Андрей Небольсин
Сталинград. Дважды доброволец

Сталинград

Дважды доброволец

Глава 1

Алексей спешил на школьное комсомольское собрание, он не привык опаздывать, но обстоятельства сложились не в его пользу, с утра у него неожиданно поднялась высокая температура, и школу пришлось пропустить. Но не явиться на такое важное мероприятие он не мог, в этот раз на повестке дня комсомольского собрания стояло много серьезных вопросов, которые были важны для каждого советского человека в военное время.

С утра на улице моросил мелкий надоедливый дождь, и на дороге, ведущей к школе, разливалась жидкая грязь. Сильно болела голова, и ломало все тело, перепрыгивать лужи просто не было сил, и Алексей шел, не смотря под ноги, наступая в лужи, ботинки промокли, и было слышно, как в них журчит вода. Рядом проносились, обдавая пешеходов грязью, машины, часто встречались знакомые лица с таким же мрачным выражением лица, как у него. Вот показалась и школа, занятия в ней уже закончились, и только в его классе горел свет. В большом светлом вестибюле сидела уборщица баба Глаша, она только что закончила мыть полы, они еще влажно поблёскивали и

сверкали чистотой.

– Здравствуйте, баб Глаша, – поздоровался Алексей и сделал несколько шагов.

На полу остались грязные следы от ботинок, парню стало неудобно, и он остановился, баба Глаша тяжело поднялась.

– Иди, Алеша, я подотру, ноги вытри и иди, ребята уже давно заседают, тебя одного не хватает, и ведите себя тише, директор еще здесь!

Опоздавший виновато вошел в класс, за учительским столом сидела Марина Котова, она вела протокол комсомольского собрания. У доски стояла комсорг класса Ирина Правда, крепкого телосложения, широкая в плечах, она больше походила на мужика в юбке, чем на школьницу, ее суровый вид всем внушал страх, даже многие ребята постарше старались не вступать с ней в конфликтные ситуации. Ее тяжёлый взгляд скользнул по опоздавшему.

– Леш, ты что пришел? Лежал бы! – с нежностью в голосе сказала Правда.

Алексей посмотрел на свои грязные ботинки и остался у двери, лишь присел на корточки. Лицо его от высокой температуры было красным, глаза сами собой закрывались, хотя он пытался сделать вид, что совсем здоров, но, чувствуя на себе сожалеющий взгляд, опустил голову.

– И так, продолжим, как прошли выходные, сначала пусть доложат девочки.

Класс, как и у всех, был поделен на звенья, у каждого звена выбран командир, решением отряда постановили, что девочки по выходным ходят в медсанбаты помогать ухаживать за ранеными, им там доверяли самую грязную работу, но девчонки не чуждались никакой работы, они помогали раненым, которые пострадали, спасая их от врагов. А мальчишки все ходили на танковый завод, но им тоже не доверяли ответственную работу, они таскали мусор, железо, разгружали и загружали вагоны. Им всем хотелось точить на токарных станках снаряды, делая свой вклад в эту войну, но пока им предлагали работу грузчиков которых не хватало.

– Мое звено, – докладывала Александра Макашова, – проработав выходные, кроме похвал от медперсонала ничего не получали, да и в других звеньях то же самое. Это я, чтобы не терять время, забегаю вперед.

– Хорошо, – деловито сказала Правда, – перейдем к опросу мальчишек.

– Можно я скажу за всех? – спросил Олег Иншаков.

– Давай! – махнула рукой Ирина.

– За минувшие выходные мы разгрузили и погрузили шесть эшелонов.

– Шесть, молодцы! – похвалила Правда.– А что грузили?

– Военная тайна! – коротко обрезал Олег.

Ответ Иншакова Ирине понравился, в военное время, когда враг может скрываться и подслушивать за любой дверью, нужно хранить тайну.

– Так, что у нас в газетах? – Ирина взглянула на Алексея, он сидел у двери и лишь развел руками. Алексей мог, как никто в школе, прочитать любую газету и выяснить, что написано между строк. Этому его научил сосед по коммуналке в старом доме, где он жил до переезда в новый дом.

– Комсорг, ну хватит уже тянуть время, – нервничал Алик Ильясов, – пора переходить к вопросу, по которому мы сегодня собрались.

– Продолжим, – опять громким голосом начала Ирина, – теперь о том вопросе, что предлагают мальчишки. Убегать на войну – это неправильно, мы не дети, нам не хватает немного до восемнадцати и мешает нам только школа, до окончания осталось совсем немного, можно подождать. Мы сдадим экзамены, получим аттестат, и перед нами откроются все пути, может, кто-то захочет поступить в военное училище, я узнавала, так можно, по окончании его многим из вас уже исполнится восемнадцать, и вот тогда можно на фронт.

– Нет, – вскочил со своего места Колька Белоусов, – это что значит, опять за парту? Пока мы будем в училище учиться и ждать повестки, немцев уже прогонят, и мы повоевать не успеем.

– Да уж, так и прогонят! – возразил Сергей Конев.

– Да, а что? – воскликнул Белоусов. – От Москвы же прогнали!

– Нет, не прогнали, а только остановили! – старался кричать громче всех Ильясов.

В классе начался хаос, все хотели высказать свое мнение и перекричать товарища, комсорг в такие минуты всегда сидела и молчала, только внимательно слушала, она считала, что в такие моменты, когда человек говорит импульсивно, он наиболее честен. Вдруг открылась дверь, на пороге стоял директор, вид у него был усталый, но он внимательно всматривался в лица ребят, будто пытался догадаться, что такого важного они тут замышляют. Аркадий Геннадьевич Мазур в школе пользовался большим авторитетом, в Гражданскую войну он в двадцать лет командовал полком, о многих разнообразных подвигах своих однополчан он рассказывал ребятам на классных часах. В самом конце войны его ранило в руку, и пальцы левой руки у него теперь плохо работали, но все в школе знали, что он рвется снова в бой и просится, чтобы его отправили на фронт. Но пока безрезультатно.

– А почему, позвольте спросить, вы в столь позднее время еще в школе? Ведь занятия уже давно закончились…

Ребята встали, приветствуя директора, но на его вопрос никто не хотел отвечать. Мазур ходил по классу и заглядывал каждому в глаза, пытаясь понять, но школьники смотрели в пол, тогда он подошел к комсоргу.

– Так, с вами все понятно, будете молчать, а вот Правда мне правду скажет?

Ирина смотрела в глаза директору смело, не моргая.

– Правда всегда говорит правду, мы проводим комсомольское собрание!

– Так, хорошо, – немного оживился директор. – Повестка дня?

– А вот на этот вопрос я ответить не могу, промолчу, я вас очень уважаю, но это не моя тайна. – Ирина опустила глаза в пол – Хочу только вас уверить, что ничего порочащего высокое звание комсомольца, нами принято на этом заседании не будет.

– Я в этом не сомневался, вот как раз по этому поводу я волнуюсь за вас, как бы вы чего не натворили.

Последние слова директор сказал тихо, с минуту он внимательно оглядывал весь класс, затем, не прощаясь вышел из класса, ребята подождали, пока Аркадий Геннадьевич покажется за окном на улице, и вновь продолжили обсуждения.

– Хорошо, – наконец громко крикнула комсорг, – мы выслушаем каждого по очереди, кого называю, вставайте и говорите свое мнение.

– Коля Белоусов?

– Я за то, чтобы как можно скорее идти на фронт, и хорошо бы попасть всем вместе в одну роту!

– Сергей Конев?

– Скороговор дал хорошую идею пойти на войну всем вместе, мы учились с первого класса вместе, почему бы и не умереть вместе, если доведется, или вместе встретить победу. Я за!

– Саша Корнилов?

– Я, ребята, с вами готов пойти воевать в любое время, там, где рядом друг, мне ничего не страшно, никакие расстояния не напугают меня. Но я смею вам напомнить, что если идти нам всем скопом, мы можем попасть только в пехоту, а есть еще летчики, которые парят в небесах и бьют фашистов с неба, есть разведчики, которые ходят через линию фронта и приводят пленных немцев, есть танкисты, артиллерия, моряки, подводники. Я- за!

– Опять он умничает, вундеркинд, – заворчал Юра Сысоев, – не можешь просто сказать, за или против.

– Вова Малышкин?

С последней парты поднялся верзила, он был самым большим парнем в классе, да не только в классе, но и во всей школе. Его рост два метра четыре сантиметра, он обладал небывалой силой, согнуть подкову было для него мелочью, он мог на спор кулаком сбить с ног годовалого быка, поднять тяжести, которые простому человеку невозможно сдвинуть с места. Еще он отличался от всех своей непритворной простотой и заторможенной реакцией, если любая тема для всех была уже понятна, то для Малыша надо было еще объяснять подробнее, это касалось не только уроков, но и всего остального. Но ко всему этому он был очень добрым, с его огромным телом как-то не сочеталось всегда улыбчивое добродушное лицо. Он молча в знак согласия кивнул.

– Саша Быков?

– Я, за!

– Юра Сысуев?

– Вундеркинд правильно говорит, я вот, например, всегда хотел стать летчиком-истребителем. И если мы все подадим заявление в летное училище, мы сможем и воевать вместе, это я предлагаю как вариант, но там нас могут распределить по разным фронтам. Но вместе с вами все равно лучше. Я за!

– Олег Иншаков?

– На миру и смерть красна. Я за.

Смирнов Сережа?

– Я за!

– Алик Ильясов?

– Я готов прям сейчас вступить в неравную схватку с врагом, но если мне обещают трехразовое питание, – пошутил Алик.

– Дима Грибакин?

– Война, как много в этом звуке для сердца русского слилось и с болью в нем отозвалось.

– Пушкин, ты с нами? – не выдержал Белоусов.

– Я от коллектива никогда не отбивался, хотя я всегда мечтал стать подводником.

– Павел Скрипка?

– Да поскорее бы на войну, я бы вам всем показал, как надо воевать, вот увидите, я первый немца убью, и уничтожу врагов больше вас всех.

– Что!? – возмутился Корнилов. – Да я в тире лучше тебя стреляю, и немцев я больше убью.

– Кто, ты лучше стреляешь? Да не смеши мои штиблеты.

– Тихо! – повысив голос, прервала их Правда.

Ирина взглянула на дверь, там на корточках сидел и спал Алексей Благовидов, комсорг подошла к нему, пощупала его лоб и покачала головой, нежно взяла его за подбородок и подняла голову. Алексей тяжело открыл глаза, в полуобморочном состоянии он тихо прошептал:

– Я тоже за!

– За, кто бы сомневался, что ты за, – ворчала Правда. – Вова Малышкин, отнеси его домой.

– Слушаюсь, командир, – сказал басом здоровяк, легко поднял Благовидова и исчез в коридоре.

– Так, главный вопрос мы решили, время позднее, пора закругляться, – комсорг закрыла тетрадь.

– Ирина, – с места встала Виктория Наумова, – Ирина, а почему ты с нами, с девчонками, не советуешься, отпускать мальчиков на фронт или нет?

Ребята все хором засмеялись.

– Тихо! – повысила голос Правда. Потом несколько минут она думала, что ей предпринять.

– Я придумала вот что. Мы здесь собрались, чтобы узнать мнение ребят, как им идти на войну, это им идти воевать с фашистом и только им надо решать. Но все равно мне интересно знать мнение девочек, и мы с удовольствием их выслушаем. Я так же буду называть фамилии, а вы вставайте и говорите, что об этом думаете.

– Вика Наумова?

– Ребята, я вам сейчас скажу, но вы не обижайтесь, ладно? Мы вас всех очень любим и не представляем, что будет с нами, если с вами что-то произойдет, – на глазах Вики выступили слезы. – Вы здесь сейчас друг перед другом хорохоритесь, а война – это не шутки, это смерть, кровь, убитые и искалеченные люди, их уже, наверное, миллионы. Я не уговариваю вас прятаться от войны, а лишь прошу пойти на фронт, когда призовут. Вам всего по семнадцать лет, а Лешке Благовидову шестнадцать.

– Викоста, замолчи, слышать тебя тошно, мне за отца мстить надо! – перебил Конев.

Но его тут же перебила Вика. Она в классе считалась тихой девочкой, но в этот момент в ней все увидели другую, более смелую и отчаянную. Она подошла к Сергею и продолжила:

– Сережа, ты рвешься на войну. А ты о матери подумал? Она только что на отца похоронку получила. Как ты ей скажешь, что убегаешь на фронт, что с ней будет, если и на тебя похоронка придет?

