. Даже Берта на секунду прикрыла рот, чтобы скрыть улыбку.

Аграфена подозрительно прищурилась, но спорить дальше не стала: забурчала что-то про «молодых наглых девок» и понесла миску к своему любимому углу.

– Смотри-ка, – пробормотала Берта, когда та скрылась. – И не поссорилась, и язык показала. Аккуратно.

– Она сама решила поругаться, – пожала плечами Вера. – Я только дала ей красивый повод успокоиться и уйти с полными руками.

Людям иногда нужен не результат, а ощущение, что их услышали, – отметила она мысленно.

Берта хмыкнула:

– Из тебя вышла бы неплохая торговка. Жаль, ты уже у меня.

-–

К обеду в дверь вошёл тот, кого Вера издалека приняла за подростка.

Невысокий, худой, с длинными пальцами, которые всё время что-то трогали: край рукава, ручку сумки, ремень. Одежда аккуратная, но простая – что-то среднее между городским и служащим. На пояснице – кожаная сумка, оттянутая свитками.

Он остановился у порога, оглядел зал быстрым, ёрзким взглядом, будто проверял, не сидит ли где опасность, и только потом подошёл к стойке.

– Что тебе? – спросила Берта.

– Похлёбку, хлеб и… – он чуть поморщился, огляделся, – самое простое питьё. Чтобы голова ясной осталась.

– Вода? – уточнила Берта.

– Желательно кипячёная, – серьёзно ответил он.

Вера улыбнулась краешком губ. Чистюля.

– Садись вон туда, – кивнула Берта на стол у стены. – Девка, обслужи его.

– Уже, – сказала Вера.

Она взяла миску, хлеб, кружку, кувшин и направилась к указанному столу.

Парень сел так, чтобы спина была к стене, а лицо – к залу. Но глаза у него всё время бегали по мелочам: как двигается Берта, кто с кем садится, где лежит кувшин с водой.

Тоже смотрит, отметила Вера. Но иначе. Не как охотник. Как тот, кто записывает.

– Ваша похлёбка, хлеб и кипячёная вода, – сказала она, ставя миску и кружку на стол. – Пиво не советую, если нужна ясная голова.

– Я сам не советую, – буркнул он. – Спасибо.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

– Ты – новая? – спросил.

– Да, – кивнула Вера. – Вера. У Берты.

– Понятно, – сказал он тем тоном, каким говорят: «всё ясно, терпеть будем».

– А вы – старый? – невозмутимо уточнила она.

Он фыркнул, едва не поперхнувшись хлебом.

– Двадцать два, вообще-то, – возмутился он. – Для писца – самый расцвет.

– Писца? – переспросила Вера.

– Городская Гильдия Писцов, – с достоинством произнёс он, будто объявлял высший титул. – Я там служу. Записываем сделки, составляем бумаги, храним бумаги, исправляем чужие кривые формулировки…

Бюрократ, определила Вера. Но не тупой. Те, кто обращает внимание на формулировки, редко глупы.

– Меня зовут Лан, – добавил он. – Если интересно.

– Интересно, – честно ответила Вера. – Особенно мне интересен человек, который сам просит кипячёную воду и заранее предупреждает, что голова ему нужна для работы.

Он внимательно посмотрел на неё.

– Ты говоришь странно, – сказал он. – Не как здешние.

– Я… издалека, – привычно ответила Вера.

– Чужая? – в голосе его не было страха или осуждения – скорее любопытство.

– Да, – сказала она. – Но у меня уже есть крыша над головой. И имя в списке.

– В каком ещё списке? – тут же спросил Лан, навострившись.

Слишком живо реагирует на слово «список». Явно профессиональное.

– У стражи, наверное, – уклончиво сказала Вера. – Дом Норвинов за меня поручился.

Лан чуть приоткрыл рот.

– Серьёзно? – прошептал. – Ты… чужая, и за тебя поручился советник Норвин? Просто так?

– Не совсем просто, – сказала Вера. – Пришлось сначала не дать переломать его родственника окончательно.

Он заморгал.

– Я, видимо, пришёл в трактир в очень интересное время, – заявил он. – Обычно тут максимум, что происходит, – драки из-за мяса и карт.

– Драки были и вчера, – заметила Вера. – Просто не все связаны с костями.

Он уставился на неё пару секунд, а затем вдруг рассмеялся – тихо, но искренне.

– Ладно, – сказал он. – Мне уже интересно. Можно я иногда буду здесь сидеть и смотреть, как ты отвечаешь людям?

– За заказ – сколько угодно, – ответила Вера. – У нас так: каждый платит за своё зрелище.

-–

Она вернулась к делам, но периодически бросала в сторону Лана короткие взгляды. Он ел быстро, но не жадно. После еды вытащил из сумки свиток и перо, прямо за столом что-то записывал, иногда прикладывая язык к губе – привычка сосредоточенного человека.

К обеду зал заполнился почти полностью. И именно тогда случилось маленькое, но важное «что-то странное», к чему ещё утром готовил её Каэль.

В трактир вошли трое.

Они не кричали, не размахивали руками и не были пьяны. Но в их походке было то самое ощущение «чужой власти»: люди сами расступались, даже не успев понять почему.

Одежда у них была небогатой, но добротной. На груди – одинаковые, маленькие, почти неприметные значки – круг с перекрещенными в центре линиями.

Берта, заметив их, едва заметно напряглась.

– Кто это? – шепнула Вера, оказавшись рядом.

– Торговый Совет, мелкая шестерёнка, – ответила та неохотно. – Те, кто решают, кто имеет право торговать, а кто – нет. Не дружи с ними. И не ругайся, – добавила. – Вообще лучше сделай вид, что ты мебель.

Вера знала, что с мебелью тоже иногда разговаривают – пьяные. Но промолчала.

