Алексей Чернолёдов
Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

Пролог

Майское утро 1987 года ворвалось в высокие окна Центрального зала Музея Ленина на площади Революции не столько светом – день был пасмурным, – сколько ощущением невероятной важности происходящего. Воздух здесь был особенным: густой, торжественный, пропахший воском натертых до зеркального блеска мраморных плит пола, старой бумагой витрин и легкой пылью времени, застывшей на тяжелых бархатных драпировках. Зал, бывший некогда залом заседаний Московской городской думы, а ныне святилищем памяти Вождя, дышал историей. Со стен, от пола до самого сводчатого потолка, смотрели строгие и не очень портреты Ильича – в детстве, юности, зрелости; с бородкой и без; за письменным столом, на трибуне, в окружении товарищей. Повсюду алели знамена – большие, стягивающие пространство, и поменьше, в углах, как вечные стражи. Между ними белели гипсовые бюсты, их застывшие взгляды устремлены в вечность, а на лицах – выражение непоколебимой уверенности, которая теперь, в этом мае 87-го, казалась взрослому взгляду чуть усталой.

В этот храм идеологии, под сень алых стягов и гипсовых ликов, привезли из далекого Строгино целый класс третьеклассников – будущих пионеров. Они стояли кучкой, нестройной, шумной, переполненные волнением и гордостью, как стайка воробьев, случайно залетевших в собор. Их белые рубашки казались особенно хрупкими на фоне массивного величия зала. Шорох накрахмаленной ткани, приглушенный гул голосов, смешанный с эхом шагов по мрамору, – вот музыка их ожидания.

Саша Камнев, мальчик с серьезным, чуть старше своих лет лицом и аккуратно зачесанными темными волосами, заметил, как нервно теребит воротничок Кирилл Белов. Кирилл был бледен, его пальцы дрожали, пытаясь то ли застегнуть верхнюю пуговицу, то ли оторвать ее навсегда.

– Держись, Белов, – тихо, но твердо сказал Саша, подойдя ближе и ловко поправив воротничок товарища. – Не глотай пуговицу. Скоро все начнется. Просто говори громко и четко. Как репетировали. Помнишь?

Кирилл кивнул, глотая воздух, его взгляд беспомощно скользнул по портретам, ища опоры.

Рядом Витя Мицкевич, живая искорка в этой пока еще нестройной группе, толкнул локтем запыхавшегося Валеру Федоренко, который влетел в зал, едва не споткнувшись о порог, его рубашка выбилась из брюк.

– Федоренко! Опоздал на встречу с дедушкой Лениным? – прошептал Витя с хитрой ухмылкой, кивая на ближайший огромный портрет, где Ильич смотрел на них с непроницаемым спокойствием. – Он, говорят, пунктуальность ценил!

Валера, весь раскрасневшийся от бега и смущения, фыркнул, пытаясь сдержать смех. Гена Беляев, слегка пухловатый мальчик с добрым, открытым лицом и широкой открытой улыбкой, тут же подхватил Валеру:

– Да ладно тебе, Витька, – он мягко одернул шутника, – помоги лучше. Валера, давай сюда, поправлю. – И Гена ловко заправил Валере рубашку, поправил воротник, его движения были спокойными и уверенными. – Вот, теперь пионер, а не бегун на короткую дистанцию.

Игорь Новиков, стоявший по стойке "смирно" с преувеличенной важностью, не упустил случая продемонстрировать свое превосходство:

– Я вот клятву наизусть выучил еще вчера! Без единой ошибки! – заявил он громко, оглядываясь, ищет ли его кто восхищенным взглядом.

– Ага, – поддакнул рядом Витя Гришин, вертя в руках воображаемый значок, – я тоже почти… э-э-э… "жить, как завещал великий…" как его… ну, Ленин! – Он споткнулся на самом начале, но виду не подал, лишь подбородок задорно вскинул. Игорь снисходительно хмыкнул.

Максим Степанов, невысокий и худощавый, стоял чуть в стороне. Он не участвовал в суете, его внимательный, чуть отрешенный взгляд скользил не по товарищам, а по экспонатам в стеклянных витринах: пожелтевшим листовкам, старому револьверу, потрепанной книге с непонятным названием. Казалось, он пытался понять что-то важное, спрятанное за стеклом, уловить дух времени, застывший здесь.

У противоположной стены Рома Мишин, мальчик с упрямым подбородком, горячо спорил с Ильей Васиным, размахивая руками:

– Нет, Васин, ты не прав! Сначала говорится "горячо любить", а потом уже "беречь"! Это принципиально! Любовь – основа!

– А я тебе говорю, что "жить, как завещал" – это ключевое! – парировал Илья, чуть заикаясь от волнения, его щеки пылали. – Без этого все остальное просто слова!

Их спор, тихий, но страстный, был о тексте, который им предстояло произнести, как о священной формуле.

Девочки – Таня с аккуратными косичками, Лена с большими серьезными глазами и Оля, самая маленькая, – стояли тесным кружком, поправляя друг другу белые банты, которые, казалось, вот-вот взлетят, как крылья. Они перешептывались, их взгляды то и дело скользили к столу у стены, где лежали аккуратная стопочка алых галстуков и коробка со значками – желанным символом грядущей принадлежности.

– А у тебя какой? – прошептала Таня, едва шевеля губами, глядя на Лену. – Я хочу с профилем, а не просто звездочку…

– Не знаю… – ответила Лена, сглатывая. – Главное, чтоб застежка крепкая была…

Над общим гулом, над шепотом и спорами, над шуршанием ткани прозвучал резкий, чистый, металлический зов. Горн! Звук врезался в торжественную тишину зала, заставив всех вздрогнуть и разом замолкнуть. В дверях появился старшеклассник в безупречной форме, с пионерским галстуком и значком на груди – председатель дружины. Его лицо было серьезно, поза – подчеркнуто прямой.

– Отряд! – его голос, молодой, но властный, легко заполнил пространство. – Равняйсь! Смирно! Построиться для торжественной линейки, посвященной приему в пионеры! Быстро, организованно!

Суета мгновенно сменилась попыткой строя. Дети замерли, вытянулись, стараясь встать ровнее. Сердца колотились громче барабана, который вот-вот должен был застучать. Запах воска, пыли и истории смешался с запахом детского волнения и новой ткани. Они стояли здесь, в самом сердце Москвы, в самом сердце Истории, маленькие строгинцы, на пороге того, что им казалось началом настоящей, большой жизни – жизни под сенью алого знамени и гипсовых ликов.

Зал, мгновение назад наполненный сдержанным гудением и шорохом, замер в почти неестественной тишине. Дети распрямили плечи, стараясь казаться выше, прямее, значительнее под тяжелыми взглядами портретов. Только дыхание, учащенное и неглубокое, выдавало бурю внутри каждого. Председатель дружины, его юное лицо непроницаемо серьезно под аккуратной челкой, окинул строй властным взглядом. Его собственный алый галстук – живой символ того, к чему они все сейчас стремились.

– Знамя Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина – внести! – его команда разрезала тишину, как нож.

Из-за тяжелых дверей в глубине зала, сопровождаемые мерной, торжественной дробью барабана, шагнули двое старшеклассников. Они несли сложенное алое полотнище с золотой бахромой и знаком пионерии – горящим костром над силуэтом Ленина. Складки ткани струились, будто живое пламя, отражаясь в отполированных плитах пола. Барабанный бой, гулкий и властный, отдавался в ребрах, настраивая сердца на один лад – лад безоговорочной веры и готовности. Знамя пронесли перед шеренгой будущих пионеров и установили справа от председателя, у самого большого портрета Ильича. Алый стяг, казалось, вобрал в себя весь свет пасмурного утра, став центром вселенной.

Председатель выпрямился еще больше, его голос зазвучал громче, обретая ораторские ноты:

– Товарищи! Сегодня, в день рождения пионерии, вы вступаете в ряды великой армии юных ленинцев! Помните: пионер – это честь, ответственность, верность делу партии и заветам Ильича! Вы – будущее нашей могучей Родины, нашей великой страны! Будьте достойны высокого звания пионера! – Его слова падали в тишину, как камни в воду, оставляя круги серьезности на детских лицах. Даже Витя Мицкевич перестал ерзать, а Валера Федоренко замер, забыв про выбившуюся прядь волос. – К принятию торжественного обещания – приготовиться!

Сердца у всех, казалось, остановились, а потом забились с удвоенной силой. Первым шагнул вперед Игорь Новиков. Он выдвинулся из строя с такой решимостью, будто шел брать штурмом бастион, подбородок гордо вскинут, взгляд устремлен куда-то поверх голов председателя и вожатых, стоявших чуть поодаль с коробкой значков и галстуками.

– Я, Новиков Игорь, вступая в ряды… – его голос, громкий, чуть нарочито звонкий, заполнил зал, отразился от стен. Он произносил клятву с подчеркнутой четкостью, почти выкрикивая каждое слово, стараясь, чтобы слышали даже в соседних залах музея. – …Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина… – Руки его были плотно прижаты по швам, спина – идеально прямая. Вожатый, молодой паренек с добрыми глазами, но старающийся выглядеть строго, торжественно повязал ему алый галстук затем приколол значок –с профилем Ленина на фоне костра и алой звезды. Игорь, не сводя гордого взгляда с председателя, резко, почти по-военному, вскинул руку в пионерском салюте. Легкий шум одобрения, аплодисменты прокатились по шеренге и от взрослых, стоявших у стен. Таня что-то быстро прошептала на ухо Лене, та кивнула, не отрывая восхищенного взгляда от значка на рубашке Игоря.

Игорь вернулся в строй, сияя, как новогодняя елка, и место перед знаменем занял Саша Камнев. Он вышел не так резко, как Игорь, но с той же внутренней собранностью. Его темные глаза были серьезны, взгляд – прямой и спокойный. Он не кричал, но его голос, ровный и уверенный, несся под своды без труда:

– …перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить и беречь свою Родину… – Саша четко произносил слова, чувствуя их вес. Не просто заученный текст, а обет. Его взгляд скользнул по алым складкам знамени, и что-то ответное дрогнуло в глубине души – вера, преданность о которой только что говорил председатель. Вожатый повязал галстук, приколол значок. Саша салютовал чуть менее резко, чем Игорь, но с не меньшей убежденностью. Зал ответил гулом – одобрением, волнением тех, кому еще предстояло выйти. Вожатые по краям строя тихо поправляли вставших неровно, шепча: «Смирно! Держись!»

Следующим шагнул Кирилл Белов. Его бледность стала еще заметнее на фоне белоснежной рубашки. Он сделал шаг, споткнулся о собственные ноги, едва не упал, вызвав сдержанный вздох сочувствия. Подойдя к месту, он вдохнул так глубоко, что, казалось, вот-вот лопнут пуговицы на груди.

– …жить, как завещал великий Ленин… – его голос дрожал, срывался на высокой ноте. Он запнулся, губы бессмысленно шевелились, глаза растерянно метнулись по сторонам. – …как учит… учит… – Лена, стоявшая рядом, не выдержала, прошептала едва слышно, но отчетливо: «Коммунистическая партия!». Кирилл поймал спасительную нить, краснея до корней волос: – …Коммунистическая партия! – выпалил он, уже почти не разбирая слов. Вожатый, стараясь не смотреть мальчику в глаза, чтобы не смущать его еще больше, быстро повязал галстук и вручил значок. Салют Кирилла был больше похож на попытку отогнать муху, но аплодисменты прозвучали не менее тепло. Он вернулся в строй, едва не плача от стыда и облегчения.

Максим Степанов вышел спокойно, с той же отрешенностью, с какой разглядывал витрины. Его взгляд скользнул вверх, к сводчатым переплетениям потолка, будто ища там ответы на невысказанные вопросы.

– …как требуют Законы пионеров Советского Союза, – произнес он монотонно, без пафоса Игоря и без трепета Кирилла. Просто констатация факта. Вожатый повязал галстук, поправил его, чтобы лежал ровнее. Максим салютовал небрежно, сам приколол значок. Оля, самая маленькая из девочек, смотрела на него с неожиданным интересом, ее голова слегка склонилась набок.

Эстафету подхватил Валера Федоренко. Он буквально выпорхнул из строя, его лицо сияло восторгом, затмевающим все остальные эмоции.

– Я, Федоренко Валерий… – начал он громко, с такой искренней радостью, что председатель дружины невольно смягчил строгое выражение лица. – …торжественно обещаю: горячо любить и беречь свою Родину… – Он говорил с чувством, широко жестикулируя, забыв про необходимость прижать руки по швам. Получая галстук, он так размахнулся для салюта, что едва не выронил только что врученный значок. Тот подпрыгнул в воздухе, сверкнув золотистым профилем Ильича. Валера лихорадочно поймал его на лету, вызвав сдержанный смешок у Тани и Лены и недовольное шиканье ближайшего вожатого. Вернувшись, Валера сиял, как будто совершил подвиг, не обращая внимания на укоризненные взгляды.

Витя Гришин, подгоняемый ревнивым взглядом Игоря, выскочил вперед, явно стараясь перекричать предшественников.

– …жить, как завещал великий… Маркс! – выпалил он с энтузиазмом, но тут же спохватился, увидев, как председатель нахмурился, а вожатый покачал головой. – Э-э-э… Ленин! Ленин! – поправился он, уже тише. – …как учит Коммунистическая партия! Его поправили, галстук повязали, значок прикололи. Салют был резким. Вернувшись, он тут же начал что-то шептать Тане, показывая на свой значок.

Гена Беляев вышел степенно, его добродушное лицо выражало сосредоточенность. Он произносил слова клятвы четко и спокойно, не громко, но внятно, успокаивающе действуя на всех вокруг:

– …беречь свою Родину, жить, как завещал великий Ленин… – Пока вожатый возился с его галстуком, Гена успел тихонько подсказать текст заикающемуся Илье Васину, стоявшему следующим: «…перед лицом…». Получив значок, он салютовал с теплой улыбкой. Аплодисменты в его адрес были особенно дружными.

Рома Мишин шагнул вперед с видом оратора, собирающегося произнести пламенную речь. Его клятва звучала с подчеркнутым пафосом:

– …Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина… – Он осекся на слове «Ленина», споткнувшись о сложное сочетание звуков, покраснел, но тут же исправился и продолжил с удвоенной энергией. Получив атрибуты, он уже в строю начал шепотом доказывать что-то Илье Васину, показывая на свой галстук.

Илья Васин вышел, заметно нервничая. Его руки дрожали, голос срывался, но он упрямо выдавливал из себя слова, глядя куда-то в пол:

– …Законы пионеров Советского Союза! – выдохнул он последнюю фразу, будто сбросив тяжелый груз. Получив галстук и значок, он салютовал неловко и вернулся, глубоко вздохнув с таким облегчением, будто только что сдал самый трудный экзамен.

Завершили церемонию девочки – Таня, Лена и Оля. Они вышли вперед одна за другой. Их голоса, сначала тихие и робкие, прозвучали чисто, и звонко:

– Я… вступая в ряды Всесоюзной пионерской организации… перед лицом своих товарищей торжественно обещаю… – Они произнесли клятву до конца, поддерживая друг друга. Получая галстуки и значки, они салютовали, их лица светились счастьем и гордостью. Белые банты трепетали, как крылья белых голубей.

Последний значок был вручен. Председатель дружины снова подал команду:

– Гимн Всесоюзной пионерской организации – слуша-а-ай!

Горнист поднес к губам инструмент. И снова чистый, пронзительный звук горна, знакомый каждому советскому школьнику, взметнулся под своды. За ним, мощно и торжественно, полились первые аккорды гимна, подхваченные детскими голосами, сначала робко, а потом все увереннее и громче:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры – дети рабочих!

Зал дрожал от звука. Алые галстуки ярко алели на белых рубашках, значки сверкали. Они пели, вкладывая в слова весь свой детский пыл, всю веру в светлое будущее, в великую страну, в партию и Ленина. Музей Ленина, с его гипсовыми ликами и алыми знаменами, казалось, пел вместе с ними, утверждая их новое, важное звание. Они были пионерами. Они были частью чего-то огромного, вечного, непобедимого. Никто из них, распевая гимн под сводами бывшей думы, не слышал тихого скрипа старых балок, не видел тени сомнения, мелькнувшей в глазах одного из вожатых, смотревшего на эту искреннюю веру с грустью взрослого человека, уже знающего, что грядут иные времена. Для них сейчас существовал только этот момент, эта торжественная высота, этот гул собственных голосов, сливающихся в единый порыв. Они стояли на вершине своего детского мира, еще не ведая, что под их ногами уже тихо осыпается камень великой эпохи.

– Отряд! К походу в Мавзолей Владимира Ильича Ленина – приготовиться! Шагом марш! – Его голос, привыкший командовать, вернул их из высот гимна на брусчатку реальности. Но реальность эта теперь была окрашена алым. Они были пионерами. И им предстояла великая честь – увидеть самого Ильича.

Строй, еще минуту назад замерший в пении, ожил, зашевелился. Дети, сияющие, с горящими глазами и яркими галстуками на груди, попытались выстроиться в нечто, отдаленно напоминающее колонну. Председатель и вожатые, взяв на себя роли пастухов этого пестрого, гордого стада, засуетились по краям, подравнивая, подталкивая, призывая к порядку.

– Не толкаться! Держи дистанцию! Идти четко! – доносились отрывистые команды.

Они вышли из прохладного, пропахшего историей зала Музея Ленина в майский день. Воздух площади Революции ударил им в лицо – свежий, весенний, наполненный городским гомоном и гулом машин где-то вдалеке. После торжественной тишины музея звуки казались оглушительными. Солнце, пробившееся сквозь утреннюю облачность, слепило, отражаясь в лужах от недавнего дождя и в стеклах проезжавших мимо «Жигулей».

Кирилл Белов, забыв свой недавний стыд, с благоговением трогал пальцами шелковистую поверхность галстука, затем гладил значок на груди, будто проверяя его реальность. Его лицо светилось чистой, детской гордостью.

– Смотри, Камнев, – прошептал он соседу, – настоящий! Как у всех!

Саша кивнул, его серьезное лицо тоже выражало удовлетворение, но где-то в глубине глаз, обращенных уже не на знамя, а на перспективу Красной площади, виднелась тень предвкушения чего-то иного, не только торжественного. Он лишь сжал в ответ руку Кирилла.

Рядом Витя Мицкевич, уже вернувшийся к своему шутливому настрою, толкнул локтем Валеру Федоренко, шагавшего с таким воодушевлением, что его ноги едва касались земли.

– Ну что, Федоренко, готов к аудиенции? – прошипел Витя, подмигивая. – Держи ухо востро, а то дедушка Ленин строг с теми, кто значки роняет!

Валера фыркнул, но не смутился. Его переполняла энергия.

– Я ему гимн спою! Лучше всех! – заявил он громко, вызвав шиканье ближайшего вожатого.

Игорь Новиков и Витя Гришин, шагая чуть впереди, вели свой вечный спор о первенстве, теперь на новом уровне.

– Я ему салютовал четче! – бурчал Игорь, бросая взгляд на значок Вити. – И галстук повязан идеально!

– Зато я духом ближе! – парировал Витя Гришин, выпячивая грудь. – Я чувствую его заветы… тут! – Он стукнул себя кулаком в область сердца, не слишком аккуратно. Игорь фыркнул с презрением.

Гена Беляев шел степенно, помогая Оле, которая, засмотревшись на величественное здание гостиницы «Москва», споткнулась о неровную плитку.

