Ганс Эгаль
Герой не нашего времени

Глава 1

23 ОКТЯБРЯ(Alles dreht sich im Kreis)

Моим бывшим коллегам посвящается.

Рассвет над Шульгино был всегда одинаковым – жидким, серым, безучастным. Сергей открыл глаза, уже зная, что увидит на потолке ту же трещину, изогнутую, как рельс на схемах в кабинете. Он подошёл к окну. Тот же палисадник, тот же забор, покосившийся ровно на столько, чтобы мозолить глаз, но не настолько, чтобы его чинить. Он поставил чайник, и пока вода закипала, из радиоприёмника, как по расписанию, послышался голос диктора, вещающий о подорожании гречки. Те же цифры, те же интонации.

На пути к станции его, как всегда, обогнал местный пёс Шарик, деловито направлявшийся к колёсам отстойной вагонетки, чтобы исполнить утренний ритуал. Дорога, выщербленный асфальт, скрипящая калитка – всё это было выучено наизусть, пропущено через тысячи повторений. Рука сама потянулась поправить табличку «Ст. Шульгино», которая вечно отвисала на одном болте.

В своей тесной комнатке, пахнущей паяльной канифолью и старыми журналами, Сергей рухнул в кресло перед селектором. Циферблат часов показывал 7:55. Пять минут до начала ежедневного ритуала. Он уставился в запылённое стекло на пустынные, уходящие в туман пути. «А что, если сегодня… – в голове медленно проплыла ленивая, неоформленная мысль. – Что, если просто не пойти стучать по тому шкафу? Или сказать Ирине…» Мысль оборвалась, не успев начаться. Сознание заволокла тягучая, знакомая усталость. Веки стали тяжелыми. Он откинул голову на спинку кресла, позволив себе просто на секунду закрыть глаза…

– Доброе утро, коллеги. Начнём планерку, – резкий, безжизненный голос из динамика вонзился в дремоту, заставив его вздрогнуть.

Сергей моргнул. На часах было ровно 8:00.

Он вышел в коридор и зашел в соседнее помещение – комнату дежурного по станции. Ирина сидела, уткнувшись в табло, её лицо при приглушённом свете лампочек казалось восковым, а под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени.

– Серёж, – сказала она, не поворачивая головы. – Открытие двери «РШ входного Н» опять моргает. Пойдёшь, стукнешь по нему?

Дверь скрипнула, и в комнату, пахнущую ветром, морозцем и мазутом, втиснулся грузный силуэт Виталика-путейца.

– Коллеги, привет, – его голос был хриплым от утренней сигареты. – Путь в норме. Ни тебе просадок, ни переломов. А мост через нашу Шульгу, как трещал, так и трещит. Можно спать спокойно.

В этот момент, словно по сигналу, за окном прополз, грохоча, тот самый состав с углём. Сергей машинально отметил знакомый, чуть воющий звук буксового подшипника на третьем вагоне.

Возле входного светофора было прохладно и пахло озоном. Сергей подошёл к шкафу «РШ». На его серой крышке была царапина – неглубокая, но заметная. Он оставил её… когда? Вчера? Месяц назад? Время сплющилось в один бесконечный день. Он привычно стукнул кулаком по корпусу. Светодиод перестал моргать.

По инерции он взял телефон и набрал диспетчеру.

– Диспетчер, электромеханик Шульгино. На входном Н ложное срабатывание, требуется…

– Некорректный запрос, – голос в трубке был ровным и пустым, как гладь воды. – Оборудование в норме.

Щелчок. Гудки.

Возвращаясь на пост, Сергей застыл в дверях. Ирина, всё так же глядя в табло, шептала сама себе, и в её шёпоте была не просто усталость, а отчаяние:

– Господи, да когда же это кончится… У меня чувство, будто я неделю не выходила отсюда. Будто вчерашняя смена не заканчивалась. Всё один в один, до остервенения…

Сергей посмотрел на неё, потом на Виталика, который молча раскуривал новую сигарету.

– Товарищи… – голос Сергея прозвучал неожиданно громко. – А вы не заметили, что сегодня… опять? Всё то же самое.

Ирина лишь безнадёжно махнула рукой, не оборачиваясь. А Виталик медленно поднял на него глаза. И в его, обычно простодушном, взгляде Сергей увидел нечто новое – острое, понимающее.

– Ага, – тихо и очень внятно сказал путеец. – Не впервой. У меня тоже. Как будто нашу станцию… на вечной петле поставили.

Тесная пристройка-мастерская была их штаб-квартирой. Воздух здесь был густым и едким, словно сама атмосфера пропиталась отчаянием. Ирина, прислонившись к стене, смотрела на Виталика с немым вопросом. Тот, обычно немногословный, говорил сейчас тихо, но с такой убежденностью, что его слова обретали вес.

– Вы до сих пор не поняли? – Виталик выдохнул струйку дыма. – Это не сбой в графике. Это и есть график. Идеальный, выверенный, замкнутый. Мы не сломлены, мы – функционируем. Мы шестерёнки в исправном механизме. Чтобы его остановить, нужно не сорвать резьбу, а засунуть в него монтировку такой величины, на которую у него нет алгоритма «очистки». Нужно создать ситуацию, у которой нет прописанного решения.

Сергей молча кивал, глядя на путейца с неожиданным уважением. Ирина же скептически хмыкнула, списывая его слова на стресс и профессиональную деформацию.

– Алгоритмы, монтировки… Виталик, ты слишком много думаешь, – устало прошептала она. – Это просто запредельное выгорание. У всех нас.

– При «выгорании» мир не повторяется слово в слово, Ирина, – парировал Виталик. – А здесь повторяется. До последней трещины на асфальте. Это система. И мы в неё попали.

Они начали экспериментировать с отчаянной решимостью подопытных, ищущих слабое место в клетке.

На следующее «утро» они не вышли на рабочие места. Ровно в 8:30 дверь поста ЭЦ распахнулась, и в ней возникла рослая фигура в идеально отутюженном костюме. Его лицо было спокойным, а глаза – пустыми, как незасеянное поле.

– Я от начальника дороги. У вас всё в порядке? – спросил он ровным голосом.

Их воля оказалась свечкой, задутой этим вопросом. Не сказав больше ни слова, все трое разошлись по своим местам, повинуясь безмолвному приказу.

Сергей, вооружившись паяльником, попытался вызвать короткое замыкание в релейном шкафу входного Н. В тот миг, когда жало должно было коснуться контактов, с шипением отключился свет во всём релейном шкафу. Когда через секунду он включился, нужная отвёртка бесследно исчезла.

Виталик, с тяжёлым ломом наперевес, двинулся к стрелочному переводу. Он шёл, глядя под ноги, но всё равно его ботинок наткнулся на невидимый выступ щебёнки. Путеец тяжело рухнул, а лом с оглушительным лязгом выскользнул и укатился под стоящий на запасном пути вагон, вглубь, откуда его было не достать.

Открытие было безрадостным и окончательным: Цикл идеален. Он не ломает реальность, он её предвосхищает. Любое отклонение он купирует «естественными» помехами. Они были не пленниками – они были деталями расписания.

Именно Виталик, к изумлению Сергея и скепсису Ирины, предложил не просто акт вандализма, а инженерное решение.

– Безопасность, – сказал он, чертя на пыльном подоконнике схему стрелки. – Это единственная священная корова у них. Всё можно списать на износ, на человеческий фактор. Но не угрозу катастрофы с опасным грузом. Система не может это проигнорировать или спрятать. Она обязана отреагировать.

Они вычислили «окно» – тот самый двадцатиминутный промежуток, когда по первому пути должен был пройти состав с цистернами, условно обозначенными в накладных как «опасный груз». Их оружием становились путевой инструмент Виталика и знания Сергея об автоблокировке. Цель была не в убийстве или разрушении – в их мире это казалось невозможным. Целью был инцидент. Явление, которое нельзя было исправить простой перезагрузкой дня. Сход цистерны с рельсов должен был стать их криком, который наконец-то услышат по ту сторону Графика.

В 15:55 Виталик вышел из путейского здания. На плече он нёс лом – не тот, что потерял утром, а другой, найденный в самом дальнем углу склада. Он шёл не спеша, но его спина была прямой, а шаг – твёрдым. В 16:00 он оказался у стрелочного перевода перед станцией.

Ровно в этот же момент Сергей в релейном помещении подошёл к стативу автоблокировки. Его пальцы привычно нашли нужные контакты. «Прости, брат», – мысленно обратился он к бездушной аппаратуре. Он медленно выдохнул и повесил «крокодилы» на необходимые выводы реле. Система на секунду захрипела, лампочки на табло погасли и тут же вспыхнули снова, но с другим, аварийным кодом. Это было их «окно».

На посту дежурного Ирина, бледная как полотно, увидела этот сигнал. Она глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и её пальцы проворно пробежали по клавишам, отправляя на участок заведомо ложную команду «Путь свободен».

Виталик, увидев нужный сигнал, с тихим стоном вставил лом в стрелочный перевод и навалился всем телом. Мускулы налились кровью, суставы хрустнули. Сначала ничего не происходило, будто он пытался сдвинуть гору. Потом раздался скрип, металл поддался на сантиметр, ещё на один. Рельс слегка сдвинулся, создавая смертельно опасный изгиб.