Трое направились к столу в центре зала. Один сел, как хозяин, двое – по бокам. Вера заметила, что многие торговцы краем глаза следят за ними. Некоторые локти напряглись, разговоры стали тише.

– Девка, – кивнула Берта. – Обслужи их. Аккуратно. Без твоих шуточек.

Без шуточек – так без шуточек, подумала Вера.

Она подошла к столу.

– Что будете? – спросила.

– Похлёбку, мясо, хлеб, пиво, – перечислил тот, что сидел по центру. Голос у него был густой, размеренный, как у человека, привыкшего читать вслух приказы. – И… – он поднял взгляд на неё, – скажи своей хозяйке, что мы хотим с ней говорить. По делу.

– Передам, – спокойно кивнула Вера.

Когда она уходила, один из его спутников тихо пробормотал:

– Сколько у неё сейчас людей без отметки?

– Не знаю, – отозвался другой. – Но слухи ходят, что у неё чужая работает.

– У чужих язык длинный, – заметил первый. – И уши тоже.

Уши у вас тоже не маленькие, – мысленно фыркнула Вера. Просто вы ими не пользуетесь.

Она поставила заказ на поднос, передала Берте сообщение.

– Говорят, «по делу», – сухо добавила.

Берта выдохнула, как человек, который давно ждал неприятной встречи.

– Ну что ж, – сказала она. – Вечно они выжидают до самого жирного часа. Ладно. Ты только посуда помни, Вера. Мебель и посуда.

– Я послушная мебель, – заверила её Вера. – Но мебель может слушать.

– Только не говори, – буркнула Берта. – И нос не суй.

-–

Разговор начался, когда они уже поели наполовину.

– Берта, – начал центр, откинувшись на спинку. – Ты давно своим трактиром владеешь.

– Достаточно, чтобы знать вас в лицо, – нейтрально ответила она.

– И нас, и наши правила, – кивнул он. – В последнее время у тебя стало слишком много… свободных рук.

– У меня стало много грязных тарелок, – парировала она. – Для каждой тарелки нужны руки. Платить-то вы мне не предлагаете за чистые столы?

Спутник справа поморщился.

– Мы слышали, что ты берёшь людей без отметок, – сказал он. – Чужих.

– Я беру тех, кто работать умеет, – отрезала Берта. – Остальное не моё дело.

– Не совсем так, – вмешался третий. – Когда в городе появляются чужие – это дело всех. В том числе Торгового Совета. Нельзя, чтобы непонятно кто крутился вокруг наших людей и слышал лишнее.

«Наших людей», отметила Вера. Значит, торговцы – их ресурс.

Лан, сидевший у своей стены, писал как ни в чём не бывало. Но Вера по тому, как чуть замедлилась его рука, поняла: он слушает тоже.

– Мои люди – мои люди, – спокойно сказала Берта. – И пока никто из них не утащил у вас под нос бочку пива или телегу рыбы, я не вижу вашей проблемы.

– Проблема в том, – мягко произнёс центр, – что чужие всегда приносят шум. А шум – это не то, что мы любим на рынке. У нас должен быть порядок.

– Порядок у вас на бумагах, – возразила Берта. – А у меня здесь люди. Они шумят. Они едят. Они ругаются. И иногда работают лучше, чем те, у кого есть ваша отметка.

– Мы можем сделать так, что у тебя не будет ни людей, ни шума, – ровно сказал спутник справа. – Только пустые столы.

Вера почувствовала, как дыхание у неё чуть замедлилось. Это была уже не просто проверка силы. Это была угроза.

Берта улыбнулась – неожиданно широко и почти приветливо.

– Пустые столы – значит, ни у кого не будет места поговорить, – сказала она. – Тогда вы потеряете больше слухов, чем получите порядка. А вы, как я вижу… – она перевела взгляд на центр, – слухи любите.

Центр прищурился.

– Смелая, – заметил он.

– Опытная, – поправила Берта.

Повисла пауза.

Сейчас, – подумала Вера, – если они надавят сильнее – может быть беда. Берта не из тех, кто любит гнуться. А они не из тех, кто любит, когда им отвечают прямо.

Нужно было что-то, что легонько, не в лоб, но сдвинет разговор в сторону. Сохранит лица всем, но даст Берте время.

И вдруг мысль пришла сама.

Она тихо, как бы невзначай, подошла к их столу с кувшином.

– Извините, – сказала она мягко. – Я только воду долить.

Она будто бы не слушала, но говорила достаточно громко, чтобы их разговор стал чуть более публичным. Люди рядом невольно притихли, уши потянулись ближе.

Советники не любили, когда их угрозы звучали на весь зал.

Центр мельком посмотрел на неё – и на зал, где несколько голов действительно повернулись.

– Воду долей и иди, – холодно произнёс он. – Здесь взрослые говорят.

– Конечно, – послушно кивнула Вера. – Просто… Берта у нас женщина шумная, но честная. Её все знают. Если вдруг она останется без людей… – она как бы задумалась, – ну, вы же не хотите, чтобы по городу говорили, что Торговый Совет боится одной трактирщицы?

Она сказала это без вызова, без улыбки – скорее как наивное рассуждение. Но слова давно жили своей жизнью.

В зале прошёл лёгкий, почти неслышный смешок. Кто-то кашлянул, пряча улыбку.

У Советников на лицах на секунду промелькнуло раздражение, но центр быстро спрятал его.

– Никто никого не боится, – ровно сказал он. – Мы хотим лишь порядка.

Он перевёл взгляд на Берту. – Считай, это предупреждение. Следи за тем, кого берёшь.

– Я всегда слежу, – кивнула Берта. – Особенно за теми, кто много говорит и мало платит.

Спутник справа дёрнулся, будто его ударили по самолюбию. Но центр уже поднимался из-за стола.

– Похлёбка была приемлема, – сказал он. – Вина могло бы быть лучше.