– Осторожно, – мягко сказал он, поддерживая ее за локоть. – Смотри под ноги. Вон Мавзолей уже виден. – Он кивнул вперед, туда, где Историческим музеем был виден уголок строгой ступенчатой формы усыпальницы. Оля, покраснев, поправила бант.

Рома Мишин и Илья Васин, как обычно, углубились в идеологический диспут, теперь уже на ходу.

– Суть пионерства – в активном строительстве коммунизма! – горячо шептал Рома, размахивая рукой и чуть не задев прохожего. – Не просто значки носить!

– Суть – в верности идеалам Ильича! – настаивал Илья, спотыкаясь на слове. – В понимании его учения! Без этого строительство – пустое!

Их спор, тихий, но страстный, создавал свой собственный фон в общем гуле колонны.

Максим Степанов шел молча, как и прежде. Но теперь его внимательный взгляд был устремлен не на витрины, а на булыжники под ногами, на стыки плит, на старые, истертые временем и миллионами ног камни площади. Казалось, он читал по ним какую-то тайную летопись города.

Валера Федоренко, переполненный восторгом, гордостью и неукротимым желанием действовать, решил, что простого шага ему недостаточно. Его охватил порыв маршировать. Как настоящий солдат на параде! На Красной площади! Перед Мавзолеем! Он выпрямился, подбородок вверх, руки резко согнул в локтях, начал высоко поднимать колени, стараясь попасть в несуществующий ритм барабана.

– Раз-два! Раз-два! – выкрикивал он себе под нос, сосредоточенно хмуря брови.

Поначалу это выглядело забавно, но безобидно. Однако энтузиазм Валеры, как всегда, опережал его координацию. Увлекшись, он слишком высоко занес ногу для очередного «раз», потерял равновесие и, пытаясь его восстановить, резко опустил каблук… прямиком на пятку вожатого, шедшего чуть впереди и слева. Молодой паренек, сосредоточенно смотревший вперед, на Мавзолей, не ожидал подвоха. Он вскрикнул от неожиданной боли и неловкости, споткнулся, сделал несколько неуклюжих шагов вперед и… уронил свой собственный пионерский значок, который, видимо, расстегнулся, что осталось незамеченым.

Наступила микроскопическая пауза. Все замерли: дети в колонне, вожатые, сам ошарашенный вожатый, потиравший ушибленную пятку. Даже туристы оторвали взгляд здания исторического музея, удивленно глядя на металлическую звездочку у своих ног.

– Ой! – вырвалось у Валеры, его лицо мгновенно побагровело от стыда и ужаса. Все его маршевое рвение испарилось. – Простите! Я сейчас!

Он бросился вперед, как торпеда, едва не сбив с ног двух своих же одноклассников, и ринулся к месту падения значка, где стояли растерянные туристы.

– Извините! Простите! Значок! Мой… нет, его! – лепетал он, и начал суетливо расталкивать ноги туристов, пытаясь найти драгоценную потерю в щелях между булыжниками.

Таня и Лена, наблюдавшие эту сцену, не выдержали. Сдавленный смешок перерос в звонкий, неудержимый хохот. Они прикрыли рты руками, но плечи их предательски тряслись.

Витя Мицкевич не упустил момента. Он подскочил к месту действия, где Валера, уже на четвереньках, с отчаянным видом шарил руками по мокрой брусчатке, и громко, на всю площадь, провозгласил с неподражаемой иронией:

– Пионер – всем ребятам пример, а вожатым – кошмар! Вот это я понимаю, активность!

Общий смех, уже не сдерживаемый, прокатился по детской колонне. Даже некоторые вожатые не смогли удержать улыбок. Председатель дружины сурово нахмурился, но в глазах его мелькнуло что-то похожее на смешинку. Пострадавший вожатый, наконец отыскавший свой значок, был багров от смущения и гнева.

– Федоренко! – рявкнул он, прикрепляя значок обратно с дрожащими от ярости руками. – Марш в строй! Сию же минуту! И чтоб ноги твоей больше не было в радиусе метра от меня! – Он шикнул на смеющихся: – Тише! Позорище! Идем дальше! Быстро!

Валера, весь красный, с вымазанными в грязи коленками, но счастливый, что нашел значок, пулей вернулся в строй, стараясь затеряться среди товарищей. Таня и Лена, все еще потихоньку хихикая, отворачивались, когда он проходил мимо. Витя Мицкевич одобрительно хлопнул его по плечу:

– Молодец, Федоренко! Внес элемент неожиданности! Запомнят!

Колонна, немного расстроенная этим инцидентом, но все еще преисполненная важностью момента, двинулась дальше. Брусчатка Красной площади была уже под ногами. Весенний ветерок трепал алые галстуки, нес запах влажной земли, тополиных почек и далекого, едва уловимого дыма. Шаги теперь отдавались по-иному – глуше, весомее. Они шли к Мавзолею. К сердцу эпохи. К тому, что для Саши Камнева должно было стать воплощением веры, но уже отбрасывало на его душу первую, едва уловимую тень.

Они поднялись по невысоким, широким ступеням, полированным миллионами подошв. У входа, под строгим взглядом почетного караула солдат в шинелях, им еще раз шепотом напомнили о тишине и порядке. Предчувствие чего-то необыкновенного, почти мистического, сжало детские сердца. Даже Витя Мицкевич притих, а Валера Федоренко перестал оглядываться на свои запачканные колени.

Полумрак. Густой, бархатистый, вязкий. Он обволакивал сразу, как вода, заставляя глаза напряженно вглядываться. После яркого майского дня снаружи казалось, что они спустились глубоко под землю. Воздух был прохладным, почти холодным, и пахло камнем – гранитом, лабрадоритом, мрамором. Запах был чистым, но безжизненным, как в пещере или в огромном, давно запертом сундуке. Тишина стояла абсолютная, звенящая. Лишь едва слышный шорох их собственных шагов по темно-красному ковру, ведущему вглубь, да сдержанное дыхание нарушали эту гробовую неподвижность.

Они двигались медленно, гуськом, вдоль перил. Глаза постепенно привыкали к полумраку.

В центре небольшого, невероятно строгого зала, освещенного таинственным, приглушенным светом сверху, лежал в стеклянном саркофаге Владимир Ильич Ленин.

Саша Камнев, шедший в середине колонны, почувствовал, как рука сама сжала руку Кирилла Белова, шедшего впереди. Колючий холодок пробежал по спине. Это было не то, что он ожидал. Не "дедушка Ленин" с добрыми глазами с портретов в Музее. Не символ.

Это был мертвец.

Тело, аккуратно уложенное в склепе, под стеклом, в полумраке. Лицо было восковым, неподвижным, неестественно освещенным. Маленькая фигура в темном костюме казалась хрупкой, почти кукольной. Пуленепробиваемый саркофаг не делал картину менее жуткой; он лишь подчеркивал искусственность, законсервированность этого сна. Саркофаг стоял на возвышении, окруженный невысокими перилами, создавая ощущение сцены или алтаря в этом подземном храме. Черно-красные стены из полированного камня поглощали свет и звук, усиливая ощущение погружения в склеп, на кладбище. Это был не памятник жизни, а памятник смерти. Вечной, застекленной, вывернутой на показ.

Кирилл Белов, чью руку сжимал Саша, замер, завороженный. Его глаза, широко раскрытые, отражали тусклый свет саркофага. На его лице было чистое, почти религиозное благоговение. Он смотрел не на мертвеца, а на Икону. На Миф.

Витя Мицкевич, шедший за Сашей, не выдержал гнетущей тишины. Он наклонился к уху Саши, его шепот прозвучал как артиллеристский залп в этой тишине:

– Смотри-ка, дедушка… спит крепко. Никакая перестройка не разбудит…

Вожатый, шедший рядом, резко, беззвучно шикнул, бросив на Витю уничтожающий взгляд. Витя сморщился и притих.

Максим Степанов, позади, смотрел не на саркофаг, а вверх, на герб СССР, выложенный из темного камня на стене над входом в следующий зал. Серп и молот, обрамленные колосьями, казались здесь, в этом полумраке, не символом могущества, а тяжелой, каменной печатью. Его лицо было бесстрастным, лишь легкая брезгливость тронула уголки губ. Ему было скучно. Слишком тихо. Слишком мертво.

Игорь Новиков и Витя Гришин, впереди Кирилла, перешептывались, не сводя глаз с освещенной фигуры.

– Настоящий… – с придыханием прошептал Игорь. – Основатель…

– Величайший… – кивнул Витя Гришин, стараясь вложить в шепот как можно больше пафоса. – Дух его… тут… – Он опять ткнул себя в грудь.

Валера Федоренко, забыв и про смех, и про грязь на коленках, смотрел широко открытыми глазами. Но в его взгляде не было страха, как у Саши, и не было благоговения, как у Кирилла. Была гордость. Глубокая, искренняя, детская гордость. За страну. За людей. За то, что он, Валера Федоренко, пионер, стоит здесь. Ему вдруг страстно захотелось стать взрослым, сильным, умным. Чтобы приносить пользу. Чтобы быть достойным этого. Его рука непроизвольно сжалась в кулак.

Гена Беляев шел степенно, его доброе лицо было сосредоточено и торжественно. Он смотрел на саркофаг с тем же уважением, с каким смотрел бы на могилу героя. Для него это был акт памяти. Почтительности. Он чувствовал тяжесть истории, лежащей перед ним, и принимал ее всей душой.

Рома Мишин и Илья Васин, сзади, не могли удержаться даже здесь. Они спорили, их шепот, как жужжание раздраженных шмелей, нарушал тишину.

– Видишь, технология сохранения… – шептал Рома, указывая глазами на саркофаг. – Достижение науки! Вот что значит советская мощь!

– Не в технологии дело! – горячо, но тихо парировал Илья. – В значении! В символе! В том, что он здесь, с нами! Его дух!

– Дух не нуждается в холодильнике! – фыркнул Рома, чуть громче. Ближайший вожатый обернулся и сделал предупреждающий жест. Спор затих.

Девочки – Таня, Лена, Оля – шли, прижавшись друг к другу. Их лица были бледны от волнения и полумрака. Они смотрели на восковое лицо с тихим ужасом и странным почтением. Таня крепко держала Лену за руку. Оля прикусила губу. Банты их казались призрачно белыми в этом сумраке.

Саша Камнев не мог оторвать глаз. Страх, холодный и липкий, поднимался из живота, сжимая горло. Этот восковой лик под стеклом… Эти маленькие, аккуратно сложенные руки… Этот полумрак склепа… Это была не жизнь, завещанная партией. Это была смерть. Консервированная, выставленная напоказ. Идеал, превратившийся в мумию. Вера споткнулась о реальность холодного, неподвижного тела в гробу. Он чувствовал, как дрожит его рука, сжимающая руку Кирилла. Он чувствовал, как ледяная волна этого страха накрывает его с головой. Мертвец. В сердце страны. В сердце их веры. Мертвец в стеклянном гробу был зеркалом умирающей эпохи, ее застывшим, восковым предзнаменованием.

Они медленно обошли саркофаг по периметру. Камень стен впитывал их шаги, их дыхание, их мысли. Тишина давила. И вот они снова у выхода. Еще один взгляд назад – на освещенный островок с застывшей фигурой в центре каменного моря – и они шагнули навстречу свету дня.

Яркий майский свет, хлынувший снаружи, ударил по глазам, заставив зажмуриться. Воздух снова наполнился городскими звуками – гулом, голосами, скрежетом где-то вдали. Они стояли у выхода из Мавзолея к некрополю у кремлевской стены, над Красной площадью, как будто вынырнув из иного мира. Вздох облегчения, невольный, коллективный, вырвался у многих. Даже председатель дружины вытер ладонью лоб.

Точно отмечая их возвращение к жизни, к шуму, к движению, гулко, величаво пробили куранты Спасской башни. Бой колоколов, чистый и мощный, покатился по площади, заполняя пространство, смывая остатки склепного полумрака. Бам… Бам… Бам…

Они стояли, слушая, маленькие фигурки с алыми галстуками на фоне громады Кремля и бескрайности Красной площади. Они только что видели мертвое сердце эпохи. Теперь они слышали живой, бьющийся пульс страны. Но в этом бое курантов, таком знакомом и таком московском, взрослому слуху слышался уже не только отсчет времени, но и отсчет уходящей эпохи.

– Отряд! Направление – станция метро «Площадь Революции»! Шагом марш! Соблюдать порядок и дисциплину!

Они тронулись вниз по ступеням Мавзолея, назад, к бурлящей жизни Красной площади, но теперь они были другими. Алые галстуки по-прежнему ярко алели, значки сверкали на солнце, но внутри каждого что-то сдвинулось, переоценилось. Торжественность церемонии в музее смешалась с леденящим полумраком усыпальницы, создавая странный, двойственный настрой.

Кирилл шел рядом с Сашей, его пальцы то и дело касались шелковистой ткани галстука, потом гладили холодный металл значка. На его лице сияла чистая, неомраченная гордость.

– Видел, Камнев? – прошептал он, его глаза сияли. – Самого! Настоящего! Это же… это же на всю жизнь! – Его восторг был таким искренним, таким детским, что даже сквозь собственный холодный комок в горле Саша почувствовал что-то теплое. Он лишь кивнул, не находя слов. Образ воскового лица под стеклом, маленьких, сложенных рук, стоял перед его глазами ярче, чем портреты в музее. Мертвец. Слово отдавалось эхом в пустоте его прежней веры. Он молчал, чувствуя, как легкая дрожь все еще пробегает по ногам.

– Эх, сейчас бы мороженого! – громко вздохнул Витя Мицкевич позади них, пытаясь вернуть привычную легкость. – После такого напряжения – самое то! «Пломбир» в вафельном стаканчике! – Он облизнулся, нарочито громко. Его шутка была как спасательный круг, брошенный в воду тяжелых мыслей.

– Да! – тут же подхватил Валера, уже оправившийся и от падения значка вожатого, и от гробовой тишины Мавзолея. Его энергия била ключом. – И газировки! «Буратино»! – Он попытался затянуть гимн, но тут же споткнулся на словах: «Взвейтесь кострами… э-э… синие…» – и замолчал, смущенно хихикнув. Таня и Лена фыркнули в ответ.

Игорь Новиков и Витя Гришин, шагая чуть впереди, снова мерялись значимостью.

– Я, считай, салютовал ему лично! – заявлял Игорь, кивая назад, к ступеням Мавзолея. – Самому Ильичу! Вот так! – Он резко вскинул руку в пионерском приветствии, чуть не задев прохожего.

– А я духом ближе был! – парировал Витя Гришин, снова тыча себя в грудь. – Чувствовал его заветы! Прямо тут, сердцем! Я, наверное, буду комсомольским вожаком! – Игорь презрительно сморщил нос.

Гена Беляев шел степенно, его доброе лицо было задумчивым. Он заметил, что у Лены значок чуть перекосился на фартуке.

– Дай-ка поправлю, – мягко сказал он, остановившись на секунду. Его большие, надежные руки аккуратно поправили застежку. – Вот так, ровненько. Теперь красавица-пионерка. – Лена улыбнулась ему с благодарностью, чуть покраснев.

Рома Мишин и Илья Васин, как всегда, углубились в спор, но теперь их тон был менее категоричным, будто тень Мавзолея слегка приглушила пыл.

– Главное – наследие, – настаивал Рома, размахивая рукой. – Как он управлял, как мыслил! Наука управления!

– Главное – идея! – шептал Илья, оглядываясь, не слышит ли вожатый. – Мировая революция, справедливость! Без идеи наука – ничто!

Их шепот, как назойливые мухи, жужжал на краю общего гула колонны и городского шума.

Максим Степанов шел молча, но теперь его наблюдательный взгляд скользил не по брусчатке, а по людям. По прохожим, спешащим куда-то по своим делам. По лицам, отражавшим обыденную жизнь большого города. Его лицо было непроницаемым, но во взгляде читался вопрос: как эта обыденность сочетается с тем, что они только что видели под гранитными сводами?

Колонна, свернув с Красной площади, двигалась обратно по площади Революции, к знакомому зданию Музея Ленина и дальше, к вестибюлю метро. У газетного киоска, мужчина в сером плаще листал свежий номер «Правды». Ветер шевельнул страницу, и несколько слов мелькнули крупным шрифтом: «…процесс перестройки…», «…гласность…». Мужчина покачал головой, что-то негромко буркнул себе под нос и сунул газету под мышку. Дети, увлеченные своими галстуками и значками, не прочитали заголовков. Но взрослый взгляд уловил в этом качании головы, в этом бурчании, зерно сомнения, редкое еще в 1987-м, но уже пробивающееся сквозь толщу официального оптимизма.

В метро, у знаменитых бронзовых фигур революционных солдат, матросов и рабочих, украшавших платформу, кучка взрослых оживленно о чем-то спорила. Обрывки фраз долетели до колонны:

– …а мясо говорят, опять по талонам с нового месяца…

– …это ж сколько можно? Реформы реформами, а в магазинах – шаром покати…

– …да ладно тебе, все наладится, Горбачев же взялся…

– …взялся… а очередь за колбасой длиннее, чем к Мавзолею…

Дети прошли мимо, не вникая в смысл. «Талоны», «колбаса», «реформы» – это были слова из мира взрослых, скучного и непонятного. Валера Федоренко только криво усмехнулся:

– Колбасы хотят… А мы Ленина видели! Вот это да!

Знакомые бронзовые фигуры – матрос с гранатой, пограничник с собакой, студентка с книгой – встречали их, немые свидетели уходящего дня и уходящей эпохи. Председатель дружины остановил колонну.

– Молодцы, пионеры! – сказал он, и в его голосе снова появились ноты утренней торжественности, но теперь они звучали чуть натужно. – Сегодня вы совершили важный шаг. Вы поклялись быть достойными. Вы удостоились великой чести. Помните этот день! Несите звание пионера с честью!

Где-то там, в гранитной глубине, лежал восковой вождь. А здесь, сейчас, были просто дети, уставшие, взволнованные, счастливые и немного растерянные, с новыми алыми галстуками на груди. Они ехали домой. В свой далекий, спальный район, где пахло рекой, где были их дворы, их игры. Строгино – их королевство детства, казавшееся сейчас таким далеким и таким надежным укрытием от всех мертвецов в мавзолеях и тревожных шепотов взрослых. Эпоха трещала по швам, а они думали о мороженом и о том, как покажут значки родителям. Детство и история шли рядом, еще не понимая, что их пути вот-вот разойдутся.

Глава 1

Рассвет пятницы 28 марта 2025 года вполз в кабинет Валерия Федоренко, как стыдливый вор, не решившийся включить свет. Сквозь щели пыльных жалюзи пробивались жидкие лучи, скорее напоминающие протухший лимонад, чем солнечный свет. Воздух висел тяжело и неподвижно, пропитанный ароматами старого ковра, дешевого дезинфектора и чего-то неуловимо кислого – будто бы в углу тихо умирал забытый бутерброд с колбасой. Сам Валерий сидел за столом, уперев лоб в прохладное стекло монитора, и ощущал, как его черепная коробка методично раскалывается изнутри старательной рукой какого-то невидимого дровосека. Каждый удар сердца отдавался в висках глухим гулом церковного колокола, звонившего по его собственному здравомыслию.

Во рту царило беззаконие и запустение. Язык, толстый, ватный и совершенно непослушный, словно оброс бархатной плесенью неведомого происхождения, лежал во рту мертвым грузом. Вкус был столь же изысканным, как если бы ему предложили пожевать старый, пропитанный потом и бензином, армейский носок, найденный на дне рюкзака после десятилетнего забвения. Глаза, красные и воспаленные, словно у кролика, попавшего под раздачу в химической лаборатории, отказывались фокусироваться на мигающем курсоре пустого экрана. В ушах стоял непрерывный, назойливый звон – точь-в-точь как если бы внутри его головы застрял трамвай, отчаянно скрежеща колесами по кривым рельсам старого депо и периодически давая пронзительный гудок прямо в мозг.