Вика упала за парту, закрыла лицо руками и зарыдала, многие девчонки так же в один момент заплакали. Но тут и ребята впервые подумали о своих матерях, что с ними произойдет, если все пойдет не так, как они себе представляют войну. Староста класса немного подождала, она смотрела на своих друзей, ей очень нравились и ребята, и девчата, наверное, это был единственный дружный класс во всей школе, они дружили не кучками или мелкими компаниями, они дружили всем классом, влюблялись, прогуливали уроки, дрались с ребятами из других районов. Многие завидовали их дружбе, а учителя нарадоваться не могли, если кто-то отставал и получал плохие отметки, на него наваливался весь класс, и оценки быстро исправлялись. И игры у них были всегда общие, ребята могли с девчатами прыгать на асфальте, играя в классики, могли девочки играть в Чапаева, бегая с утра до самого позднего вечера по стройкам, по лесам, иногда даже ходили ночью на старое кладбище, чтобы самоутвердиться. Теперь перед ними стояла задача куда сложнее. Как им поступить в этот трудный момент, как сказать родной маме, что он уходит на фронт? Матери все поняли, когда бы подошел год призыва, но он еще так далек, а ждать некогда. Правда в эту минуту не только наблюдала за своими друзьями, но и думала о своей матери. Что такого придумать, чтобы как можно меньше расстраивать мать?

В классе стояла тишина, ее никто не хотел нарушать, у всех не было слов, в голове стояла самая лучшая женщина на свете – мама. Как можно объяснить ей, что идет война, и он должен оставить дом, ее и идти на фронт не по призыву, а по зову сердца. А может, сейчас ребята пытались разобраться в себе, для чего они, в самом деле, бегут туда, где смерть ходит рядом и заглядывает каждому в глаза, выбирая себе жертву? И кого она выберет сегодня, а кого оставит на завтра… Может, в действительности молодые юноши хотят просто показать себя перед друзьями храбрецами, представляя себя героями, идущими после победы по улицам родного города в медалях и орденах, как их встречают с цветами девчонки, прыгают им на шею и радуются их возращению. А вечером ребята будут рассказывать, как им достался орден или медаль, и какой ценой, кто погиб в том или ином бою. Молодые парни могли сейчас только представлять эти радостные минуты победы. А вот что придется перенести совсем еще юным мальчикам во время войны под артобстрелом, под ливнем пуль, это они себе представить еще не могут, они этого пока не видели, и слава Богу.

– Так, братцы-кролики, – прервала Правда мысли ребят, – вопрос о нашем бегстве на фронт остается открытым, приказываю всем поговорить, как можно вежливее, с вашими близкими и спокойно объяснить, почему мы уходим на войну!

– Уходим? – переспросил Колька Белоусов.

Комсорг сильно занервничала, покраснела, потом поправила себя:

– Вы, мальчишки, уходите, конечно, вы. И в заключение я хочу опросить всех девчонок, мне надо знать их мнение. Я спрашиваю, вы отвечаете!

– Александра Макашова?

– Простите, ребят, я против!

– Юля Косова?

Юля медленно встала, виновато посмотрела на ребят, пожала плечами и покачала головой.

– Марина Котова?

– Нет!

– Ольга Мамаева?

– Безусловно, я против, и объясню, почему. Наше правительство неслучайно призывает в армию с восемнадцати лет, потому что именно с этого возраста формируется из юноши мужчина. Именно когда ему исполняется восемнадцать, он начинает умнеть и взрослеть, а если пойдет раньше, он не только себе может навредить, но и тем солдатам, которые будут находиться рядом с ним, из-за того, что юноша сбежал на войну, могут пострадать бывалые солдаты, и поэтому я на стороне здравого смысла. Не обижайтесь, ребят, придет время, вы повзрослеете и пойдете воевать.

– Выскочка какая! – ворчал Белоусов.– Вечно умничает.

– Ася Мальцева?

– Я совершенно согласна с Мамаевой, если ребята сбегут на фронт, то я могу назвать такой поступок только преступлением, и мы, как комсомольцы, не должны пускать это на самотек, если ребята не выбросят эту мысль из головы, следует обратиться к товар….

– Прасковья Петешова?

– Обращаться никуда не надо, и ребятам не надо никуда бежать, придет время, пусть служат родине, а так, думаю, не следует!

– Настя Мохнатова?

– Я против!

– Светлана Ланцова?

Я, конечно, против, потому как не могу своим голосованием отправить своих друзей на верную гибель, ведь они еще совсем молодые и неопытные ребята. Я целиком и полностью поддерживаю Мамаеву!

– Галя Шендакова?

– Ребята, девочки, я сегодня в трамвае ехала, и рядом сидели два полковника, я случайно подслушала их разговор, они говорили, что немец идет к Сталинграду, к нашему городу.

– Нет, такого не может быть, – закричали со всех сторон, – немцы застряли под Москвой и Ленинградом. Они же не могут на три фронта разделиться!

– Тихо! Это обсудим после, сейчас у нас голосование. Галь, твой голос.

– Если немцы нападут на Сталинград, то я поддержу ребят, а так нет!

– И наконец, Катя Ливанова?

– Девочки, мальчики, моя мама сейчас сварщиком перешла работать, она уже второй день варит противотанковые ежи, если немец не собирается на наш город нападать, то зачем варят ежи?

– Ладно с ежами. Ты за что?

– Если немец идёт к нам сюда, то обязательно надо спасать наш город, а если нет, то, ребят, простите.

В классе на время все замолчали и смотрели на комсорга, что было в ее голове в эти минуты, было непонятно никому, класс разделился, ребята рвались на фронт, девчонки были против, понятно, они хотят, чтобы их друзья остались в живых. Молчала и Правда, она не знала, что ей предпринять, ничего не придумав в этой сложной ситуации, она встала.

– Собрание окончено, вопрос остался открытым, я должна с кем-то посоветоваться из старших товарищей.

–Уууу, – заворчали ребята, – это опять растянется на неопределенное время. – кричали ребята, а девчата сидели тихо и улыбались, у них получилось хоть на несколько дней отстрочить бегство на войну.

– Приказы не обсуждать, – громко крикнула Правда, – уже поздно, всем по домам.

Баба Глаша стояла за дверью и весь разговор ребят слышала, когда дверь открылась и ребята вышли, пожилая женщина со слезами на глазах смотрела, как мимо нее проходят совсем еще дети, но они с такой отвагой рвутся на фронт спасать страну от фашистов. Когда дверь закрылась, она привычным жестом перекрестила школьников:

– Господи, спаси и сохрани!

Глава 2

Весеннее утро радовало восходящим солнцем, несколько суток шел мелкий и противный дождь, он превратил дороги в непролазную грязь, даже на асфальтированных улицах повсюду разлились большие лужи. Люди неторопливо брели по центру улицы, потому что только там можно было пройти, не промочив обувь, когда проезжала машина, пешеходы разбегались в поисках безопасных мест.

Алексей Благовидов проснулся от звонкого будильника, открыл глаза, в окно светило солнце, этот ранний светивший в окно солнечный лучик поднимал настроение, Алексей привычным движением встряхнул градусник и засунул под мышку. «Тридцать семь и девять! – обрадовано воскликнул больной и хотел вскочить, но тут же повалился обратно в постель. Болело и ломило все тело, хворь из организма еще не вышла, а так хотелось идти в школу. «Ребята на войну собрались бежать, а я их задерживаю», – назойливо билась мысль в голове. Алексей медленно поднялся, вышел на балкон, вставало солнце, было похоже на сказочное явление, будто солнышко своим появлением разгоняло врагов, на востоке еще клубилось множество черных мрачных дождевых туч, но под волшебными лучами они разбегались и таяли на глазах. Алексей поднял руки и почувствовал, как приятные солнечные лучики коснулись лица, по его телу пошло целебное тепло, наслаждаясь тишиной и покоем, он еще постоял на балконе и зашел в комнату. На столе лежали оставленные мамой таблетки и завтрак, приняв лекарство, зажевал их бутербродом, запил чаем и опять улегся в кровать, решив, что так он быстрее поправится.

Занятия в школе шли в обычном режиме, только ребята из класса Ирины Правды обиделись на девчат за то, что они не поддержали их на собрании, а выступили против поездки друзей на фронт, и мальчишки объявили подругам молчаливый бойкот. Девочки к парням приставали с разговорами, как-то хотели объяснить свою позицию ещё раз, но ребята упорно молчали. Даже после уроков они ушли одни, девчонки тоскливо смотрели, как удаляются их друзья, но они считали, что поступают правильно потому, что спасают их жизни.

Мальчишки шли на свое излюбленное место, когда-то здесь шумела большая стройка, начали возводить сразу четыре многоэтажных дома, но помешала начавшаяся война, дома успели построить лишь до половины. Вот это и стало любимым местом сбора местной детворы, они тут играли в Чапаева, в казаки-разбойники, можно сказать, что все детство их прошло на стройке. Любимым занятием ребят было уехать за город и там, в степи, играть в казаки-разбойники или в Чапаева, весь класс делился поровну, это были незабываемые моменты детства, может быть, это сблизило их, и девочек, и мальчиков, превратив их в единый дружный коллектив.

– Я с девками нашими вообще никогда не заговорю! – крикнул Сашка Быков.

– Да как они могли так с нами поступить?! – поддержал Смирнов Сергей.

– Будто мы для себя стараемся? – воскликнул Колька Белоусов, как всегда, скороговоркой, – мы же, несомненно, для них и стараемся, чтобы немец в наш город не пришел их убивать и насиловать.

Ребята долго ругали своих одноклассниц, а кому не хотелось осуждать, они принесли дровишек и разожгли костер; когда огонь разгорелся, все подсели к нему поближе и смотрели, как языки пламени вырываются вверх, как маленькие, но яркие искорки отлетают от огня в разные стороны. Ребята часто разводили костер даже летом, в жару, им очень нравилось наблюдать за пылающими дровами и вести тихие разговоры, ощущая плечо друга.

– Интересно, – начал протяжно Саша Корнилов, – почему всегда на душе становится спокойно, когда смотришь на огонь, почему забываешь про все печали, даже на девчонок злобы больше нет.

– Да это потому, что ты, вундеркинд, боишься на войну идти! – воскликнул Алик Ильясов.

Ребятам не понравилось, что сказал Алик, но они смотрели на вундеркинда, что он ответит.

– Алик, позволь мне осведомиться, как мое поведение отразило в твоей тупой голове то, что я боюсь идти на войну?

– Да такое! Когда мы зимой с железяками дрались, ты от страха чуть в штаны не наложил!

Железяками звали ребят, живущих рядом с железнодорожным вокзалом, они всегда враждовали, и драки меж ними возникали довольно часто. Корнеев был спокойным, уравновешенным, но тут он уже злился и хотел с кулаками налететь на обидчика. Вова Малышкин встал между ними и всем своим большим ростом мешал им накинуться друг на друга.

– Да! Ну, скажи, как струсил, я убежал с драки?

– Нет, ты не убежал, – продолжал Алик, – просто ты боялся.

– Я не дрался?

– Дрался, но ты боялся!

– Алик, заткнись, а то получишь по шее, – пригрозил Малышкин и показал свой огромный кулак, который почти закрыл его лицо.

– Вечно этот Алик нарывается, – продолжал ворчать вундеркинд, – если хотите, я хоть сейчас пойду драться на Железку и покажу, что я не трусливее других.

– Эх, ребят, – вскочил со своего места Дима Грибакин, – а что если и вправду пойдем на железку для самоутверждения и подеремся?

– Ураа! – крикнул Алик, – наконец-то хоть мы себе занятие нашли. И заодно проверим, кто из нас кто.

– Алик, ты сейчас говоришь так, будто мы с ними никогда не дрались!

– Ребят, пошли, а то страшно скучно, подеремся хотя бы, – жалобно произнес Алик.

Друзья быстро собрались, костер затушили и пошли в сторону железнодорожного вокзала, их район всегда враждовал с железяками, дрались всегда честно, до первой крови, кому разбивали нос, тот отходил в сторону и в драке больше не участвовал, правила соблюдались строго, это был неписанный закон. Ребята шли через весь свой район; видя, как они устремленно идут по улице, их ровесники спрашивали, куда идут.

– Железку бить, – за всех всегда отвечал Алик.

К ним присоединились еще человек двадцать, кто постарше, кто моложе, все шли бить соседей по району. Часто драка разжигалась, если железяки обидят кого с района, и тогда вставал весь район, заступаясь за своих. Еще с ними граничил центральный район, но там было ребят намного больше, и шансов победить никаких. Ребята с железнодорожного района всегда находились в недостроенном стадионе, около которого раскинулось большое футбольное поле. Вот туда и пришли любители приключений. Алик шагал впереди всех, он заложил пальцы в рот и что есть силы, свистнул, из стадиона показалось несколько человек, послышались чьи-то крики, и вскоре на противоположной стороне поля стали собираться железяки.