– Город мог бы быть другим, – спокойно ответила Берта. – Но у каждого свои недостатки.

Они ушли. Зал постепенно снова наполнился обычным шумом. Но воздух в нём ещё какое-то время казался плотнее.

Берта повернулась к Вере.

– Ты что сейчас сделала? – спросила она.

– Долила воды, – серьёзно ответила Вера. – И чуть-чуть вернула порядок. Они хотели, чтобы всё было тихо и под контролем. Но угрозы в тишине – это одно. А угрозы на людях – это уже риск для их лица. Пришлось им быть аккуратнее.

Берта какое-то время смотрела на неё так, будто заново взвешивала.

– Ты слишком умная для трактирной девки, – наконец сказала она. – Это раздражает. Но иногда полезно.

– Я могу притворяться глупее, – предложила Вера.

– Не надо, – вздохнула Берта. – От глупых потом проблем больше.

-–

После ухода Совета к Вере подошёл Лан.

– Можно вопрос? – спросил он.

– Один или много? – уточнила она.

– Начнём с одного, – согласился он. – Ты понимаешь, что сейчас сделала?

– Да, – кивнула Вера. – Немного подвесила их между угрозой и смешком. Чтобы у них был выход. Они не могли довести конфликт до конца, не потеряв лица. Значит, пришлось отступить. Но так, будто это их решение.

Лан тихо присвистнул.

– Ты уверена, что не из Гильдии? – спросил он. – У нас многих учат таким вещам годами, а ты…

Он покачал головой. – Пугающе.

– А ты понимаешь, что сейчас сделал ты? – спросила Вера.

– Что? – не понял он.

– Сидел и писал, делая вид, что ничего не слышишь. Но я видела, как замедлялась твоя рука, когда разговор становился интересным. Ты тоже собираешь информацию. Просто по-другому.

Он на секунду растерялся, потом усмехнулся.

– Ты права, – признал он. – Я привык всё записывать. Даже то, что, возможно, никогда не понадобится.

Он чуть наклонился к ней. – Если тебе когда-нибудь понадобится посмотреть на то, как мир устроен… на бумаге, а не только в криках, – загляни в Гильдию. Я… могу тебе кое-что показать. Не бесплатно, конечно, – честно добавил он. – Но, думаю, мы найдем, чем расплатиться. Не деньгами.

– А чем? – спросила Вера.

– Глазами, – ответил он. – Ты видишь то, что другие пропускают. Я – записываю то, что другие забывают. Вместе из этого может получиться… интересная картина.

Союз, отметила Вера. Пока маленький, но настоящий.

– Подумай, – сказал Лан, доедая хлеб. – Я чаще всего бываю здесь по утрам и после заката. Если решишь – спроси меня.

Он начал собирать свитки.

– И ещё, Вера… – добавил он, уже вставая. – Сегодня ты сделала так, что Совет поскользнулся, но не упал. Они этого не забудут. И ты – тоже не забывай.

– Угроза? – уточнила она.

– Предупреждение, – сказал он. – Писцы редко угрожают. Мы просто знаем, чем всё заканчивается.

Он ушёл.

Вера осталась стоять посреди зала, глядя на место, где только что сидели Советники, и на дверь, за которой скрылись Лан и другие.

С каждым днём нитей становится больше, подумала она. Стража, дом Норвинов, торговый Совет, писцы. И я – маленький узел где-то посередине.

Она провела ладонью по переднику, вытерла невидимую крошку.

Если правильно за эти нити тянуть – можно не запутаться, а сплести себе лестницу.

Берта крикнула из кухни:

– Эй, чужая! У нас тут стол шестой ждёт, когда ты перестанешь думать и начнёшь работать!

– Уже иду, – ответила Вера.

И пошла – с тем самым мягким, немного хитрым выражением лица, с которым люди, ещё не зная, кто она такая, уже запоминали её.

Глава 5. Тень Господского квартала

В тот день дождя не было, но город всё равно казался мокрым.

Камни под ногами блестели, словно их только что вымыли; воздух был плотным, насыщенным запахами: жареное, сырое, кислое, пряное – всё вперемешку. Шум рынка уже давно перестал пугать Веру, но полностью привычным так и не стал. Он был как фон: громкий, навязчивый, но полезный. На этом фоне любая неправильная нота звучала особенно ясно.

– Итак, слушай внимательно, – сказала Берта, затягивая ремень на своей сумке. – Ты дойдёшь до Торгового квартала, найдёшь дом с вывеской «Три ключа и колосья», отдашь вот это госпоже Мелии.

Она приложила к словам тяжёлый сырой конверт и аккуратно вложенный в него свёрток.

– Не перепутай, кому и что. Письмо – в руки. Свёрток – тоже. Ничего не вскрывать, не нюхать, не трясти. Поняла?

– Поняла, – кивнула Вера, беря конверт. Он был плотный, чуть влажный по краям.

– Это долг, – сказала Берта. – Старый и неприятный. Если она начнёт говорить гадости – стой и молчи. Ты – просто ноги. И рот лишний не открывай. Ни для того, чтобы её успокоить, ни для того, чтобы ей ответить. Это наша давняя история. Тебя в неё не впутываю. Ты только… – она прищурилась, – смотри по сторонам.

– Я всегда смотрю, – тихо ответила Вера.

– Вот и хорошо, – кивнула Берта. – И ещё. Если кто-то спросит, откуда ты – говори честно. Если кто-то спросит, куда идёшь, – говори туманно. Если кто-то предложит проводить – отказывайся. Особенно если это мужчина с улыбкой и без имени.

– А если мужчина с именем и без улыбки? – уточнила Вера.

– Тогда думай сама, – вздохнула Берта. – Ты у нас вроде умная.

Она поправила платок, словно собиралась на войну, а не отправляла просто девку с письмом.