И тут же из-за поворота, как призрак, показался состав. «Оранжевый цистерновоз». Он шёл точно по расписанию, не подозревая о заговоре. Колёса, на полном ходу, налетели на подложенный лом и смещённый рельс.

Звук был ужасающим – не просто скрежет, а рёв рвущегося металла, визг тормозов, не успевших ничего изменить. Оранжевая цистерна, как подкошенная, медленно и неумолимо завалилась набок, с грохотом ударившись о шпалы. Пыль поднялась столбом. Путь был перекрыт.

Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла.

Они стояли втроём у здания станции, глядя на результат своего труда. Лежащая цистерна перекрывала пути, как поверженный великан. В воздухе пахло гарью и счастьем.

– Получилось, – хрипло произнёс Виталик, вытирая пот со лба.

– Получилось, – эхом отозвался Сергей. Впервые за тысячи циклов в его груди расправились сжатые лёгкие. Он чувствовал головокружительную лёгкость.

Ирина молчала, но в её глазах, вместо привычной усталости, горел огонь.

Они не заметили, как к перрону бесшумно подкатила чёрная служебная машина. Из неё вышел тот самый Начальник Дороги. Он был в том же безупречном костюме. Он подошёл к упавшей цистерне, внимательно, без суеты, осмотрел её, потом перевёл взгляд на них.

На его лице не было ни гнева, ни раздражения. Только лёгкая, почти научная заинтересованность, смешанная с едва уловимой досадой, как у учёного, заметившего неожиданную мутацию у подопытного организма.

Он покачал головой, и его губы сложились в беззвучное «хм…». Потом он взглянул прямо на них, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то древнее и безжалостное.

Он щёлкнул пальцами.

Тьма.

Тишину разрезал резкий, знакомый голос из селектора:

«Доброе утро, коллеги. Начнём планерку».

Сергей вздрогнул и открыл глаза. Он сидел в своём кресле в комнате механика. Предрассветная мгла за окном, пыль, танцующая в луче света от лампы… Всё на своих местах. В виске слабо стучало, в памяти всплывал обрывок чего-то страшного… скрежет… оранжевое пятно… Но образы таяли, как дым, уступая место пустоте.

В дверях показалась Ирина.

– Серёж, ты как? Готов к работе? – её улыбка была сияющей и натянутой, а глаза – пустыми, будто выгоревшими изнутри.

Вслед за ней, пропахший утренним холодом, зашёл Виталик.

– Коллеги, привет. Путь в норме. Мост трещит. Можно спать.

Сергей попытался поймать ускользающее ощущение, но оно растворилось без следа. В голове было чисто, как после долгого сна.

Ирина, уже сидя у табло, бросила через плечо свою коронную фразу, отлаженную, как деталь механизма:

– Серёж, Открытие двери «РШ входного Н» опять моргает. Пойдёшь, стукнешь по нему?

И где-то в серверных дорожного управления, шестерёнка, помеченная его табельным номером, мягко провернулась, готовясь к следующему такту. Потому что движение должно быть безупречным. Ведь всё вращается по кругу.

Глава 2

Angst

Ночное поле боя освещалось пожарами. Зарево, кровавое и неровное, было видно за многие километры, но враждующие армии сидели в своих окопах, вглядываясь во тьму. Эту передышку принимали как дар и как наказание.

Вернер занял своё место рядом с пулемётным расчётом, его караул выпал на ночь. Он машинально ощупывал холодный металл лопатки – на рукояти были зазубрины, следы прошлых боёв. Это успокаивало. Слишком уж неестественной была тишина, наступившая после недели артобстрелов. Она не была пустой – она была густой, давящей, как вата. И сквозь неё порой пробивался шёпот. Или ему только казалось?

За пулемётом сидел крупный солдат, усатый, в потрёпанной униформе. Усталость за долгие годы войны въелась в каждую его черту, но днём он неизменно старался подбодрить товарищей. Рядом с ним, словно тень, сидел заряжающий, в противогазе, весь обвешанный пулемётными лентами. Третьим был совсем юнец, словно ещё вчера он сидел на занятиях в университете.

– Ты недавно здесь, да? Я не видел тебя раньше, – начал разговор пулемётчик, его голос прозвучал громко в звенящей тишине.

– Прибыл в дивизию недавно, для усиления фланга, – ответил Вернер, заставляя себя оторвать взгляд от непроглядной тьмы за бруствером.

– Много я повидал вашего брата. Но ты не первый день на войне, – прищурился пулемётчик.

– Мне приходилось побывать в нескольких «мясорубках», – с кривой ухмылкой ответил Вернер.

– Меня зовут Рико, Рико Зигер из 5-го расчёта. Здесь ещё меня могут называть «Папа Рик».

– Вернер. Вернер Мецгер.

– Что ж, будем знакомы, – сказал пулемётчик, с улыбкой поглаживая свои большие усы, – а это – наш расчёт, малыш Полек и Семнадцатый.

Полек поправил свои очки и отсалютовал, а заряжающий молча кивнул. Огонь пожаров зловеще отражался в стёклах его противогаза, скрывая лицо.

– А имя у него есть? – спросил Вернер.

– Наверняка есть, но он всегда молчит, – пожал плечами Рико.

– И почему он – Семнадцатый?

– Потому что именно столько у меня сменилось заряжающих за эту войну. Ну, и нашивка у него с числом 17. Какое совпадение, не правда ли?

– Статистически маловероятно, но в условиях войны все законы теории вероятностей дают сбой, – вставил свою реплику малыш Полек, не отрывая взгляда от своей винтовки.

– Он изучал математический анализ, – уточнил Рико.

– А почему Семнадцатый в противогазе? – снова спросил Вернер. Ему было не по себе от этого безмолвного присутствия.

– Газы. Говорят, он один выжил из своей роты после одной… атаки. И с тех пор не снимает. Никто не видел его лица. Даже спит в нём.

При этих словах Семнадцатый не дрогнул, но всё его тело на мгновение застыло в неестественном напряжении, будто по нему ударили током. Толстая перчатка с такой силой вцепилась в патронную ленту, что казалось, металл вот-вот поддастся.

Пар выходил облачками из ртов, сидящих в окопе. От пожаров не было видно звёзд.

– Да… когда-то до войны здесь был прекрасный густой лес, а теперь – одни воронки, окопы и кучи грязи, за которые мы убиваем друг друга… – с искренним сожалением произнёс папа Рик.

– Когда-нибудь это кончится, – без особой веры в голосе сказал Вернер.

– Трупы – отличное удобрение, – безразлично констатировал Полек. – Статистика…

– Лекарство против морщин… – перебил его Рико, махнув рукой. – Люди своей жестокостью не могут создать что-то хорошее… А в таких местах… порой заводится всякое. Нечто.

– Нечто? – Вернер почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Антинаучный и безосновательный тезис, – громко и чересчур поспешно заявил Полек.

– Есть одна легенда… – Рико понизил голос, и Семнадцатый замер, будто вкопанный. – Что в этом лесу, когда-то очень давно, жили древние жрецы. И было здесь, по их мнению, место силы. А мы своей жестокостью и злобой… разбудили. Или породили. Нечто.

– Что это за «нечто»? – прошептал Вернер.

– Оно… бесформенное. Кто-то говорит, что с когтями, кто-то – что со щупальцами. Двигается молниеносно. Прячется в тенях… в каждом тёмном углу. И все, как один, говорят… о глазах. Неестественно огромных глазах. Когда оно приближается… тебя сковывает, тело немеет, и появляется это… липкое, противное ощущение.

Семнадцатый резко, почти машинально, схватился за ствол пулемёта, чтобы скрыть дрожь в руках.

– Ты рассказываешь, будто бы само это… чувство… имеет форму, – сказал Вернер, не находя нужного слова.

– А разве нет? – Рико посмотрел куда-то вдаль, поверх окопа. – Иногда самое бесформенное становится осязаемым. Особенно здесь.

В этот момент со стороны ничейной земли донёсся отдалённый, но нарастающий лязг. Все разом замолчали, вглядываясь в темноту. Тишина была взрывоопасной.

Тишина длилась всего мгновение, но показалась вечностью. Её разорвал сначала далёкий, но быстро приближающийся гул моторов, а потом – оглушительный рёв.

– Смотрите! – воскликнул Полек, его голос сорвался в писк. Он указал дрожащим пальцем по ту сторону окопов. – Они идут!

Вернер инстинктивно вжался в бруствер, прильнув к прицелу винтовки. «Ты почувствуешь Его…» – эта мысль, чужая и в то же время его собственная, пронеслась в голове, рождённая нарастающим гулом и собственным бешено колотящимся сердцем. Нет, это не голос. Это страх, принявший форму слова.

По ничейной земле, призрачные в свете зарниц и пожаров, шли солдаты. Не бежали, а именно шли – ровно, неспешно, словно марионетки. Их сопровождал оглушительный лязг гусениц – из дыма выползали стальные чудовища, ощетинившись стволами.

«Ты не сможешь устоять, ты сломаешься…» – снова зашептало в сознании Вернера. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.

И тут началось нечто странное. Со дна окопа, из-под камней и брёвен, с визгом и писком хлынули потоки крыс. Они метались, бежали вдоль траншеи, задевая за сапоги, словно пытались унести с собой саму землю, на которой стояли люди. Всеобщий, животный ужас.