– Алик, – теребил его за руку парень из параллельного класса, – за что деремся?

Алик набрал в рот воздух, чтобы что-то соврать, но позади стоял Малышкин.

– А…. че ж, они тут живут….

Железяки выслали парламентера, его звали Князь, он был ростом чуть меньше, чем Малышкин, с широкими плечами и с огромными кулаками, его длинные волосы закрывали глаза, и ему приходилось часто убирать их привычным движением головы. Алик пошел к нему навстречу, ребята с той и другой стороны выстроились в ряд, Алик посчитал:

– Наших тридцать восемь!

Парламентер от железняков ушел, он отсчитал тридцать восемь бойцов, человек двенадцать отошли подальше от поля. Враждующие стороны начали сходиться, четверо крепких ребят стали держаться рядом, они смотрели на Малышкина, Владимир понял, они выбрали его своей жертвой и нападать они будут вчетвером на него одного. Драка началась, все старались попасть сопернику в нос или в губы, где быстрее пойдет кровь, тем, кому уже досталось, отходили на задний план. Поначалу казалось, что железяки побеждают, но посередине стоял Малышкин, те, кто на него нападали, отлетали и, если они находились в сознании, отползали подальше от поля битвы. В конце боя остались Малышкин с окровавленными кулаками, Алик и еще человек шесть, они тяжело дышали, и казалось, их силы на исходе. У железняков осталось трое, парламентер еле стоял на ногах.

– Вы проиграли! – устало сказал Алик.

Парламентер кивнул головой, согласившись в проигрыше.

– А вы что приходили, а?

Алику нравился этот парень, он отличался справедливостью, другие могли больше бойцов вывести, а он никогда, соврать Алик ему не мог, он подошел к нему ближе и сказал:

– Мы собираемся бежать на фронт, а здесь мы для того, чтобы утвердиться в смелости!

У парламентера загорелись глаза, ему очень понравилась эта идея, его глаза забегали, и вдруг он как выдаст:

– А давай объединимся и пойдем центральных бить?

Алику понравилась идея, он взглянул на свое войско, Малышкин тяжело дышал, осматривая раны на кулаках, другие почти все были с побоями, у кого синяк, у кого текла кровь из носа, первые минуты после битвы ребята осматривали свои повреждения и были заняты только собой. Алик глазами искал Корнилова, вундеркинд был всегда красноречив и находил, что сказать на толпу, поднимая всем боевой дух. Сашка стоял недалеко и платком вытирал кровь с лица.

– Сашка! – крикнул Алик. – Айда сюда.

Сашка медленно, вразвалочку подошел, у него опух нос, набухала и кровоточила губа, ему хорошо досталось в этой схватке, но взгляд был бодрым, он подошел к Алику.

– Че?

– Саш, мы тут посовещались, и Князь предлагает, объединившись, напасть на центральных.

Сашка потрогал свой опухший нос.

– Я согласен, пойдем!

– Да это понятно, что ты согласен, но ребята устали, им надо речь толкнуть, ну, как ты умеешь!

Вундеркинд немного подумал, потом обратился ко всем присутствующим:

– Товарищи!

Все, кто окружал Сашку, насторожились, они поняли, что он хочет что-то сказать, и стали поближе подходить к оратору, обступая его со всех сторон. Князь принес большую деревянную столитровую бочку, помог Корнилову на нее залезть. Сашка осмотрел это большое побитое войско и громко, чтобы его было слышно всем, начал:

– Товарищи комсомольцы, я смотрю сейчас на вас с этой бочки и гордость за своих товарищей переполняет мое сердце. Наша родная коммунистическая партия может быть спокойна, у нее выросла надежная смена, у многих на лицах я вижу отметины в виде синяков и ссадин, и мне приятно на них смотреть, потому что я теперь точно знаю, что у меня в друзьях трусов нет. И я с любым из вас могу завтра пойти в разведку, и я не буду оборачиваться назад, потому что знаю, мою спину прикрывает мой надежный друг. И вот сейчас мой новый друг и преданный товарищ Князь мне сказал, что мы все выдержали это испытание в битве с малым войском противника достойно. Но как поведет себя наш человек, когда на него попрет большое подразделение противника? Вот, например, я не знаю, я не уверен. И поэтому наш новый друг Князь предлагает пойти и проверить свои боевые качества в центральный район, сразившись с более сильным врагом.

Корнилов замолчал, все стали переглядываться в нерешительности, не зная, что им предпринять и как поступить. Князь, что есть силы, громко крикнул:

– Ураааа! Идем бить центральных!

Все поддержали его и стали так же кричать, подбадривая себя и других.

Все было решено, участники групповой драки забыли про свои болячки и стали кричать в поддержку новой драки. Вся толпа ринулась в бой, они шли по улице, готовые на любую битву с любым врагом, и каждый из них хотел только одного: показать, что он не трус и готов идти на войну и воевать с настоящим врагом. Колонна ребят старалась избегать центральных широких улиц и двигалась по дворам, в этих дворах к ним присоединялись еще желающие проверить свои боевые качества, к тому времени, когда подошли в центральный район, их было уже около ста человек. Все знали любимое место пребывания центральных – старая полуразрушенная княжеская усадьба, туда и пришли проверить свое геройство пацаны двух районов. Центральное здание усадьбы было целым, но вот другие строения сильно подпорчены во время Гражданской войны, посередине раскинулось большое поле. Центральных никто не любил, они считали себя королями города, иногда они ловили парней из других районов и на этом поле издевались над ними. Прийти отомстить за своего друга никто не мог, потому что в центральном районе легко можно было собрать двести или двести пятьдесят ребят. Ни один район не мог поставить в строй даже и половины, а объединиться они не могли, потому что сами всегда враждовали с другими районами. Злость у всех была велика к противнику, и каждый хотел поквитаться за свой многолетний страх к сильному сопернику. На середине поля княжеской усадьбы стояло человек шестьдесят, они стояли кругом вокруг кого-то, кто приковал их внимание к себе, они даже не заметили, как их окружило войско противника, да даже когда они и обратили на них внимание, в их лицах не читался страх, а больше задумчивость. Алик взял за руку Корнилова и стал пробираться в центр вражеской толпы. Алик знал их вожака в лицо, его звали Вратарь, вот его-то он и искал в толпе, но никак не находил. Взгляд Алика остановился перед парнем посередине вражеского стана, тому на вид было лет пятнадцать, но держался он уверенно, как лидер. Около него стоял стол, на котором лежали какие-то бумаги, парень их собрал и положил в карман, затем взглянул на непрошенных гостей.

– Где Вратарь? – строго спросил Алик.

– Зачем он тебе?

– А ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? – выпячивая грудь вперед, сказал Алик.

– Я брат Вратаря.

– А мы пришли к вам поквитаться!

Лидер улыбнулся, оглядел, насколько смог, гостей.

– Слышь ты, вратаренок, че ты лыбишься?

Ильясов сказал громко, чтобы его было слышно всем, к нему ближе подошел Малышкин и встал позади, с такой защитой Алик стал смелее и уже хотел пустить в ход кулаки.

– Вы, наверно, пришли к нам в гости, чтобы показать какие вы храбрые?

– Да хоть и так! – Алик засучил рукава, готовый к драке.

– У нас тоже было много ребят, и они тоже хотели доказать всем, что они смелые, храбрые, что не боятся никого, только вот в отличие от вас, они пошли не в другой район драться, а ушли биться на фронт с немцами. И вот сегодня мы на семерых получили похоронки. – Вратаренок достал маленькие конвертики и показал гостям, – им было всем по семнадцать лет, они ушли драться с фашистами, и мы сегодня здесь собрались, чтобы поклясться на похоронках своих друзей, что отомстим за их смерть. Пусть сами ляжем костями на полях сражений, но все равно уйдем и будем мстить, пока бьются наши сердца, пока льется кровь в наших венах.

Парень замолчал, когда он говорил, его лицо краснело, даже было видно, как вены вспухли на его лице. Алик был ближе всех к нему, он опустил глаза и стоял как провинившиеся ученик перед учителем.

– Как тебя зовут? – подошел ближе и спросил Корнилов.

– Сергей!

– Сергей, положи, пожалуйста, похоронки твоих друзей на стол.

Сергей немного подумал, потом бережно достал из кармана маленькие треугольники и положил на стол. Вундеркинд подошел к столу, положил правую руку на похоронки и торжественно произнёс:

– Я, Александр Корнилов, на похоронках своих братьев клянусь любой ценой уйти на фронт и бить там фашистскую гадину до последней капли крови, и если я нарушу эту клятву, пусть меня презирают все мои друзья и ленинский комсомол.

Следующим подошел Алик и повторил клятву, вскоре очередь выстроилась по всему княжескому двору, петляя, уходила к дальнему забору. В ней перемешались и железнодорожные, и местные, они произносили одну клятву, и враг у них был сейчас один. Когда клятву произнес последний, солнце уже клонилось к закату. Алик так и стоял рядом с вожаком местных.

– Как думаете на фронт уходить? – спросил Сергей.

– Научи, если знаешь, как уходили твои друзья, – попросил Алик и взглянул на похоронки.

– Если бежать, можно сесть в поезд с призывниками, если повезет, то доедете, но чаще всего ссаживают и возвращают домой. Если кому есть семнадцать, проще, надо поступить в военное училище, после его окончания уже не смотрят, сколько лет, если не хватает несколько месяцев до восемнадцати, все равно отпускают. А если нет семнадцати, можно сказать, что ты из детдома, что документы сгорели при бомбежке, и что уже восемнадцать есть, но тут надо выглядеть постарше.

Прощались с центральными, как с братьями, и молча брели домой, несколько раз к большой молчаливой толпе подъезжали милиционеры, Корнилов им объяснял, что идут они с похорон своих героических друзей.

Глава 3

Следующее утро было хмурым, свирепствовал настоящий ураган, ветер дул со степи и принес много песка, он попадал в глаза, в рот, и не было от него спасения. Ребята брели по дороге по направлению к школе, они были еще под впечатлением вчерашнего. Разговаривать друзьям не хотелось, каждый считал, что он обязан быть сейчас на войне, как те с центрально района. «Они уже семерых потеряли, а мы все ждем чего-то», – думал каждый из них. На уроках все сидели скучные, с девчонками не разговаривали, продолжали бойкот, девочки несколько раз на переменах пытались пояснить свою позицию, но у ребят настроения не было, и разговор не клеился. После уроков пришли на свое место, развели костер, сели покучнее.

– Вундеркинд, давай, начинай!

– А что я-то? – возмутился Корнилов.

– Ты умнее всех, вот и говори, – Алик почти прошептал, будто у него все силы иссякли.

Сашка подумал немного, но даже у него никак не получалось начать разговор.

– Ребя, – заговорил Павел Скрипка, – отец нас всех звал пострелять в тире, сказал приходить всем, он патроны получил.

Отец Павла работал в тире, когда у него оставались патроны, он всегда звал ребят пострелять бесплатно, им это очень нравилось, они всегда устраивали соревнования, кто больше набьет очков. Но сегодня и эта новость не внесла веселого настроения в дружный коллектив.

– Ребя, – встал со своего места Юрий Сысуев, – я предлагаю узнать, где идет набор в авиационные училища, и написать туда заявления, пойдем все вместе и станем истребителями.

Ребята оживились, все стали кричать, перебивая друг друга.

– Тихо! – громко сказал Алик. – Не надо кричать, дело для нас новое, если кто-то что-то знает об этих училищах, где обучают немцев сбивать, высказывайтесь по одному.

– Ребя, – опять продолжил Сысуев, – вы меня не перебивайте, я вам все расскажу. Здесь в тридцати километрах на том берегу Волги прям в степи как раз и есть то, что нам надо. Задача школы – обучить курсантов-пилотов пилотированию и дать общие знания по технике и военной подготовке. Что надо иметь при себе, диплом о среднем образовании и все!

– А сколько учиться? – закричали со всех сторон.

– В мирное время один год, в военное время девять месяцев.

– Уууу, это долго, – заворчали все хором.

– В особых случаях срок обучения сокращается на три месяца, – гордо и громко сказал Юрий.

– Ты что, там был? – спросил Алик.

– Зачем был, просто у встречного летчика спросил и все!

– И что, он тебе раскрыл военную тайну, первому встречному? – вредничал, как всегда, Алик.

– Почему первому встречному? Он сосед моей бабушки.