– И да, – добавила она, уже отворачиваясь. – В Торговом квартале не смотри в глаза тем, кто явно богаче тебя. Они это не любят.

Она замялась и добавила: – Но если уж посмотришь – не опускай взгляд первой.

Вера усмехнулась.

– Поняла, – сказала она. – Не кусаться, но зубы иметь.

– Вот, – фыркнула Берта. – Иди уже.

-–

Дорога в Торговый квартал начиналась там же, где заканчивался рынок.

Как будто город нарисовали на карте, а потом провели линию: вот здесь – шум, грязь и крики, а вот тут – порядок, каменные фасады и вывески ровными буквами.

До этой линии Вера добиралась уже по привычке: мимо рядов с рыбой, мимо места, где вчера спорила Аграфена, мимо лавки, где старик всё ещё оставлял недопитое пиво. Она отметила его краем глаза и пошла дальше.

Чем ближе была к линии, тем сильнее менялся воздух. Шум не исчезал, но становился… организованнее. Меньше криков «горячий хлеб» и «свежее мясо», больше деловых голосов:

– Даю по три монеты за мешок, не больше.

– Договор есть договор.

– Записывайте, я не запомню.

И где-то в этом хоре уже слышались знакомые слова: «гильдия», «совет», «налог».

Граница между кварталами была формальной – никакой стены, никаких ворот. Но люди переходили её так, будто перешагивали порог чужого дома.

Дома стали выше, окна – ровнее, двери – крепче. Вывески – аккуратными, вылизанными. Здесь почти никто не сидел на земле. И уж точно никто не орал на весь переулок, сколько стоит его капуста.

Вот он, средний мир, подумала Вера. Не грязь, но и не золото. Камень между низом и верхом.

Она шла, стараясь не сутулиться и не озираясь слишком явственно. С одной стороны, всё было интересно: аккуратные лавки с тканями, вдоль которых тянулись рулоны цвета спелой сливы и мха; булочные с окнами, за которыми выпечка лежала в ровных рядах, будто на показ. С другой – она чувствовала на себе взгляды.

Взгляды были разные. Кто-то смотрел мимо, как через стекло. Кто-то – с любопытством: ещё одна девка из нижнего, с письмом, с поручением. Но были и такие, в которых читалось: «что она тут делает?»

Пусть думают, что я выполняю поручение, – подумала Вера. – Так и есть. Просто поручения бывают разные.

Дом с вывеской «Три ключа и колосья» нашёлся не сразу. На одной улице было «Два меча», на другой – «Колосья и весы». Наконец она увидела искомое: резная табличка, на которой три ключа переплетались с пучком зёрен.

Дом был широким, с каменными ступенями и тяжёлой дверью. Дверь была приоткрыта.

Дальше уже не мой мир, мелькнуло в голове. Но мои ноги уже здесь.

Она поднялась по ступеням и постучала – просто для порядка.

– Заходите, – раздался изнутри женский голос. Резкий, чёткий, без лишней теплоты.

Вера вошла.

Внутри пахло мукой, сушёными травами и чем-то металлическим – как будто где-то в глубине стояла большая железная печь. Комната была просторной, с двумя окном. У одного – длинный стол, у второго – узкая лавка. На стенах – связки трав и аккуратно развешанные связки ключей, настоящих и декоративных.

За столом сидела женщина.

Ей могло быть сорок, а могло и все пятьдесят – из тех, кто быстро стареет от дел, а не от возраста. Лицо острое, как нож, глаза тёмные, в которых сразу читалось: ничего лишнего, только нужное. Волосы убраны в тугой пучок, руки – сухие, сильные.

– Ты от кого? – спросила она, даже не встав.

– От Бертe, из трактира «У Старой Мельницы», – правильно поставила ударения Вера. – Меня зовут Вера. Она просила передать.

Она положила конверт и свёрток на край стола.

Женщина отложила перо, вытерла пальцы о тряпку так, будто стирала с них не чернила, а чью-то вину, и только потом взяла конверт.

– Берта не любит ходить сама, – сказала она, вскрывая письмо. – Боится, что её лавка рухнет без неё.

– Берта сказала, что это её старый долг, – тихо ответила Вера. – И что я – просто ноги.

Женщина на секунду подняла взгляд, оценивая её.

– Хоть честная, – произнесла она. – Уже плюс.

Она быстро пробежалась глазами по письму. Чтение заняло не больше минуты, но за это время лицо её успело дважды измениться: сначала напряглось, потом… расслабилось? Нет. Скорее, стало бессильнее и усталей.

– Вот, значит, как, – пробормотала она. – Старая дура всё-таки решилась.

Она положила письмо рядом, развернула свёрток. Там были деньги. Не много, но и не мало. Монеты позвякали так, будто сами не верили, что перекочевали сюда.

– Скажи своей Бертe, – сказала женщина, не трогая монет, – что я её долг помню. Давно помню. И что эти гроши – не то, чем можно его закрыть. Но… – она чуть вздохнула, – иногда важна не сумма, а сам факт, что кто-то всё же решил платить.

– Передам, – кивнула Вера.

– И ещё, – добавила женщина. – Скажи ей, что чужих она зря к себе забирает. Много бед было от чужих. И ещё будет.

– Чужие бывают разные, – тихо сказала Вера. – Некоторые просто хотят жить.

– Жить хотят все, – резко ответила та. – Вопрос в том, что они готовы сделать ради этого.

Она прищурилась. – А ты сама какая?

Вера на секунду задумалась.

Чужая. Лишняя. Но уже не совсем нулевая.

– Та, которая не хочет, чтобы из-за неё страдали те, кто её кормит, – сказала она. – И та, которая не собирается возвращаться в Пасть, даже если о ней только слышала.

Женщина слегка качнула головой, будто признала этот ответ приемлемым.