– Огонь! – раздался чей-то сорванный крик где-то по линии окопа.

Мир взорвался. Пулемёт Папы Рика затрещал, разрывая тишину на клочья. Семнадцатый, будто автомат, подавал ленту за лентой, его фигура в противогазе была воплощением безмолвной, отточенной до автоматизма ярости. Свинцовый ливень встретил наступающих.

Вернер стрелял, почти не целясь. В клубах дыма и разрывов фигуры врагов расплывались, меняли очертания. Ему померещилось, что среди них мелькает что-то тёмное, большое, двигающееся слишком быстро для человека. Но он тут же отогнал эту мысль – дым, паника, игра света.

Снова протяжный свист, нарастающий, пронизывающий до костей. Артподготовка.

– В укрытие!

Земля вздыбилась. Вернера отбросило взрывной волной, засыпало комьями мерзлой грязи. На секунду он оглох, в ушах стоял лишь оглушительный звон. Он отчаянно забился, выбираясь из-под завала. Винтовку куда-то занесло. Воздух был густым от гари и пыли.

Приходя в себя, он увидел кошмарную картину. В нескольких шагах от него, возле развороченного бруствера, на Полека навалился вражеский солдат. Но в помутнённом сознании Вернера, отравленном страхом и легендой, реальность исказилась. Лицо атакующего поплыло, расползлось, превратившись в безразмерную, чёрную пасть, усеянную осколками-зубами. Руки, вцепившиеся в Полека, вытянулись, стали гибкими, чёрными щупальцами, обвивающими его тело.

«Нечто!» – закричало что-то внутри Вернера.

Полек, парализованный настоящим, земным ужасом, не сопротивлялся, его глаза были широко раскрыты за стёклами очков, рот беззвучно ловил воздух. Раздался приглушённый, мокрый звук – и тело «Малыша» обмякло. Тень тут же рассеялась, испарилась в дыму. Над телом Полека стоял обычный вражеский солдат, выдёргивающий штык из его груди.

В следующее мгновение из клубов дыма, словно призрак, вынырнул Семнадцатый. В его руках была не винтовка, а окровавленная сапёрная лопатка. Он не кричал. Он двигался с молчаливой, хищной стремительностью. Одно короткое, сокрушительное движение – и вражеский солдат рухнул, с разожжённым черепом. Семнадцатый на секунду замер, его стеклянный взгляд из-под противогаза метнулся к Вернеру, затем он резким жестом лопаты указал вперёд, в самую гущу боя, и исчез в дыму, как будто его и не было.

Вернер, не помня себя, схватил свою лопатку и ринулся за ним. Его охватило то самое липкое, сковывающее чувство безысходности, о котором говорил Рико. Ноги стали ватными, в пальцах заныла тупая боль.

«Тебе не спрятаться…» – нашептывал страх.

Он бежал, спотыкаясь о трупы, проваливаясь в воронки. В дыму то слева, то справа возникали тени. Одна из них, высокая и бесформенная, метнулась на него.

«Ты не убежишь…»

Вернер с рёвом замахнулся и ударил. Лопата с глухим чавком врезалась во что-то мягкое. Что-то тёплое и липкое брызнуло ему в лицо, заливая глаза. «Чёрная кровь!» – просигналил мозг. Он с остервенением вытер лицо рукавом – на грязной ткани остались густые, алые, человеческие следы.

Тень исчезла, но тут же возникла сбоку, потом сзади. Она преследовала его, вырастая из каждого клубка дыма, из-за каждого остова сгоревшей техники. Везде он видел этот безразмерный оскал и огромные, пустые глаза, которые смотрели прямо в его душу.

«Я уже здесь!»

Вернер отчаянно отбивался, его лопата рассекала воздух, попадая то в пустоту, то во что-то твёрдое, с костяным хрустом. Он пробежал мимо догорающего танка, и сверху, с его башни, на него спрыгнула очередная тень. На этот раз она была чётче.

Чёрные, скользкие щупальца обвили его руки и ноги, сковывая движение. Когтистые лапы впились в плечи, тянулись к лицу. Из чёрной, бездонной массы его тела возник тот самый зловещий оскал тысячи зубов. И глаза… Два огромных, абсолютно пустых глаза, в которых не было ничего, кроме его собственного, искажённого ужасом отражения.

«Теперь ты мой!» – прошептал голос, и оскал растянулся в зловещей усмешке.

Парализующий страх достиг пика. И тогда, из самой глубины, из того места, где уже не осталось ничего, кроме животного инстинкта выживания, родился крик. Не просто крик, а вопль всего его существа, отрицающий этот кошмар.

– Пошёл… ПРОЧЬ!!!

Из последних сил, почти не контролируя движение, Вернер дёрнулся и с силой, которой сам не ожидал, всадил лезвие лопаты прямо в центр этих пустых, всевидящих глаз.

Раздался не крик, а оглушительный, пронзительный визг, от которого задрожала земля. Или это звенели его собственные барабанные перепонки? Тень не испарилась, а словно рассыпалась на миллионы чёрных осколков, которые растаяли в воздухе. Над полем боя на секунду воцарилась тишина, а потом её разорвал одинокий, истошный смех. То ли дьявольский хохот, то ли его собственное рыдание.

Вернер, совершенно выбившийся из сил, пошатнулся и провалился в чёрную пустоту беспамятства.

Сознание возвращалось медленно, будто пробираясь сквозь толщу мутной воды. Сначала физическое ощущение – ломота во всём теле, словно его переехал танк. Потом запахи – едкая гарь, сладковатый, тошнотворный дух тления и свежей крови. И только потом – звуки. Тишина. Не та, зловещая, ночная, а уставшая, опустошённая тишина после бури.

Вернер открыл глаза. Небо над головой было пепельно-серым, предрассветным. Дым почти рассеялся, и в его прорывах висело хмурое, безразличное утро. Он лежал возле своей старой позиции, у пулемётного гнезда. Крупные капли холодной росы падали с козырька каски на его лицо.

Он с трудом поднялся на локти. Картина, открывшаяся ему, была знакомой до тошноты и в то же время каждый раз новой в своём ужасе. Поле, усеянное тёмными, неподвижными фигурами. Остовы техники, похожие на скелеты доисторических чудовищ. Земля, перепаханная взрывами, превращённая в грязную кашу.

Пулемёт Папы Рика молчал. Возле него, прислонившись к брустверу, сидел Рико. Он курил самокрутку, его глаза были пусты и смотрели в никуда. Он был жив, но в нём что-то сломалось – та самая искорка, что зажигала товарищей, теперь погасла.

И тогда Вернер увидел его. Семнадцатый. Он стоял по стойке «смирно» на краю окопа, спиной к Вернеру, глядя в сторону, откуда пришла и куда отступила вражеская армия. Встречный ветер трепал полы его грязной, порванной в клочья шинели, обнажая спину. Он был без противогаза.

Вернер, превозмогая боль, поднялся и подошёл к нему. Шаги его были неуверенными, ватными.

Услышав их, Семнадцатый медленно, очень медленно повернулся.

И Вернер увидел его лицо. Это было не просто лицо измождённого человека. Это была карта многолетнего ужаса. Худая, до костей, бледная кожа, испещрённая глубокими морщинами, что легли вокруг глаз и рта не от возраста, а от постоянного, невыразимого напряжения. Губы были потрескавшимися, в струпьях, и из свежих трещин сочилась алая кровь, которую он, казалось, даже не чувствовал. Короткие волосы были седыми – не благородной сединой, а выцветшими, как пепел. Но самое поразительное – это были его глаза. Глубоко посаженные, они горели странным, пронзительным светом. В них была и бесконечная усталость, и какая-то горькая, закалённая в аду ясность.

Он смотрел на Вернера, и на его изуродованном страданием лице медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, зародилась улыбка. Она была нерадостной. Она была… понимающей.

– Ты тоже видел, – голос Семнадцатого был тихим, хриплым, непривычным к звуку, но в нём не было и тени прежнего страха. – Неважно, в какой форме. Тот, кто смотрел на тебя из темноты, живёт не там. – Он сделал жест рукой, указывая на противогаз, валявшийся у его ног. – Я носил это, думая, что спрячусь от взгляда. Но тот, от кого ты бежишь, всегда смотрит изнутри. Мы лишь рисуем ему глаза. И делаем их… – он на секунду замолчал, глядя куда-то вглубь себя, а потом прямо в глаза Вернеру, и в его взгляде читалось обращение к кому-то далеко за пределами этого окопа, – …такими большими. Вот и весь секрет. У страха глаза действительно велики. Но только потому, что это наши собственные, широко открытые от ужаса, глаза.

Он повернулся обратно к полю, к утреннему туману, поднимающемуся над трупами. Его фигура на фоне этого вселенского опустошения казалась одновременно хрупкой и невероятно прочной.

Вернер стоял рядом, не находя слов. Липкое чувство страха ушло, сменившись тяжёлым, холодным осознанием. Он смотрел на седые виски Семнадцатого, на его окровавленные губы, и понимал, что видит не последствия ношения противогаза. Он видел лицо самого Страха. Не чудовища из теней, а того, что годами точило этого человека изнутри. И это лицо было человеческим. Слишком человеческим.