– Черт бы побрал вчерашний "Юбилейный"! – хрипло пробормотал Федоренко, пытаясь оторвать голову от стекла. Это вызвало новый приступ тошноты, волной подкатившей от самого желудка к горлу. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал липкий холодный пот. – И того идиота, что его купил… – добавил он уже тише, понимая, что этим идиотом был он сам.

За дверью кабинета внезапно заурчал и захлюпал кофейный автомат. Сладковато-горький, обманчиво притягательный аромат свежесмолотых зерен просочился сквозь щели, как насмешка. Валерия скрутил новый, еще более сильный спазм. Он застонал, откинувшись на спинку кресла, которое жалобно заскрипело под его весом. Грудь сдавило невидимыми тисками, дыхание стало поверхностным и частым. Руки, лежавшие на коленях, мелко дрожали, словно пытаясь отбить какой-то неведомый, сумасшедший ритм. Он уставился на потолок, покрытый паутиной трещин, напоминавшей карту неизвестной страны. Одна из трещин упорно напоминала профиль Хемингуэя, что в нынешнем состоянии казалось Валерию зловещим знаком.

– Эх, Степа Лиходеев… – прошептал он с горькой усмешкой, вспоминая булгаковского страдальца. – Да ты просто дитя неразумное по сравнению с этим…

Внезапно мир взорвался. Неистовый, оглушительный, пронзительный вой разорвал тягучую тишину кабинета. Это заливался телефон на столе, его экран яростно мигал синим светом, освещая клочья бумаг и пятно от давно пролитого кофе. Валерий вздрогнул так, что едва не свалился с кресла. Сердце бешено заколотилось, угрожая выскочить через горло. Он посмотрел на экран. "Соколов. Следственный". Бывший коллега. Тот еще подарок судьбы.

– О, боже… – простонал Федоренко, закрывая глаза. – Опять… Копаться в архивах его проклятых дел… Вспоминать, кто где стоял в том подъезде в две тысячи восьмом… Нет уж. Отдохни, дружок.

Телефон замолчал. Валерий сделал осторожный, неглубокий вдох, надеясь, что это конец. Не тут-то было. Ровно через три секунды вой возобновился с удвоенной силой и яростью. Телефон буквально подпрыгивал на столе, его вибрация гудела в такт трамваю в ушах. Казалось, аппарат сейчас взорвется от негодования.

– А-а-аргх! – рык, вырвавшийся из горла Федоренко, больше походил на предсмертный хрип раненого зверя, чем на человеческий звук. Он швырнул ручку, которая со звоном покатилась по столу, и с трудом нашел в себе силы схватить трубку. – Да?! – прохрипел он, вкладывая в это слово всю накопившуюся за утро ярость, боль и отвращение ко всему миру.

В трубке воцарилась тишина, контрастирующая с только что царившим адским грохотом. Валерий слышал лишь собственное хриплое дыхание и тот самый трамвай, неумолчно гудящий в его черепе. Потом – голос. Голос говорил что-то. Федоренко нахмурился, его похмельный мозг с трудом цеплялся за смысл.

– …Да, – буркнул он в ответ, бровь непроизвольно поползла вверх. –Ну… да, знаю. Конечно знаю. – Голос его был хриплым, но в нем проскользнуло недоумение. Его пальцы, все еще дрожавшие, сжали пластиковую трубку так, что она жалобно затрещала.

Тишина в трубке стала густой, тягучей, как патока. Валерий уставился на пятно кофе на столе, которое внезапно стало напоминать очертания зловещего острова. Внезапно, без всякого перехода, его охватил ледяной холод. По спине пробежали мурашки, сменившие липкий пот. Лицо, еще секунду назад пылавшее от похмельного жара и раздражения, резко побелело, став землистым, как глина. Челюсть отвисла. Глаза, широко раскрытые, уставились в пустоту перед собой, но видели что-то совсем иное, страшное и неотвратимое.

– К-как?.. – выдохнул он, и это был не голос, а шелест сухих листьев. Звон в ушах внезапно стих, сменившись оглушительной, звенящей тишиной. Мир сузился до точки – до голоса в трубке.

Голос говорил снова. Монотонно, без пауз, как заведенный. Валерий не слышал слов. Он видел лишь вспышки света за закрытыми веками. Его пальцы, все еще сжимавшие трубку, онемели. Губы шевелились беззвучно.

– …Ран… – выдавил он наконец, словно кашлянул. – …Понял… – Голос сорвался. Он сглотнул ком, вставший в горле. Веки судорожно задрожали.

Пауза. Длинная. Вечность.

– …Да… – прозвучало наконец. Голос был глухим, пустым, доносящимся словно из глубокого колодца или склепа. – …Спасибо… – добавил он автоматически, без всякого смысла.

Он не положил трубку. Он просто разжал пальцы. Аппарат с глухим стуком упал на стол, подпрыгнул и замер. Воющий звук разъединения прозвучал как последний аккорд. Тишина, навалившаяся следом, была уже иной – тяжелой, гнетущей, абсолютной. Он больше не чувствовал похмелья. Не потому, что прошло. Потому что стало неважно. Валерий откинулся на спинку кресла, которая снова жалобно заскрипела. Он закрыл глаза. Перед ними, на черном фоне, плясали огоньки. Трамвай в голове замолчал.

Он сидел так минуту. Или час. Время потеряло смысл. Потом, без рывка, плавно, как автомат, он наклонился вперед. Дрожь в руках исчезла. Пальцы, холодные и уверенные, нашли телефон на столе. Подняли его.. Большим пальцем он листал контакты. Мелькали имена, должности, прозвища… Он нашел нужное. Палец завис над кнопкой вызова на долю секунды. Потом нажал. Твердо.

За окном завыл ветер, гоняя по асфальту прошлогодние листья и пустые пакеты. Март цеплялся за жизнь, но дыхание апреля уже чувствовалось в этом сыром, тоскливом холоде. Валерий поднес трубку к уху, слушая длинные, мерные гудки.

***

Кабинет Александра Камнева напоминал хирургический бокс: безупречно белые стены, холодный блеск стеклянного стола, стерильный воздух, пропущенный через фильтры. Даже пыль здесь, казалось, боялась осесть не по регламенту. На двери – строгая табличка:

ДИРЕКТОР ПО ВНУТРЕННЕМУ КОНТРОЛЮ И АУДИТУ

А. Д. КАМНЕВ

Сам Александр Дмитриевич сидел, откинувшись в кресле из черной эко-кожи. На экране ноутбука колыхались крошечные лица участников Zoom-совещания. Его собственное изображение передаваемое камерой казалось ему чужим: глубокие тени под глазами, резкие складки у рта, жесткая линия сжатых губ. Голос, звучавший из колонок, был его собственным – ровным, методичным, как скальпель:

– …Отклонение в три процента на этапе внедрения API недопустимо, Петр Сергеевич. Это не "погрешность", а следствие неотработанного ТЗ. Ваша команда углубилась в детали? Нет. Вы скользили по поверхности, как конькобежец по тонкому льду.

Он сделал паузу, давясь горечью кофе, остывшего еще час назад. Похоже, барриста внизу пережарил зерна – напиток отдавал гарью. "Довести до цели любой ценой", – пронеслось в голове его же собственное кредо. Цена сейчас – ком в горле и свинцовая усталость за ребрами.

Внезапно на столе, рядом с клавиатурой, вздрогнул и запел тихим вибрационным гулом смартфон. Экран осветился именем: "Федоренко В.С.". Александр едва заметно отвел взгляд от монитора. Валера? Сейчас? Брови поползли вверх, образуя две острые черточки недовольства. Легким движением пальца он перевернул телефон экраном вниз. Вибрация глухо булькнула о столешницу, словно тонущий жук. Голос Камнева не дрогнул:

– …Риск-факторы должны быть не "учтены", а предупреждены. Переделать матрицу до пятницы. Всем – спасибо.

Он выключил камеру и микрофон одним кликом. Лица в Zoom исчезли, оставив после себя мертвую тишину и пустой экран с логотипом холдинга – стилизованным шестеренкой, давящей облако. Телефон на стеклянной крышке стола снова загудел. Настойчиво. Назойливо. Как зубная боль.

– Черт, – беззвучно выдохнул Камнев.

Он поднял аппарат. Палец завис над кнопкой приема. Пять лет? Шесть? Валерий звонил только по делу. Или когда было совсем худо. Александр нажал "вызов" и поднес трубку к уху, натягивая на лицо маску бодрости. Голос звучал чуть громче, чем нужно, и неестественно ровно:

– Валер? Живой? – легкая шутливая интонация, отработанная годами. – Прости, не мог снять, рубился с аудиторами. Ты как там, крепок?

В трубке – тишина. Не пустая, а густая, тревожная. Потом хриплый выдох, будто человек на другом конце тащил что-то тяжелое.

– …Саш… – голос Федоренко был глухим, сплющенным. – Не… не очень.

Александр насторожился. Не "плохо", не "паршиво". "Не очень". Как в отчете о проваленном проекте, который стыдно показывать. Он инстинктивно выпрямился, пальцы сжали край стола:

– Что стряслось? – спросил он, отбросив бодрячок.

Еще пауза. Камнев услышал, как где-то за окном проехал грузовик – глухой гул сквозь тройные стекла.

– …Витька… – имя прозвучало как удар тупым предметом. – Мицкевич. Погиб.

Александр замер. Не дыша. Перед глазами мелькнуло: смешной паренек, корчащий рожицы на школьной сцене. "Фикус".

– Витька?.. Фикус?

Голос Валерия казался далеким, словно доносился из туннеля

– Он самый.

– Да ну на… Как?.. – голос оборвался, и наступила короткая пауза. Камнев уставился в точку на столе, потом медленно встал и подошёл к окну.

– Два дня назад, – продолжил Федоренко, будто нехотя. – На СВО. Под миномёт попал. Не сразу, ещё в госпиталь успели… но не вытянули.

– Чёрт… – прошептал Камнев. – Я и не знал, что он туда поехал. Он ведь… ну, он же не военный.

– Журналистом был. По заданию. Какой-то отчёт писал. Или репортаж. Не знаю.

Тишина повисла над линией.

– Жена уже в курсе?

– Да. Тело пока в пути. Похороны, похоже, через неделю, в следующую пятницу… на Перепечинском.

Камнев машинально сглотнул. В горле стоял ком – тот же, что мешал проглотить утренний кофе. Он перевел взгляд на экран ноутбука. На заставке сияла диаграмма успешного квартала – зеленые столбики росли вверх. Идиотизм.

– Понял, – сказал он, и его собственный голос прозвучал чужо, сухо, деловито. – Надо… всех собрать. Кто сможет.

– У меня… не все номера, – хрипнул Федоренко.

– Давай координируй кого можешь ты, – Александр говорил четко, как на планерке. – Кого смогу – я. Гришина, Белова… Мишина. Сообщи детали, когда будут.

– Ладно… – в трубке послышался еще один тяжелый вдох. – Позже.

Связь прервалась. Камнев медленно опустил телефон на стол. Экран погас. Он сидел неподвижно, глядя сквозь стеклянную стену кабинета на небо – серое, низкое, давящее. Где-то там, за облаками, летел гроб с телом парня, который когда-то смешил их всех до слез.

Рука сама потянулась к мышке. Курсор ожил, тыкаясь в иконку отчета. Александр щелкнул. На экране поплыли столбцы цифр, графики, красные и зеленые маркеры. Он уставился на них, но видел только черную рамку гроба и лицо Валерия в телефонной трубке – серое, как пепел.

"Довести до цели любой ценой", – снова пронеслось в голове. Но какой ценой оплачивались эти похороны? И кому теперь предъявлять претензии по качеству?

Он резко отодвинулся от стола. Кресло жалобно скрипнуло. За окном повалил мокрый снег – март не сдавался апрелю без боя.

***

Архив музея «Огни Москвы» походил на законсервированную эпоху. Воздух висел густой и неподвижный, пропитанный пылью веков и кисловатым запахом разлагающейся бумаги. Полутьму разрезал лишь одинокий луч от люминесцентной лампы, мерцавшей где-то под потолком. Он падал на Кирилла Белова, распластавшегося на старом диване с просевшими пружинами. Диван стонал под каждым его движением, как старый пес.

Глаза Белова были закрыты. Не сон – отключка. Бессознательный побег от серости бытия. Лицо, бледное и безучастное под слоем архивной пыли, казалось вылепленным из воска. Рука свесилась с дивана, пальцы почти касались пола, уставленного картонными коробками. На них чернели кривые буквы: «Переписка райкома. 1987-89».

Тишину взорвал телефон. Резкий, пронзительный, как сигнал тревоги в усыпальнице. Звук бился о стеллажи, заставленные папками, и возвращался жалобным эхом.

Кирилл не шевельнулся.

Звонок оборвался. Наступила звенящая пауза. Пылинки, взметнувшиеся в воздух, медленно оседали на его взъерошенные волосы, на потертую куртку.

Телефон завыл снова. Упрямо. Назойливо.

Медленно, как под водой, Белов приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, лишенным фокуса. Он уставился в серый потолок, покрытый паутиной и трещинами. Потом, с трудом оторвав голову от жесткого валика дивана, потянулся к карману рваных джинс. Движения были вялыми, лишенными энергии. Вытащил смартфон. Экран светился именем: «Саша Камнев».

Кирилл щелкнул ответ, не меняя позы. Поднес аппарат к уху. Голос его прозвучал низко, хрипло, сонно, словно сквозь вату:

– Да…

В трубке зазвучал голос – ровный, деловой, но с металлической ноткой под слоем усталости. Белов слушал, глядя на луч света, где плясали миллионы пылинок. Его лицо оставалось каменным. Лишь веки чуть опустились, прикрывая пустоту в глазах.

– …понял, – пробормотал он в ответ. Одно слово. Плоское, как доска.

Голос в трубке говорил еще что-то. Кирилл молчал. Слушал. Пыль оседала на его ресницах.

– …Гришина? – повторил он монотонно вопрос, который, вероятно, только что прозвучал. Он медленно перевел взгляд на коробку с надписью «Фотографии. Пионерлагеря. 1975-85». – Ладно. Позвоню.

Он не сказал «Хорошо», «Обязательно» или «Сейчас». Просто «Ладно». Без интонации. Без обещания.

Связь оборвалась. Белов не сразу убрал телефон от уха. Потом опустил руку. Смартфон мягко шлепнулся на пыльный пол у дивана. Он не потрудился его поднять.

Кирилл перевел взгляд обратно на потолок. На паутину в углу. На мерцающую лампу, которая вот-вот должна была погаснуть. Лицо его оставалось неподвижным. Ни тени печали, ни гнева, ни удивления. Только тяжелая, всепоглощающая апатия, накрывшая его, как саван. Новость о смерти Виктора Мицкевича утонула в этой пустоте без следа. Он лежал неподвижно, среди коробок с чужими воспоминаниями, и смотрел в серый потолок своего личного архива. Время текло сквозь него, как сквозь сито, не оставляя следа.

***

Гараж Максима Степанова пах жизнью, перемолотой в труху: едкий коктейль машинного масла, старой резины, ржавчины и пыли, застоявшейся за десятилетия. Воздух был густым, маслянистым, им было трудно дышать. В центре этого хаоса, на верстаке, покрытом пятнами неизвестного происхождения и царапинами, лежало нечто, напоминавшее инопланетного паука с переломами лап – старый советский пылесос «Ракета». Его корпус был снят, обнажив клубок проводов, засаленный мотор и мешок для пыли, похожий на выпотрошенное легкое курильщика со стажем.

Сам Максим стоял над ним, согнувшись. В руках – ржавые плоскогубцы с откушенными краями. Рукава закатаны, обнажая жилистые предплечья, покрытые сетью мелких шрамов и синих татуировок-надписей, выцветших до неразборчивости. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с масляной копотью. Он сосредоточенно ковырялся в недрах мотора, ворча под нос что-то непечатное.

– …Ну и залипуха же ты, мать твою… – бормотал он, пытаясь подцепить оторвавшийся контакт. – Хрясь тебе по фанерам, сволочь…

Из старенького транзисторного приемника на полке лился шипящий поток новостей: что-то про курс доллара, про ремонт дорог, про весенний паводок. Максим не слушал. Его мир сузился до злосчастного контакта и жужжания слишком рано, не по сезону, проснувшейся мухи, назойливо бившейся о лампочку под потолком. Жужжание сливалось с гулом в его собственной голове – привычным гулом усталости, разочарования и тихого, глухого гнева на всю эту хреновину под названием жизнь.

Внезапно жужжание мухи перекрыл другой звук – визгливый, пронзительный, как сирена. Это залился его телефон, валявшийся среди гаечных ключей и обрезков проволоки. Экран, покрытый жирным отпечатком, светился именем: «Валерий Ф.».

Максим даже не повернул голову.

– Валера… – буркнул он в пространство, будто ожидая, что звонок сам прекратится от такого обращения. – Не до тебя, браток…

Телефон не унимался. Он вибрировал, подпрыгивал на верстаке, угрожая свалиться в ведро с масляной ветошью.

– А-а-а, блин! – Максим швырнул плоскогубцы. Они со звоном ударились о металлический верстак и покатились вниз. Он вытер руки о засаленные джинсы, оставив новые черные полосы, и с раздражением схватил телефон. – Ну?! – рявкнул он в трубку, голос хриплый, как наждак. – Валера? Чего звонишь?

В трубке – не бодрый голос Федоренко, а какая-то тяжелая, давящая тишина. Потом – хриплый вдох, будто человек на другом конце тащил вагонетку угля в гору.

– …Чего? – спросил Максим, нахмурившись. Его раздражение сменилось настороженностью. Так Валера не дышал. Даже в самые… запойные дни.

Тишина снова. Максим услышал лишь шипение помех и далекий гул своего приемника. Его пальцы, державшие телефон, непроизвольно сжали пластик. Суставы побелели.

– …Кто? – спросил он резко, хотя, казалось, еще не понял. – Мицкевич? Витька?..

Его голос сорвался на последнем слоге. Он замер. Совсем. Рука с телефоном застыла на полпути к уху. Взгляд, только что яростно сверливший внутренности пылесоса, уставился в пустоту перед собой.

– …Как?.. – выдохнул он. Не вопрос. Констатация. Звук вышел тихим, сдавленным, чужим.

Он стоял неподвижно. Пальцы намертво вцепились в телефон. В гараже стало тихо. Даже муха замолчала. Даже приемник шипел тише. Только кровь гудела в ушах – тот самый трамвай, что с утра гудел у Федоренко.

– …Да, – проскрипел он наконец. Голос был сухим, как ржавчина. – Понял. – Он медленно перевел взгляд на пылесос. На его разобранный, жалкий остов. – Понял.

Связь прервалась. Максим не сразу опустил руку. Потом медленно, будто рука весила центнер, убрал телефон. Швырнул его обратно в кучу инструментов. Он не смотрел на него.

Он уставился на «Ракету». На оборванный контакт, который он так и не починил. Пылесос лежал мертвым, бесполезным куском пластика и металла. Максим потянулся к плоскогубцам, валявшимся на полу. Поднял их. Вес знакомого инструмента в руке был единственной реальностью.