– Запомню, – сказала она. – Меня зовут Мелия. Когда-нибудь спросишь свою Бертy – кто я для неё. Если она захочет – расскажет. Если нет – значит, пока рано.

Она перевела взгляд на монеты.

– Возьми две, – неожиданно сказала она. – За дорогу. Берта бы не дала – скажет, что ты и так на неё работаешь. Но я – не Берта.

Вера опешила.

– Я не могу… – начала она.

– Можешь, – отрезала Мелия. – И возьмёшь. Иначе я решу, что ты глупая. А глупым я не доверяю.

Интересный выбор: или деньги, или уважение, подумала Вера.

Она аккуратно взяла две монеты – небольшие, но тяжёлые.

– Спасибо, – сказала она. – Я передам Бертe всё, как вы сказали.

– Передай, – кивнула Мелия. – И запомни. В этом городе всё стоит. Время, слова, долги, слухи, работа чужих рук. Если кто-то тебе что-то даёт – не из милости. А потому что от тебя тоже что-то хотят. Всегда.

– А вы что от меня хотите? – спросила Вера.

Мелия посмотрела на неё долго, пристально.

– Увидим, – произнесла она. – Может быть – только то, чтобы ты выжила достаточно долго, чтобы не сделать глупостей.

Она чуть усмехнулась. – А может – однажды ты принесёшь мне что-то ценнее денег. Правда о людях, к которым у меня уже нет ключей.

Она тоже из тех, кто любит информацию, поняла Вера. Только её ключи – не только железные.

Она поклонилась – чуть, без раболепия – и вышла.

-–

Обратная дорога показалась иной.

Теперь, проходя по улицам Торгового квартала, Вера уже не просто смотрела. Она примеряла на людей слова Мелии: «всё стоит».

Вот мужчина поправляет вывеску – значит, для него важен вид, а значит, он или боится потерять покупателей, или хочет привлечь новых.

Вот женщина торгуется с возницей у ворот склада – значит, она отвечает за деньги.

Вот мальчишка с кожаной сумкой, похожий на Лана, несётся куда-то, прижимая к груди свёртки – значит, он несёт чужие договоры. И его шаги – тоже цена.

Она остановилась у перекрёстка, чтобы дать проехать телеге с бочками. В этот момент кто-то рядом негромко произнёс:

– Для чужой ты слишком внимательно всё разглядываешь.

Вера обернулась.

Возле стены стоял мужчина в сером. Не страж, не торговец, не писец. Обычная, почти неприметная одежда, простая пряжка на поясе, руки в рукавах. Если бы он молчал, его можно было бы не заметить. Но говорил он так, будто уже давно здесь стоял и ждал именно её.

– А вы слишком внимательно разглядываете чужих, – ответила Вера. – Для человека, который хочет остаться неприметным.

Он слегка улыбнулся – уголком губ.

– Может быть, я тоже… издалека, – сказал он. – Только давно.

Она оценила его быстро. Лет тридцать пять–сорок, или чуть больше. Лицо обычное, не запоминающееся. Но глаза… глаза были теми самыми, «опасными»: не потому, что в них было зло, а потому что в них было слишком много наблюдений.

Ещё один, кто смотрит, подумала Вера. Город ими усыпан, как небом звёздами. Просто не все горят одинаково ярко.

– Вас что-то интересует? – спросила она.

– Меня многое интересует, – ответил он. – Но сегодня, пожалуй, достаточно того, что я убедился: слухи о чужой, которая работает у Берты и за которую поручился дом Норвинов, не врут.

Слухи ходят быстрее, чем люди, отметила Вера.

– Значит, вы любите проверять слухи, – сказала она. – Не просто слушать.

– В этом моя работа, – чуть наклонил он голову. – И то, что приносит мне хлеб.

Он скользнул взглядом к её руке. – Вижу, кто-то уже оплатил и твои ноги.

Рука Веры сама сжалась вокруг монет в кармане. Не от жадности – от внезапного ощущения, что её внутренний баланс кто-то заглянул без приглашения.

– Кто вы? – спросила она.

– Сегодня – никто, – ответил он. – Просто человек, который даёт совет: не спеши. Твой путь вверх, если ты его задумала, не будет быстрым. И не будет прямым. Здесь за прямые дороги платят слишком дорого.

– А за кривые? – уточнила Вера.

– За кривые платят хитростью, – сказал он. – Но даже хитрость иногда заканчивается.

Он чуть выпрямился. – И ещё один совет. Если дом Норвинов протянул тебе нитку наверх – держись за неё. Но только одним пальцем. Остальные оставь свободными. Вдруг понадобится взяться за другую.

– Вы говорите, как человек, который уже падал, – тихо произнесла Вера.

Его улыбка на мгновение исчезла.

– Я говорю, как человек, который видел, как падают другие, – ответил он. – И иногда – слишком близко.

Он оттолкнулся от стены.

– Увидимся, чужая, – сказал он. – В таких местах, как твой трактир, всё равно рано или поздно сходятся все дорожки.

И, не дожидаясь её ответа, нырнул в переулок – так, будто его туда втянул сам город.

Вера ещё мгновение смотрела ему вслед. Потом повернулась и пошла дальше.

Сколько же нитей тянется сейчас к одному маленькому трактиру? подумала она. Дом Норвинов. Торговый Совет. Гильдия писцов. Долги Берты. Люди, которые любят слухи. Люди, которые любят тишину.

И она – чужая, с двумя монетами в кармане и чужой жизнью за плечами.

-–

Когда она вернулась, Берта стояла у стойки, как обычно, но в лице её было что-то настороженное – как у человека, который ждёт удара.

– Ну? – спросила она, едва Вера переступила порог. – Дошла?

– Дошла, – кивнула Вера. – Передала. Госпожа Мелия сказала…

Она пересказала всё: и слова про долг, и про то, что важен сам факт, а не сумма. И про чужих. И про «спроси свою Бертy, кто я для неё».