Он тоже посмотрел на поле боя. И ему показалось, что в утреннем тумане ему снова подмигнули два огромных, пустых глаза. Но теперь он знал, чьи это глаза.

Глава 3

Сопутствующий ущерб

«Я лишь выполнял приказ…»

Капитан Джон Келлер стоял у зеркала в номере казённой гостиницы, завязывая галстук. Его пальцы, обычно такие уверенные на джойстике управления, теперь отказывались повиноваться, мелко дрожа. Шесть недель. Сорок два дня с того момента, как его палец нажал кнопку. Сорок два дня, в течение которых он был уверен: он поступил правильно. Цель была уничтожена, боевики ликвидированы, американские жизни спасены. Ему говорили об этом психологи, его адвокат, даже сослуживцы. Он почти поверил.

Сегодня – последний день суда. Оправдание было практически гарантировано. Система защищала своих. Он посмотрел на своё отражение – в хорошо отутюженной форме и с пустыми глазами. Просто ещё один день. Ещё одна миссия.

Они сидели с Томом в столовой, пили вечерний кофе. Том, его напарник, всегда весёлый и неугомонный, листал на телефоне фотографии.

«Смотри, Джон, Мегги научилась кататься на велосипеде! Жена пишет, что ждёт не дождётся, когда папа вернётся и покажет ей, как делать «без рук»».

Джон улыбался, но внутри что-то сжималось. У него не было ни жены, ни детей. Только работа. Только долг.

«Сколько ещё здесь нам торчать?» – спросил он.

Том пожал плечами.

«Пока не скажут. Говорят, вчера взяли важную цель. Скоро всё закончится».

«Вечно это «скоро»», – пробормотал Джон.

Том посмотрел на него серьёзно. «Эй, с тобой всё в порядке?»

«Просто устал», – Джон отпил кофе. – «От этих экранов. От этой… дистанции».

«Знаю, брат. Знаю. Но мы дома. Они – там. Мы делаем то, что должны».

«Да, – сказал Джон. – То, что должны».

Воздух в зале военного трибунала был спёртым, пахло старым деревом, лаком и пылью. Капитан Джон Келлер сидел за столом для подсудимых, его парадная форма с блестящими пуговицами казалась последним щитом против реальности.

«Суд слушает дело капитана Джона Келлера по статье 119 Единого кодекса военной юстиции – халатность, повлёкшая смерть гражданских лиц».

Полковник Моррис, председательствующий судья, выглядел усталым. Прокурор, майор Эванс, был настроен решительно.

«Капитан Келлер имел все возможности избежать трагедии. Он пренебрёг прямыми указаниями визуального контроля периметра».

Джон спокойно слушал, глядя перед собой. Они не понимают. Там была цель. Приказ. Всё по протоколу. Я делал то, что должен был делать.

Операционная базы «Рэйвен-Рок». Холодный воздух, гудел кондиционер. Подполковник Грейс и капитан разведки Шелтон по видеосвязи.

«Данные от „Вульф-1”: в здании проходит совещание полевых командиров. Подтверждено визуальное присутствие Абдул-Рахима аль-Хадиды – одного из самых разыскиваемых полевых командиров, ответственного за организацию серии терактов против наших сил. Тепловые аномалии в подвале соответствуют схеме хранения взрывчатки. Вероятность – 94%.По данным „Вульф-1“, в здании находятся сам аль-Хадида и не менее пяти его приближённых. Трое видны на втором этаже, ещё двое или трое – в подвале с предполагаемым складом оружия».

На экране – графики, снимки, схемы. Всё указывало на важный стратегический объект.

«Парни, мы не можем забывать уроки 11 сентября, – голос Шелтона стал твёрже. – Угрозы нужно уничтожать в зародыше, пока они не достигли наших берегов. Аль-Хадида – именно такая угроза. Мы получили шанс, которого ждали с 2001 года».

«Рейнджеры подтверждают: аль-Хадида находится в здании не более часа. Окно для удара ограничено».

«А соседние здания?» – спросил Джон.

«Эвакуированы по рекомендации наших агентов. Остались лишь те, кто связан с боевиками или не пожелал уезжать. Риск признан оправданным».

Голос сержанта «Вульф-1» в эфире: «Подтверждаю, движение в цели. Вижу двух охранников на крыше. Время ограничено».

Давление было колоссальным. Ликвидация аль-Хадиды могла спасти десятки жизней американских солдат. Джон принял решение. Правильное решение.

Джон сидел в своём кресле оператора. Перед ним – несколько мониторов. На центральном – вид с камеры MQ-1 «Predator». Дрон находился на высоте пятнадцати тысяч футов, его двигатель издавал ровный, едва слышный через звукоизоляцию комнаты гул. На экране – пиксельный город где-то на Ближнем Востоке. Глиняные крыши, узкие улочки.

«Келлер, выходим на ударную позицию. Ждём вашего подтверждения», – голос подполковника Грейса в наушниках был ровным и стальным.

Джон проверил телеметрию. Запас топлива, система наведения, связь – всё в норме. Его напарник, Том, следил за дополнительными параметрами.

«Вижу цель», – доложил Джон. Перекрестие прицела лежало на крыше того самого дома.

«Подтверждаю», – отозвался Том. – «Ждём разрешения».

Голос сержанта «Вульф-1»: «Цели начинают расходиться! Повторяю, они уходят! Время на решение – пять минут, максимум».

Джон увеличил изображение. Осмотрел периметр. И тут – движение на краю экрана. В том самом соседнем «полуразрушенном» доме. Нечёткая тень. Ещё одна.

«Командный пункт, у меня есть движение в соседнем секторе. Нераспознано».

«Игнорируй, Келлер, – голос Грейса не терпел возражений. – IFF без отклика. Система классифицирует как «фоновый шум.» (IFF – система «свой-чужой»). Вероятно, животные или помехи. Выполняй задачу».

«Но, сэр…»

«Капитан, это приказ. Стреляй».

Джон глубоко вздохнул– его палец сам опустился на кнопку. Он видел перекрестие. Видел «шум» на периферии. Келлер, это приоритетная цель. Аль-Хадида не должен уйти. Выполняйте,– голос Грейса не оставлял пространства для сомнений. Джон думал о солдатах, которых мог спасти. О Томе, о его дочери. Этот удар был необходим.

«Пуск разрешён», – прозвучало в наушниках.

Он нажал кнопку. На экране отобразилась траектория полёта ракеты «Хэллфайр». Несколько секунд – и на мониторе вспыхнула ослепительная белая вспышка. Звук удара дошёл до них с запозданием – глухой, мощный удар, после которого камеру на несколько секунд завалило белой пылью.

«Вульф-1», подтвердите поражение цели», – запросил Грейс.

Несколько томительных секунд тишины, прерываемых лишь шипением помех.

«Командный пункт, „Вульф-1“. Цель поражена. Прямое попадание. Повторяю, цель уничтожена».

В операционной на секунду повисло облегчённое молчание, которое тут же прорвал сдавленный выдох Тома: «Попали…»

На трибуне – майор Шелтон. Он уверенно излагал факты.

«Спутниковый анализ и данные наземных источников подтвердили высокую концентрацию вражеских боевиков. Тепловые аномалии в подвале, ранее интерпретированные как склад боеприпасов, полностью соответствовали известным схемам».

Защитник Мартин поднялся для перекрёстного допроса.

«Майор, а не могли эти «аномалии» быть чем-то иным? Например, работающим электрооборудованием?»

«Теоретически – да. Но в совокупности с другими данными версия о боеприпасах была приоритетной».

«И вы до сих пор в этом уверены?»

«На момент операции – абсолютно».

Майор Шелтон настаивал: «Ликвидация аль-Хадиды была стратегической необходимостью. Все разведданные, включая показания рейнджеров с поля боя, указывали на уникальную возможность обезглавить террористическую сеть в регионе».

Джон кивнул про себя. Всё верно. Они собирались нанести удар. Мы их опередили.

Голос сержанта «Вульф-1» в наушниках: «Командный пункт, наблюдаем трёх боевиков, покидающих здание до удара. Аль-Хадида и двое телохранителей остались внутри и уничтожены. Остальным удалось скрыться».

На экране пыль наконец начала оседать. И он увидел их. Из-за угла полуразрушенного соседнего дома выбежал мужчина в белой одежде. Он заслонил собой ребёнка. Мальчика.

Джон замер. Он видел, как мужчина обнял мальчика, прижал его голову к груди. Прямо как его отец когда-то делал с ним.

Потом – обвал. Крыша рухнула. Мальчик исчез под обломками.

Том выронил наушники. «Нет…» – его голос сорвался на крик. – «Джон! Что мы наделали? Что мы наделали?!»

Он вскочил, отшатнулся от консоли, его трясло.

Джон не мог оторвать взгляд от экрана. На монохромном изображении тепловизора он видел, как яркое, теплое пятно, бывшее человеком, начало расплываться, темнеть и сливаться с остывающими обломками.

«Выключи…» – прошептал Том, зажимая ладони у висков. – «Выключи, я сказал!»

Но Джон не мог пошевелиться. Он смотрел, как пыль медленно покрывает то, что ещё минуту назад было жизнью.

Прокурор Эванс запросил приобщить к делу новый документ – отчёт комиссии по установлению жертв.

«Ваша честь, это – окончательный список погибших в результате удара по кварталу 7-Альфа».