Всем очень понравилось, и обучение короткое, и возраст позволяет. Но где взять аттестат по окончании школы? Все опять стали перебивать друг друга, и собрание превратилось в хаос.

– Тихо! – снова крикнул Алик. – Юра, есть что дополнить?

Юрий пожал плечами и сел на свое место, на какое-то время стало тихо, все думали, что предпринять, но хорошие мысли в голову не приходили, Алик опять встал.

– Корнилов, твое слово!

– Ну, вот, опять я!

– Саша, ты самый умный, зачем нам всем мозги напрягать, если ты можешь сказать один, не напрягаясь, но ты не спеши, подумай и потом нам скажи!

Алик облокотился на Малышкина и стал ждать, пока вундеркинду придет что-то в голову, долго ждать не пришлось.

– Я так думаю, завтра придем в школу, помиримся с девчонками, расскажем им, что идем поступать в военное училище летчиков, но обучение им скажем не три месяца, а девять, они подумают, что к тому времени нам восемнадцать всем исполнится, а может, и война закончится, их это устроит. А мир с девчонками нам нужен еще и для того, чтобы они нам помогли получить аттестат об окончании девятилетки.

Малышкин встал, подошел к Корнилову, поднял его, держа за локти, высоко над головой, потом опустил и поцеловал в лоб.

– Голубь ты мой сизокрылый, и откель в твоей голове столько ума, а? Ведь как все хорошо продумал и нам растолковал, а мы сидим и думаем, головы ломаем, а у тебя все просто.

– Все простое и есть гениальное, – гордо проговорил Сашка.

– Браво, Сашка!

Ребята оглянулись, это к ним подошёл Алексей Благовидов, а никто и не заметил.

– Ты что, уже выздоровел? – доносились с разных сторон возгласы друзей.

– Леха, ты все слышал. Тебе есть что добавить?

– Что можно добавить к словам вундеркинда, он самый умный среди нас, быть летчиком-истребителем почетно, но туда отбор по здоровью идет очень жесткий. Но мы молодые, здоровые, пройдем.

– Ребяты, – встал с испуганными глазами Малышкин, – а я в истребитель влезу?

– Войдешь, – успокоил Алик, – только вот он с тобой не взлетит.

Все засмеялись.

– Вова, не переживай, там есть еще бомбардировщики, они, знаешь, какие большие, специально под твою фигуру.

Ребята заметно повеселели, у них уже был план действий, и это вселяло надежду на какое-то, пусть и далекое, будущее. Им всем хотелось быть настоящими комсомольцами и быть полезными своему народу в трудное военное время, когда каждую минуту гибнут люди от этих проклятых фашистов. Совсем молодые ребята опять мечтали, как придут они с войны все в медалях и орденах.

– Леха а че ты такой довольный? – спросил Алик Благовидова. – У тебя улыбка не сходит с лица.

Алексей еще больше заулыбался, у него действительно была хорошая новость.

– Ребзя, мы сегодня письмо от бабушки получили, она уже вышла из тюрьмы и скоро приедет.

– Ураа! – закричали ребята. – Справедливость восторжествовала.

Бабушка Алексея, игуменья Фотиния, была очень добрым человеком, ребята ее знали давно, любили и уважали. Часто, особенно в зимние вечера, друзья собирались в доме Алексея, и бабушка рассказывала им очень интересные истории из жизни святых людей, она была потрясающий рассказчик и могла любую, даже самую обычную историю рассказать так, что у ребят сердце замирало. Вот так, как сказочку, ребята с детства познавали сначала Новый завет, потом Ветхий завет, они знали всех святых людей, как и что их привело к вечной жизни. Но это была их тайна, и ребята держали посещения в строгом секрете, даже родителям не рассказывали. Монастырь, в котором служила бабушка, был маленький, в нем проживало всего несколько монахинь, и особого внимания к себе он не привлекал. Но в 1937 году сотрудники НКВД пришли с разъяренной пьяной толпой, разворовали все ценное, а остальное сожгли на монастырском дворе. Ребята сидели на заборе и смотрели, как в огонь бросали святые иконы, как издевались над монахинями, заставляя снять с себя кресты. Главными в НКВД считались два рослых широкоплечих человека, близнецы, очень похожие друг на друга, волос на голове у них не было, и они ходили, поблескивая лысинами на солнце, но их главной отличительной чертой было холодное мертвое лицо без всяких эмоций, казалось, что на них надета маска. Их подчиненные старались им во всем угодить и таскали из церкви и из других помещений все, что горело, в костер, а то, что представляло хоть маленький интерес, они бросали в отдельные кучи. Около этих куч с ценностями стояли два близнеца, они равнодушно смотрели на все происходящее, даже отказ монахинь снимать кресты не изменил выражения лиц. Монахинь увезли в неизвестном направлении, родные и дети сильно переживали за добрую бабушку. И только через год родные узнали, что все монахини были осуждены на длительные сроки заключения и находятся на Соловецких островах.

– Лех, а когда она приедет?

– Бабушка написала, что Сталин издал приказ, чтобы открывали церкви и монастыри, освободили всех священников. Она сейчас в монастыре, немного там поможет и приедет к нам.

– Вот здорово, – слышалось вокруг.

– А где ты весь день был? – вдруг серьезно спросил Алик.

Алексей вдруг покраснел и занервничал, по его виду стало понятно, что он что-то скрывает.

– В школе тебя не было, а после уроков я тебе заносил домашнее задание, но твоя мама сказала, что тебя нет, и ушел ты к Светке Ланцовой, которой сегодня в школе так же, как тебя, не было! – напирал Алик.

Алексей вдруг поменялся, он смотрел на своих друзей, и, казалось, что он искал у них помощи, но язык его не поворачивался рассказать. Ребята тоже ждали, что он ответит, иметь секреты от друзей нельзя. И он непременно должен рассказать, где он был. Алексей встал, в его виде было что-то неизвестное и необычное, он то краснел, то бледнел, это и насторожило ребят. Чтобы не доводить дело до критической точки, Алик вдруг быстро заговорил:

– Ребя, мы сегодня засиделись, уже темнеет, айда по домам.

Друзья косо поглядывали на Алексея и не могли понять, что его так беспокоит, но решили не теребить его, пусть сам расскажет, что у него случилось, когда посчитает нужным. В их компании было заведено, что нет такой тайны, которую нельзя было бы рассказать всем на собрании. Много раз на собраниях поднимались самые тяжелые вопросы, от которых становилось нестерпимо стыдно. Но как бы ни было тяжело, ребята находили в себе силы простить или помочь в любой ситуации, как бы ни было им трудно. Этим и отличался девятый «б» от всей школы.

Утро следующего дня было обычным, уроки длинные, неинтересные, ребята откровенно скучали, лишь только Алексей в этот день сел со Светланой Ланцовой на последнюю парту, и для них двоих, казалось, больше ничего не существует вокруг. Учителя на это не обращали никакого внимания, они вели уроки. Когда началась война, учителя стали другие, у всех без исключения кто-то воевал на фронте, отец, сын, брат, а некоторые уже получали похоронки. Поэтому атмосфера в классе резко изменилась по сравнению с довоенной. В конце урока в класс зашел директор в хорошем настроении:

– Здравствуйте, товарищи комсомольцы, сегодня по домам рано не разбегайтесь, вас ждёт сюрприз, – директор игриво подмигнул и быстро вышел.

Звонок прозвенел, и в класс вошла их классная руководительница, вот он сюрприз, о котором говорил директор. Виктория Владимировна Лебедева была у них классным руководителем с четвертого класса, у нее сложились замечательные отношения с учениками, три месяца назад она вдруг пропала, директор сообщил, что она в командировке. И вот теперь она зашла в класс в форме лейтенанта, военная форма очень красиво смотрелась на ее прекрасной фигуре. Всем стало понятно, что она прошла обучение в летном училище. Ребята обступили любимую учительницу и засыпали вопросами.

– Виктория Владимировна, ну как же, вы нас бросаете? – слышались упреки.

– Ребятки мои, мне уже двадцать пять лет, а я для победы еще ничего не сделала! Как мне учить детей любви к родине, если я в трудные годы, когда она нуждалась во мне, не помогла!

– Виктория Владимировна, – обратился Сашка Корнилов, – позвольте поинтересоваться о вашем личном. Скажите, как отнеслась к вашему решению уйти на фронт ваша мама?

Учитель стала серьезной, она не сразу ответила на такой сложный вопрос, на лице отразилась боль за любимого человека, видно, что Корнилов задел ее самое больное место.

– Объяснила, как могла, но мама последнее время всегда плачет, я же у нее одна, четыре моих брата погибли в финскую, пятый на Халхин-Голе. Я вас попросить хотела, если будет время, заходите к ней, ладно?

Девчата обещали, что постараются заходить проведывать почаще, а ребята с завистью смотрели на военную форму своей любимой учительницы.

– Виктория Владимировна, – обратилась Светлана Ланцова, – у нас сейчас будет комсомольское собрание. Вы сможете… у вас есть минутка?

Ланцова заволновалась, сильно покраснела, к ней подошел Благовидов, взял ее за руку. Присутствующих это очень удивило, и все стали быстро рассаживаться за парты. За учительский стол сели Правда, классный руководитель, Котова, она открыла свою толстую тетрадь и приготовилась записывать. Не дожидаясь, пока Правда начнет, Ланцова и Благовидов вышли на середину класса, они взялись за руки и опустили головы. Всех это сильно поразило, все смотрели на них в недоумении.

– Ребята…, – начала Светлана и запнулась.

– Света хочет сказать, что она тяжелая! – выпалил на одном вздохе Благовидов.

Ребята настолько были ошарашены услышанным, что поначалу все онемели и только нелепо хлопали глазами, даже у Корнилова не находилось слов выразить свое мнение об услышанном. Все посмотрели на классного руководителя, но и она сидела в оцепенении.

– Это… – пыталась заговорить Правда, – так комсомольцы не поступают!

Светлана заплакала, уткнувшись носом в плечо Благовидова, он ее нежно обнял и с укором посмотрел на Правду. Выручила учитель, она встала, подошла к Светлане, нежно ее обняла и обратилась к Правде:

– Ира, не надо так говорить, ничего порочащего для комсомола она не совершила. Они не сделали. Может, в другое время и я бы посмотрела на это другим взглядом. Но сейчас идет война, фашист наступает на нас несметной силой и усеивает нашу землю трупами наших людей. Кто знает, что будет с вами на следующий год, ведь вам исполнится восемнадцать, да и, зная вас уже много лет, понимаю, вряд ли вы усидите до следующего года, и, может, так случится, что этот маленький человечек станет единственным утешением для всех девочек, пока вы не вернетесь с войны. Поздравляю вас.

Классный руководитель нежно обнимала Светлану, а та почему-то плакала, и никто не понимал, отчего.

Все стали соскакивать со своих мест и поздравлять плачущую Светлану и растерянного Алексея.

– А я не согласен, – Алик Ильясов вскочил на парту и косо посмотрел на Светлану и Алексея.

– Слезь с парты и скажи нормально, – прикрикнула на него Правда.

– Не слезу, меня так лучше видно, у них так не пройдет, – Алик опять посмотрел на виновников, те только сильнее прижимались друг к другу.

– Надо им устроить хорошую свадьбу!

– Ураа! Молодец! – закричали ребята, сняли Алика с парты и почему-то начали его качать.

– Стойте, стойте, – Алик вырвался из рук радостных друзей, – друзья, тише, дайте продолжить. Мы почти год собирали деньги, чтобы купить один на всех велосипед, теперь он нам ни к чему, давайте на эти деньги сыграем нашим молодоженам свадьбу.

– Урааа !!!

– Здравствуйте!

Друзья не заметили, как в класс вошел директор, он сурово смотрел и не понимал, что могло вызвать такую бурную радость.

– Я не понял, чему вы тут так радуетесь?

Друзья попали в неловкое положение, и все вместе стали глазами искать Корнилова, чтобы он что-то ответил, Сашка стоял рядом с директором, он пожал плечами и сказал, что первое пришло на ум.

– Мы Викторию Владимировну провожаем на войну!

Глаза директора расширились, он несколько раз открывал рот, стараясь что-то сказать, но не находил слов, пожав плечами вышел из класса.

– Саша!? Ну, ты сказал! – удивленно воскликнула учитель.

– Извините, Виктория Владимировна, я сейчас его догоню и расскажу, что наши Благовидов и Ланцова ждут ребенка, – пошутил Корнилов.

– Нет, нет, пусть останется все так, как есть! – задумчиво сказала классный руководитель. – Мне пора, давайте прощаться.