Берта слушала молча. На словах про «старый долг» губы её сжались. На словах про монеты она вдруг нахмурилась.

– Стой, – сказала она. – Какие ещё монеты?

Вера протянула две монеты.

– Она сказала, что это за дорогу, – честно ответила. – И что если я не возьму, она решит, что я глупая. А глупым она не доверяет.

Берта взяла монеты, сжала их в кулаке. Вера на мгновение подумала, что сейчас они просто исчезнут в этом кулаке навсегда. Но трактирщица вдруг раскрыла ладонь и положила монеты обратно в Верину.

– Забирай, – сказала она. – Это твоё.

– Но это же… часть долга, наверное, – осторожно возразила Вера.

– Это часть нашей с ней истории, – поправила Берта. – И если она решила дать тебе кусок – значит, увидела в тебе что-то своё. Я не буду лезть туда.

Она вытерла руки о передник. – И не спрашивай пока, что между нами. Рано. Для тебя ещё рано.

– Я и не собиралась, – сказала Вера. – Она сама сказала, что вы расскажете, когда захотите.

Берта фыркнула.

– Конечно, она так сказала, – пробормотала она. – Всё как всегда, эта ведьма.

Но в голосе её не было настоящей злости. Скорее – усталое, старое поражение, которое давно перестало болеть, но осталось шрамом.

– Ладно, – отмахнулась Берта. – Деньги не швыряй. Спрячь. Может, скоро пригодятся.

Она пристально посмотрела на Веру. – Ну и? Как тебе Торговый?

– Плотный, – ответила Вера. – Люди там ходят, как слова в договоре. Ровно и быстро. Но некоторые… – она вспомнила мужчину в сером и Мелию, – некоторые – как приписки мелким шрифтом.

Берта хмыкнула:

– И с приписок, чужая, иногда всё и начинается.

-–

Поздним вечером, когда трактир уже догорал, как костёр, из которого вылетели почти все искры, Вера сидела в чулане на лавке и крутила в пальцах одну из монет.

Круглая, тяжёлая, с выбитым рисунком на одной стороне и почти стёртым на другой. Одной ногой в чужом долге, другой – в её собственном будущем.

Она положила монету рядом с собой, так, чтобы её было видно даже в полутьме.

Мелия сказала: всё стоит. Каэль сказал: информация ценна. Лан сказал: мы можем обмениваться глазами. Мужчина в сером сказал: держись за нитку одним пальцем.

Она вдруг увидела в этом узор.

Если я хочу наверх – мне нужно не просто цепляться. Мне нужно, чтобы за меня цеплялись тоже. Чтобы однажды, когда кто-то произнесёт «чужая Вера», это было не ругательство, а обозначение должности.

Она легла, поджав ноги, повернулась к стене. Чулан был тесным, но сейчас он казался ей не клеткой, а… началом лестницы. Ещё очень низкой. Но уже её.

Перед тем, как уснуть, она подумала:

Я не знаю, что будет завтра. Но знаю точно: я перестала просто выживать. Я начинаю считать.

И монета рядом на лавке тихо блеснула в темноте – как первая, пока ещё маленькая, но настоящая ставка в игре, которую она только начинала.

Глава 6. Первый заказ

Утро началось мирно – настолько, насколько вообще что-то могло быть «мирным» в трактире.

Аграфена ругалась на кашу, как обычно. Грузчики спорили о цене муки. Кто-то жаловался на погоду, кто-то – на жену, кто-то – на налоги.

Вера мыла посуду и думала о нитках.

Вот эта женщина, у которой муж пьёт, – нитка к кому-то из стражи: она вчера говорила, что «опять его тащили из ямы у заставы». Вот тот мужик, который всё время заказывает самое дешёвое, но носит хорошую рубаху – нитка к какому-то складу. А Лан – нитка к бумаге, где всё это в конце концов окажется.

Ей нравилось чувствовать, как мир перестаёт быть набором случайных лиц. Как постепенно всё складывается в узор. Неровный, непонятный, но уже не хаотичный.

К полудню дверь открылась – и внутри стало одновременно как-то теснее и тихо.

Каэль вошёл без свиты. Без перстня на виду, без лишнего блеска. Но Вера всё равно заметила лёгкое изменение в воздухе. Так бывает, когда в комнату входит человек, привыкший, что для него всегда найдётся место.

Он окинул зал быстрым взглядом, заметил Берту, кивнул ей чуть заметно. Берта ответила так же: не кланяясь, но признавая.

Потом его взгляд нашёл Веру.

– Девка, – коротко бросила Берта. – Это твой гость.

Мой гость, отметила Вера. Ей понравилось, как это звучит.

Она подошла к его любимому углу.

– Похлёбка и честное вино? – спросила она.

– Сегодня – нет, – сказал он. – Сегодня у меня мало времени и много вопросов.

Он сел, положил руки на стол, переплетя пальцы. – Принеси мне что-нибудь, что можно пить быстро. И сесть… тоже быстро. Не напиваться.

– Лёгкое пиво, – решила вслух Вера. – Или отвар. Отвар честнее.

– Отвар, – кивнул он. – Я сегодня хочу думать, а не забывать.

Она ушла и вернулась с кружкой травяного отвара, который Берта делала для тех, кто «болеет головой или совестью».

– Думать собираетесь о ком? – спросила Вера, ставя кружку перед ним. – О себе или о других?

– О других, – ответил он. – О себе я думал вчера.

Он сделал глоток, поморщился – вкус у отвара был… честный.

– Вера, – сказал он, ставя кружку, – помнишь, я говорил тебе, что иногда от тех, кто внизу, видно больше?

– Да, – кивнула она.

– Сегодня я хочу проверить, насколько хорошо ты видишь, – продолжил он. – Не переломы, не кровь. Людей.