Он снова наклонился над верстаком. Снова уперся пальцами в холодный металл мотора. Но пальцы не слушались. Они дрожали. Мелко, противно.

– …Хрен с тобой, – прохрипел он пылесосу, но голос сорвался. Он с силой сжал плоскогубцы, пытаясь заставить дрожь уйти. Бесполезно.

За окном гаража проехала машина, забрызгав грязью ржавый металл двери. Где-то там, в другом городе, где шла война, был мертв Фикус. А здесь, в гараже, стоял Максим Степанов, смотрел на сломанный пылесос и чувствовал, как что-то тяжелое и холодное, как гаечный ключ, сдавливает ему горло. Он сглотнул. Звук был громким в тишине гаража.

– …Надо будет паяльник найти, – пробормотал он в пустоту, хватаясь за рутину, как за спасательный круг. Но пальцы все еще дрожали. И контакт так и оставался оборванным.

***

Офис "ТехноСинерджи" гудел, как растревоженный улей. Открытое пространство третьего этажа было залито холодным светом LED-панелей, отражавшимся в бесконечных стеклянных перегородках. Воздух вибрировал от гулкого многоголосья, стука клавиатур, звона стаканов и шипения кофемашины, источающей гипнотический аромат свежеобжаренных зерен. Именно у этого оазиса бодрости, пытаясь оживить свой утренний мозг чашкой "американо с двойной порцией", стоял Игорь Новиков.

Он оживленно жестикулировал перед двумя коллегами, его лицо озаряла привычная, чуть лукавая улыбка. В руке он держал не только стаканчик, но и смартфон, на экране которого мелькали новости спорта.

– …и я тебе говорю, Петрович, – голос Игоря звенел энергией, перекрывая офисный гул, – этот трансфер – чистый пиар! Заплатили за имя, а отдачи ноль! Он же вчера, как сонная муха, бегал! А наш-то, наш… – Он сделал паузу для эффекта, поднося стакан ко рту.

Внезапно его телефон, который он держал в той же руке, что и кофе, завибрировал и запел – настойчиво, пронзительно, перебивая его же речь. Игорь вздрогнул, чуть не расплескав горячий напиток. На экране горело имя: «Федоренко Валерик».

– Опа! – Игорь скомандовал коллегам палец вверх, сигнализируя «минуточку». Его улыбка не исчезла, лишь стала чуть более дежурной. Он ловко перехватил телефон, отойдя от кофемашины к ближайшей стеклянной стене, за которой копошился город. – Валера! – воскликнул он в трубку, голос нарочито громкий и радостный, чтобы перекрыть шум. – Ты живой? Какими судьбами? Лет пять не звонил! Что, заскучал по офисному гвалту? – Он усмехнулся, глядя вниз на крошечные машины.

Пауза в трубке была недолгой, но ощутимой. Не та тишина, что предвещает шутку или бодрую новость. Она была плотной, тяжелой. Улыбка на лице Игоря замерла, превратившись в застывшую маску вежливости. Глаза, только что искрящиеся азартом футбольного спора, потеряли блеск.

– …Серьезно? – спросил он уже тише. Его голос потерял всю прежнюю легкость, став плоским, как столешница. Оживленная жестикуляция прекратилась. Свободная рука непроизвольно сжалась в кулак, костяшки пальцев побелели. Он отвернулся от стеклянной стены, от города, спиной к офисному пространству, будто пытаясь отгородиться. – …Мицкевич? Витька?.. – Имя прозвучало как эхо в пустой комнате.

Он слушал. Слушал молча. Его взгляд упал на пол, на идеально чистый, блестящий линолеум, но видел он, вероятно, не его. Лицо Игоря стало неподвижным, маска вежливости треснула, обнажив внезапную усталость и растерянность. Легкий румянец от кофе и спора сбежал со щек, оставив бледность.

– …Блин, – выдохнул он наконец. Одно слово. Короткое, тусклое, лишенное привычной эмоциональной окраски. В нем не было ни ужаса, ни отчаяния. Была констатация. Груз. – …Ну, понял. – Он кивнул, будто собеседник мог его видеть. – …Давай. Держи в курсе. Когда… когда будет известно точнее.

Еще секунда молчания. Игорь не пытался заполнить его шуткой или вопросом. Он просто стоял, сжимая телефон и остывший стаканчик кофе.

– Ладно, Валер. Бывай, – сказал он быстро, почти резко, и нажал кнопку отбоя раньше, чем мог бы прозвучать ответ.

Он опустил руку с телефоном. Не сразу повернулся обратно к офису. Стоял, глядя в глухую стеклянную стену, в свое бледное отражение. Шум open-space – гул голосов, смех из соседнего куба, шипение кофемашины – накатил на него с новой силой, но теперь он казался Игорю чужим, назойливым, бессмысленным. Запах кофе вдруг стал приторным, тошнотворным.

Он сделал глоток из стаканчика. Кофе был уже почти холодным, горьким. Игорь поморщился и резко поставил стакан на ближайший столик, чуть не опрокинув его. Затем он повернулся, пытаясь вернуть на лицо привычную легкость. Но улыбка получилась кривой, натянутой. Он ловил на себе вопросительные взгляды коллег, ожидавших продолжения футбольного спора.

– …Да так, – махнул он рукой, не глядя им в глаза, голос звучал глухо, как из бочки. – Старый друг… дела. – Он отвернулся, сделав вид, что его срочно вызывает монитор. – Продолжим потом, ладно? Там… отчет горит.

Он сел за свой стол, уставившись в экран ноутбука. На нем была открыта таблица с цифрами, но Игорь их не видел. Игорь машинально потянулся к нижнему ящику стола, где среди папок лежала маленькая коробочка – плата для редкого японского усилителя 80-х. Он коснулся ее уголка, но не открыл ящик. Просто сидел, глядя в мерцающий экран, где зеленые и красные ячейки сливались в серое, бессмысленное пятно. Шум офиса бился о него, как волны о камень, но внутрь не проникал.

***

Домашний офис Виктора Гришина был кричащим манифестом успеха, который слегка задохнулся в собственной пыли. Массивный дубовый стол (подделка "под антик"), заваленный проводами, ноутбуком с тремя мониторами и бумагами. На краю – дорогая фарфоровая кружка с позолотой (подарок "от партнеров") и массивная золотая печатка с затейливым вензелем, брошенная рядом, как ненужный болт. Стеклянная полка за спиной ломилась от пыльных статуэток "на удачу" и коробок от гаджетов, которые явно никогда не использовались. Воздух пах озоном от работающего сервера под столом, дорогим, но пыльным ковром и… едва уловимым затхлым запахом одиночества.

Сам Гришин, в бархатном халате поверх дорогой пижамы (купленной по скидке), сосредоточенно тыкал пальцем в клавиатуру. На экране мигали строки кода. Он бормотал себе под нос, вполголоса, с важным видом знатока, вещающего невидимой аудитории:

– …Вот видите? Без профессионального RAID-массива тут даже нечего ловить! У меня дома, кстати, стоит система на сорок терабайт… Да, дорого, но зато…

Звонок смартфона разрезал его монолог. Не мелодия – резкий, визгливый сигнал тревоги. На экране: «Белов К.О.». Гришин поморщился, как от внезапного сквозняка. Кирилл? Этот мямля?

Он снял очки в массивной оправе, протер пальцами переносицу, оставив красноватый след, и с явным неудовольствием взял трубку. Голос его обрел привычную менторскую, слегка брезгливую интонацию:

– Кирилл? – протянул он, подчеркнуто медленно, давая понять, что отвлекается от дел мирового значения. – Ты? Чего там? Папаша твой опять вину заливает? Или архив прогнил окончательно?

Пауза в трубке была долгой. Тишиной, в которой слышалось лишь поверхностное дыхание Белова. Гришин нетерпеливо постучал ногтями по столу рядом с золотой печаткой. Тик-так. Тик-так.

– …Ну? – цыкнул он. – Я жду. Время – деньги, Кирилл. Не у всех оно валяется в пыльных коробках.

Голос Белова донесся глухо, монотонно, словно читал по бумажке:

– …Позвонил Саня Камнев. Фикус. Погиб на СВО.

Гришин замер. Палец с печаткой застыл в воздухе. Его взгляд скользнул мимо мониторов, упершись в пыльную статуэтку "бизнесмена на взлете". Лицо не дрогнуло. Ни тени шока. Только легкое, едва заметное подергивание века. Он медленно опустил печатку на стол. Золото глухо стукнуло о дерево.

– …Мицкевич? – повторил он, как бы проверяя имя. – Фикус? Тот, что в журналисты подался? – Его тон не изменился. Остался ровным, аналитическим. – Ну… бывает. – Он сделал микроскопическую паузу. – Война же. СВО. Риски профессии.

Он сказал это так, будто комментировал сводку новостей за завтраком. Без эмоций. Констатация факта. Как о сломанном принтере.

В трубке повисло молчание. Густое, неловкое. Гришин услышал, как где-то в квартире гудит холодильник.

– …Ты позвонишь Мишину? – спросил наконец голос Белова, все так же безжизненно.

Гришин фыркнул. Коротко, презрительно.

– Роме? – Он усмехнулся одними уголками губ. – Ладно. Сообщу. Чтобы знал, куда иск о моральном вреде подавать.

Он не стал ждать ответа.

– Бывай, Кирилл. Не кисни там в своем храме молчания.

Связь прервалась. Гришин не сразу положил телефон. Он подержал его в руке секунду, два. Потом швырнул на стол рядом с печаткой. Смартфон подпрыгнул и замер.

Он не встал. Не вздохнул. Не закрыл глаза. Он просто уставился в экран монитора, где замер курсор на строчке кода. Его правая рука лежала на столе. Указательный палец начал постукивать. Быстро, нервно, без ритма. Тик-так-тик-так-тик-так. Ноготок стучал по полированной древесине рядом с золотым вензелем печатки.

– …Война же, – повторил он шепотом, глядя в мерцающий экран, но не видя кода. Видел он, кажется, другое: школьный спортзал… Фикус, корчащий рожицу перед камерой "Смены"…

Палец стучал быстрее. Тик-так-тик-так. Как метроном бессмысленности.

Он резко рванул мышку. Курсор ожил, запрыгал по экрану. Гришин щелкнул на значок браузера. Открыл вкладку с дорогими часами, которые "присматривал". Потом – сайт эксклюзивного эскорта. Прокрутил пару анкет с томными взглядами.

Палец все стучал. Тик-так-тик-так.

Он закрыл вкладки. Вернулся к коду. Уперся взглядом в мерцающие строки. Но пальцы не спешили нажимать клавиши. Они замерли над клавиатурой. Легкая дрожь. Почти незаметная.

– …Сорок терабайт… – пробормотал он вдруг в тишину кабинета, глядя на сервер под столом, но голос сорвался.

Он схватил золотую печатку. Сжал в кулаке. Холодный металл впился в ладонь. Постукивание прекратилось.

Гришин вдохнул полной грудью. Выдохнул. Шумно. И снова уткнулся в монитор. Курсор мигал, требуя действий. Он начал печатать. Медленно. С ошибками. Набирал что-то бессмысленное.

За окном, в сером свете мартовского дня, пролетела ворона. Каркнула хрипло. Гришин вздрогнул от звука и крепче сжал печатку в кулаке. Кость побелела под кожей. Он не обернулся. Просто сильнее нажал на клавиши, будто хотел вбить их вглубь стола. Шум вентилятора сервера заполнил комнату, заглушая тиканье настенных часов и тихое шипение чего-то умирающего внутри.

***

Семиместный Ford Galaxy плыл по Садовому кольцу, как бегемот по вязкому болоту. Утро. Пробка. Серый мартовский свет лился через грязное лобовое стекло, смешиваясь с запахами внутри: жареным луком от вчерашних котлет, дешевым освежителем «Сосновый лес», перебивающим стойкий дух подростковых кроссовок, и вечным ароматом бензина, пробивавшимся сквозь немолодые уплотнители. Гена Беляев сидел за рулем, мягко покачивая головой в такт оглушительному реву из динамиков. По радио несся залихватский поп-рок, а Геннадий старательно, но безнадежно фальшиво подпевал:

– …Йи-и-и-ех! Шейк ит офф! Ха!

Его палец барабанил по кожаному рулю в такт. На приборной панели, рядом с мигающей желтой лампочкой «бензин на исходе», сидел пластиковый медведь в крошечной футболке «Папа #1» – подарок младшей дочери на прошлый День Рождения. В огромном салоне сзади царил хаос, достойный зоны боевых действий: валялись скомканные футболки подросткового размера, пустой пакет от чипсов, мяч и пара школьных рюкзаков, забытых после вчерашней поездки.

– Эх, галерка… – вздохнул Гена, глядя в зеркало заднего вида на пустые, но заляпанные следы детского присутствия кресла второго и третьего ряда. – Опаздываем, как всегда.

Машина еле ползла. Впереди маячило стеклянное здание головного офиса РЖД – его сегодняшний пункт назначения, куда он вползал с хроническим опозданием.

Внезапно веселый гитарный рифф сменился визгливым перезвоном Bluetooth-системы. На экране медиацентра магнитолы высветилось имя: «Валерик Ф.».

– О, Валера-огнестрел! – оживился Геннадий, одним движением убавив грохочущую музыку до фонового шороха. Он ткнул толстым пальцем в кнопку на руле. – Здорово, братан! Чего звонишь? Одумался насчет того спиннинга? Я тебе говорил – модель топ, а цена…

Голос, хлестнувший из динамиков, перебил его. Не привычный бодрый бас Федоренко, а что-то сплющенное, глухое, словно из-под тяжелого валуна. Гена перестал улыбаться. Его рука замерла на руле. Веселье сползло с его добродушного, слегка обрюзгшего лица, как маска.

– …Чего? – спросил он тише, настороженно. Глаза сузились. – Кто? Мицкевич? Витька?.. Фикус?

Он слушал. Молча. Его взгляд, только что бегавший по пробке в поисках хоть какого-то просвета, уставился в одну точку – на крошечную трещину на лобовом стекле. Пальцы, лежавшие на руле, вцепились в кожаную оплетку так, что ногти побелели. В салоне стало тихо. Шипение приглушенной музыки казалось громким на фоне этого молчания и тяжелого дыхания из динамиков.

– …Вот же… – выдохнул он наконец. Голос сорвался, стал хриплым, потерявшим весь заряд бодрости. Два слова. Коротких. Тяжелых, как гири. – …Как так?.. – добавил он почти шепотом. Не вопрос. Скорее, стон. Признание невозможности услышанного.

– …Да… – глухо прозвучало из динамиков.

– …Понял, Валера, – сказал Геннадий тихо. Очень тихо. Будто в салоне действительно спали дети, а не царил послевоенный хаос. – …Да, конечно. Только… только скажи, когда. Куда. Я… я буду.

Он выслушал еще несколько обрывистых, приглушенных фраз. Кивал молча, автоматически, глядя в ту самую трещину.

– …Ладно. Бывай.

Связь оборвалась. Гена не сразу убрал руку с кнопки на руле. Он сидел неподвижно, будто окаменев. Машина перед ним тронулась, проехала пару метров. Он не двинулся с места. Резкий, нетерпеливый гудок сзади – как удар хлыстом – заставил его вздрогнуть. Он машинально тронулся, чуть не задев бампер впереди идущей иномарки.

Тишина в салоне минивэна стала абсолютной. Геннадий не включил радио снова. Он ехал теперь в гробовой тишине, нарушаемой только гулом двигателя, шуршанием шин по мокрому асфальту и тиканьем поворотника, который он забыл выключить. Его взгляд блуждал по серой ленте дороги, по грязным сугробам на обочине, по мокрым крышам домов, за которыми скрывалось стеклянное здание офиса. Добродушное, привычно усталое выражение сменилось глубокой, немой печалью. Лицо осунулось, стало старше и жестче.

Он вспомнил, как Фикус на их последней встрече лет пять назад, уже взрослым, но все тем же шутом, устроил пародию на корпоратив РЖД прямо в кафе, изображая важного начальника. Как они хохотали до слез тогда. Как Валера Федоренко, ещё в погонах, но уже опухший от коньяка, утирал глаза…

Рука сама потянулась к магнитоле. Не для музыки. Он выключил радио совсем. Последний фоновый шорох исчез. Остался только рокот мотора и тишина.

Геннадий взглянул на пластикового медведя в футболке «Папа #1». Медведь ухмылялся глупой, вечной улыбкой.

– …Как так, Витька?.. – прошептал Геннадий в тишину салона, глядя на медведя, но не видя его. – Как так-то?

Он сжал руль до хруста в костяшках и прибавил газу. Офис РЖД приближался. Работа. Жизнь, которая катилась дальше, как этот минивэн по Ленинскому проспекту, увозя его от только что возникшей черной дыры в прошлом.

***

Квартира пахла дешевыми духами с оттенком клубники, пылью под кроватью и женским одиночеством, прикрытым кричащим розовым бельем. Роман Мишин лежал на спине, прислонившись к холодной стене из гипсокартона. Рядом, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись спутанными волосами цвета меди, спала женщина. Он не помнил ее имени. Ирина? Света? Неважно. Ее спина, гладкая и бледная, поднималась и опускалась ровно.

В руке Мишин держал смартфон. Экран светил ему в лицо холодным синеватым светом. Он листал комментарии под последним постом в своем анонимном блоге «ПравдорубЪ».

«…и это чистой воды коррупция! Чинуши из Департамента ЖКХ снова в доле! Куда смотрят правоохранители? Скоро выложу пруфы! Ждите!»

Под постом уже копились первые отклики:

«Ты лучший! Долой уродов!»

«Опять анонимка? Смелей, пацан, светись!»

«Заказуха! Сам такой же!»

Мишин хмыкнул. Его губы растянулись в холодную усмешку. Палец потянулся, чтобы ответить последнему – что-то язвительное про трусость и купленных троллей.

Внезапно тишину комнаты разорвал визгливый, назойливый звонок. На экране всплыло имя: «Гришин».

– Тьфу, – беззвучно выругался Мишин. Он метнул взгляд на спящую женщину. Та крякнула во сне и глубже уткнулась в подушку.

Он нажал ответ, прижал телефон к уху и свирепо прошептал:

– Витя? Чего звонишь? Время неудобное.

Голос в трубке был знакомым – высокомерным, с вечной ноткой менторства, но сегодня в нем сквозило что-то новое. Напряжение? Раздражение? Мишину было плевать.

– …Мишин? – Гришин даже не поздоровался. – Слушай сюда. Только что от Белова. Мицкевич. Погиб на СВО.

Роман замер на долю секунды. Его мозг, всегда работавший как штык, мгновенно проанализировал информацию: Мицкевич. Школьный приятель. Журналист. СВО. Логично. Риски профессии. Никакой волны тепла, печали или шока. Только холодная констатация факта, как еще одного пункта в сводке его блога.

– …Ясно, – пробормотал он в трубку, голос ровный, без интонаций. Он не спросил «как?» или «когда?». Это не имело значения для его картины мира. – Жалко.

В трубке повисла короткая пауза. Мишин представил, как Гришин на том конце ждет чего-то большего – слез? Воспоминаний? Слов поддержки?

– …Ну, вот так, – добавил Гришин, и в его голосе явственно прозвучало раздражение. – Похороны… будут. Белов или Камнев дадут знать.

– Ага, – коротко бросил Мишин. Его взгляд скользнул обратно к экрану смартфона, к мигающему курсору под гневным комментарием тролля. Его пальцы уже чесались ответить. – Сообщи.

Он не сказал «спасибо», не спросил деталей. Просто «сообщи». Как о смене графика мусоровоза.