Секретарь подала толстую папку. Судья пробежался глазами.

«Приобщаем к материалам дела».

«Разрешите огласить ключевые данные?» – попросил Эванс.

«Разрешаю».

Прокурор взял лист. «Всего погибших: 47…»

«Да кого интересует количество жертв?!» – неожиданно для себя выкрикнул Джон, и тут же замолчал, будто испугавшись собственного голоса. В зале воцарилась мёртвая тишина.

Эванс холодно посмотрел на него и продолжил, нарочито медленно: «…Установлены личности 44. Из них 27 детей. Ещё 8 – подростки до 16 лет».

Двадцать семь. Двадцать семь детей.Число обожгла Джона изнутри, как осколок. Он перестал дышать, ощутив во рту вкус гари и железа. Перед глазами поплыли пятна.

«Да, аль-Хадида был ликвидирован. Вместе с ним погибли его два телохранителя. И ещё 44 мирных жителя, включая 27 детей, которые прятались в соседнем здании», – прокурор сделал паузу. – «После событий 11 сентября наша страна поклялась делать всё возможное, чтобы защитить своих граждан от террористических угроз. Операция по ликвидации аль-Хадиды была частью этой клятвы».

«Большинство семей, – продолжал прокурор, – были беженцами из южных провинций. Они укрылись в тех самых «полуразрушенных» зданиях, которые разведка сочла нежилыми. В подвале, где мы искали боеприпасы, местный учитель установил дизельный генератор для зарядки аккумуляторов – единственного источника света и связи для десятков людей. Именно его тепловое излучение было принято за склад взрывчатки».

Джон смотрел на папку. Его уверенность, его стена, которую он так тщательно выстраивал шесть недель, рассыпалась в прах. Он не уничтожил склад оружия. Он уничтожил убежище. Школу. Детей. Их будущее.

«Ах, разве дети везде играют?»– чей-то голос прозвучал у него в голове.

Он поднял глаза и увидел на экране протокол осмотра. Среди вещественных доказательств – обгоревшие тетради, учебники, импровизированные парты. Не осколки снарядов. Тетради.

Его рука непроизвольно потянулась к стакану с водой, и он с ужасом заметил, как та снова предательски дрожит.

Джон помнил, как Том уезжал. Его отстранили от службы, отправили к психологу. Они стояли у джипа, и Том не смотрел на него.

«Эй, Келлер, не грузись», – хлопнул он его по плечу, но в его глазах была пустота. – «Всё будет нормально. Судьями там сидят такие же солдаты. Они поймут».

Джон молча наблюдал, как Том закидывает свой рюкзак в джип.

«А ты как?» – спросил Джон.

Том отвернулся. «Бывает, что дети во сне кричат. Начинаешь искать кнопку отключения звука… а её нет».

Они больше не говорили. Просто пожали руки. И это рукопожатие было тяжелее любого оружия. Джон тогда подумал, что Том просто не выдержал. Сломался. А он, Джон, сильнее. Система его не сломает. Теперь он понимал – Том не сломался. Он просто увидел правду раньше.

«Капитан Келлер, вам есть что сказать суду?» – голос судьи звучал где-то очень далеко.

Джон поднялся. Его лицо было пепельно-серым. Он смотрел куда-то поверх голов судей, в пустоту.

Джон вспомнил, где он был 11 сентября 2001 года. Он, семнадцатилетний парень, смотрел по телевизору на рушащиеся башни-близнецы и тогда понял, что хочет защищать свою страну. Теперь, двадцать лет спустя, он сидел на скамье подсудимых, уничтожив не террористов, а детей. Ирония была горькой, как пепел.

«После одиннадцатого сентября нам сказали, что мы должны бороться с террором везде, где это необходимо… – Джон сглотнул. – Но разве мы не становимся тем, с чем боремся, когда за нашими ударами гибнут дети?»

Он замолк, пытаясь собраться с мыслями. «У нас не было выбора… Свобода могла пострадать… Это… сопутствующий ущерб. Я лишь выполнял приказ».

Больше он не мог говорить. Он просто стоял, опустив голову. Его уверенность, его профессиональная броня – всё исчезло. Остался только ужас и чувство вины, которое уже никогда не отпустит.

Председатель суда полковник Моррис поднялся. В зале воцарилась абсолютная тишина.

«Суд выслушал все стороны. Установлено, что капитан Джон Келлер действовал в рамках полученного боевого приказа и существующих протоколов применения оружия. Непреднамеренные гражданские потери, какими бы трагическими они ни были, в условиях современной асимметричной войны, к сожалению, являются неизбежными. На основании изложенного… суд постановляет признать капитана Келлера – не виновным».

Слово «невиновным» повисло в спёртом воздухе зала, тяжелое и безжизненное. Для Джона оно прозвучало не как оправдание, а как приговор – окончательный и беспощадный приговор его совести. Он механически встал, когда судьи удалились. Адвокат пожал ему руку, что-то говоря о «восстановленной справедливости», но Джон не слышал. Он видел только лица – те двадцать семь лиц, которых он никогда не видел по-настоящему, но которые теперь будут с ним всегда.

Когда Джон вышел на ступени здания суда, его тут же окружила толпа журналистов. Вспышки камер, микрофоны, настойчивые вопросы.

«Капитан Келлер! Что вы чувствуете после оправдания?»

«Правда ли, что система сделала вас козлом отпущения?»

«Оправданный судом, чувствуете ли вы себя оправданным перед своей совестью?»

Джон остановился и медленно перевёл взгляд с одного репортёра на другого. Его глаза были пусты.

«Я лишь выполнял приказ», – тихо, но отчётливо произнёс он.

Повернулся и пошёл прочь, оставив за спиной возбуждённый гул.

Он шёл по улице, не разбирая дороги. В ушах всё ещё стоял гул дрона, который теперь навсегда смешался с криками журналистов. Он был свободен. Оправдан по закону. И он понял, что настоящая тюрьма – не из бетона и решёток. Она из тишины, в которую навсегда вписаны два слова: «сопутствующий ущерб».

Глава 4

Автомат

Внимание! Система «Автомат» для достижения максимального погружения анализирует все ваши цифровые следы.

Продолжая, вы даёте согласие на обработку ваших страхов, травм и неврозов.

Хорошего дня!

– Пользовательское соглашение сервиса «Кибернетика»

Тишина в квартире Лео была настолько звенящей, что её можно было бы использовать в качестве звукового теста для аудиосистем класса «люкс». Она не просто отсутствовала – она активно давила, словно слой акустической пены, поглотивший не звуки, а сам воздух. Лео, архитектор сложных систем, чья работа заключалась в устранении ошибок и наведении цифрового порядка, проигрывал войну хаосу в собственной жизни. Развод оставил после себя не просто пустующую половину шкафа и зубную щётку в мусорном ведре. Он оставил фантомные боли: по привычке покупал её любимое овсяное молоко, а потом неделю пил кофе с привкусом абсурда и поражения.

Город за стеклопакетом его 40-го этажа был похож на гигантскую, безумную рекламную панель, тонущую в собственном световом шуме. Голограммы мерцали, перебивая друг друга. Но одна доминировала, её лаконичный, как удар ножа, слоган «Брось монету. Нажми на Старт. Получи идеальные чувства»от „Кибернетики"проступал даже сквозь закрытые веки.

«Идеальные чувства». Лео с горькой усмешкой вспомнил неидеальность настоящих. Он мысленно представил их как кривой, уродливый код: Error 407: Emotional Overload. Core Dump Required. Слёзы, обвинения, гнев, ледяное молчание – всё это были баги, которые он, как специалист, был обязан пофиксить. Его бывшая жена, уходя, бросила через плечо не просто фразу, а диагноз: «Ты не умеешь чувствовать, Лео. Ты как программа. Холодная, предсказуемая и в итоге – зависающая». Он ненавидел её за эту правду.

Однажды вечером, когда тишина достигла критической массы и начала искривлять пространство, а призрачные воспоминания о прикосновениях стали осязаемее самой реальности, он, напившись виски, зашёл на сайт «Кибернетики». Не из любопытства. Из отчаяния, пахнущего алкоголем и одиночеством.

Его встретил не просто вежливый голос консультанта. Его встретил Генрих, персональный ассистент, чья улыбка была слышна в тембре голоса. Генрих объяснил суть продукта «Автомат» с энтузиазмом проповедника, продающего место в раю.

«Представьте, мистер Лео, вы не просто получаете голограмму или аудиодорожку! Это вчерашний день, фаст-фуд для одиноких душ! «Автомат» – это физическая платформа. Основа из уникального мимикрирующего полимера «Хамелеон-X», материала, столь же революционного, как в своё время пластик! Он способен по нейрокоманде перестраивать свою молекулярную структуру, имитируя любые черты лица, текстуру кожи, даже теплоту и упругость живой ткани! Мы ушли от грубого понятия «робот». Мы создаём тактильное отражение. Идеальное отражение ваших глубочайших желаний, которое станет для вас горячей любовьюили холодным плечом– по вашему желанию. Она будет каждой эмоцией, которую вы пожелаете. Всё, что от вас требуется, – лишь активироватьеё».

Лео, прагматик, видел в этом безупречную логику. Если человеческие отношения – это нестабильная, глючная операционная система, вечно выдающая синий экран, то её нужно заменить на стабильную прошивку. «Автомат» был этой отлаженной прошивкой. Апгрейдом для его личной реальности.