Она чуть наклонила голову.

– Вы хотите, чтобы я… на кого-то посмотрела? – уточнила.

– Твоя работа – смотреть, – напомнил он. – И носить миски. Иногда в этом порядке, иногда – в обратном.

Он глазами указал на дальний стол, у самого окна, где сидело двое.

Вера уже заметила их.

Они появились недавно. Мужчина лет сорока, плотный, с аккуратно подстриженными усами и короткими ногтями. Руки у него были грубые, но движения – неторопливые, уверенные. Одежда простая, но добротная, без явной роскоши. Перед ним – кружка пива и миска, до которой он почти не дотрагивался.

Рядом – юноша, худой, нервный, с постоянно дёргающимися пальцами. Он то брал ложку, то клал, то крутил кружку. Пил мало, но всё время смотрел по сторонам.

– Они приходят третий день подряд, – сказал Каэль тихо. – Заказывают одно и то же, садятся в одно и то же место. Говорят мало, но глаз у них… слишком много.

Он посмотрел на Веру.

– Сходи к ним. Как будто просто обслуживаешь. Посмотри. Послушай. Вернёшься – скажешь, кто они. И – главное – чего хотят.

– Если захотят, чтобы я ушла? – уточнила Вера.

– Уйдёшь, – кивнул он. – Жить тебе ещё нужно. Но, думаю, они тебя тоже уже заметили. Такие редко смотрят только на одну сторону комнаты.

Ну что ж, подумала Вера. Вот и первая проверка.

Она взяла кувшин с водой и пару чистых кружек – чтобы был повод подойти.

– Не волнуйтесь, господин, – сказала она спокойно. – Если ошибусь – скажу честно. Если промолчу – значит, лучше не знать.

Он на это только усмехнулся.

-–

Подходя к столу, она уже собрала первые заметки.

У мужчины плащ был не новый, но недавно аккуратно залатанный – значит, у него есть кто-то, кому не всё равно, как он выглядит. На ботинках – дорожная пыль, но не свежая. Значит, в город он прибыл не сегодня, но ещё не обосновался.

У юноши рукава были испачканы чернилами. На ногтях – следы обгрызания. Глаза – слишком быстрые, как у человека, который боится не конкретной угрозы, а всего.

– Налью вам свежей воды, – сказала Вера, остановившись у их стола. – Ваша уже остыла.

Юноша вздрогнул, мужчина поднял на неё взгляд.

– Спасибо, девка, – сказал тот. Голос у него был низкий, спокойный. – Мы и не заметили.

Вы вообще много чего не замечаете, пока смотрите по сторонам, подумала Вера, но вслух этого не сказала.

– Вы у нас недавно, – произнесла она мягко, наливая воду. – Заведения обычно меняют чаще, если не нравится.

– Нам подходит, – ответил мужчина. – Здесь… удобно.

Это «удобно» прозвучало как «достаточно незаметно».

– Здесь вкусно, – быстро добавил юноша, явно пытаясь смягчить грубость собеседника. – И… шумно. Удобно.

Шум – хорошее прикрытие, отметила Вера.

Она поставила кувшин, не торопясь уходить. Стояла так, будто просто ждала, не нужно ли ещё чего-то.

– Хозяйка у вас… серьёзная, – сказал мужчина. – Берта, верно?

– Верно, – кивнула Вера. – Но это вы и так знаете, раз спрашиваете так, будто проверяете.

Она чуть улыбнулась. – У нас либо знают Бертy, либо узнают очень быстро.

Юноша снова дёрнулся, мужчина чуть прищурился.

– Ты шутишь? – спросил он.

– Я говорю то, что вижу, – ответила Вера. – Вы смотрите по сторонам, как люди, которые уже знают, что ищут. Но выбираете стол, как те, кто не уверен, стоит ли им быть на виду.

Она пожала плечами. – Если хотите быть незаметнее, вам лучше сесть ближе к кухне. Там шум, туда никто не смотрит.

Юноша прикусил губу. Мужчина усмехнулся.

– А ты что, любишь, когда на тебя смотрят? – спросил.

– Я люблю, когда знаю, кто на меня смотрит, – спокойно сказала Вера. – А вы пока ничего не сказали.

Он оценил ответ. Это было видно по тому, как на секунду медленно кивнул сам себе.

– Мы – люди, – сказал он. – Которые едят и пьют. Этого довольно?

– Для стражи – да, – ответила она. – Для Гильдии – нет. Для тех, кто живёт в Пасти, – слишком много. Для меня… – она на секунду задумалась, – мало. Но я беру деньгами, а не историями. Пока.

Юноша тихо хихикнул и тут же осёкся, встретившись со взглядом мужчины.

– Осторожнее с языком, – тихо сказал мужчина. – Здесь не место.

Здесь как раз место, подумала Вера. Просто не для любых слов.

– Если что-то нужно – зовите, – сказала она. – Я рядом.

Она отошла, как будто просто делала свою работу.

-–

Каэль смотрел на неё, не прикасаясь к кружке.

– Ну? – спросил он, когда она вернулась.

– Мужчина старше, – начала Вера. – Не из простых, но и не из верхушки. Лицо не похоже на того, кто всю жизнь носил мешки. Скорее, на того, кто командовал теми, кто носил. Руки – рабочие, но не стёртые в кровь. Недавно в дороге. Слишком много показывает, что он «обычный», чтобы быть обычным.

Она на секунду задумалась, подбирая слова.

– Говорит мало, смотрит много. Считает, что контролирует всё вокруг. Но не привык к тому, что кто-то ответит ему прямо.

– Хорошо, – кивнул Каэль. – А юноша?

– Писец или помощник, – сказала Вера. – На рукавах – чернила, на пальцах – зубы. Боится не конкретного человека, а всей ситуации. Смотрит на мужчину так, будто тот или кормит его, или держит. Может и то, и другое.