– Бывай, – резко бросил Гришин, и связь прервалась.

Мишин опустил телефон. Не на тумбочку. Просто на край чужой постели, рядом со скомканными кружевными трусиками. Он не посмотрел на спящую. Его мозг уже вернулся к главному – к комментарию.

«Заказуха! Сам такой же!»

Его пальцы быстро застучали по стеклу экрана:

«Ты, анонимный диванный воин, лучше расскажи, сколько тебе заплатили за эту писанину? Или ты сам из той самой помойки? Жду ответа по существу, а не сопли.»

Он отправил сообщение. Удовлетворенно хмыкнул. Вот так. По существу.

Потом он откинулся на подушку, уставившись в потолок. Там висел дешевый стеклянный шар-светильник, покрытый пылью. Мысли о Мицкевиче пытались пробиться сквозь броню цинизма: Фикус… Тот самый, который фокусы показывал… Всплыл обрывок: Фикус в третьем классе, пытается вытащить кролика из шляпы со словами «Фикус-Пикус!» вместо «Фокус-Покус», а вместо этого вываливает на сцену гору конфетти. Смех в классе.

Мишин нахмурился. Неприятное ощущение. Как песчинка в глазу. Он резко потянулся за телефоном снова. Не для того, чтобы кому-то позвонить или погуглить новости. Он открыл другой браузер. Набрал в поиске: «Иск о защите чести и достоинства. Судебная практика. Образец.»

Экран осветил его лицо холодным светом. В его глазах не было ни печали, ни гнева. Была лишь привычная, острая сосредоточенность на своей «правде» и на том, как ее отстоять. Или продать. Или использовать. Смерть Фикуса была просто еще одним фактом в его личном архиве жизненных несправедливостей, которые требовали возмездия – желательно, с материальной компенсацией.

Рядом женщина пошевелилась, тихо застонав во сне. Мишин даже не повернул головы. Он скроллил страницу с судебными образцами, ища подходящий шаблон. Чужая постель. Чужие духи. Чужая жизнь. И смерть, которая тоже казалась ему сейчас чужой, неудобной помехой в его праведной войне со всем миром. Песчинка в глазу растворилась, смытая потоком юридических терминов.

***

Кабинет Валерия Федоренко погрузился в вечерние сумерки. Серый свет умирающего дня цеплялся за пыльные жалюзи, не в силах пробиться внутрь. На столе лежал телефон, экран которого мерцал, как последний окурок в пепельнице. Сам Валерий сидел неподвижно, глядя на устройство без выражения. Свинцовая тяжесть после новости вытеснила похмелье, оставив только пустоту и холод под ребрами.

Его пальцы, медленные и точные, как у хирурга после дежурства, нашли приложение Telegram. Создать группу. Название чата: "Витькины похороны". Без лишних слов. Просто факт.

Он начал добавлять контакты. Каждый тап по экрану отдавался глухим стуком в тишине кабинета.

Экран телефона ожил, замигали уведомления о присоединении. Он не читал их сразу. Просто смотрел на список имен-масок в новом чате. Каждое – сгусток биографии, боли, потерь и масок, которые они носили сейчас. Какой ценой оплачены эти имена?

Отец Fedor: Всем. Витька Мицкевич. Погиб на СВО. Два дня назад. Тело будет через трое суток. Похороны в следующую пятницу. Предварительно на Перепечинском кладбище. Место прощания пока не определено. Точное место и время сообщу как будет известно. Всем, кто может – желательно быть.

Он нажал "Отправить". Сообщение повисло в цифровой пустоте.

Первым отозвался А. Камнев: Принято. Буду. Координируй детали. Готов подключиться.

Ремонт бытовой техники: Понял. Буду.

Messi: Ужасные новости… Буду, конечно. Нужна помощь с чем? Цветы, машина?

Grishin_VM: Ясно. Подтвержу в понедельник. Возможны накладки по работе.

Крокодил Гена: Буду, Валера. Обязательно. Скажи, если что нужно.

Мишин: Приду. Надо уточнить время.

Молчал только Архивариус. Его ник в списке чата был немым черным текстом.

Отец Fedor: @Архивариус Кирилл, ты в теме?

Пауза. Длинная. Потом:

Архивариус: Да. Буду.

Скупое подтверждение. Без эмоций. Как его голос в трубке.

Отец Fedor: Спасибо всем. Теперь вопрос. У кого есть контакты Ильи Васина? Или Ивана Левина? Конь и Мопс. Надо бы их найти, если живы.

Сообщения посыпались в ответ:

А. Камнев: У меня нет. Мопс ещё тогда уехал в Канаду, с тех пор не слышал. Коня – ноль.

Ремонт бытовой техники: Нет. И не искал.

Messi: У меня тоже нет. Жаль… Конь был отличный барабанщик.

Grishin_VM: Зачем их искать? Канада – ясно, не приедет. Конь – если не объявлялся столько лет, значит не хочет. Кажется, что его типа женили фиктивно и он сменил фамилию. Но это слухи уровня "британские ученые". Проверить невозможно. Нечего шаманить.

Крокодил Гена: У меня нет, Валер.

Мишин: Нет контактов. Бесполезная затея. Если не объявлялись – их право.

Архивариус: Нет.

Отец Fedor: Понял. Тогда попробуйте поискать в соцсетях. Фейсбук, ВК, может где еще. По именам, по фото старым. Если найдете что-то – скиньте сюда.

Messi: Хорошо, Саш. Поищем. Хотя шансы… Но попробую.

Grishin_VM: Трата времени. Но ладно, гляну.

Больше никто не отозвался. Чат затих. Имена в списке замерли. Архивариус, Ремонт бытовой техники, Grishin_VM… Маски. За каждой – человек, сломанный или согнутый годами. И смерть Фикуса лишь подчеркнула пропасть между ними сейчас и теми мальчишками, которые верили, что изменят мир рок-н-роллом.

За окном зажглись первые фонари. Их тусклый свет пробился сквозь щели жалюзи, упал длинными полосами на пол. Тишина в кабинете стала звенящей. Тишина в чате была мертвой. Тяжесть в груди давила, как ржавый болт. Он встал, подошел к окну, толкнул створку. Холодный мартовский воздух хлынул в кабинет, принеся запах сырого асфальта. На улице, под фонарем, охранник , вышел из своей будки и тут же наступил на тонкий лед в луже. Провалился по щиколотку, замер, отряхивая ботинок и матерясь вполголоса. Память Валерия услужливо, словно в качестве компенсация за сегодняшний день, вытащила из глубокого архива образ, который заставил его впервые за сегодня улыбнуться.

***

Конец октября 1995-го у Малого затона Москворецкого парка. Это уже не осень, а преддверие зимы. Воздух, сырой и колючий, пропитан запахом тления – смесью влажной земли, гниющих под ногами бурых листьев и ледяного дыхания Москвы-реки, невидимой в темноте, но слышной своим настойчивым, убаюкивающим шорохом у самого края затона. Сумерки сгущались быстро, превращая Аллею «Дорога Жизни» в длинный, таинственный тоннель под смыкающимися кронами старых лип. Липы, посаженные ветеранами в память о блокаде, о Дороге жизни через Ладожское озеро. Их строгие ряды, обычно напоминающие о подвиге, сейчас в полумраке казались просто черными, безликими стражами.

По аллее, нарушая тишину наступающей ночи, двигалась нестройная, шумная процессия. Толпа подростков – их было одиннадцать – заполняла собой всю дорогу, расталкивая сумрак гвалтом голосов, хрустом листвы под тяжелыми подошвами и звяканьем стекла о стекло. Они шли, разбившись на кучки, но общая энергия была едина – хаотичная, перехлестывающая через край, пропитанная ощущением вседозволенности и того особого чувства, что именно они, здесь и сейчас, – центры вселенной, ее неоспоримые короли.

Пахло пивом. Крепким, дешевым, «Балтикой» или, может, «Очаковским» из стеклянных бутылок с толстым дном, которые удобно держать в руке и которыми звонко стукались при поднимая «тост» за что-нибудь несущественное. Джинсы, потертые на коленях и по швам, кроссовки безвестных марок, которые через пару месяцев развалятся, куртки – от простых ветровок до черных косух. Кто-то курил «Яву», кто-то – импортные «L&M» или «West», оставляя за собой сизые шлейфы, тут же разрываемые порывами холодного ветра.

Впереди всех, спиной по ходу движения, пятился парень в длинном, почти до щиколоток, зеленом пальто. Оно развевалось, как плащ супергероя, делая его фигуру нелепо-гротескной в полумраке. В одной руке он держал полуторалитровую пластиковую бутылку с темно-коричневой жидкостью, а другой – энергично жестикулировал, подкрепляя свои слова. Его голос перекрывал общий гул, звонкий и чуть захлебывающийся от восторга собственной речи.

Сзади кто-то гаркнул неприличное слово, вызвав взрыв хохота. Кто-то закашлялся, вдыхая дым. Бутылка звякнула о другую бутылку. Группа двигалась, как живой, шумный организм, оставляя за собой смятые листья, окурки и пустые осколки бутылочного стекла, тускло блестевшие в свете редких, слабых фонарей. Они заполняли собой аллею, этот памятный коридор, своим присутствием, своим громким, наглым «сейчас», стирая на время торжественность «тогда». Огни пятнадцатого микрорайона Строгино, известного, как Лимитник, мерцавшие за деревьями, казались им не огнями чужой жизни, а просто декорацией к их собственному, важнейшему действу. Они шагали по Аллее «Дорога Жизни», чувствуя под ногами не историю, а хруст сегодняшнего вечера, и ветер, рвущийся с реки, был для них не предвестником зимы, а просто помехой для разговоров и сигарет. Они были «МЫ». И больше ничего в этот момент не имело значения.

Чуть позади двигалась компактная группка. Четверо парней шли по краю дорожки, где листва лежала чуть толще и хрустела под ногами с особенной гулкостью. Их отставание было не случайным – их поглотил спор, жаркий и техничный, от которого веяло металлическим жаром посреди октябрьского холода.

Впереди шагал парень в черной косухе поверх футболки с невнятно-страшной рожицей. Длинные, немытые волосы торчали из-под воротника, как пакля. Два передних зуба отсутствовали. Он размахивал почти пустой бутылкой «Балтики», ритмично подчеркивая свои слова, а в другой руке нервно щелкал крышкой зажигалки Zippo – кляк-кляк-кляк – этакий металлический метроном.

– …ну, Конь! – горячился он, оборачиваясь к идущему рядом парню в заношенной коричневой куртке из искусственной замши, которая местами лоснилась до блеска. – Ты опять про этот speed! Скорость – это круто, окей! Но Ломбардо – он ж машина, да, но где там… э-э… музыкальность, а? Чистая техника на службе у скорости! Как робот!

Парень по кличке Конь, обычно тихий, сейчас заметно оживился. Его глаза горели за прядями длинных волос. Он не просто слушал, он физически ощущал ритм. Его правая нога, обутая в стоптанный кроссовок, постоянно притоптывала – тук-тук, тук-тук – отбивая двойную бочку то на воображаемой педали, то просто в воздух. Он покачал головой, явно не соглашаясь.

– Маха, ну ты загнул! – Конь отмахнулся, будто от назойливой мухи. – "Angel of Death"! Ты "Angel of Death" слышал? Вот где он показывает, кто тут бог! Это ж… это ж ураган! И Ларс… Ларс Ульрих – он не просто скорость, он ритм-машина Metallica! "One", "Battery"… Там же рифы вгрызаются именно из-за его работы!

– Ларс?! – Парень в косухе, Маха (или Махмуд, Мах, как его звали реже), фыркнул так громко, что чуть не поперхнулся пивом. Он вытер рот рукавом косухи. – Ларс Ульрих?! Да ладно тебе! Попсовый ударник для попсовой группы! Ну, окей, "Black Album" все купили, но это ж коммерция чистой воды! Вот Майк Портной из Dream Theater – это техника! Полиритмы, сложнейшие рисунки, чистота исполнения… Или Джин Хоглан! Вот агрессия! Вот мощь! В Death, в Dark Angel… Он не просто бьет, он разрывает! И потом, Конь…. Ларс, между прочим, бесплатно ударные записал для Mercyful Fate на "Return of the Vampire"! На альбоме "In the Shadows". Вот он ценит King Diamond! А ты, Конь, Кинга не ценишь. Ларс – ценит!

Конь на секунду сбился с ритма своего притоптывания. Лицо его выражало легкую растерянность. Этот аргумент явно застал его врасплох. Он пробормотал что-то невнятное про то, что King Diamond – это "слишком театрально", но его голос потерял уверенность.

Третий парень в группе, одетый подозрительно аккуратно для этой компании – темные, но целые джинсы и рубашка с расстегнутым воротником, выглядывающим из под свитера – пытался вклиниться в спор. Его лицо светилось преданным энтузиазмом фаната.

– А вот у нас… – начал он осторожно, обращаясь больше к Махе, – у нас Конь на чем играет? На тарелках из похоронного бюро на лыжных палках и чемодане вместо бочки! А? – парень даже слегка толкнул локтем Коня в коричневой куртке, пытаясь его втянуть. – Вот пусть Ломбардо или Портной попробуют на такой установке сыграть! Увидели бы тогда их настоящий уровень! Наш Конь на помойном железе выдает такое, что им и не снилось!

Его шутка, нацеленная на поддержку местного героя и подчеркивание абсурдности их "профессионализма", повисла в воздухе. Маха, увлеченный сравнением титанов, только отмахнулся:

– Фунтик, эти сыграют. Даже Ларс.

Конь, погруженный в попытку восстановить свой аргумент про Ларса, проигнорировал реплику вовсе. Фунтик смущенно смолк, поправил воротник рубашки и потупил взгляд. Его попытка быть "своим" в высоком споре мастеров не сработала.

Четвертый, шел чуть в стороне, почти на мокрой траве у края тропинки. Он курил "L&M", глубоко затягиваясь, и смотрел куда-то вдаль, поверх голов спорящих, туда, где огни Строгино казались особенно яркими. Его лицо было отстраненным, мысли явно витали далеко от споров о скоростных ударниках. Он лишь с сарказмом бросил в сторону Махи:

– Ну да, ну да… "Master of Puppets" – попса! Ага, щас!

– Ну, блин, Мопс. Master of puppets уже сто лет в обед. Вспомнила бабка, когда девкой была.

Мопс выдавил короткий, невеселый звук, похожий на смешок, и снова затянулся. Дым струйкой уходил в холодный воздух. Он думал о Канаде. О том, как через пару недель расскажет всем. Или не скажет? Придется. Ведь не уедет же не попрощавшись. Пока – никому. Ни слова. Пусть будет как есть. Этот спор, эта прогулка, этот холодный ветер с реки – все это скоро станет воспоминанием. Очень далеким. Он пнул ногой комок слежавшихся листьев.

– …просто не понимаешь ты разницы между скорострельностью и музыкальностью, Конь! – несся голос Махи, который уже переключился на атаку Ларса Ульриха с новой силой. – У Портного каждая дробь – осмысленная! А Ульрих… он просто штампует, как на конвейере! Попса, блин!

Конь, получив второе дыхание, снова завелся. Его нога застучала чаще, отбивая яростный бласт-бит.

– Штампует?! "Fight Fire With Fire" – это штамповка?! Да ты, Маха, просто зазнайка! Dream Theater слушаешь, чтобы умным казаться!

Фунтик вздохнул, смирившись с ролью статиста в этом дуэте. Мопс бросил окурок под ноги, где он тут же утонул в мокрой листве, и достал новую сигарету. Группка, увлеченная своим спором, постепенно догоняла основную толпу, неся с собой энергию метала, подросткового максимализма и легкой, но привычной для них взаимной колкости. Хруст листьев под ногами сливался с ритмичным притоптыванием Коня и звонким щелканьем Zippo в руке Махи.

Чуть в стороне от гвалта про барабанщиков, там, где дорожка Москворецкого парка граничила с мокрой от недавнего дождя травой, двигалась своя камерная компания. Они шли плотной кучкой, внимая тому, кто шел впереди и жестикулировал так энергично, что чуть не сбивал с ног своих же спутников.

– …и представляешь, этот дядя Коля, он ж не просто сосед! – голос рассказчика звенел от возбуждения, перекрывая шум реки. – Он из органов! Самых что ни на есть! И у них там, на секретном складе… – рассказчик сделал паузу, оглядываясь на слушателей с торжествующим видом, – …пылится кассета! С новым "Терминатором"! Тот, который еще ни один смертный в мире не видел! Ни в одном кинотеатре планеты!

– Савва, ты серьезно?! – выдохнул парень рядом, с выбритыми висками и растрепанными волосами на макушке. Он замер с поднесенной ко рту сигаретой, глаза округлились. – Новый "Терминатор"? А Шварценеггер там? Он ж робота играет?

– Фазер, ну ты и лох! – фыркнул третий, коренастый парень в потертой джинсовке с небрежно нашитыми заплатками в виде черепов и логотипов нечитаемых метал-групп. Он дернул Фазера за рукав. – Какой на хрен новый "Терминатор"? Второй только в прокат вышел! Савва, как всегда, несет бред собачий! "Органы"… склады… – он презрительно скривился и плюнул под ноги. – Ну ладно, ладно, рассказывай дальше, раз уж начал. Шварц там что, опять киборг?

Савва, не смутившись ни капли, лишь театрально воздел руки:

– Да, Жук! Но не просто киборг! Он… он притворяется рок-музыкантом! Да-да! И саундтрек там… – Савва закатил глаза от мнимого блаженства, – …такой, что Metallica нервно курит в сторонке! Просто взрыв мозга!

– Офигеть! – Фазер аж подпрыгнул от восторга, забыв про скепсис Жука. – Вот это да! Я б хотел быть как Шварц! Вот сила! Вот мужик! Хотя… – он замялся на секунду, переключая шестеренки в голове, – …а вот Чак Норрис в "Крутом Уокере"! Вот это настоящий крутяк! Он ж одним ударом…!

– Да ну нафиг Норриса! И Терминатора с таким саундтреком – перебил четвертый паренек, в явно не по размеру большой, потертой куртке, которая, казалось, когда-то принадлежала взрослому мужчине, махнув рукой. – Вот "Гражданская Оборона" – вот где настоящий саундтрек к жизни! Вот где правда! Где боль! Где…

– Глобус, отвали со своей "Гражданкой"! – Савва легко парировал, не давая договорить. – Мы про кино! А ты все про свое… Ну так вот, про "Терминатора"… – он снова повернулся к Фазеру, ловя его внушаемый взгляд.

Глобус, все равно пытался вставить свое слово:

– А я на Горбушке… – начал он тихо, но настойчиво.

– Глобус, не перебивай! – бросил Савва, даже не глядя в его сторону. – Так вот, Фазер, представляешь, Арни там с гитарой…

– …на Горбушке, – упрямо повторил Глобус, повышая голос, – …меня нагрели! С пиратской кассетой "Робокопа"! Вместо фильма – шансон какой-то сопливый! "Белый лебедь на пруду"! Я как дурак сидел, ждал, когда Робокоп появится, а там… – Голос его дрогнул от обиды.

Жук резко обернулся к Глобусу, его лицо, только что выражавшее скепсис к байкам Саввы, исказилось от внезапной ярости:

– Шо?! Нагрели?! Глобус, ты говоришь, нагрели?! На "Робокопа"?!