Виктория Владимировна прощалась трогательно, обняла каждого, подошла к двери и, обращаясь к ребятам, посоветовала:

– Ребята, не рвитесь на войну, не дай Бог, что с вами случится, подумайте о своих матерях!

– Виктория Владимировна, – сказал Алик, – мы бы тоже могли вам сказать подобное, но не станем, промолчим.

Классный руководитель, вытирая слезы на глазах, вышла, ребята какое-то время молчали, но потом Белоусов поднял старый вопрос.

– Так, мальчики и девочки, субботу и воскресение мы работаем на заводе и не соберемся все вместе, так уж давайте решим этот вопрос сегодня раз и навсегда.

– Какой вопрос? – усаживаясь за учительский стол, спросила Правда.

– А у нас уже долгое время один вопрос, мы уже женщин провожаем на фронт, а сами сидим здесь, в тылу, прячась за спинами слабого пола. Мы все решили идти в летное училище, а там учат девять месяцев, так что нам надо спешить, а то война закончится!

– Виктория наша училась три месяца! – хитро сощурив глаза, сказала Макашова.

– Она на У-2 училась, он фанерный, там учиться нечему, а мы решили стать истребителями, а Малыш вообще на бомбардировщика собирается, там меньше девяти месяцев никак не получится.

Ребята загалдели, перебивая друг друга, девчонки встали вокруг Правды.

– Тихо! – крикнула Правда. – У вас есть какой-то план?

Ребята, как по команде, расселись за парты и посмотрели на Корнеева, тот встал, подошел к девчонкам.

– Девчонки, милые, мы не можем уже сидеть тут в тылу, ну сколько можно!

– Короче, – перебила Правда, – говори саму суть дела, а то я тебя знаю.

– А суть дела такова, для поступления в летное училище нам нужен аттестат об окончании школы, справку о здоровье.

– И все?

– Нас так Виктория Владимировна учила! – встрял Алик.

– Это она? – удивились девчонки в один голос.

– Ну… это была наша с ней тайна, да и, честно говоря, ей хотелось, чтобы мы ушли на фронт не сейчас, а через девять месяцев. – опять влез Алик. – А я вообще в танкисты хотел.

– И что нам делать? – развела руками комсорг.

– Надо нам всем вместе идти к директору школы и просить досрочную сдачу экзаменов. И еще вам, девочки, это тоже надо, хватит засиживать школьные парты, вы тоже должны не учиться, а каждый день ходить в больницу помогать раненым, там санитарок не хватает. А для этого необходимо окончить курсы санитарок, – Алик выдохнул и сел за парту.

– Пойдем к директору, – решила Правда и направилась к выходу.

– Извините, – остановила Наумова, – я видела в окно, как директор ушел.

– Тогда в понедельник, комсомольское собрание окончено.

Глава 4

Выходные прошли для ребят тяжело, они целыми днями загружали вагоны снарядами, которые поначалу казались легкими, и друзья весело считали свои ноши, соревновались, кто больше перенес, но к концу дня ящики становились неподъемными, и даже бугай Малышкин чувствовал себя усталым. Заводские рабочие, привыкшие к тяжелому физическому труду, продолжали носить ящики и подбадривали мальчишек, ребята на них смотрели, изнемогая от усталости, но никто не сдавался. После работы друзья шли медленно, пошатываясь, с трудом переставляя ноги, может, кто-то из прохожих мог их спутать с изрядно выпившими, поэтому встречные люди старались их обходить, чтобы не столкнуться с ними на пути.

Алексей Благовидов проснулся от звенящего на всю комнату будильника, вставать не хотелось, молодой организм от усталости еще не отошёл. За его спиной кто-то тихо, стараясь не шуметь, подошел к столу и отключил будильник, очень сильно хотелось спать, но надо идти в школу. Алексей сел на кровать, всё тело ломило, казалось, руки, ноги не хотят слушаться и отказываются повиноваться. На улице чуть громче и чаще слышался рокот автомобилей, Алексею это показалось необычным, в это утреннее время машины всегда проезжали редко, где-то совсем рядом около подъезда просигналил клаксон. За спиной чувствовалось дыхание человека, никто, кроме мамы, находиться дома не мог. Но почему она молчит и не уговаривает вставать, и почему в это утро много несоответствий? Алексей встал, ноги дрожали, медленно повернулся, на столе стоял будильник и показывал половину десятого, в голове пронеслось, что он проспал, опоздал в школу, и теперь друзья будут думать, что он слабак. Он развернулся, готовый увидеть маму, но на стуле сидела и внимательно смотрела на него его родная бабушка, она была такая же, как много лет назад, с такой же доброй улыбкой и умным взглядом, лишь морщин стало больше, бабушка раскрыла объятия.

– Бабушка! – вскрикнул Алексей и обнял её, как в детстве, но он вырос, а бабушка стала маленькая и худенькая по сравнению с ним, но глаза так же, как и раньше, горели внутренним счастливым огоньком. Внук всегда удивлялся ее глазам, сколько любви было в этом взгляде, он успел подумать, что сохранился взгляд доброты.

– Большой какой стал, Алешка! – радовалась за внука бабушка.

Алексей обнимал бабушку и радовался, что она осталась такая же, как и была, что тюремные тяготы ее не изменили, не сломили ее доброе сердце, от нее даже пахло, как в детстве, пирожками, он с малых лет запомнил этот запах. Когда бабушку арестовали, в шкафу остался висеть ее халат, Алексей, когда начинал тосковать, открывал заветную дверь и нюхал халат, даже спустя годы запах оставался стойким.

– Пойдем, Алешенька, я тебя накормлю, ты пока спал, я приготовила то, что ты любишь.

Алексей, пока одевался, почувствовал запах любимых вареников.

– Бабушка, никак вареники? Я твои вареники ни с чем не спутаю.

– Да, золотой мой, с картошкой.

– Откуда яйца на тесто?

– Вареники без яиц, я привезла с собой целый мешок муки, нам надолго хватит.

– У нас мука есть, в ящике, я только недавно карточки отоварил.

И внезапно ему вспомнилось, как в детстве весь класс собирался в одной большой комнате, бабушка всегда подавала ребятам пирожки с чаем, друзья ели и слушали бабушкины рассказы. Может, бабушка так же напечет пирожки, и он с друзьями, как в детстве, будет есть пирожки и слушать, какими новыми рассказами она их порадует.

– Приводи всех ребят, я напеку пирогов с сушеной клюквой и грибами, – угадала его желание бабушка.

Алексей даже есть прекратил. Как бабушка догадалась, о чем он подумал? Мысли, казалось, сами пытались крутиться в голове, стараясь найти этому какое-то объяснение, но вскоре запутались еще больше. Он знал, что ребята очень обрадуются, ведь будет так интересно, но бабушка сегодня пойдет в монастырь, и во сколько же тогда приводить одноклассников, уплетая вареники, пытался осмыслить он.

– Нет, Алеша, я в монастырь сегодня не пойду, приводи ребят к шести. Алексей проглотил последний вареник, но он застрял в горле. «Как такое может быть? Я только думаю, а она отвечает», – парню стало немного не по себе, он почувствовал, как надвинулся какой-то непонятный страх. Страх того, что бабушка может узнать все его секреты, вдруг он подумал о Светлане, тут страх его сковал еще сильнее, а вдруг она узнает и маме расскажет, мама будет переживать. Но бабушка вдруг села за стол напротив и стала внимательно на него смотреть, казалось, что она смотрит в самое сердце, Алексею в этот момент захотелось, чтобы сердце на время остановилось, в его планы не входило, чтобы родные сейчас узнали про беременность Светы. Бабушка отвела от внука взгляд, встала и тяжелой походкой подошла к окну, открыла его настежь. Алексей воспользовался этим, он чмокнул бабушку в щеку и на ходу крикнул:

– Хорошо, бабушка, мы придем в шесть!

Алексей остался доволен собой, ведь бабушка не догадалась, что его Светлана ждет ребенка. И как у нее это получается, вот бы тоже так научиться мысли читать, человек только подумал, а ты уже знаешь, о чем, никто не сможет обмануть, можно в цирке с таким номером выступать. Мысли путались в голове, хотелось как-то их объединить в одну хорошую идею, а потом воплотить ее в жизнь, но ничего не получалось, а может, ему просто показалось, что у бабушки есть эти способности.

Несмотря на то, что ещё не закончилась перемена, весь просторный школьный двор опустел, лишь только маленькие ребята находились в спортивном городке, рядом на лавочке сидела учительница и наблюдала за первоклашками. Алексей направился к ней, но она еще издали крикнула ему:

– Все на пристани!

Алексей развернулся и пошел на пристань, последнее время очень часто школьников просили помогать в порту, грузить приходилось и снаряды, и раненых; бывало, что работали под присмотром сотрудников НКВД, в таких случаях школьники не знали, что грузят, но работать под стволом автомата было неприятно. В этот день грузили ящики с документами под присмотром милиции, но в отличие от нквдэшников милиционеры помогали ребятам. Пароход «Иосиф Сталин» загрузили под завязку, полные трюмы, а на палубе даже матросам было тесно проходить между тюками. Ребята давно подружились с капитаном судна Иваном Семеновичем Рачковым, соседом Сашки Быкова, иногда по просьбе паренька дядя Ваня брал друзей покататься по Волге.

Пароход дал последний гудок, быстрее закрутились его большие колеса, приводя в движение судно, деревянные старые конструкции затрещали, будто предупреждая людей, что пароход уже старый и перегружать его опасно. Иван Семенович дал прощальный гудок, «Иосиф Сталин», покачиваясь на волнах, стал неторопливо удаляться от причала.

– Леха, – окликнул ехидно Алик друга, – ты вовремя пришел. Что, с утра подняться не мог, мышцы болели?

– Бабушка приехала! – не стал оправдываться Алексей, – сегодня все приходите к шести, бабушка приглашала.

– Ура!– обрадовались ребята.

– Бабушка пирогов обещала напечь и чаем напоить, – подытожил Алексей.

Ребята, услыхав про пироги, немного поникли и переглянулись, их очень много, а с продуктами в городе плохо, они могут съесть весь семейный запас за месяц. Как им потом жить…

– Леш, – обдумывая каждое слово, проговорила Правда, – ты иди домой, мама твоя на работе, нехорошо бабушку одну оставлять, а мы к шести придем.

Алексей в хорошем расположении духа возвращался домой, весело напевая незатейливую песенку. Настроение было прекрасное, он все это время очень сильно скучал по бабушке и не надеялся так быстро её увидеть, но вот она дома, намного веселее теперь будет жить.

Дома бабушка уже поставила дрожжевое тесто, Алексей еще в коридоре почувствовал запах детства, вот так же вкусно пахло в квартире очень часто перед войной. Он сам частенько засучивал рукава и помогал стряпать пирожки, импровизируя с начинкой.

– Бабушка, давай я тебе помогу! – с порога крикнул внук.

– Мой руки и приходи помогать, – откликнулась бабушка.

Алексей переоделся в домашнюю одежду, помыл руки и вошел на кухню, первый взгляд бабушки будто парализовал внука, он замер, в голове опять пронеслась Светлана. Он не стал смотреть в бабушкины глаза, но все равно чувствовал на себе её тяжелый пронизывающий взгляд, он стал что-то напевать, отвлекаясь от назойливого взгляда. Бабушка стала подпевать внуку, так вот и много лет назад они вместе дружно напевали веселые песенки. Алексей стал себя хвалить, как хорошо он придумал с песнями, но вдруг бабушка его остановила:

– Алеш, а Света придет?

Алексей вздрогнул, стало очень стыдно, ему захотелось убежать подальше или, как в детстве, залезть под кровать и сидеть там долго- долго. Но теперь он взрослый, и так поступать он не должен, мысли в голове путались, забегая одна за другую, и, переплетаясь, заводили в тупик. Но почему тупик? Вдруг мысли Алексея стали просветляться, ведь только бабушка была ему в детстве лучшим советчиком, она находила выход во всех, казалось, безвыходных ситуациях. Но что ему сейчас отвечать? Ведь даже мама не знала, что у него со Светланой все серьезно, и настолько, что серьезнее некуда, он глубоко вздохнул и кивнул головой.

– Мама, я пришла, – послышался голос из коридора.

Мама в хорошем настроении вошла на кухню.

– Сейчас я руки помою и буду вам помогать, – взгляд мамы скользнул по мешку с мукой, в котором не хватало больше половины. Настроение хозяйки быстро испортилось, она хотела не показывать это, но у нее не получалось. Совсем недавно в доме просто нечего было есть, и она рассчитывала на эту муку, как она ни маскировалась от бабушки, но от неё ничего нельзя спрятать.