Она вспомнила дерганье его рук, как он пытался дополнить фразу.

– Хочет казаться полезным, но пока больше мешается. Своим смехом чуть не выдал вашу проверку. Если они здесь надолго, он станет слабым местом.

Каэль медленно крутил кружку.

– Ты спрашивала, кто они, – заметил он.

– Нет, – покачала она головой. – Я спрашивала, чего они хотят.

Он чуть улыбнулся.

– Ладно, – согласился. – Тогда скажи: чего они хотят?

Вера на секунду закрыла глаза, словно ставила внутри себя фигурки на доску.

– В трактир они приходят не есть, – сказала она. – Они приходят смотреть и слушать. Им нужен шум, чтобы скрывать свои разговоры, и место, где собираются разные люди. Значит, они ищут либо слухи, либо клиентов.

Она посмотрела на Каэля.

– Вы сказали, что они здесь третий день. За это время они выбрали стол, с которого видно вход, стойку и часть зала. Не господский угол, не самое тёмное место. Значит, они хотят видеть тех, кто приходит и уходит. Особенно тех, кто приходит к вам или к тем, кто выше их.

Он молчал, не помогая ни кивками, ни вопросами.

– Если бы они были из Торгового Совета, – продолжала Вера, – они бы сели более открыто и разговаривали бы громче. Им важно, чтобы их видели. Если бы они были простыми сборщиками налогов, они бы считали деньги и жаловались на жизнь. Они не жалуются. Они… оценивают.

Она чуть нахмурилась.

– Вы сказали, что они – не ваши. Но вы о них знаете. Значит, это чьи-то люди. Или те, кто хочет ими стать.

Она пожала плечами. – Думаю, либо чья-то «тень» из Господского, либо посланцы тех, кто хочет вмешаться в ваши дела. Они пробуют почву.

Повисла тишина.

Где-то в другом конце зала кто-то громко смеялся, кто-то ругался из-за мяса, кто-то стучал кружкой. Здесь же было ощущение, будто воздух чуть загустел.

– Сколько прошло времени, – спросил Каэль, – с тех пор, как я попросил тебя подойти к ним?

– Пять минут, – ответила Вера. – Может, чуть больше.

– За пять минут ты сказала мне больше, чем мои люди за три дня, – спокойно произнёс он.

Он не выглядел поражённым. Скорее – удовлетворённым.

– Значит, вы меня проверяли? – уточнила она.

– Конечно, – кивнул он. – Вера, я не благотворитель. Я не спасаю людей с рынка просто так. Я вкладываю в то, что может приносить пользу.

Он сделал глоток отвара. – Сегодня я убедился, что ты – не просто чужая, которую жалко. Ты – глаза. Очень хорошие глаза.

– И уши, – напомнила она.

– Уши – тоже, – согласился он. – Но с ушами легче. Слишком много людей любят слушать. Мало кто умеет смотреть и понимать, что видит.

Он наклонился чуть ближе.

– Они действительно не мои, – сказал он негромко. – И действительно пробуют почву. Я подозревал, от кого они, но не был уверен. Теперь уверен больше.

– От кого? – спросила Вера, прежде чем успела прикусить язык.

– Пока не твоё дело, – мягко, но твёрдо ответил он. – Чем меньше ты знаешь имён и домов, тем дольше сможешь честно говорить, что «не знаешь».

Он поставил кружку. – Но кое-что для тебя всё же важное: то, что ты сейчас делаешь, – опасно. Для тебя. Для Берты. Для тех, кто вокруг.

Он чуть усмехнулся. – И выгодно. Для тебя. Для меня. Для тех, кто умеет пользоваться информацией.

– Вы сейчас предупреждаете или заманиваете? – спросила Вера.

– Делать два дела одновременно – этично, – сказал он. – Я даю тебе выбирать, в какую игру ты хочешь играть.

Он откинулся на спинку стула. – Можешь сказать: «мне это не нравится». И тогда я не буду просить тебя смотреть для меня. Ты останешься просто чужой, которая моет посуду. Может быть, доживёшь до старости. В трактире.

– А если скажу «нравится»? – спросила она.

– Тогда, – ответил он, – ты начнёшь играть в игру, где не всегда понятно, кто тебе враг, а кто – союзник. Но у тебя будет шанс подняться выше. Намного выше. Если, конечно, выживешь.

Он говорил без угрозы, почти ровно. Как человек, который честно предупреждает о цене.

Вера подумала. Не долго. На самом деле решение она приняла раньше – когда впервые услышала слова «Пасть» и «дом Норвинов».

– Мне уже не нравится просто выживать, – тихо сказала она. – Я хочу считать.

Она посмотрела ему в глаза. – И если мой взгляд может быть вам полезен, я хочу, чтобы он был полезен мне тоже.

Каэль на секунду замолчал. В его глазах мелькнул тот самый, опасный блеск – не жестокости, а интереса.

– Тогда слушай правила, – сказал он.

-–

– Первое, – он поднял палец, – никогда не спрашивай того, что тебе явно не хотят сказать. Если хочешь узнать – смотри. Люди сами рассказывают о себе больше, чем думают. Особенно когда молчат.

Умею, отметила Вера.

– Второе, – продолжил он, – никогда не произноси имён и домов слух. Даже у себя в голове, – он усмехнулся, увидев её выражение, – нет, шучу. В голове можешь. Но в зале – нет. Здесь стены тоньше, чем кажутся.

Понятно.

– Третье, – он стал серьёзнее, – когда ты что-то видишь – сначала спроси себя: «кому это выгодно?». Не мне, не тебе, а вообще. Иногда выгоднее промолчать. Иногда выгоднее сказать. Иногда выгоднее сказать не всё. Ты должна будешь выучить разницу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.