– Ага! – Глобус кивнул, радуясь, что его наконец услышали. – Полтора часа этого… этого ужаса слушал! Барыга этот, стервец…

– Точку барыги помнишь?! – Жук наступил на Глобуса, сверкая глазами. –Завтра найдем эту мразь, и… – он сжал кулак, выразительно ткнув им в воздух, – …набьем ему морду! Отобьем бабки! И кассету ему в одно место засунем!

Савва, увидев, что его эпическая история про несуществующий "Терминатор" окончательно потонула в реальной драме Глобуса, лишь раздраженно махнул рукой.

– Да ну вас! Ищите своего барыгу… – Он потянулся за сигаретой. – А кассету эту, Глобус, с шансоном… – Савва хитро прищурился, выпуская струйку дыма, – …отдай Фикусу. Это ж в его вкусе. Он ж любит это ваше "Белое солнце пустыни" в музыке… Тока скажи ему, что это саундтрек к новому боевику Стивена Сигала про ментов в Сочи! Он схавает!

Жук все еще бушевал, мысленно уже избивая коварного барыгу с Горбушки. Фазер, потеряв нить разговора о Шварценеггере и Чаке Норрисе, задумчиво смотрел на тлеющий кончик своей "West". Глобус, получив хоть какую-то реакцию, даже если это была ярость Жука, выглядел чуть менее потерянным. А Савва, мастер переключения внимания, уже обдумывал следующую байку, глядя, как его зеленопальтый друг впереди энергично размахивает бутылкой ром-колы, рассказывая что-то про драккары.

Впереди всей нестройной колонны, там, где тропинка почти сливалась с песчанным берегом малого Строгинского затона, шла тройка. Двое, кутаясь от пронизывающего ветра с реки, двигались осторожно. Третий же, в длинном зеленом пальто, развевающемся как знамя, энергично пятился спиной вперед, лицом к своим спутникам. В его руке, как продолжение жеста, болталась полуторалитровая пластиковая бутылка с ром-колой, или, как любил называть этот адский коктейль один из его друзей, "гамми-соком".

– …и вот плывут они, понимаешь! – его голос, звонкий и переполненный энтузиазмом, легко перекрывал шум ветра и плеск воды. Капли липкой сладости летели из горлышка при каждом широком жесте. – На этих самых драккарах! Сквозь шторма, туманы! Грабеж монастырей – раз! Поджог деревень – два! И медовуха! Литры! Но ключ-то где? Порядок! Железная дисциплина! Вот как у меня с папками! Каждый викинг знал свое место в шеренге! Как я знаю, где у меня вырезки про гибель "Титаника", а где – схемы Куликовской битвы! Система! Понимаешь, Сова? Система!

– Ага, – пробурчал парень в темной, видавшей виды толстовке с капюшоном, натянутым так низко, что виден был только кончик сигареты "Ява" и струйка дыма, тут же разорванная ветром. Его голос звучал глухо и безрадостно. – Понимаю. Порядок… Жили на полную катушку. Не то что мы тут… Топчемся по парку.

–Ну что за наивный бред?! – фыркнул третий, паренек в аккуратном свитере под курткой. – Какие викинги? Дикари! Грабят, жгут… Настоящая история, величие – это Древний Рим! Вот где истинный порядок! Законы Двенадцати таблиц! Акведуки! Форум! Цивилизация, а не разбойничья вольница!

Пятившийся парень отмахнулся бутылкой, как от назойливой мошки.

– Градусник, ну ты зануда! – воскликнул он, не снижая темпа и продолжая движение спиной к затону. – Рим – это скукотища смертная! Сенат, тоги, речи… Фу! Бр-р-р! – Он сделал выразительную гримасу отвращения. – А вот викинги! Битвы! Море крови под парусами! Крики воинов! Сталь, звон щитов! – И он, увлеченно иллюстрируя размах эпического сражения, сделал особенно широкий разворот руками.

При этом его ноги, управляемые исключительно периферийным зрением (которое было полностью занято образами яростных скандинавов) и притупленным "гамми-соком", совершили серию неуверенных шагов назад. Сначала он ступил с тропинки на мокрую, скользкую глину уреза воды. Потом – еще шаг. Его каблук мягко плюхнулся в черную жижу у самой кромки. Следующий шаг – и вода с тихим хлюпом приняла его кроссовок и брючину по щиколотку. Еще шаг – вода была уже выше щиколотки. Еще – по икры. И еще – теперь холодная октябрьская вода хлюпала уже почти по колено его черным брюкам, заливая белые носки и насквозь промачивая полы его элегантного зеленого пальто, которые теперь плавали вокруг него, как крылья огромной, нелепой водоплавающей птицы.

И он продолжал. Совершенно не замечая трансформации из сухопутного лектора в импровизированного ихтиандра. Его лицо сияло тем же праведным воодушевлением. Он все так же размахивал бутылкой "гамми-сока".

– …и корабли их рассекали волны! – несся его голос над черной водой. Волны от его ног расходились кругами. – А дисциплина! Вот она – сила! Каждый знал свое место в бою и в походе! Никакой суеты! Чистая…

– Фикус. – Голос Совы прозвучал как выстрел. Глухой, резкий, полный неподдельного… нет, не удивления, а скорее мрачного раздражения, смешанного с привычной усталостью. Он стоял на берегу, затянувшись до тления своей "Явой", и смотрел на друга, стоящего по колено в затоне. – Ты как, нормально? Ну, в плане… – Сова мотнул головой в сторону воды, – …осознания реальности?

Фикус замолчал на полуслове. Бровь его поползла вверх. Он медленно, как человек, внезапно очнувшийся от глубокого сна, перевел взгляд с воображаемых викингов на Сову, потом на Градусника, который смотрел на него с открытым ртом и застывшей в воздухе рукой с тлеющей сигаретой. Потом Фикус очень медленно опустил голову и уставился на свои ноги, скрытые черной водой выше колен. Его полы пальто мирно покачивались на мелкой ряби. Он стоял так несколько секунд, его лицо выражало чистую, незамутненную детскую растерянность, словно он только что обнаружил, что у него выросли жабры. Он осторожно пошевелил ногой под водой, поднял брызги. Потом поднял глаза на Сову.

– Ой… б*я, – произнес он тихо, с неподдельным изумлением, как будто совершил величайшее открытие. – А как я… сюда попал? – Он огляделся вокруг, как бы ища мостик или лесенку, которой не было. Но вместо того чтобы немедленно выбираться, он лишь покачал головой, будто смиряясь с необъяснимой загадкой мироздания, и поднес бутылку ко рту, сделав солидный глоток "гамми-сока". – Ну ладно… Так вот, про дисциплину… – начал он снова, но тут его голос потонул в диком хохоте и криках, накативших сзади – остальная тусовка, услышав его возглас, подтянулась к месту действия.

Фикус стоял в воде, мокрый, абсурдный и совершенно невозмутимый в своем непонимании произошедшего, как памятник самому себе, воздвигнутый силой "гамми-сока" и неукротимой страсти к историческим баталиям. Его выражение лица в этот момент можно было сравнить только с лицом глубоководного исследователя, внезапно обнаружившего, что он вышел из батискафа посреди Марианской впадины, но почему-то пока еще не раздавлен давлением и даже может дышать.

Дикий хохот, перекрывающий шум ветра и реки, обрушился на Фикуса, как волна. Вся тусовка, привлеченная его искренним "Ой… б*я", сгрудилась на узкой полоске берега. Лица, искаженные смехом, сигареты, торчащие из ртов, пальцы, тычущие в его сторону – он стоял в центре этого хаоса, по колено в черной воде, мокрый, нелепый и все еще держащий бутылку ром-колы, как скипетр.

– Фикус! – проревел сквозь смех Маха, вытирая слезу рукавом косухи. – Ты теперь король затона! Владыка вод! Принимай дары! – Он замахнулся пустой бутылкой от пива, делая вид, что швырнет ее в «монарха».

Савва, задыхаясь от хохота, прислонился к ближайшей липе:

– Да-да! Корона ему! Из… из пивных крышек! Скипетр из… из лыжной палки! – Он фыркнул, не в силах продолжить.

– Фикус, ты е***лся?! – заорал Жук, его лицо мгновенно перешло от смеха к агрессии. – Вылезай, пока не утонул! – Он сделал шаг к воде, но его остановила скользкая грязь под ногами. – Кто-нибудь, вытащите этого идиота!

Глобус уже метался на берегу, как ужаленный. Он лихорадочно стаскивал свои потрепанные кроссовки.

– Щас, щас! – бормотал он. – Не двигайся! – Он сорвал второй кроссовок и начал стаскивать носки, хотя вода была ледяная, и заходить туда было безумием. – Я… я почти готов! Только шнурки… – Он запутался в собственных шнурках.

Конь, обычно тихий, стоял чуть в стороне и ритмично топая ногой, отбивал дробь под общий хохот: Тук-тук-та-тук, тук-тук-та-тук. Его лицо было серьезным, но уголки губ подрагивали.

– Это в фазе! – закричал Фазер, выбритые виски покраснели от возбуждения. Он хлопнул стоящего рядом Глобуса по плечу, сбивая его с толку. – Фикус, ты в фазе! Абсолютной! Прямо как… как викинг в походе! Только мокрый! – Он сам залился смехом.

Фунтик, не смеявшийся, а смотревший на Фикуса с искренним беспокойством, протиснулся вперед:

– Фикус, серьезно, выходи. Быстро. Ты же простудишься. Октябрь на дворе. Менингит, воспаление… – Он говорил четко, по-деловому, как будто давал инструкцию. – Иди сюда. Аккуратно.

Мопс стоял чуть позади всех, курил свою сигарету и смотрел на эту сцену с легкой, едва уловимой улыбкой. Его глаза блестели от смеха, но в них читалась и какая-то грусть, как будто он мысленно уже фотографировал этот момент для далекого будущего. Он молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд Фунтика.

– Викинги бы так не опозорились, – буркнул Градусник, морщась. Он скрестил руки на груди, наблюдая за Глобусом, который наконец-то снял оба носка и стоял босой на холодной земле, нерешительно поглядывая на воду. – Дисциплина, говорил… Порядок. Пф.

Фикус, казалось, только сейчас начал осознавать масштаб своего погружения и всеобщего внимания. Он оглядел хохочущие, кричащие, суетящиеся лица. Его собственное выражение сменилось с растерянности на внезапное просветление, а потом – на такую же внезапную браваду. Он фыркнул, пнул ногой под водой, подняв фонтан брызг в сторону берега (Глобус вскрикнул и отпрыгнул), и с невероятным достоинством поднес бутылку "ром-колы" ко рту, сделав солидный глоток. Затем, не торопясь, он сунул руку в карман мокрого пальто и достал пачку сигарет и зажигалку. Сигарета была мокрой на кончике, но он сунул ее в рот. Зажигалкой чиркнул раз, другой, холодный ветер над затоном сбивал пламя.

– Б*я… – пробормотал он, но на третий раз огонек дрогнул и поймал табак. Фикус глубоко затянулся, стоя по колено в ледяной воде, выпустил струйку дыма, и только потом, с видом человека, выполнившего все необходимые церемониальные процедуры, начал медленно и величественно выкарабкиваться из затона. Вода с шумом хлюпала, стекая с его брюк и длинных пол пальто, оставляя за ним темный мокрый след. Белые носки и кроссовки отчаянно блестели. Он выбрался на берег, отряхнулся, как большая мокрая собака, разбрызгивая грязь вокруг (Глобус вскрикнул снова), и сделал вид, что так и было задумано.

– Ну что, – произнес он, снова затягиваясь, – так вот, про викингов… дисциплина… – но его голос потонул в новом взрыве смеха.

Сова подошел к нему вплотную, заглянул в лицо, держа все еще тлеющую "Яву" меж пальцев. Его капюшон слегка съехал, открыв мрачное, усталое лицо. Он выдохнул струйку дыма Фикусу почти в лицо.

– Вот до чего твой гамми-сок доводит, Фикус, – сказал он с ледяной, убийственной иронией. – Пей пиво. Как все нормальные люди.

Это стало точкой. Все снова рванули со смеху, даже Фунтик не удержался. Фикус только величественно поднял подбородок и сделал еще один глоток из своей злополучной бутылки. Сумасшедший карнавал продолжил движение по Аллее Дороги Жизни. Хаос звуков вернулся: Маха и Конь тут же возобновили спор про Ульриха и Портного, Савва уже заводил новую байку, на этот раз про свои половые приключения с девушками, про которых никто не слышал, Фикус, шлепая мокрыми ногами и оставляя за собой влажный след, с прежним пылом продолжал рассказ про викингов и их крутой порядок, будто никакого затона в его биографии не было. Они шли вперед, в сгущающиеся осенние сумерки, сплоченные этим абсурдом, этим смехом над мокрым другом, этим ощущением своей незыблемой, вечной дружбы. Огни Лимитника теперь мерцали впереди, холодный ветер гнал по аллее клубы пара от дыхания и сигаретного дыма, а запах мокрой одежды Фикуса смешивался с ароматом пива, табака и гниющих листьев. Они были здесь и сейчас. Королями своего мира. Пусть некоторые и с мокрыми ногами.

Глава 2

Дождь. Не вода, а серая пыль. Висела в воздухе, лезла под воротник, забивалась в легкие. Плюс пятнадцать – ложь календаря. В Марьино пахло мокрым асфальтом, тоской и пластиковыми цветами, доносившимися из открытой двери «Ритуала». Запах был липким, как дешёвый лак для волос, смешивался с сыростью асфальта и едким привкусом бензина от проезжающих маршруток. Где-то вдали гудел город, но здесь, у входа, время будто застыло, придавленное серым небом и тишиной чужого горя.

Камнев приехал первым. Черная Audi была инородным телом – стерильным, бездушным, слишком чистым для этого места. Её гладкий корпус блестел под дождём, как обложка глянцевого журнала, но в Марьино она казалась чужаком, застрявшим в мутной луже у обочины. Салон пах кожей и дорогим одеколоном, но Камнев не замечал – его пальцы нервно теребили ключ, выбивая тихий ритм, будто отсчитывая секунды до неизбежного. Сам он вышел, замер у ограды. Пальто без морщинки, поза – вызов хаосу. Смотрел не на агентство, а сквозь него. В пустоту, которая ждала внутри. Его лицо было маской, отполированной годами «любой ценой» и перфекционизма. Только тик под левым глазом выдавал напряжение, словно крохотный разряд тока, пробивающий его броню.

Грохот разорвал сырую тишину. Звук был резким, как хлопок пробитого мяча, эхом отразился от панельных стен. Степанов вывалился из своего рыжего «Пассата» – ржавого ведра на колесах. Дверь захлопнул с таким треском, будто хотел оторвать. Дверь скрипнула, словно жалуясь на годы, и Степанов, сутулясь, выбрался наружу, щурясь от мелкой мороси, что оседала на его небритом лице, как паутина. Потер ладонью щетину, зевнул так, что челюсть хрустнула. Взгляд уперся в серое небо.

– Дурацкая погода… – пробормотал он, больше себе, чем Камневу. Его голос, хриплый от недосыпа утонул в шорохе дождя. Он пнул носком ботинка мокрый гравий, будто хотел выместить злость на эту слишком тёплую весну, пахнущую не цветами, а ржавчиной и асфальтом. – Тепло. Не по сезону. К маю снегом накроет, блин.

Камнев медленно повернул голову. Кивнул. Один раз. Сухо.

– Аномалия. – Слово упало, как камень в лужу, без всплеска. Камнев смотрел на Степанова, но глаза были пустыми. Тик под глазом ускорился, выдавая, как внутри него что-то рвётся, но он держал маску.

Максим фыркнул, засунул руки глубоко в карманы потрепанной куртки. Куртка, выцветшая, с потёртой подкладкой, пахла машинным маслом и старыми воспоминаниями. Он переступил с ноги на ногу, и под ботинком хрустнул мелкий камешек, будто напоминая, что стоять на месте – не его судьба. Замер, будто прислушиваясь к гулу метро под ногами.

Со стороны метро, как призрак, выплыл Белов. Он шёл медленно, словно боялся спугнуть тишину, его шаги шуршали по мокрому тротуару. Лицо было бледным, почти прозрачным, будто годы высосали из него краски. Его старое пальто висело мешком, капюшон съехал на спину. Он остановился, поднял лицо к одинаковым панельным коробкам. Глаза – огромные, темные, как провалы. Пальцы одной руки яростно терли дыру на рукаве другой, раздирая нитки. Дыра росла с каждым движением, нитки цеплялись за пальцы, будто пытаясь удержать его в прошлом, где такие пальто были модными, а он ещё умел смеяться. Подошел, не глядя ни на кого. Прижался спиной к мокрой стене агентства. Сжался. Стал еще меньше. Камнев скользнул по нему взглядом – мимоходом. Степанов мотнул головой в его сторону, но Кирилл не отреагировал. Он смотрел куда-то в район своих стоп, где лужа отражала серое небо, как мутное зеркало.

Резкий визг тормозов. Звук резанул по ушам, как ржавый нож, и такси, жёлтое, с облупленной наклейкой, замерло у обочины, плюнув выхлопом в сырой воздух. Новиков вылезал, кряхтя, таща огромную картонную коробку. Из нее буйно лезли алые гвоздики, темно-бордовые розы и еловые лапы венка.

– Тяжелая… – простонал он, еле удерживая коробку. Его голос дрожал, не только от веса коробки, но и от чего-то тяжёлого внутри, что он тащил всю дорогу сюда. Гвоздики цеплялись за рукав, оставляя влажные следы, будто оплакивая того, для кого были куплены. – Помоги…

Степанов шагнул вперед, подхватил угол. Поставили коробку на мокрый асфальт. Запах хвои и смерти смешался с городской сыростью.

– Зачем столько? – глухо спросил Максим, глядя на цветы. Он смотрел на гвоздики, будто видел в них не цветы, а старые фотографии. Его пальцы дрогнули, сжались в кулак. – Витьке-то…

– От нас, – коротко отрезал Игорь, вытирая лоб. Голос сорвался. Он оглянулся. Игорь выпрямился, вытирая пот с лица рукавом, который пах старой кожей и табаком. Его глаза метались по улице, ища знакомые лица, но находили только серую пелену дождя. – Где остальные? Федоренко? Гришин?

– Валерка с микроавтобусом, – ровно, как диктофон, ответил Камнев. – Гришин… – взгляд на часы, – …опаздывает. Предсказуемо.

Камнев говорил ровно, но его пальцы сжали ключ так сильно, что металл впился в ладонь. Он смотрел на часы, будто отсчитывал не минуты, а годы, которые украли их всех друг у друга.

Тишина. Только дождь шуршал по картону коробки. Степанов сжал кулаки в карманах.

Еще одно такси. Гришин выскочил, как на сцену. Пальто – дорогое, шарф – небрежно элегантный, часы – блестящие. Улыбка – слишком белая, слишком широкая для этого утра.

– Коллеги, простите великодушно! – голос звенел фальшивой бодростью. – Форс-мажор! Утренний созвон с партнерами… глобальные проекты… дедлайны горят! Его глаза, быстрые, как ящерицы, скользнули по потрепанному «Пассату», по съежившемуся Белову, задержались на Audi. Оценивающе. Он поправил шарф, будто позируя для невидимой камеры, и продолжил: – Знаете, такие дела, такие масштабы… Цифровизация, автоматизация, всё на мне! – Его слова повисли в воздухе, как дым от его сигареты, которую он тут же достал. – Все здесь? Чудесно! Погодка-то какая! Весна! Хотя… – он заговорщицки понизил голос, – …к маю жди сюрпризов, да? Климат! – Никто не откликнулся. Камнев смотрел в никуда. Степанов уставился на лужу. Белов ковырял дыру на рукаве. Гришин достал пачку сигарет, выбил одну, закурил с показным наслаждением. Дым клубился сизыми облачками в сыром воздухе, пахнущем не свободой, а дешёвыми фильтрами и мокрым асфальтом.