– Доченька, не переживай, пожалуйста, за муку, все будет хорошо.

Хозяйка улыбнулась, надела фартук и принялась помогать, бабушка опять запела, Алексей ложечкой накладывал клюкву в пирожки и слушал хорошие песни, исполненные прекрасным голосом. Когда на кухне распространился аппетитный запах готовых пирожков, в дверь раздался звонок. Алексей открыл дверь, впереди всех стояла Правда и держала в руках белый мешок, Алексей догадался, что они все принесли понемногу муки, и получился один большой мешок, на первый взгляд показалось, что принесли даже больше, чем они потратили. Хозяин принял мешок и пригласил гостей проходить в зал. Вот почему бабушка сказала, не переживай за муку, она знала заранее, что гости муку принесут, опять бабушка удивляет.

– Бабушка, – обратился к ней внук, – ты когда сказала маме, не переживай за муку, ты уже знала, что ее принесут мои друзья, да?

Бабушка улыбнулась милой улыбкой и промолчала.

– Мама, иди к гостям, я тут одна справлюсь.

Бабушка сняла фартук и вышла из кухни.

Дом гостеприимных хозяев был построен в тридцать девятом году, таких благоустроенных домов в городе было совсем мало, в их районе только четыре, все они стояли рядом, образуя квадрат. А в основном всем молодым семьям приходилось ютиться в коммуналках. Отец Алексея работал на тракторном заводе инженером, когда в тысяча девятьсот сороковом году на заводе случился пожар, он погиб, спасая дорогое оборудование. Вскоре после несчастного случая первый секретарь Сталинградского областного комитета Алексей Семенович Чуянов торжественно вручил вдове ключи от квартиры в новом доме. Семья разместилась в двух больших просторных комнатах, особенно радовали светлая кухня, удобные ванная комната и туалет. В начале войны этажом ниже освободилась квартира, и в неё заехали Корниловы.

Гости расположились в зале по стеночкам, места для такого количества молодёжи было маловато, парни сидели на полу, у открытой двери балкона поставили стул для бабушки.

– Ой, деточки мои, – послышался радостный голос бабушки, – какие же вы большие стали, раньше вы все вмещались на диване, а теперь всей комнаты мало.

Бабушка села на стул и продолжала рассматривать повзрослевших детей, она очень внимательно заглянула каждому в глаза, пытаясь определить, какими они стали после пяти долгих лет разлуки, ребятам в этот момент становилось неловко.

– Вы, деточки, хотите от меня услышать рассказ, про лагеря!? – немножко грустно спросила бабушка.

Друзья переглянулись в изумлении, как она догадалась, но потом решили, что Лешка сам попросил, и приготовились внимательно слушать.

– Я, ребята, помню тот день, когда меня арестовали, вы сидели на заборе и видели, как дьявол бесновался, как сжигали святые иконы, разворовывали все более-менее ценное, что можно продать, – бабушка замолчала, видно было, как всплывали воспоминания о тех тяжелых для нее днях.

Вдруг бабушка скользнула взглядом по ребятам и остановилась на Правде, прочитав ее мысли, бабушка строго посмотрела на девушку, от ее взгляда Ирина вся вжалась в диван, пытаясь раствориться, чтобы ее было не видно.

– Ирочка, ты не права, нельзя так про Бога даже думать. Мы русские люди, нам без веры в Бога никак нельзя, не станет веры, нас растерзают враги.

– Когда вас арестовали, мы еще совсем дети были, но шли за вами, пока не стемнело, а потом ночью было очень страшно возвращаться домой, – подержала Правду Светлана.

Бабушка взглянула на Светлану, улыбнулась.

– Как ты себя чувствуешь, Светочка?

– Хорошо!

Взгляд бабушки опустился на живот девушки, Светлана покраснела, да не только Светлана, все ребята были в оцепенении. Их поразило, что бабушка так легко читает мысли любого из них, и от этого становилось тревожно. Бабушка поняла, что дети встревожены, растеряны, и продолжила рассказ.

– В тот день, когда мы с вами расстались, нас, священников, монахов, монахинь собрали за вокзалом, на территории старого завода. Продержали нас там несколько суток, не поили и не кормили, лишь добрые люди просовывали нам под забором куски хлеба, воды, кто картошки принесет, кто что сможет. От нас не отходили два одержимых нквдэшника с одинаковыми лицами.

– Одержимых!? – с испугом в голосе спросил Саша Быков.

– Одержимые – это те люди, которые своими тяжкими грехами пустили в себя дьявола, он вселяется в них, и человек уже себе не принадлежит. Вот именно такими были два сотрудника НКВД, они были двойняшки и близнецы, очень похожи, толстые и с противными лицами.

– Бабушка, мы их помним, – перебил Дима Грибакин, – мы стояли далеко от них, но даже на таком большом расстоянии нам было страшно.

– Да, ребята, хорошо, что вы вспомнили. Мы тогда были голодные, а они поставили перед нами большой стол, разложили на нем еду, которую передавали для нас, и сами ели. От этого зрелища многие теряли сознание. Когда охранники наедались, и еда больше в них не лезла, они начинали свою пропаганду:

– Снимай крест, садись, кушай и иди домой!

На пятые сутки близняшки всем объявили, что за ними пришел поезд, и тех, кто не снимет кресты, отвезут на северную зону к белым медведям.

Бабушка замолчала, ее лицо нервно задергалось, ребята понимали, что доставили ей много беспокойства этими тяжелыми воспоминаниями.

– Один дьякон с центрального собора тяжело поднялся, он сильно исхудал, и каждый шаг давался ему с большим трудом, подошел к столу, снял с себя нательный крест, положил на стол, взял картошку, кусок хлеба и направился к выходу, по его щекам текли слезы, худые плечи нервно вздрагивали. Охранник с винтовкой открыл дверь, но дьяк перед самым выходом схватился за сердце и стал беспомощно опускаться на землю, он оглянулся на стол, где лежал его крест, но сил вернуться уже не было, в его глазах я прочитала страх, страх уже не за жизнь, он боялся умереть без креста. Я подошла к нему сняла с себя крестик, и надела ему на шею, он поблагодарил меня нежной улыбкой и умер. Потом нас посадили в вагон и повезли на север, там посадили на баржу и привезли нас на остров, мы еще издали увидели на острове великолепные храмы, и поняли, что это Соловецкий монастырь. Казалось, что только это нам надо, вот храм, Бог, святая земля, всё нам необходимо. Кусок хлеба, чтобы не умереть с голода, и молитва, вот то малое, что нужно для спасения души. Но начальник зоны свирепо ненавидел всех, кто служил Богу, он считал своим долгом, что всех нас обязан отлучить от Бога. Он нас заставлял работать на самых трудных местах, даже зимой в лютый мороз. Если он кого увидел за молитвой….

Бабушка замолчала, она смотрела на ребят, всматриваясь в каждого своим всевидящим взглядом, как они внимательно слушали её, и понимала, что не может им сейчас рассказать те ужасы, какие ей пришлось перенести. Ведь они еще совсем дети, но сколько было мужества в глазах этих ребят, монахиня удивилась, как быстро они выросли и возмужали не по годам, и продолжила:

– Начальник лагеря майор Телегин был поначалу очень суров с нами, верующими, для особо провинившихся оборудовали карцер, это небольшая расщелина в скале, в начале расщелины сделали двери, чтобы можно было человека поместить в эту нишу и закрыть. В дальнем углу этой расщелины было небольшое отверстие наружу, из-за него в этом карцере всегда гулял сквозняк. Если человека в него сажали в мороз даже на несколько часов, он был обречен. Я не стану вам всего рассказывать, вы еще дети. Но вот какой интересный случай произошел в Рождество. В тот праздничный день стоял лютый мороз, ветер пронизывал насквозь. Наш отряд состоял из восьми монахинь разного возраста, осужденные женщины к нам относились хорошо, но, как обычно бывает, среди нас находились те, которые рассказывали все майору, и как только мы в голос начинали службу Господу, начальнику сразу становилось все известно. В тот праздничный день из-за лютого мороза и ветра все работы отменили. Но не для монахинь, начальник вывел нас на улицу чистить снег, убирать снег в такой ветер было бессмысленно, но начальник просто не давал нам молиться. Все монахини знали великие службы наизусть, мы чистили снег и читали рождественскую службу в голос. И тут к нам подошел начальник, мы не ожидали, что он может прийти к нам в такую погоду, и он услыхал наше пение, он был сильно пьян и озлоблен. Майор отправил всех нас в карцер и закрыл дверь. Душа его давно покрылась коростой злодеяний, и пощады от него было ждать бесполезно. Мы, и так все промерзшие, думали, как бы побыстрее пойти в теплый барак, а тут карцер. И больше всего нас испугало, что начальник был мертвецки пьян, и никто из сотрудников не знал, что мы обречены на верную смерть. Через щель карцера мы смотрели, как майор направился по дорожке, ведущей домой. Ну, вот и все, пришел наш последний час, видно, пора нам к Богу собираться, и решили мы отслужить всю праздничную службу. Запели мы во весь голос, в последние месяцы нам приходилось все больше шептать молитвы, а теперь мы пели громко, никого не боялись, понимали, что всем нам приходит конец. И последнюю литургию мы пели, как никогда, мы удивлялись, откуда бралась сила у замерзших, голодных женщин, но какая-то неведомая сила поддерживала нас, а когда последние слова праздничной службы были окончены, мы не чувствовали ни рук, ни ног, и решили напоследок самих себя отпеть за упокой. Сильно болели отмерзшие конечности, сил стоять больше не было, мы легли на холодные камни и просили Бога принять наши души с миром. Но вдруг в нашем каземате показался нежно-сиреневый свет, мы смотрели и не могли понять, откуда он идет, вместе с этим светом от нас уходил холод, прекратился сквозняк, и в нашем карцере вдруг стало совсем тепло. Господи, ты спас нас своей милостью, значит, мы тебе еще нужны. Здесь мы запели благодарственную, я никогда так хорошо себя не чувствовала, как в том карцере, я отчетливо ощущала рядом с собой Бога, и на душе становилось очень легко и спокойно.

Начальник, проспавшись, пришел на работу утром, и, не обнаружив нас в бараке, вспомнил, что закрыл в карцере. Позвал мужчин, чтобы вынести наши тела и похоронить, но когда они отворили дверь, то мужчины в ужасе разбежались, это насторожило Телегина, и он подошел к двери, заглянул в карцер. А мы сидим на камнях живые, даже платки с себя сняли, так нам жарко, как в бане. Он несколько минут на нас смотрел и не мог ничего понять, но потом до него дошло, у него началась истерика, он упал на колени и валялся у наших ног, вымаливая прощения. С тех пор до самого последнего дня нашего заключения начальник нас не обижал, и каждый день мы служили Богу.

Бабушка замолчала, она окончила рассказ, но ребята сидели и в растерянности хлопали глазами, они ожидали совсем не такие рассказы. Среди друзей, знакомых было много тех, кто приходил из лагерей, от тех рассказов леденела душа, а бабушка рассказала интересную сказку, в ее правдивости никто не сомневался, просто ждали другой рассказ, бабушка это поняла.

– Деточки мои, вы хотите, чтобы я вам рассказала, как там людей убивают, морят голодом и избивают?

– А что, разве это не так? – спросил Быков.

– Так-то оно так, много людей погибает в лагерях, еще больше на войне, я могу вам все подробно рассказать, но зачем вам это надо?

– Как это зачем? – Ирина встала, подошла к монахине. – Мы уже не дети, и нам просто необходимо знать всю правду. Пока нам в школе на комсомольских собраниях рассказывают только одну правду, и, честно сказать, иногда уже от нее тошнит, и это потому, что много снисхождений в этом, все вокруг нас учат: есть комсомол, партия, а впереди уже маячит коммунизм. Но мы уже понимаем, что все вокруг не так уж выглядит радужным, вернее, все в корне наоборот, теперь мы выясняем, что в тюрьмах сидит много честных коммунистов, которые делали революцию, а на съездах КПСС собираются те, которые должны сидеть там, откуда вы только что вернулись!

У бабушки от таких слов вырвался невольный свист, ее глаза расширились, быстрым привычным движением головы она взглянула в коридор, плотно ли закрыта дверь, Ирина это поняла, и на ее губах мелькнула легкая улыбка. Бабушка переспросила:

– Вам нужна правда? Но что она вам даст? Вы станете злее, и будете ненавидеть, даже не зная кого и за что!