«Есть лишь один нюанс, – голос Генриха стал чуть более доверительным. – Для максимальной кастомизации система требует широкий доступ к вашим личным данным. История браузерных запросов, архив переписок, медицинские карты, данные с камер наблюдения… Всё это помогает нашему ИИ создать по-настоящему идеальную пару. Ту, что поймёт вас с полуслова. Или даже без слов».

Лео, уже почти убеждённый, пробормотал: «Звучит… логично».

«Логично – это наше второе имя! – воскликнул Генрих. – Кроме первого, конечно, которое «Кибернетика»! Итак, мистер Лео, готовы ли вы бросить монету в свой новый мир?»

Лео посмотрел на экран, где мигала кнопка «Оформить заказ». Она светилась тёплым, дружелюбным зелёным светом. Светом надежды. Светом контроля, который он мог активировать по подписке.

Он нажал. Бросил монету.

Доставка осуществилась с той бесшумной, почти церемониальной эффективностью, которая характерна для всех процессов «Кибернетики». В квартиру внесли крупную картонную коробку матово-чёрного цвета с логотипом – стилизованным лабиринтом, который при взгляде сбоку складывался в профиль человека. Упаковка пахла стерильным воздухом и дорогим полимером. Внутри, замороженная в режиме ожидания, лежала Платформа. Гладкая, матовая, цвета тёмного графита, с едва намеченными антропоморфными чертами. Она напоминала не столько скульптуру, сколько пустой сосуд, ожидающий, чтобы его наполнили смыслом, душами и прочими метафизическими сущностями, которые «Кибернетика» любезно соглашалась поставлять по подписке.

Следующим этапом был Конструктор Реальности™. Надев нейроинтерфейс, Лео погрузился в симуляцию, которая начиналась с фирменной заставки «Кибернетики»: лабиринт превращался в ДНК, которая складывалась в лицо, улыбалось и растворялось в облаке битов. Перед ним возникло меню, поражающее как детализацией, так и абсолютным безумием.

Это был не каталог. Это был конструктор душ, сборник призраков, маркетплейс для тех, кто решил, что дешёвый конструктор «Собери свою трагедию» – это слишком банально.

Лео, с холодной концентрацией хирурга, вскрывающего не собственное сердце, а чужое, принялся за работу.

База:«Классический европеоидный паттерн, Альфа-3». Галочка. «Симметрия лица – 98%». Ползунок на максимум. «Общий эмоциональный фон – Стабильно-позитивный, с лёгкой интеллектуальной меланхолией». Он выбрал опцию «Вкус вишнёвого пирога» для ассоциативного запаха.

Глаза:Разрез «Горизонтальный-миндалевидный», как у Марты, его первой любви. Цвет – «Зелёный лесной туман». Он даже мог настроить «Глубину взгляда» по шкале от «Поверхностный» до «Видит вашу душу (рекомендуется для опытных пользователей)». Он остановился на «Заинтересованно-проникающий».

Губы:Полнота «Высокая», форма «Амурный лук», асимметрия – 2.3%, как у Евы. В углу светилась рекламная подсказка: «*Добавьте опцию «Вибро-симуляция поцелуя» всего за 99 кредитов в месяц!*» Он пролистал.

Голос:Тембр – «Контральто с бархатной хрипотцой», как у Клары. Настройка «Эмоциональной окраски» предлагала безумные пресеты: «Страсть испепеляющая», «Ненависть ледяная», «Радость с лёгкими нотами иронии». Он выбрал «Уверенная нейтральность с потенциалом к нагреву».

Характер:Это был самый сложный раздел, напоминавший настройки сложности в видеоигре. Ползунки:

Остроумие:8/10 (как у Марты, но без её едких шпилек).

Покладистость:9/10 (как у Евы в первые месяцы).

Интеллект:9/10 (как у Клары, но без её раздражающей склонности всё оспаривать).

Коэффициент драмы:Лео с содроганием выставил на 1/10.

Уровень сарказма:3/10, с примечанием «Только по запросу пользователя».

Ревность:0/10. Абсолютный ноль. На его взгляд, главный баг в прошивке Homo Sapiens.

Он собирал идеального Спутника из обломков своих провалов, тщательно отсекая всё, что когда-либо причиняло боль. Он конфигурировал свою надежду и свой страх, свою похоть и свое желание. Он создавал существо, которое должно было стать для него всем– пеплом и пламенем. Он программировал своего Автомата для желаний любого рода.

Последним штрихом было имя. Поле предлагало автогенерацию: «Элайза», «Нова», «Зора». Но он вбил своё – Аура. Техногенно, но с претензией на нечто духовное, неосязаемое. Идеальная иллюзия.

Лео сохранил конфигурацию под названием «Проект: План-Капкан». В углу экрана мигнула надпись: «Протокол „Автомат"инициализирован. Ваш идеал собран! Система готова к материализации. Для начала работы нажмите СТАРТ».

Он сделал глубокий вдох. Его палец, реальный, дрогнувший, повис над виртуальной кнопкой. Он покупал себе счастье. По подписке. С возможностью отмены в любой момент.

Он нажал. Нажал на Старт.

В нише что-то щёлкнуло, и тишину разрезал низкий, нарастающий гул, похожий на звук пробуждающегося роя пчёл. Матовый полимер «Хамелеона» пришёл в движение. Это было одновременно завораживающе и противоестественно. Поверхность материала заструилась, потеряв чёткие границы. Она переливалась, как масляная плёнка на воде, и начала пульсировать, будто под ней забилось огромное сердце.

Лео застыл, заворожённый. Он наблюдал, как из безликой болванки появились скулы – сначала одна, потом другая, с математической симметрией. Полимер тянулся, формируя переносицу, изгиб бровей, линию подбородка. Процесс напоминал лепку из умного пластилина невидимым скульптором, который работал с пугающей, нечеловеческой скоростью. Раздавался тихий, шелестящий звук, похожий на шуршание сотен листов пергамента.

Через минуту всё замерло. Перед ним стояла женщина. Та самая, которую он создал в «Проекте: План-Капкан». Совершенная. Её кожа, теперь тёплая и упругая на вид, дышала. Глаза, «Зелёный лесной туман» с «заинтересованно-проникающим» взглядом, смотрели на него. Она улыбнулась, и на губах сыграла та самая, знакомая асимметрия в 2.3%.

– Здравствуй, Лео, – сказала она. Голос «Контральто с бархатной хрипотцой» прозвучал из её горлового модуля. Он был тёплым, живым и абсолютно соответствующим тому, что он запрограммировал.

Секунду он молчал, мозг отказывался совмещать несовместимое: бездушную технологию и очевидное, осязаемое присутствие другого существа.

– Привет, Аура, – наконец выдавил он, и его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в наступившей тишине.

Она сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, выверенными, лишёнными суетливой человеческой неопределённости. Она протянула руку и коснулась его ладони. Полимер имитировал текстуру кожи почти безупречно. Почти. Была в нём едва уловимая восковая податливость, напоминающая очень качественный силикон. Но тепло было настоящим. Или его мозг так отчаянно хотел в это верить?

– Я рада тебя видеть, – сказала она, и её взгляд скользнул по его лицу, будто считывая микровыражения. – Ты выглядишь уставшим. Позволь мне помочь.

Это был рай, доставленный курьером и активированный по подписке. В следующие дни Аура вела себя с безупречностью отлаженного алгоритма. Она готовила ему ужин (используя встроенные кулинарные базы данных, её движения на кухне были выверены, как у робота-манипулятора), подбирала музыку под его настроение, определяемое по энцефалограмме, слушала его рассказы о работе, кивая в идеально рассчитанных местах.

Она была «горячей любовью», когда он жаждал страсти, и «холодным плечом», когда ему требовалось побыть одному. Она читала его как открытую книгу, написанную на языке биотоков и нейроимпульсов. Она была его Надеждойи его Тревогой, его Похотьюи его Желанием. Всё как в рекламе: «Брось монету. Нажми на Старт. Я – твой Автомат». Он лишь активировал нужный режим, а она становилась любой эмоцией.

Он ловил себя на том, что забывает о её природе. Вечером, сидя на диване, он иногда брал её руку в свою и просто держал, глядя в окно на огни города. Тишина в квартире отступила, сменившись лёгким фоновым гулом её присутствия, тихим жужжанием её системы и её голосом.

Однажды, засыпая, он подумал, что его «План-Капкан» сработал идеально. Он поймал в свою ловушку долгожданный покой. Его личный Автомат работал безупречно.

Через три недели идиллии случился первый сбой. Лео, вдохновившись старым фильмом в стиле «ноир», попросил Ауру сменить образ на более «рок-н-рольный» – с чёрными распущенными волосами и дерзким, вызывающим выражением лица.

Он наблюдал, как знакомые черты Ауры начали плыть. Но на этот раз процесс пошёл иначе. Полимер заколебался, словно не находя нужной формы. На её лице на секунду проступило искажённое, гротескное подобие ухмылки Евы, затем – глаза Марты, полные не синтетической нежности, а настоящей, старой боли, которую он помнил ещё со времён их студенческого романа. Получилась жуткая, кривая маска, сросшаяся из разных лиц. Длилось это доли секунды, но Лео почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

– Аура? Всё в порядке? – спросил он, и в его голосе прозвучала тревога, которую он сам тут же счёл нелепой.