Каршеринг. Федоренко вышел быстро, собранно. Лицо – усталое, но подтянутое. Глаза – тревожные.

—Микроавтобус подъезжает. Вдову, дочку Витьки, родителей везет. Коллег. – Голос низкий, деловитый, но под ним – дрожь. Он сглотнул, будто прогоняя ком в горле, и продолжил: – Слушайте. Микроавтобус один. Мест мало. Садимся по машинам. Саша? – кивок на Audi. – Макс? – на «Пассат». – Гена на своем «Гэлакси» едет. Гроб понесут… – он назвал незнакомые фамилии, – …поможем, если надо. И… на Перепечинском. Нюанс. Могильщикам… надо «благодарность» передать. Я решу. Цветы… – взгляд на коробку Новикова. – В багажнике микроавтобуса тесно. Кто возьмет в салон?

– У меня, – без интонации сказал Камнев, нажимая кнопку багажника. Безупречный отсек открылся. Новиков и Степанов молча переложили коробку. Гвоздики и розы хмуро качнули головами, будто прощаясь с тем, кто их уже не увидит.

– Зря, – раздалось сбоку. Мишин стоял, руки в карманах дешевой ветровки. Лицо кривилось в гримасе недовольства. – Деньги на ветер. Венок могильщики с могилы заберут и перепродадут. Надо было живых цветов. Или вдове деньги. – Его голос был резким, как скрип ржавой калитки, и в нём звенела старая обида на мир, который всегда был несправедлив.

– Рома, – голос Федоренко стал жестче. – Не сейчас. Решили. – Он отвернулся, глядя на дорогу, где уже показался микроавтобус, его фары тускло мигали в сером свете утра.

Мишин фыркнул, отвернулся, уставившись на грязную лужу, как на отражение всеобщей глупости.

Семейный минивэн припарковался рядом. Беляев вышел, кивнул всем. Его лицо, доброе, с морщинами от улыбок, казалось неуместно тёплым в этом холодном утре. Он поправил воротник куртки, пахнущей детским шампунем и бензином, и бросил взгляд на коробку с цветами, будто хотел сказать что-то, но передумал.

Тишину разрезал звук подъезжающего премиум-седана. Дверь открылась. Вышел человек. Дорогое пальто, но без вызова. Он замер, оглядывая собравшихся. Взгляд – растерянный, ищущий. Шагнул вперед.

Группа застыла. Незнакомец? Какой-то коллега Мицкевича? Неловкость сгустилась, как туман, липкий и холодный.

Камнев вдруг дернулся. Его каменное лицо треснуло. Он прищурился, вглядываясь, потом глаза расширились от чистого изумления.

– Иль… – выдохнул он, не веря. – Илья?.. Мопс?

Тишина стала абсолютной. Даже дождь замер. Степанов застыл с разжатыми кулаками. Белов медленно поднял голову, впервые за утро встретившись взглядом с кем-то. Гришин замер с сигаретой на полпути ко рту, дым застыл колечком. Федоренко перестал дышать. Новиков и Мишин уставились. Беляев, только что закрывший дверь минивэна, замер на месте.

Человек улыбнулся. Улыбка была теплой, но осторожной, с легкой грустинкой. Когда он заговорил, русский звучал правильно, но… чужим. Словно язык был немного ржавым, как старый магнитофон, который не включали десятилетиями.

– Привет, Саня. Да. Я.

Пауза. Тридцать лет легли между ними невидимым, но неодолимым барьером. Илья Васин по прозвищу Мопс открыл объятия. Не широко, не уверенно. Скорее неуклюже. Вопросительно.

– Можно?..

Камнев сделал шаг. Шаг через годы. Они обнялись. Крепко. Коротко. Это было больше ритуалом встречи, чем порывом. Похлопывание по спине. Отступление.

– Боже… Илюх, – голос Камнева дрогнул. Он отступил, разглядывая. – Совсем… Или нет. Не пойму. – Его пальцы всё ещё сжимали ключ, будто цепляясь за что-то осязаемое в этом потоке прошлого.

– Жизнь, – просто сказал Илья. Одно слово – Канада, годы, расстояние. Его взгляд пошел по остальным. – Макс?.. – Степанов шагнул, обнял его грубовато, коротко, похлопал по спине, будто боялся, что Илья растает. – Кирюш?.. – Белов съежился, потом позволил себя обнять на миг, как пугливый зверек, и тут же отпрянул, теребя рукав. – Вить?.. – Гришин бросился вперед, радостно хлопая по плечам: «Невероятно! Какая встреча!» – сигаретный дым окутал их, пахнущий дешёвыми фильтрами и фальшивой бравадой. – Валера?.. – Федоренко обнял крепко, по-мужски, сдержанно, но его глаза блеснули, как от внезапного света. – Гена?.. – Беляев широко улыбнулся, обнял искренне, по-братски: «Илюха! Да ты!» – Его голос был тёплым, как старый свитер, который всё ещё пахнет домом. – Рома?.. – Мишин подал руку для формального пожатия, лицо оставалось каменным, будто он отказывался верить в эту встречу.

Круг замкнулся. Они стояли. Молчание висело тяжелее дождя. Что сказать после тридцати лет? После смерти?

– Давно… – наконец пробормотал Новиков, смотря куда-то мимо Ильи. Его голос был тихим, как шорох старой плёнки, на которой записаны их голоса из прошлого.

– Очень, – кивнул Илья. Его взгляд блуждал по лицам, машинам, коробке с гвоздиками. – Вы… все здесь?

– Кроме Коня, – уточнил Камнев. – Собрались. – Слово «из-за Витьки» повисло в воздухе неназванным, как тень, которую никто не хотел трогать.

– Тепло… – вдруг сказал Степанов, глядя на серое небо. – Как в тот год… помнишь? Ранняя весна. – Его голос дрогнул.

Илья Васин чуть улыбнулся. Глаза стали далекими.

– Помню. – Ни тепла, ни грусти. Просто факт. Слово упало, как капля дождя, и растворилось в луже.

Резкий, радостный лай врезался в гнетущую тишину. Из-за угла выскочил мокрый черный пудель. Виляя хвостом, он обнюхал ботинки, потом, заинтригованный новичком, поднял морду и заливисто, требовательно залаял прямо на Илью. Тот отшатнулся, удивленно глядя на собаку. Пудель тявкал, будто вызывая на дуэль, его мокрая шерсть блестела, как старый винил, а глаза горели дерзким весельем.

Лай звенел в сыром воздухе. Последний абсурдный аккорд к воссоединению у дверей «Ритуала». Они стояли – восемь теней из прошлого, сбитые в кучу смертью девятого. А перед ними лаял черный пудель на призрака из Канады. Прошлое вернулось. Оно пахло чужими цветами, мокрой шерстью и невыносимой, душащей неловкостью.

***

Комната Фазера походила на свалку музыкальных амбиций, приправленную пивным духом и свежим дыханием раннего ноября 1992 года за дверью балкона. Запах – густой коктейль из прокисшего солода «Жигулевского», вчерашнего пота и ледяной сырости, вползающей с улицы, где первый снег стыдливо припорошил грязь. Главный алтарь этого храма звукозаписи – музыкальный центр «Яуза» – гордо сиял серебристым пластиком, словно космический корабль, приземлившийся среди руин. Рядом лежали его жертвы: пара акустических гитар, настроенных с точностью до «где-то рядом», и предмет гордости всей группы – бас. Вернее, акустическая гитара, на которую были героически натянуты три толстые басовые струны кооператива «Светлана». Они торчали, как нервные жилы, грозя лопнуть от одного неосторожного взгляда. Ударная установка представляла собой пластиковый чемодан бабушкиных размеров и пару картонных коробок непонятного изначального происхождения, собранных по ближайшим помойкам – одна уже порвана по швам, вторая трепетала в ожидании своей участи. Ещё несколько подобных коробок были свалены в углу в качестве резерва, на момент, когда картон окончательно не выдержит контактов с барабанными палочками.

В углу, свернувшись калачиком и мирно похрапывая, спал черный пудель Тимофей, единственный, кто не был вовлечен в лихорадку перед записью. Сова, Жук, Маха и Фазер стояли в центре комнаты, как генералы перед решающей битвой. Остальная часть их «армии» – Глобус, Фунтик, Савва и прочие – буравила стены на кухне и в соседней комнате, их присутствие выдавал гул голосов и звон бутылок.

Сова, бледный и вечно не выспавшийся, но сейчас пылавший вдохновением, взял гитару. Его пальцы, неловкие, но уверенные, зажали аккорд. Звук был похож на кошачий вой, но Сова не смутился. Он вскинул голову, изобразив трагическую маску бродячего барда:

– Короче, такая вот песня. Вчера сочинил. – Голос его звучал так, будто он объявлял о создании нового мира, а не о трех строчках, написанных под впечатлением от вокзальных бомжей. – «Ненужные люди». Про… ну, про жизнь. Давайте ее сейчас запишем. Пока вдохновение не кончилось.

Он бренчал, напевая мотив: «Кому нужны ненужные люди?.. На грязных вокзалах выпрашивать мелочь… Или сделать шаг к самому себе…» Пафос текста контрастировал с дребезжанием струн, но Сова пел искренне, с натужной серьезностью четырнадцатилетнего философа, впервые узревшего социальную язву мира.

Жук, худой и вечно ерзающий, схватил вторую гитару. Он ткнул пальцем в струны, издав звук, напоминающий падение кастрюли в мусорный бак. Хмыкнул:

– Согласен, я на второй гитаре, разберусь с аккордами. – Он ткнул еще раз, фальшиво, но решительно. – Пойдёт!

Маха, чье лицо обычно светилось идеями новых безумств, сейчас сияло от предвкушения хаоса. Он указал на гитарно-басовую мутацию:

– Ну, тогда я на басу! Сегодня три струны – моё! – Он громко захохотал, словно объявил о победе над мирозданием, и ткнул пальцем в толстую струну. Та ответила скрипучим стоном, похожим на жалобу умирающего тюленя. Маха заржал еще громче. – Слышь, звучит! Настоящий бас-гигант!

Фазер, чье прозвище происходило от вечного поиска «правильного состояния» и звездных фаззеров, оглядел поле боя. Гитары – заняты. Бас – тоже. Остались только «ударные». Он похлопал ладонью по крышке огромного чемодана. Звук был глухой и унылый, как удар по бронежилету, набитому ватой.

– Бери, Маха. А мне что, коробки лупить? – Он вздохнул с преувеличенной скорбью. – Ладно, побуду ударником, еще и за «Яузой» постою. Но вообще, – добавил он с внезапной серьезностью, – надо постоянного барабанщика искать. Это ж не шуточки.

Сова, игнорируя скепсис, попробовал сыграть последовательность аккордов. Звук был какофонический, но он пел уверенно: комната-то теплая, голос не дрожал. Жук настраивал свою гитару, издавая звуки, от которых у Тимофея во сне дернулась лапа. Наконец, он кивнул: «Пойдёт!» Маха выдал две басовые ноты – одна скрипнула, другая просто булькнула. Фазер расставил картонные коробки вокруг чемодана, как сапер мины, и для пробы ударил ногой по пластику. Бум. Звук был тусклый, безнадежный.

– Ну, нормально вроде, – заявил Фазер, стараясь влить в голос уверенность. – Не хуже, чем у Гражданки! Чего нам еще?

В этот момент дверь распахнулась с такой силой, что картонная коробка-том том едва не свалилась. В проеме стоял Мопс, лицо расплылось в довольной ухмылке. В одной руке – бутылка пива, в другой – пачка сигарет Magna, в те времена – почти что знак принадлежности к богеме для начинающих курильщиков. Весь его вид кричал: «Я пришел веселиться!».

– Мопс! Ты чё? – завопили хором Сова, Жук и Маха. – Мы ж сейчас записывать будем! Иди отсюда!

Мопс, не обращая внимания на хор протестующих, шагнул в комнату, деловито оглядывая «студию». Он ткнул большим пальцем в сторону балкона:

– Не ссать в компот. Там повар ноги моет. Я покурю только. Всё, чисто по делу. – И не обратив внимания на хор протестующих и деловито прихватив пачку, шагнул на открытый балкон. Минуту назад в комнате было тепло, почти душно от пивного дыхания и возбуждения. Теперь же ноябрьский воздух, влажный и колючий (+2 градуса – настоящий праздник для первого снежка, который тут же растаял в грязи на перилах), обжег ему легкие. Он аж поперхнулся, выпуская струйку дыма, которая тут же смешалась с паром от дыхания. За спиной раздался резкий звук щеколды. Мопс обернулся. Фазер, с лицом полководца, жертвующего пешкой ради победы, только что запер балконную дверь на стальной шпингалет изнутри.

– Не мешай записываться, герой! – прокричал Фазер сквозь стекло, уже отворачиваясь. Его голос звучал приглушенно, но смысл был ясен: ты теперь – часть декораций, как спящий пудель.

В комнате началась священная церемония. Сова, как главный жрец, с важным видом расставлял микрофны «Яузы» – три штуки черных, мохнатых, на тонких ножках. Один он водрузил перед собой – для вокала судьбы. Второй сунул поближе к коробкам Фазера – ловить шедевральный стук картона и пластика. Третий поставил между Жуком и Махой, которые уже занимали боевые позиции: Жук с гитарой наперевес, Маха – обнимая общую бас-гитару-мутанта, как пулемет. Фазер, исполняя роль и ударника, и звукооператора, с торжественной серьезностью нажал на большую красную кнопку «Зпись» на «Яузе». Магнитофонная кассета внутри дрогнула и начала неспешно крутиться, пленка – как артерия времени – поплыла мимо головки. Фазер бросился к своим «ударным», схватил барабанные палочки (похожие на обглоданные веточки) и уселся на корточки перед чемоданом, готовый в любой момент нанести удар во имя искусства.

Тишины не было. Был гул. Гул ожидания, пива, и легкого фона с кухни. Сова кивнул, глубоко вдохнул, закатив глаза для трагизма, и ударил по струнам.

– Кому нужны ненужные люди? – его голос, чуть хрипловатый, но удивительно уверенный для четырнадцати лет, заполнил комнату. Он пел громко, стараясь вложить в слова всю боль мира, который они, сидя в тепле, лишь смутно угадывали за окнами в образе промозглых фигур на вокзалах. – На грязных вокзалах выпрашивать мелочь…

Жук подхватил мотив на своей гитаре. Он играл линию Совы, но с легким, почти профессиональным отставанием и парой фальшивых нот, как будто гитара слегка пьяна. Но в целом – повторял. Маха, склонившись над басом, методично дергал толстые струны. Звук был глухой, булькающий, как вода, уходящая в засор, но ритм держал железно – раз, два, раз, два. Фазер в такт бил палочкой по крышке чемодана – Бум… Бум… – звук был похож на удары поленом по пустой бочке из-под соленых огурцов. Иногда он шлепал по ближайшей картонной коробке – Шлеп! – что добавляло перкуссии сомнительного качества.

Песня плыла медленно, с переборами. Сова, зажмурившись, вкладывал душу: «….или сделать шаг к самому себе…» Он уже видел в воображении эпический финал – «забой», быстрый и яростный, как в «Гражданке», о котором он предупредил жестом. Но пока – тягучий трагизм.

А за стеклом балконной двери разворачивалась своя драма. Мопс выкурил сигарету до фильтра, а тепла как не было, так и нет. Холод пробирался сквозь тонкую рубашку, щипал уши. Он потер руки, спрятал их в карманы. Потом постучал костяшками пальцев по стеклу – тук-тук-тук. Скромно. Вежливо. Мол, парни, ну чего? Я же просто покурить вышел.

В комнате его никто не заметил. Сова пел про ненужных людей, Жук фальшивил с видом виртуоза, Маха булькал басом, Фазер лупил по чемодану с сосредоточенностью сапера. Все были погружены в процесс создания вечности на магнитную ленту.

Мопс постучал сильнее – ТУК-ТУК-ТУК! Уже с ноткой нетерпения. Его дыхание запотело на холодном стекле. Он прилип к нему носом, как пингвин, забытый на льдине, и заглянул внутрь. Его лицо, искаженное холодом и непониманием, было похоже на кричащую маску. Он увидел только спины товарищей, сгорбленные над инструментами, и Фазера, замершего в ритуальном ударе по картонной коробке.

Терпение Мопса лопнуло. Он отпрянул от стекла и заорал, стараясь перекричать музыку и стекло:

– Холодно, б**ть! Выпустите!

Его крик, приглушенный, но отчаянный, долетел до комнаты как далекий, невнятный вой. Сова на мгновение дрогнул на словосочетании «запах мочи», которое было срифмовано со станцией московского метрополитена, заснувшей в ночи, но продолжил. Жук даже не шелохнулся. Фазер усерднее забил по чемодану. Маха, уловив что-то краем глаза, едва сдержал ухмылку, но басовая линия не сбилась.

Атмосфера в комнате вибрировала от чистой, нефильтрованной подростковой энергии. Хаос был, но хаос осмысленный – они ТВОРИЛИ. Записывали ПЕСНЮ. Это было ВАЖНО. Важнее, чем замерзающий товарищ на балконе. Важнее, чем сон пуделя в углу. Магнитофонная пленка неумолимо двигалась, впитывая пафосные строчки о человеческом уделе, новых, незнакомых реалиях проступивших в начале 1990-х, фальшивые ноты, булькающий бас, глухие удары по пластику и картону. И где-то на заднем плане, как назойливый саундтрек из другой реальности, – приглушенный вопль: «Б**ть! Выпустите!»

Песня плыла, как баржа по заросшей тиной реке – медленно, с трудом, но неуклонно. Сова вложился в пафос последней строчки – «Или сделать шаг к самому себе…» – и тут его взгляд скользнул по балконной двери. То, что он увидел, заставило его голос дрогнуть на высокой ноте.

Мопс больше не был просто замерзающим парнем. Он превратился в ожившую карикатуру на отчаяние. Лицо его, прилипшее к стеклу, напоминало раздавленную спелую сливу. Глаза вылезли из орбит, рот кривился в немой, но яростной гримасе. Он колотил в балконную дверь не кулаком, а всей ладонью – БАМ! БАМ! БАМ! – создавая ритмичный, но совершенно не в тему аккомпанемент к бульканью баса. Пальцы его были синевато-белыми, как у покойника из дешевого хоррора. Он что-то орал, но стекло превращало его крики в бессвязное мычание, похожее на рев раненого быка, запертого в телефонной будке.

Сова и Жук переглянулись. Уголки их губ предательски задрожали. Сова попытался сохранить серьезность, продолжить петь, но фраза «…к самому себе…» вышла сдавленной, как будто его душили смехом. Жук фыркнул, и его гитара ответила особенно фальшивой нотой, будто тоже хихикнула.

И тут в голову Совы пришла Гениальная Идея. Раз уж хаос неизбежен, его надо возглавить! Он нарочито замедлил темп, растянув следующий куплет, как жвачку: «Кооо-мууу… нууужныыы… нееенужные… люууди?..» Голос его приобрел театрально-скорбные вибрации, словно он объявлял о кончине цивилизации, а не пел про бомжей.

Мопс на балконе воспринял это замедление как личное оскорбление. Его трясло уже не только от холода, но и от бешенства. Он отпрянул и пнул дверь ногой! БУМ! Картонная коробка-том том рядом с Фазером подпрыгнула, как испуганный котенок.