– Извините, бабушка, – наступала Ирина, – разве не вы нас учили с детских лет не лжесвидетельствовать и всегда говорить правду, какая бы она ни была горькой?

– И правда, Ирочка, бывает тоже разной, от той правды, которую вы от меня можете услышать, вы станете злее, а зло делает людей жестокими. Все из тех нквдэшников, которые сотнями убивают наших советских граждан, тоже были когда-то детьми, но что-то в их жизни пошло не так, и они стали палачами. И вот я совсем не хочу, чтобы вы стали такими, нельзя пускать в свое сердце ненависть, пусть даже к плохому человеку, нас так учит слово Божие, полюбить хорошего человека очень легко, но нам нужно возлюбить всех людей, всех мы должны полюбить, пригреть, накормить, обогреть. Тогда все враги ваши сделаются сестрами и братьями.

– Бабушка, – попыталась разрядить обстановку Светлана, – а часто ли вам там встречались добрые люди, которые вам помогали?

– Конечно! На протяжении всего пути нас кормили простые люди, просовывая в щели выгона продукты. Хороших людей больше, чем плохих, только хорошим людям, да и плохим тоже, надо дать шанс проявить себя, у любого человека есть в сердце любовь и сострадание к ближнему…

– А вот и угощенье, – в комнату зашла мама Алексея, она несла на большом подносе пирожки, – кушайте, не стесняйтесь, здесь каждому по четыре.

Ребята с удовольствием ели свежие вкусные пирожки и благодарили хозяйку, когда с едой было покончено, к монахине подошла Вика.

– Бабушка, я вот хотела вас спросить, вы сейчас рассказали, как вы чуть не замерзли в каменной пещере и вас спас Бог. Скажите, почему Бог в один миг не убьет всех фашистов, ведь в этой проклятой войне гибнут не только солдаты, но женщины и дети. Нам показывали документальные фильмы, что творят немцы на оккупированной территории, они сжигают деревни вместе с жителями, а там дети, они никого не щадят. Как Бог, создавший землю и все живое на ней, теперь смотрит, как все, что он сотворил с такой любовью, погибает?

Вика сказала очень правильно, каждое ее слово шло от души, девчата плакали, а ребята сильнее сжимали кулаки и ждали ответ. С детских лет они росли вместе и часто бывали у бабушки Серафимы в гостях, где она им рассказывала, как нужно жить с Богом. Но годы, когда бабушки не было, вычеркнули Бога из их сердец, эту пустую нишу занял комсомол и его пропаганда. Монахиня это видела и хотела им это донести, но, не обижая и не оскорбляя их чувства.

– Да, вы правы, времена наступили тяжелые, много кровушки пролилось, много людей погибло, и женщин, и детишек невинных. Можно, конечно, сейчас осуждать Бога, что он это попускает, вот так, как вы сейчас. Меня господь наградил даром видеть то, что не могут другие, и вот я сейчас смотрю на вас, вы еще дети, но души ваши уже покрылись коростой грехов, вы сейчас хотите винить Бога за то, что творят фашисты. Но прежде чем осуждать кого-то, вы посмотрите в себя, кто из вас в молитве обратился к Богу, чтобы он помог?

Бабушка суровым и одновременно нежным взглядом смотрела на детей, а они разводили руками, им нечего было добавить, и, пряча глаза, краснели.

– Бабушка, – вскочил со своего места Корнилов, выручая друзей, – вот вы говорили, Господь вам даровал умение видеть то, что не могут видеть обычные люди. Вы можете нам предсказать, что ждет каждого в будущем?

Бабушка слегка улыбнулась, будто это было для нее пустяк, она по несколько секунд задерживала свой взгляд на каждом по очереди. Посмотрела на Светлану, Вику, Юлю, Агату, ее лицо стало умиленным, она улыбалась, но потом сидела Правда, бабушка стала серьезней. Ее взгляд скользил по детям, и ее лицо искажалось в страхе, когда ее взгляд дошел до ребят, на нее страшно было смотреть, лицо дрожало, а из глаз текли слезы, она уронила лицо на колени и зарыдала. Ребята окружили ее и, как могли, успокаивали, бабушка успокоилась нескоро, она вытерла концом платка слезы и с жалостью смотрела на ребят.

– Нам, в общем, понятно, что нас всех ждет, – заговорил Алик, – но мы все равно поедем бить фашистов!

– Не нужно ехать далеко искать зло, оно само придет! – задумчиво сказала бабушка.

Правда поблагодарила за пирожки и гостеприимство. Из гостей шли молча, никто не хотел обсуждать ни пирожки, ни рассказ о лагере, всех держало в напряжении последнее, по сути предсказание монахини, она ничего не сказала, но всем и так было понятно, что их ждет в грядущем будущем. И от этого на душе было скверно, идти на войну, зная, что не вернешься домой, было страшно, но, наверное, это и есть тот подвиг, о котором мечтали ребята. В недоумении был только Малышкин, он, как всегда, ничего не понял и приставал ко всем с вопросами. Девчата с болью смотрели на своих друзей, они столько лет провели вместе и теперь им скоро придется расставаться, и расставание будет тяжелым.

Глава 5

Утром следующего дня друзья, как всегда, встретились во дворе школы, они хотели подождать директора и попросить его о сдаче экзаменов раньше срока. Все сели в старую беседку и смотрели на ворота в ожидании Аркадия Геннадьевича. Когда пришел Благовидов, он сразу стал рассказывать, что они все рано ушли, бабушка хотела рассказать, что ждет каждого в будущем, но в общих чертах она сказала, что у всех все будет хорошо, но много тягот и лишений придется перенести. Друзья слушали Алексея, и им казалось, что он их только успокаивает. Директора так и не дождались, как только прозвенел звонок на урок, в воротах школы показался мастер с тракторного завода, он всегда приходил, когда ему были нужны рабочие руки. Договорились, что девчонки сами поговорят с директором, но он не появился ни на этот день, ни на следующий. Ребята прочно прописались на заводе, работы там было невпроворот, и о школе им пришлось забыть до самых экзаменов. Теперь в школу ребятам пришлось отпрашиваться с завода. Директор появился в первый день экзаменов, он, как всегда, был одет в военную форму, но на его кителе висел орден Красного Знамени. Аркадий Геннадьевич получил этот орден лично от комдива Василия Блюхера и надевал он его только по большим праздникам. Директор прошел по школе в хорошем настроении, закрылся с завучем в кабинете. Через час он пригласил всех, кто учился в десятом и девятом классах, на удивление учеников директор раздал всем аттестаты об окончании школы, речь его была короткой:

– Товарищи, – директор так обращался к школьникам нечасто, лишь только, когда считал своих учеников повзрослевшими. – Вы теперь не дети, вы уже окончили школу, и перед вами открылась новая жизнь. Сегодня нет времени сдавать экзамены, я вам выдаю аттестаты по окончании школы всем без исключений с оценками «отлично». В это тяжелое военное время нам всем приходится тяжело. Тяжело тем, кто на фронтах с оружием в руках бьется насмерть, тяжело тем, кто стоит у станков и делает оружие, танки, пушки, всем приходится нелегко, война много горя принесла, кто-то уже получил похоронки на своих отцов, мужей или детей. По всему видно, что и вам придется воевать, немцев еще много, они идут на нас, и им нет конца. Но я уверен, настанет день, когда наш советский солдат убьет последнего фашиста в его логове, по-другому просто быть не может. И сегодня у меня счастливый день, командование мне разрешило встать в ряды Советской Армии и с оружием в руках отстаивать наши рубежи.

Мазур сказал последние слова с радостью в сердце, будто он едет не на фронт, а в отпуск. Его взгляд упал на Правду, и он стал серьезным.

– Ирина, ты хорошо запомнила наш вчерашний разговор?

Ирина молчала, ее взгляд становился стороже, было понятно, что между ними что-то произошло.

– Молчишь, но я тебе напомню, если я тебя еще там увижу, то пеняй на себя!

– Где? – с заметной тревогой в голосе, переспросила Правда. Но в ее глазах сверкнул огонек, который привлек внимание одноклассников.

Директор несколько замешкался, ребята поняли, что он по каким-то причинам не может назвать то место, где они встречались. Ирина это тоже поняла, поэтому стала вести себя смелее. Директор тоже стал мягче.

– Ирина, тебе семнадцать!

– Да, мне семнадцать, а вы… – Ирина взглянула на безжизненную руку директора, – вы тоже можете оставаться в тылу.

Мазур опустил голову, никто из учеников никогда не видел его настолько расстроенным и удрученным.

– Что же вы со мной делаете, – простонал директор, он подошел к Правде и единственной рукой обнял её, на его глаза навернулись слезы.

– Аркадий Геннадьевич, – попробовал разрядить обстановку Благовидов, он держал в руках газету «Правда», – я вот второй день читаю газеты и не пойму, здесь что-то недописано, и это вводит меня в недопонимание внутренней обстановки в городе.

Алексей попал в самую точку, директор замялся и не мог ничего ответить, ребята видели, он что-то знает, но не может сказать.

– Аркадий Геннадьевич, а вы кем идете на фронт? – наступал Благовидов.

– Заместителем командира дивизии по политической части!

– Вы занимаете высокую должность и наверняка знаете, какие изменения вскорости нас ожидают.

Эти вопросы загоняли директора в угол, он не мог сказать им неправду, он их сам учил, какая бы горькая правда ни была, надо говорить честно. Но директор молчал, и сейчас он краснел перед ними, как провинившийся школьник перед учителем. Молчание нарушила Вика Наумова.

– Ребята, а помните, наша бабушка говорила: «Не нужно искать зло, оно само придет». – Вика сказала и сама испугалась своих слов. – Это что ж получается, фашисты к нам придут?

Последние слова Вика договорила уже со слезами на глазах, она и сама испугалась своих слов. Директор развернулся на каблуках и ушел, ребята остались в оцепенении, они стояли и не понимали происходящего.

– Так, ребята, – быстро затараторила Правда, – пойдемте все в наш класс, соберем последнее наше классное собрание.

Друзья медленно поплелись в класс, в их глазах стояла растерянность и непонимание всего происходящего, за последние несколько минут на них выпало много информации, и она не складывалась у них в голове. Правда, как всегда, встала за учительский стол и смотрела, как все медленно рассаживаются за свои парты. За парту не сел один Алик, он встал перед комсоргом и стал пристально сверлить ее глазами. В другой ситуации Ирина могла дать затрещину в ухо, но в этот момент Правда опустила голову, она чувствовала на себе какую-то вину, весь класс это стало заводить, по рядам пошел ропот. Алик немного подождал и пошел в наступление.

– Комсорг ты наш дорогой, верный ты наш товарищ, поведай своим одноклассникам и друзьям, если мы еще пока таковыми являемся, о чем таком секретном говорил с тобой наш директор?

В классе зависла тишина, все ждали, что Правда сейчас объяснит свое такое поведение, но, опустив голову, она молчала, ее молчание было настолько неожиданным, что все просто растерялись, и только Алик продолжал наступать.

– Друзья мои, давайте вспомним, как наш комсорг учила нас быть верными и преданными дружбе, никогда не врать и всегда говорить правду, какая бы горькая она ни была. Мы вот только не знали, что это касалось только нас, а ей можно врать!

– Я никому никогда не врала! – тихим, не своим голосом ответила Ирина.

– Если не врешь, тогда рассказывай! – крикнул из-за парты Корнилов.

– Я не могу ничего вам сказать, это не моя тайна, и я не могу ее вам раскрыть!

Алик взмахнул руками и осмотрел друзей, ребята были уже на взводе, даже девчонки смотрели на нее исподлобья, Алику это очень нравилось, и он продолжал заводить класс.

– Ирина, если ты считаешь, что в нашем классе есть враг, то ты нам скажи, и тогда мы, возможно, сможем тебя понять. А пока ты молчишь, мы все считаем себя в твоих глазах предателями, я не хочу, чтобы обо мне кто-то думал, что я враг! Это меня оскорбляет!

По лицу Ирины прокатилась слеза, Алик стоял ближе и, может, только он ее увидел, на миг ему стало ее жалко, это даже его ввело в некоторое оцепенение. Ильясов считал, что комсорг не способна растрогаться до слез. Но тут заревел весь класс:

– Говори правду!!

Алику стало ее жаль, если даже она, атаман в юбке, пустила слезу, значит, действительно была причина молчать, Правда подняла глаза и уколола его взглядом. От этого взгляда вся жалость прошла, он вспомнил, как в пятом классе она заехала ему в ухо, воспоминание всплыло настолько отчетливо, что он почувствовал, как заболело это ухо.

– Тихо! – крикнул Алик, стараясь перекричать особо горластых.