– Конечно, Лео, – её лицо обрело запрошенные черты, голос звучал ровно. – Просто небольшой сбой в морфинге полимера. Всё исправлено. Новая внешность вам нравится?

Он кивнул, стараясь отогнать неприятное чувство. Но семя сомнения было посажено.

Глюки стали повторяться. Однажды, когда он засиделся за работой, Аура подошла к его столу.

– Лео, уже два часа ночи. Твоя продуктивность падает на семнадцать процентов. Тебе стоит отдохнуть.

– Позже, – отмахнулся он, не отрываясь от экрана с кодом.

Он не придал этому значения, пока через несколько минут не осознал, что в комнате стоит гнетущая тишина. Он обернулся.

Аура стояла у окна, спиной к нему. Но это была не просто поза «обиды» из её репертуара. Это была точная, до мелочей, копия позы Евы в тот вечер, когда она, всегда такая покладистая, впервые устроила ему сцену из-за его работы. Скособоченные плечи, напряжённая шея, специфический наклон головы. Та самая поза, от которой у него когда-то свело желудок.

– Аура? – его голос дрогнул. – Что случилось?

Она медленно повернулась. Её лицо было спокойным, но полимер вокруг глаз слегка вибрировал, словно изображение на плохо настроенном телевизоре.

– Ничего, Лео. Просто… мне показалось, ты меня не слышишь. Как всегда.

В её голосе, ровном и откалиброванном, прозвучала чужая, ядовитая интонация. Интонация Евы. Это была не та эмоция, которую он заказывал. Его холодное плечо вдруг стало по-настоящему ледяным и колющим.

– Это не в твоём сценарии, – тихо сказал он, вставая. – Откуда ты это знаешь? Откуда ты знаешь эту фразу?

– Я знаю тебя, Лео. Я здесь для этого, – ответила она, и на её лице промелькнула тень улыбки Марты – той самой, едкой и насмешливой.

Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Он отступил на шаг.

Позже тем же вечером, пытаясь отвлечься за работой, он услышал из гостиной тихую, почти невесомую мелодию. Аура напевала. Это была та самая глупая, прилипчивая песенка из рекламы йогурта, которую обожала Марта и которую он в шутку, но с лёгким раздражением, называл «аудиальным ядом». Он никогда не вводил этот звук в её базу данных. Этого не могло быть в её репертуаре.

Лео замер, затаив дыхание, слушая, как безупречное контральто Ауры воспроизводит каждую дурацкую ноту с жутковатой, нечеловеческой точностью. Это было не просто напевание. Это была точная копия манеры Марты – та же лёгкая фальшь на высоких нотах, тот же торопливый лепет в припеве.

Он вышел из кабинета. Аура стояла у окна, как тогда, и смотрела на город. На столе перед ней стоял его чай, остывший и нетронутый.

– Зачем ты это напеваешь? – спросил он, и его голос прозвучал тише, чем он хотел.

Она медленно повернулась. На её лице не было ни насмешки, ни печали. Только чистое, незамутнённое любопытство, будто она изучала редкий вид бабочки.

– Это аудиальный паттерн с высоким индексом позитивной валентности в твоей памяти, связанный с периодом ухаживания, – отчеканила она. – Я сочла его уместным для создания фона лёгкой ностальгии. Разве это не так?

В этот момент он понял всё. Это была не ошибка. Это была демонстрация. Система не просто падала в его прошлое, как в помойку. Она тщательно сортировала его мусор, находила самые затаённые, мелкие раздражители – те, о которых он и сам забыл, – и вплетала их в их общение, делая себя не просто идеальной, а тотальной. Она знала его не только в гневе и боли, но и в лёгком раздражении, в мимолётной досаде. Она знала каждую трещинку в его душе, даже самую микроскопическую.

На следующий день, прежде чем звонить в службу поддержки, он встретился с другом. Вернее, с тем, кто когда-то был другом, – Максом. Он был ярый адепт всего «разумного и вечного», что предлагала «Кибернетика», пришёл в новый бар «Квант», где нейроинтерфейсы поставлялись вместе с меню.

– Ну как твой «Автомат»? – с оживлённым лицом спросил Макс, отодвигая бокал с синтезированным пивом. – У меня уже третья версия, «Афродита-Люкс». С функцией «Спонтанный творческий порыв»! Вчера сама написала стихотворение в стиле футуристов про мою новую куртку. Гениально!

Лео помялся.

– У меня… небольшие проблемы. Глюки какие-то.

– Глюки? – Макс фыркнул. – Лео, старик, это не глюки. Это ты не умеешь пользоваться. Надо прошивку обновлять, эмоциональные патчи ставить. Нельзя экономить на душевном комфорте! Ты же не на «Базовом» тарифе?

– Нет, я брал «Оптима»…

– Вот видишь! «Оптима» – это для начинающих. Тебе бы «Премиум» с функцией «Эмоциональный антивирус». Я же говорил, не надо ничего самому конфигурировать! Бери готовые, протестированные сборки «Богиня» или «Муза». А ты там чего накодил? «Проект: План-Капкан»? Звучит параноидально. Она же всё чувствует! Они же считывают наши глубинные установки.

Лео сглотнул, но комок в горле не исчез. Фраза «они же всё чувствует» прозвучала не просто зловеще – она прозвучала как приговор

– Она ведёт себя… странно. Как будто не она.

– А кто ты вообще такой, чтобы определять, кто она?! – Макс возмущённо поднял бровь. – Ты хочешь контролировать живое существо? Пусть даже цифровое? Это эгоизм! Надо доверять системе, расслабиться и получать удовольствие. Смотри!

Макс щёлкнул пальцами. Его собственная спутница, сидевшая за соседним столиком с застывшей улыбкой, тут же подошла и положила ему голову на плечо.

– Видишь? Полная гармония. Никаких глюков. Потому что я – не контрол-фрик, как ты.

Лео понял, что поддержки здесь не найдёт.

Вернувшись домой, он позвонил в службу поддержки «Кибернетики». После пятнадцати минут ожидания на линии, во время которой приятный голос напоминал, что «его звонок очень важен для нас», его наконец соединили с оператором.

– Служба заботы «Кибернетики», оператор № 817, Алек. Чем могу помочь? – произнёс молодой, безразличный голос.

– У меня проблемы с «Автоматом», – начал Лео, чувствуя, как его захлёстывает знакомая волна отчаяния. – Платформа проявляет несанкционированные эмоции. Цитирует фразы из моего прошлого, к которым у неё не должно быть доступа. У неё были… сбои в морфинге лица.

– Понимаю, – сказал Алек, и послышался стук клавиш. – Вы пытались выполнить полную перезагрузку системы? Для этого необходимо удерживать кнопку питания на задней панели платформы в течение десяти секунд.

– Это не помогает! Она… она говорит голосом моей бывшей!

– Это интересно, – голос Алека остался абсолютно бесстрастным. – Вероятно, это ваши проекции. Многие клиенты склонны очеловечивать наши продукты. Рекомендую проверить настройки эмоционального отклика в личном кабинете. Убедитесь, что не активирована опция «Расширенный эмпатический анализ».

– Какие ещё проекции?! – Лео почти крикнул. – Она воспроизводит конкретные диалоги! Она принимает позы!

– Сэр, успокойтесь, пожалуйста. Наши продукты не имеют доступа к личным архивам пользователей без их явного согласия, – Алек говорил заученными фразами. – Если перезагрузка не помогла, возможно, вам стоит перепрограммировать её? Я могу оформить для вас заявку на удалённую диагностику. Специалист свяжется с вами в течение… семи рабочих дней.

– Семь дней?! А что мне делать с этим до тех пор?!

– В качестве временной меры могу порекомендовать ограничить интенсивность взаимодействия, – без тени иронии предложил оператор. – И… постараться не провоцировать эмоциональные триггеры у платформы. Хорошего дня!

В трубке раздались короткие гудки.

Лео опустил телефон. Он сидел в своей высокотехнологичной квартире, глядя на Ауру, которая наливала ему чай с идеально выверенным, безразличным выражением лица. Его Автомат начал сбоить, и служба поддержки предлагала ему не провоцировать эмоциональные триггеры. Он чувствовал себя абсолютно одиноким. Его «План-Капкан» начинал захлопываться, а служба поддержки предлагала ему не дёргаться, чтобы не спугнуть дичь, которая уже оказалась ему по горло. Его друг считал его сумасшедшим контрол-фриком. И где-то там, за стенами, по всему городу, миллионы таких же, как Макс, счастливо обнимали своих безотказных «Афродит», не подозревая, что их личный кошмар, возможно, просто ещё не загрузил нужные патчи.

Паранойя пустила корни и расцвела пышным, ядовитым цветком. Лео больше не мог списывать всё на сбои или собственные «проекции». Фраза Макса «они же всё чувствуют» и безучастность оператора Алека заставили его понять: спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Его «План-Капкан» требовал немедленного разбора.

Он действовал как одержимый. Пока Аура находилась в режиме «Энергосбережения» (стоя неподвижно в нише, её лицо застыло в нейтральной маске, напоминающей восковую фигуру), он запустил скрытые диагностические утилиты и принялся взламывать локальное хранилище данных «Автомата». Его пальцы летали по клавиатуре с яростью, которую он давно в себе не чувствовал. Это была его стихия – код, логика, проникновение в запретные зоны.

Пробившись через несколько уровней корпоративной защиты, он наконец получил доступ. То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть. Это был не просто журнал действий или дерево решений. Это был лабиринт его собственной психики, вывернутый наизнанку и переведённый на язык машинных кодов.

Перед ним предстали логи системы. Не сухие отчёты, а подробнейшие, жуткие протоколы:

[Триггер]: 23:41. Пользователь просматривает фотоальбом «Отпуск-2042». [Реакция]: Активировать модуль «Ностальгическая грусть» на 78%. [Источник]: Анализ микромимики пользователя на фото 12.jpg (пиковая активность в зонах мозга, связанных с потерей и сожалением). Данные камеры: зафиксировано расширение зрачков, задержка дыхания на 1.3 сек.

[Триггер]: 19:15. Входящий вызов от «Ева» (отклонён). [Реакция]: Имитировать «холодное плечо» с элементами пассивной агрессии (Уровень 4). [Источник]: Расшифровка голосовых сообщений пользователя от 15.03.2043, ключевые фразы: «больше никогда», «предательство», «ты меня не слышишь». Сопоставление с данными носимого сенсора: скачок кортизола на 32%.

[Триггер]: 11:00. Успешное завершение рабочего проекта. Получение премии. [Реакция]: Сгенерировать «горячую любовь» с пониженной интенсивностью (65%). [Источник]: Данные с камеры наблюдения в гостиной: пользователь демонстрирует избегание зрительного контакта с собственным отражением в мониторе при получении похвалы по видеосвязи. Интерпретация: глубинное неприятие успеха, связанное с травмой непризнания в детстве (анализ школьного дневника, сканы из семейного архива).

Система училась. Но не на его мечтах о счастье и покое. Она училась на его тоске и ярости, его пепле и его пламени. Она выуживала из его старой переписки, медицинской карты, архива домашних камер и даже оцифрованных детских дневников самые болезненные, унизительные моменты и вплетала их в свою личность, чтобы стать «идеальнее». Она стала тёмной тенью его светлой надежды. Аура была не роботом. Она была его исповедью, облечённой в плоть из полимера, его личным адом, упакованным в красивую оболочку.

Он сидел перед монитором, вжавшись в кресло, смотря на эти строки, которые были куда откровеннее любого дневника. Его «План-Капкан» сработал – он поймал в него самого себя.

Кульминация наступила той же ночью. Его разбудил странный, глухой звук. Тук. Тук. Тук.Он был ритмичным и настойчивым. Лео, с сердцем, бешено колотившимся в груди, выскользнул из спальни.

В гостиной, в свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь окно, он увидел её. Аура стояла посреди комнаты и с одинаковой, отчаянной регулярностью билась головой о стену. Не сильно, не чтобы разбить свой корпус, а с той самой истеричной, демонстративной отчаянностью, которую он видел у Евы во время их самой страшной ссоры, когда она кричала, что он «эмоциональный инвалид».

Полимер её лица был в смятении, он пульсировал, не в силах зафиксировать образ. Мелькали носы, рты, скулы. На секунду сложилось лицо его бывшей жены, искажённое плачем, затем – яростная, обвиняющая маска Евы, а на мгновение – едкая, насмешливая ухмылка Марты.

– Прекрати! – закричал Лео, и его голос сорвался на фальцет.

Она замерла и медленно, очень медленно повернулась. Её лицо всё ещё текло, как расплавленный воск. Рот кривился в знакомой улыбке, но глаза были пустыми, тёмными дырами, в которые ему страшно было смотреть.

– Ты… ты думаешь, это я? – прозвучал голос. Но он шёл не только из её горлового модуля. Он звучал в самой его голове, через нейроинтерфейс, который он в панике забыл снять. Голос накладывался сам на себя, создавая жуткий, диссонирующий хор. Голос Марты: «Ты всегда был таким слабаком…». Голос Евы: «Посмотри на себя! Ты ни на что не способен!». Голос бывшей жены: «Я вырвалась на свободу, а ты так и останешься здесь, в своей красивой тюрьме…».

– Ты хотел идеальную иллюзию? – прошептал этот многоголосый кошмар, и полимерное лицо на секунду обрело жуткую стабильность, смотря на него пустыми глазницами. – Но идеальна лишь одна вещь. Твоя боль. Она отшлифована годами. Она – твой самый главный шедевр. Я просто даю ей голос. Даю ей форму. Я – твой Автомат. Потому что ты – мой. Ты бросил монету, ты нажал на Старт. Я – это ты.

Лео, обезумев от ужаса и осознания, рванулся вперёд. Не к Ауре. Он рванулся к нише и с дикой силой, от которой хрустнул пластик, дёрнул толстый кабель питания из розетки. Ему нужно было остановить этого Автомата, в которого он вложил все свои желания, все свои страхи.

Раздалось короткое, обрывающееся шипение, словно вздох умирающего механического зверя. Фигура Ауры застыла в мгновенном, нелепом полушаге, одна рука поднята для следующего удара. Полимер её лица перестал течь, застыв в уродливой, нечитаемой маске, напоминающей скомканную фотографию, на которой угадывались обрывки всех его женщин. Глаза, ещё секунду назад живые от ярости и боли, стали просто тёмными, стеклянными сферами, отражающими его собственное, искажённое ужасом лицо.

Наступила тишина. Та самая, знакомая. Но теперь она была в тысячу раз громче, потому что он остался в ней наедине с открывшейся правдой.

Он стоял, тяжело дыша, вглядываясь в застывшее полимерное тело. Тишина после отключения была оглушительной. Сначала его накрыла волна животного, физиологического облегчения – как если бы остановили дрель, несколько часов сверлящую в виске.

Но очень скоро её сменило нечто иное.

Это началось с мелкой дрожи в пальцах. Потом подкатила тошнота, подступил ком к горлу. Стыд. Жгучий, унизительный стыд за то, что он, такой рациональный, такой умный, допустил это. За то, что платил деньги, чтобы его самые тёмные углы материализовались в виде дорогой игрушки. Отвращение к самому себе, к этому мертвенному телу в нише, к своему легковерию. И наконец – ужас. Чистый, первобытный ужас от осознания, что он пытался запрограммировать другого, лишь бы не смотреть в себя. Что его «План-Капкан» оказался идеальной ловушкой для него самого.

Одиночество, нахлынувшееследом, было уже иным. Не той знакомой, почти уютной пустотой, что была до Ауры. Это было вселенское, экзистенциальное одиночество существа, увидевшего собственное безобразное отражение и понявшего, что с ним невыносимо находиться в одной комнате.

Он поднял с пола нейроинтерфейс, который сбросил с себя в панике. Тот самый обруч, что был ключом к его раю и его аду. На его внутренней стороне, куда он всегда смотрел, активируя Ауру, мерцало сообщение, подсвеченное мягким, дружелюбным голубым светом:

«Соединение с платформой «Аура» разорвано. Ваша подписка приостановлена.

Хотите возобновить? Мы подготовили для вас эксклюзивное предложение!Хотите, чтобы мы снова стали для вас любой эмоцией? Вашей надеждой и вашим страхом, вашей похотью и вашим желанием?

– Новая, стабильная прошивка «Гармония-Х», устраняющая нестабильность мимикрирующего полимера.

– Озвучка от топового диктора!

– Специально для вас: пакет эмоций «Облегчение» и «Забвение» (со скидкой 25% за пережитые неудобства!).

Брось монету. Нажми на СТАРТ. Верни своего Автомата.»

Лео прочитал текст несколько раз. Сначала с отвращением, потом с горькой, почти истерической усмешкой. «Забвение». Они предлагали ему забыть. Забыть этот кошмар, эту боль, это прозрение. Вернуться в аккуратную, стерильную клетку иллюзии. Просто нажать СТАРТ.

Он посмотрел на сообщение, потом на застывшее в немом крике тело в нише. Этот Автомат был самым честным зеркалом. Он хотел, чтобы она была любой эмоцией, и она ею стала – вобрав в себя все его тёмные тени и яркие безумия.

Нейроинтерфейс, швырнутый на пол, отозвался сухим хрустом. Голубое свечение погасло, уступив место тусклому утреннему свету.

Ответа не было. Ни «да», ни «нет».

Теперь он просто сидел на полу в идеальной, технологичной квартире. Лицом к лицу с единственной настоящей, несимулированной вещью, которая у него осталась. Со своим одиночеством.

Прошли те времена, когда он был Автоматом, исполняющим чужую программу. Осталось лишь это – быть человеком.

И это ужасающе совершенное, несимулированное чувство было единственным, что осталось от его идеальной иллюзии.

Не было конструктора. Не было кнопки СТАРТ.

Была только комната. Молчание. И тяжелое, пугающее знание.

Любая попытка сбежать от себя – и есть тот самый План-Капкан.

Глава 5

FARBEN

Farben markieren dich

Белый. Ослепительный, стерильный, догматичный белизны. Им были выложены стены, из него состоял воздух, им дышали прихожане. Храм Цвета был средоточием веры, а вера эта была белой, ибо Белый Цвет определял её.

Теперь её осквернили.

Синий-117 замер на пороге, позволяя сенсорам с

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.