Алик еще раз заглянул в лицо каждому, все были готовы к новому акту. Лишь только на последней парте, как всегда, тормозил Малышкин, но ему на ухо быстро пытался объяснить сложившуюся обстановку Быков, Алик пошел на добивание.

– Друзья мои, я никогда так не был унижен недоверием от своего друга, и если так вышло, то товарищ этот нам совсем не товарищ. Я предлагаю переизбрать комсорга!

– Да, правильно! – неслось со всех сторон.

– Предлагаю выбрать нашего Вундеркинда! – крикнул Алик и хотел сесть за свою парту.

– Нет, ты будешь! – зашумел класс.

Алика вытолкнули к столу, он стоял рядом с Правдой и в упор на нее смотрел, вблизи он рассмотрел ее лучше, она выглядела ужасно, лицо было багрово-красным, по телу пробегала мелкая дрожь. Не поднимая головы, она повернулась и быстро вышла из класса, все притихли. Алик занял место руководителя, выждал тишину.

– Друзья мои, время военное, я буду краток. Начну с главного. Алексей Благовидов и Светлана Ланцова, у вас когда свадьба?

Алексей и Светлана густо покраснели и пожали плечами.

– Ладно,– устало произнес Алик,– сам все сделаю, я так понимаю, что вам идти стыдно в ЗАГС.

– Спасибо,– воскликнули в один голос Алексей и Светлана.

– Теперь о том, как нам уйти на войну, тут надо несколько дней подождать, всё вскоре должно разъясниться. Я проанализировал сложившуюся обстановку, Мазура на войну не брали, теперь взяли. Алексей говорит, что в наших газетах что-то не дописывают. И самое главное, наша бабушка сказала «не нужно искать зло, оно само придет», из всего этого можно предположить, что враг идет на Сталинград.

В классе опять повисла тишина.

– В нашей ситуации надо выждать.

– Если логически рассудить, то немец стоит под Москвой и Ленинградом. Зачем ему третий фронт? – высказал свое мнение Вундеркинд.

– Логически да, но мы решили выждать, пока будет все ясно. И так, товарищи, комсомольское собрание закончено, следующий раз соберемся, когда я со свадьбой решу.

На следующий день ребята на завод принесли аттестаты об окончании школы, и с этого дня к ним стали относиться не как к школьникам, а как к рабочим, им теперь не было никаких поблажек. На заводе они работали с семи часов утра и до позднего вечера, сил едва оставалось дойти до дома, некоторые ребята оставались ночевать на заводе, для этого там сделали специальные комнаты для сна. Алику хотелось назначить собрание, он сочинял свои выступления перед друзьями, ему казалось, что он прирожденный оратор, и всем должно понравиться его выступление. Но он не мог собрать ребят, от усталости они буквально падали после рабочего дня, даже неутомимый Малышкин спал на заводе, оттого что не мог дойти до дома, он работал грузчиком, и целый день ему приходилось поднимать тяжести. Девчонки все работали в госпитале, им также приходилось нелегко, раненых привозили все больше и больше. И все сильнее и сильнее ощущалось в Сталинграде дыхание войны. Не было известий только от Ирины Правды, она как в воду канула, и не только она, вся ее семья исчезла из города.

Двадцать восьмого июня инженер-технолог Николай Леонтьевич Вычугов собрал всех рабочих завода, залез на танк и громким голосом начал речь:

– Товарищи, я вам хочу сообщить очень горестную весть, на наш родной город идет немец. Враг скопил большие силы и рвется к Сталинграду, чтобы создать плацдарм для дальнейших наступлений с целью захвата кавказских месторождений нефти, захватить плодородные земли, сельскохозяйственные районы Дона, Кубани, Северного Кавказа и Нижнего Поволжья. Мне приказано сформировать народное ополчение для защиты города, с сего дня и по третье июля каждый, кто считает себя советским человеком, должен записаться в ряды защитников города. В первую очередь записываются вспомогательные профессии, станочников и те, кто занят на производстве, мы пока задействовать не будем, танки нам сейчас нужны, как никогда, и остановить их выпуск мы не имеем права.

Друзья быстро собрались вокруг нового комсорга, Алик с минуту внимательно рассматривал своих одноклассников, затем быстро заговорил:

– Так, идите за бочки, там в углу меня ждите, я все разузнаю и быстро вернусь.

Алика не было несколько минут, глядя на его довольное лицо, ребята тоже повеселели, собравшись потеснее и оглядываясь, чтобы их никто не услышал, приготовились слушать. Алик начал:

– Записывает в ополчение не наш заводской, а из райкома партии, он нас не знает, лица у нас грязные, небритые, нам поверят. Версия у нас будет одна, мы работаем на заводе уже три года грузчиками, и пусть они сами вычисляют, сколько нам лет. Я несколько минут стоял, тот мужик записывает всех подряд, даже документов не спрашивает.

Как Алик предполагал, так все и получилось, у них даже не спросили документов, хватило одной фамилии, год рождения записывали со слов, и ребята приписали себе сразу по два года. Всех зачислили в одну пятую роту, командиром которой числился майор Круг Сергей Дмитриевич, он стоял рядом, и все, кто записывался, подходили к нему. Майор явно прибыл после госпиталя, он сильно хромал, и каждый шаг доставлял ему сильную боль. Командир старался не показывать свою слабость, но у него совсем это не получалось. Нехватка командного состава, решили друзья, наблюдая, как мучается майор. Райкомовский писарь прочитал свой список и передал его майору, командир вышел вперед и громким голосом подал команду:

– Пятая рота, становись!

Рота получилась разновозрастная, все медленно стали строиться, друзья заняли последнею шеренгу и приготовились слушать.

– Коммунисты, три шага вперед!

Из строя вышел один, уже в годах, коротко постриженная бородка, черный чистый рабочий комбинезон сидел на нем отлично. Майор с ним быстро переговорил и поставил рядом с собой.

– Товарищи, есть среди вас те, которые воевали? Выйти из строя!

Вышли еще шесть человек, командир подозвал их ближе и долго с ними разговаривал, затем он разделил сто человек на четыре части, и получилось в каждом взводе по двадцать пять солдат. Друзья все попали в один взвод, их командиром взвода стал рядовой солдат Квасов Михаил, застенчивый, скромный, немногословный, знакомясь, он кратко рассказал свою биографию. Воевал в финскую шесть месяцев, был ранен, а когда вышел из госпиталя, война уже закончилась.

– Пятая рота, смирно! – четко, по-военному, крикнул майор.

– Солдаты, сегодня вы стали бойцами регулярной Красной Армии, мне много хочется вам сейчас сказать, но еще не время, мне надлежит срочно отбыть в райком партии и доложить, что пятая рота заводских добровольцев в количестве ста человек готова к выступлению. Место сбора 10 августа ровно в восемь часов на привокзальной площади. Командиры взводов, проконтролировать явку своих подчиненных в назначенное место.

Майор ушел, Квасов рассказал, где его можно найти, друзья разошлись по рабочим местам, у них оставалось только два дня. Все они стали молчаливыми, задумчивыми, нет, они не боялись идти на войну, перед ними сейчас стояла задача сложнее, как сказать матери, что её сын уходит на фронт. Благовидов шел домой и выдумывал, что он скажет маме, бабушке, если мама зальется слезами, он этого просто не выдержит. Алексей зашел к себе в подъезд и тут же услышал в первой квартире громкий плач, это кричала тетя Ира, очень добродушная, приветливая женщина. Алексей ее очень любил, он подумал, что что-то случилось, и рванул дверь ее квартиры на себя. Коридор был полон соседями, он встал на цыпочки и взглянул поверх голов на кухню, там сидела тетя Ира в окружении своих дочерей: Клары, Марины, и Юлии, перед ними на столе лежал треугольный конверт. Алексей все понял, похоронка на дядю Васю, какой он был замечательный человек, как ловко он мастерил всем ребятам во дворе самолетики, а мечтал он построить настоящий аэроплан. Алексей медленно попятился к выходу, кто-то шепнул ему на ухо:

– Твои только что пошли домой!

Алексей медленно поднимался к себе на четвертый этаж, в памяти вставал дядя Вася, каким он был всегда веселым, несмотря на то, что занимал высокий пост на металлургическом заводе «Красный октябрь». Его отец был директором этого завода и, конечно, он мог дать сыну бронь от войны, но дядя Вася считал иначе. Поднявшись на третий этаж, Алексей посмотрел на девятую квартиру, вспомнил, как зимой пришла похоронка на дядю Степана, отец дяди Степы был директором Судостроительного завода. В этом подъезде только две похоронки пришло, а во втором и в третьем подъезде похоронки получили почти в каждой квартире. Алексей остановился у приоткрытой двери и не решался войти, думая, что сказать родным, в голове путались мысли, наконец, он решил, что расскажет завтра, и смело шагнул в квартиру. Там его ждали мама и бабушка, глаза мамы были заплаканы, бабушка выглядела уставшей.

«Кого я хочу обмануть, – подумал Алексей, – они наверняка уже все знают».

– Ох, Лешка, Лешка, на кого ты меня оставляешь? – мама уткнулась лицом в платок и зарыдала.

Алексей обнял маму, от ее слез ему становилось дурно.

– Мама, милая, не плачь, ты выворачиваешь мою душу наизнанку, прости меня, но я не могу поступить иначе, мы все учились вместе с первого класса и теперь идем на войну вместе. Как я могу оставаться дома, когда все уходят на фронт.

Мама перестала плакать, она подошла к окну, ее плечи еще долго вздрагивали, разрывая сердце сына.

– Лешка, – окликнула его бабушка, – я тебе сегодня титан разожгла, иди мойся, завтра со мной в монастырь пойдешь!

– Бабушка, мне на завод надо утром, – нерешительно произнес Алексей.

– Утром пойдешь со мной, – произнесла монахиня неожиданно резким тоном.

Алексей с детских лет привык подчиняться бабушке, она редко о чем его просила. Но если она о чем говорила, значит, так должно быть, к этому привык он и мама, и безукоризненно ей подчинялись. Хотя в военное время невыход на работу мог закончиться очень плачевно.

Утро было тревожным, за окном совсем темно, но с улицы всё время доносились какие-то непонятные звуки, они мешали спать, и Алексей в эту ночь не выспался. Когда рассвело, он подошел к окну, по дороге на пристань скопилось много народа, по всей видимости, люди хотели переправиться на тот берег Волги, спасаясь от войны. Но их почему-то не пускали, Алексей видел вчера, что на причале стоял почтовый теплоход «Иосиф Сталин», но людей задержали. На кухне послышался звон кастрюль.

– Бабушка, почему не пускают людей на пристань?

Алексей вошел на кухню, бабушка смотрела в окно и что-то себе под нос сердито ворчала. Это было не ее обычное состояние, что и насторожило внука.

– Бабушка, что с тобой?

– Женщин и детей не пускают на пристань, ведь они хотят убежать от смерти, а их заставляют принять ее тут!

– Кого принять? – не понял Алексей

– Смерть!

Бабушка очень страшно произнесла эти слова, у внука даже дрожь по телу прошла.

– Бабушка, но ты же говорила, что смерти нет!

– Для кого нет, а для кого и есть. Вот чтобы ты не умер, – бабушка перекрестилась, – мы сейчас пойдем пораньше, сегодня замечательная служба будет.

Бабушка с внуком вышли из дома, по центральным улицам к Волге шли множество женщин, стариков, детей, они несли с собой тяжелые чемоданы со своими пожитками. Многие шли назад разочарованные, что их не пустили, в их глазах застыл страх. Со стороны пристани послышались выстрелы, женский крик, толпа ринулась бежать, давя под собой тех, кто падал. Бабушка остановилась, суровым взглядом смотрела, как с пристани бегут люди, а вслед им звучат выстрелы.

– Сатана! Ликуй, проклятый, недолго тебе осталось!

Алексей никогда не видел бабушку настолько злой, куда делось ее смирение.

– Бабушка, может, им помочь?

Алексей видел, что многие женщины и дети нуждались в помощи, но монахиня уже шла дальше, по ее щекам текли слезы. Рядом пронеслась машина с санитарами, их белые халаты развевались на ветру, они спешили на помощь попавшим в беду людям. Неужели военная обстановка требует, чтобы солдаты стреляли по своим? В голове молодого парня путались мысли. Кто мог дать приказ открыть огонь по своим, женщинам, детям? Ведь там практически не было мужчин. В давке наверняка погибли люди, и что напишут воину-красноармейцу, который сейчас на войне каждый день рискует своей жизнью, что его семью убили свои!? И как он будет воевать после этого?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.