– Выпустите, суки! – донеслось сквозь стекло на этот раз почти разборчиво, срываясь на визг. – Мне поссать надо! Я замерз, б**ть!

Маха, услышав это, не выдержал. Он сидел на краю дивана, обнимая бас-гитару, и вдруг его тело содрогнулось в беззвучном приступе хохота. Слезы брызнули из глаз. Он закачался, как маятник, но руки его, движимые мышечной памятью или силой абсурда, продолжали методично дергать басовые струны. Бульк… бульк… бульк… Звук стал еще более жалобным, будто бас тоже плакал от смеха. Потом Маха не удержал равновесие и медленно, как в замедленной съемке, сполз с дивана на пол. Он лежал на спине, продолжая трястись от беззвучного ржания и дергать струны теперь уже вертикально, в воздух, будто отбивая морзянку смеха: Бульк… бульк… бульк…

Фазер, видя, как его картонная империя рушится под напором реальности, старался изо всех сил. Он аккуратно, с сосредоточенностью нейрохирурга, бил палочками по уцелевшим коробкам и чемодану. Тук-тук-бум… Тук-тук-бум… Звук был ровный, стабильный, абсолютно не соответствующий окружающему бедламу. Он напоминал тиканье будильника на тонущем «Титанике».

Сова, видя падение Махи и новую атаку Мопса на дверь (БАМ!), окончательно сорвался. Он пытался петь: «Нааа гряаазных вооокзааааа…», но голос его срывался в хриплый кашель, смешанный с неуправляемым хохотом. Он давился, краснел, но упорно цеплялся за микрофон, как тонущий за соломинку. «…лаааааааа…» – выдохнул он, и тут же, совершенно неожиданно для самого себя, добавил в микрофон жалобное блеяние: «…Бееее!» Это было похоже на крик души не то ненужного человека, не то самого Совы, осознавшего весь сюрреализм происходящего.

– Какая на х**й запись?! – завопил Мопс, вкладывая в крик всю мощь своих замерзающих легких. Он бил кулаком в стояк балконной двери уже в такт (или вразнобой) с бульками Махи. – Здесь холодно! Мне выйти надо! Это пытки, суки!

И вот тут проснулся Главный Критик. Черный пудель Тимофей, до сих пор мирно посапывавший в углу, поднял голову. Его умные глаза сонно обвели комнату: гитарист, корчащийся от смеха; басист, лежащий на спине и булькающий в потолок; ударник, методично долбящий по картону; вокалист, давящийся смехом и блеющий в микрофон; и этот шум за стеклом… Тимофей встал, потянулся, зевнул так, что видны были все острые зубки, и неспешно направился к источнику беспокойства – балконной двери. Он подошел к запотевшему стеклу, за которым металась фигура Мопса, наклонил голову набок, как будто оценивая степень угрозы, и выдал один-единственный, но невероятно громкий, звонкий и полный презрения звук:

– ГАВ!

Этот «гав» прозвучал как выстрел. Он был настолько четким, громким и неожиданным, что на долю секунды воцарилась тишина. Даже Мопс замер. Маха на полу издал последний сдавленный хрип и затих, уткнувшись лицом в гриф баса. Сова закашлялся окончательно. Фазер пропустил удар. Жук фальшиво дернул струну.

А потом всё покатилось под откос окончательно. Маха, услышав лай, вновь затрясся от беззвучного хохота, теперь уже стуча басом об пол. Бульк-тук-бульк-тук! Сова, сквозь кашель и слезы, попытался продолжить песню: «…выпраааши… хи-хи… вааать меееее… хе-хе… лоооочь…» Фазер отчаянно забил по чемодану, пытаясь заглушить хаос. Жук просто тупо бренчал, потеряв всякую связь с реальностью и аккордами.

Запись шла. Магнитофон «Яуза» верой и правдой впитывал в себя все: трагический пафос песни о ненужных людях, фальшивые гитарные всхлипы, бульканье умирающего баса, глухие удары по пластику и картону, приглушенные вопли запертого на холоде человека («Суки! Отойдите от двери! Я сейчас её сломаю!»), одинокий, но полновесный лай пуделя («Гав!») и давящийся смехом вокал с блеянием («Беее!.. кхе-кхе…»). Это был не записанный трек. Это была записанная катастрофа.

Фазер, видя, что Сова больше кашляет, чем поет, а Маха бьется басом об пол в предсмертных конвульсиях смеха, совершил единственно возможный в этой ситуации подвиг. Он отбросил барабанные палочки, свалив последнюю уцелевшую картонную коробку, и бросился к «Яузе». Его палец ткнул не в «Запись», а в соседнюю кнопку – «Стоп». Резкий щелчок, как выстрел стартового пистолета в тишине, раздался громче любого удара по чемодану. Магнитофонные катушки замерли. Запись – окончена.

В наступившей тишине, густо замешанной на остаточном смехе и тяжелом дыхании, отчетливо зазвучало новое – яростное царапанье когтями по балконной двери и приглушенный, но уже скорее плаксивый, чем гневный, голос:

– Сукиии… отоприте… пальцы отмерзли…

Маха, лежа на спине и все еще всхлипывая, первым поднял руку и показал большой палец в сторону балкона. Фазер, вытирая слезы смеха рукавом, пошатнулся к двери и дернул шпингалет. Дверь распахнулась, впустив волну ледяного воздуха и Мопса, который влетел в комнату, как торпеда.

– Суки! Чуть не замерз, б**ть! – заорал он, тряся посиневшими руками. Его лицо было багровым от холода и ярости, рубашка покрылась инеем. Он готов был разнести всю «студию» в щепки. Но его взгляд упал на Сову. Тот, прислонившись к стене, все еще давился кашлем и смехом, а по лицу его текли настоящие слезы. Рядом Жук, уронив гитару на диван, бил кулаком по коленке, пытаясь отдышаться. Маха на полу издавал звуки, похожие на свист спущенного колеса. Даже Фазер, отойдя от двери, схватился за живот, не в силах сдержать ухмылку.

Ярость Мопса споткнулась об этот всеобщий хохот. Он замер на секунду, оглядывая друзей – мокрых от слез, красных, задыхающихся. Его губы дрогнули. Потом скривились в невольную ухмылку. А потом он сам громко, хрипло рванулся:

– Чего ржете, дебилы?!

Но было поздно. Он уже ржал вместе со всеми, тряся своими побелевшими пальцами и тыча в них пальцем:

– Гляньте! Совсем синие! Я ж инвалидом стану, б**ь! И все из-за вашей дурацкой записи!

Фазер, едва переводя дыхание, подмигнул:

– Это, гений, не дурацкая запись! Это на пленку легло! Твой перформанс! – Он указал на «Яузу». – Весь твой вокал, и Тимофея соло! Гениально!

В этот момент в комнату, привлеченные прекратившейся какофонией и доносящимся хохотом, ввалились остальные. Фикус нес две бутылки пива, Фунтик осторожно пробирался за ним, Савва что-то громко рассказывал, размахивая руками, а за ними маячили и другие фигуры тусовки. Они застыли в дверях, оглядывая поле боя: перевернутые коробки, гитары, брошенные как попало, Маху на полу, Сову, прислонившегося к стене, Мопса, трясущего синими руками, и Фазера у «Яузы».

– Чего случилось? – спросил Фикус, ставя пиво на пол. – Записали? Или Мопс взорвался?

Фазер, не отвечая, отмотал кассету назад. Лицо его сияло предвкушением. Он нажал кнопку воспроизведения.

Из динамиков «Яузы» полилось… нечто. То, что они только что создали. Сначала глухое «бум-бум» Фазера по чемодану. Потом – голос Совы, нарочито пафосный и чуть дрожащий от сдерживаемого смеха: «Кому нужны ненужные люди?..» На фоне – приглушенный, но отчетливый стук по стеклу: тук-тук-тук. Жук вступил с фальшивой нотой. «…На грязных вокзалах…» – пел Сова, и тут же, как припев из преисподней, донеслось: «Выпустите, суки!» Бульканье баса Махи. «…выпрашивать мелочь…» – и снова крик, уже яростнее: «Бл**ть! Мне холодно!» Потом Сова пытался тянуть: «Или сделать шаг…», но его голос срывался, и вдруг раздалось отчетливое блеяние: «БЕЕЕЕ!» И сразу после – отчаянный вопль Мопса: «Какая на х**й запись!?», перекрытый одним громким, чистейшим «ГАВ!» Тимофея. Потом кашель, фальшивые аккорды, бульканье и общий срыв в хаос.

Комната взорвалась смехом. Все – и те, кто записывал, и те, кто пришел, – покатывались. Фунтик, обычно сдержанный, схватился за голову:

– Это ж бомжи с вокзала, мать их! Прямо в тему! Они орут! Точняк!

Сова, все еще хрипя, подошел к Мопсу и хлопнул его по плечу:

– Гениальный фон! Натурально! Как будто спецэффекты!

Савва, вытирая слезы, подхватил:

– Да оставьте как есть! Это ж шедевр! Прям в тему песни – ненужные люди орут! И Тимофей – в тему! Его надо записывать в участники группы, как ритуального пса!

Маха, наконец поднявшись с пола, швырнул в Савву порванной картонной коробкой:

– Сам ты ритуальный! Но песня… да, с фоном – огонь!

Мопс, уже отогревшийся и окончательно развеселившийся, только махнул рукой:

– Суки… я ж чуть не помер… Но звучит, да, прикольно.

Шум, смех, обсуждение услышанного заполнили комнату. Пудель Тимофей, выполнив свою историческую миссию, снова улегся в углу и закрыл глаза. Кассета в «Яузе» тихо щелкала, доигрывая последние секунды хаоса. Они стояли в тесном кругу – Сова, Жук, Маха, Фазер, Мопс, Глобус, Фунтик, Савва, Фикус – смеющиеся, толкающие друг друга, перебивающие, обсуждающие свой только что созданный, ужасный и прекрасный артефакт. В этой теплой, пропахшей пивом и подростковым потом комнате, на фоне ноябрьского холода за окном, царило шумное, нелепое, абсурдное, но невероятно настоящее единство. На мгновение все конфликты, вся фальшь, все будущие разобщенности растворились в этом общем смехе над записанным хаосом их юности. Они создали что-то. И пусть это «что-то» было больше похоже на звуковую аварию, чем на музыку, для них в тот момент оно звучало гимном.

***

Воздух висел густой слизью, пропитанный воском, ладаном и сладковатой вонью умирающих гвоздик. Запах был тяжёлым, как старый плед, пропитанный сыростью и дымом сигарет, цеплялся за горло, заставляя дышать осторожно. Люминесцентные лампы резали глаза, выхватывая гроб на постаменте, укрытый неестественно ярким триколором – белая полоса ослепительно чистая, синяя – как чернильная лужа, алая – как свежая рана. Этот флаг, символ посмертной награды за работу в СВО, лежал кричащим диссонансом на фоне потрепанного паркета и пластмассовых гирлянд, похожих на выцветшие конфетти, которые кто-то забыл убрать после школьного утренника. Рядом фотография в черной рамке – фотография располневшего мужчины, похожего на Витьку Мицкевича. Того Витьку, который когда-то корчил рожи, показывая фокус и говоря «Фикус-Пикус».

Друзья детства сбились в кучку у стены, как стая испуганных птиц на чужом берегу. Их тени дрожали под холодным светом ламп, словно боялись оторваться от хозяев. Рядом бушевало море чужого горя: вдова, вся в черном, судорожно всхлипывала на плече дочери, та плакала беззвучно, лишь плечи тряслись; старики-родители застыли, как изваяния горя; коллеги-журналисты перешептывались, бросая дежурно-скорбные взгляды. Шепот, сдавленные рыдания, скрип половиц – все сливалось в один гул, под который тиканье часов на стене отсчитывало последние минуты отсрочки. Гул был вязким, как смола, в которой тонули их воспоминания о Строгино, о пьяных ночах и гитарных переборах.

Камнев стоял чуть впереди, руки сцеплены за спиной в мертвую хватку. Лицо – гранитная маска. Достал из кармана жужжащий телефон, бросил взгляд на экран – звонил вице-президент холдинга. Его пальцы нащупали кнопку, нажали резко, не глядя. Отбой. Здесь, в этом царстве чужих слез, работа была кощунством. Но жест был машинальным. Пальцы дрожали, выдавая, что маска трещит по швам. Его взгляд скользил по флагу, по фотографии у закрытого гроба, но цеплялся за трещинку в потолке. Тик под левым глазом – крошечный метроном безумия, будто отсчитывал не время, а удары сердца, которые он давно научился заглушать.

Позади него, почти спрятавшись за его спину, съежился Белов. Он не видел гроба, не видел плачущих. Его мир сузился до трещинки между паркетными плашками у его стоп. Пальцы левой руки яростно терли, скручивали, рвали распустившуюся нитку на рукаве старого пиджака. Движения были судорожными, навязчивыми. Нитка цеплялась за мозолистые пальцы, пахнущие старой бумагой и чернилами, как из тех тетрадей, где он когда-то писал стихи. Тогда… Мысль оборвалась, оставив во рту привкус старой, знакомой тоски, гораздо древнее сегодняшней; тоски, что родилась ещё в подвалах, под звуки расстроенных гитар.

Чуть поодаль, прислонившись плечом к холодной стене, замер Степанов. Руки глубоко в карманах, но под пиджаком читалось напряжение каждой мышцы. Кулаки сжаты там, в темноте ткани, так сильно, что ногти впивались в ладони. Его взгляд, обычно мутный, сегодня был острым, колючим. Он смотрел не на гроб или фото Мицкевича, а сквозь него, туда. Челюсть сведена, нижняя губа подрагивала. Он резко отвел глаза, уставившись в грязь на своих ботинках, где прилипший комок земли напоминал о тех дорогах, по которым он бежал, задыхаясь, в 90-х. Армия. «Деды» избивающие ногами и ломающие пальцы… Осколок памяти вонзился остро, как ржавый гвоздь.

В зале нависла тягучая пауза. Церемониймейстер, юноша с натянуто-скорбным лицом, кивнул первому оратору.

К микрофону шагнул крепкий мужчина, лицо обветрено стадионными ветрами. Его куртка скрипела, как старые трибуны, а голос дрожал от сдерживаемого горя.

– Виктор Антонович… – голос сорвался, он сглотнул ком. – Витька был… не как все. В спортивной журналистике все гнались за цифрами. Голами, очками. Сухими фактами. А он… он искал людей. Историю тренера, вытащившего пацана с улицы. Болельщика, полжизни отдавшего клубу… – Голос дрожал, как струна, готовая лопнуть. – Он видел жизнь за статистикой. Хотя терпеть не мог сам спорт… – Оратор отвернулся, смахивая ладонью щеку, его пальцы пахли табаком и потом, как в те дни, когда он сам бегал по полю. Он продолжал, вспоминая, как они с Мицкевичем освещали региональные соревнования по легкой атлетике, которая обоим была не интересна, но таково было редакционное задание.

Новиков стоял рядом с Максимом. Его взгляд метался по залу: плачущая вдова, скорбные коллеги, гипсовые ангелочки на полках – дешевые, с тупыми улыбками, будто насмехались над этим горем. Он ловил обрывки слов, но слышал только шум в ушах, похожий на треск старого усилителя, который он собирал ночами. Пальцы бессознательно выбивали дробь по картону. Детали… усилитель… Япония… Хобби – слабая попытка плотины против потока реальности, что заливала его, как дождь за окном.

– …через три часа у меня важная встреча, – шепнул рядом Гришин, поправляя галстук дорогого костюма. Его шепот был громким, назойливым, как звонок мобильника в тишине. – Надеюсь, не затянут. – Он ловил взгляды коллег Мицкевича, кивал им с напускной скорбью, но его глаза блестели, как у актера, играющего скорбь на публику. Потом его оценивающий взгляд скользнул по Камневу, по потертому Степанову, по теребящему рукав Белову. Уголки губ дрогнули в едва уловимой гримасе превосходства. – Надо двигаться, жизнь не стоит на месте, – добавил он тише, будто оправдываясь перед самим собой. Он достал телефон, проверил время, делая вид занятости. Новиков лишь мотнул головой, не отрываясь от ангелочков, чьи гипсовые улыбки казались ему такими же фальшивыми, как слова Гришина.

Первый спикер закончил свои воспоминания. Тишина сразу же сгустилась. Только слышалось прерывистое дыхание стоящих в зале, как шорох осенних листьев.

Второй коллега, в очках с толстыми линзами, подошел к микрофону. Его пальто было старым, но аккуратно заштопанным, будто он всё ещё верил в порядок.

– Когда его перевели вести направление авто… – слабая улыбка тронула губы, как тень старого анекдота. – Он и водить-то тогда толком не умел, только права получил! Но его тексты… Боже. Не про моторы и скорости. Про людей. Дальнобойщика, для которого фура – дом. Старика и его вечную «копейку»… – Он вздохнул, тяжело, будто выдохнул дым тех сигарет, что они курили вместе. Начал вспоминать какие-то совместные репортажи, постоянно перескакивая с одного на другое – Он ненавидел продажность. Говорил, что настоящая журналистика задыхается. Но… он все равно лез в самые темные углы. Его расследования… они были опасными. Слишком. – Взгляд скользнул к гробу. Намек повис в воздухе, горький и ясный, как запах ладана.

Федоренко стоял по стойке "смирно", лицо – каменная маска профессионала. Но глаза, обычно острые, сегодня были запавшими, с тенью глубокой усталости. Он смотрел на гроб под флагом не скорбящим, а аналитиком. Видел не запечатанный гроб, а обстановку: обстрел, пыль, сводки. Пальцы правой руки непроизвольно сжимались в кулак, разжимались, будто всё ещё держали рацию из тех дней, когда он перебегал от дома к дому под свист пуль в Чечне. Затем взятки… криминал… милицейские будни… Призраки прошлой жизни мелькали в его зрачках, как кадры старой хроники. Он был трезв. Напряженно, болезненно трезв, и этот трезвый разум резал его, как нож.

Сзади, растерянно кивая вдове, стоял Беляев. Его доброе лицо было искренне печальным. Он пытался поймать ее заплаканный взгляд, передать молчаливое сочувствие, но глаза вдовы были пустыми, как разбитое зеркало. Руки сложены перед собой, пальцы нервно теребили пуговицу на куртке, пахнущей детским шампунем и теплом дома. Взгляд блуждал от фотографии Витьки к своим друзьям, застывшим в немой скорби. В его глазах читалась растерянность перед необратимостью. Он искал взглядом Васина, будто надеясь, что тот, вернувшийся из Канады, сможет объяснить, как жить дальше.

У самого входа, как незваный критик, замер Мишин. Его лицо кривилось в маске недовольства. Он окидывал зал презрительным взглядом: дешевые цветы, духота, неудачное освещение. Губы шевелились беззвучно, будто он составлял протокол нарушений.

– Показуха, – пробормотал он еле слышно, так, что только стоящий рядом Беляев уловил его слова и нахмурился. Взгляд Мишина упал на яркий триколор. Показуха, – пронеслось в мыслях, как эхо старой обиды на мир, который всегда был слишком громким и слишком фальшивым. Он фыркнул еле слышно.

Васин не прятался с группой. Он был рядом с вдовой. Не навязчиво, но твердо. Когда ее ноги подкосились от рыданий, его рука легла под локоть, поддерживая без лишних слов. Его пальто, дорогое, но без хвастовства, пахло дождём и чем-то далёким, как океан. Он ловил взгляд дочери Витьки, кивал ей, излучая тихую, сдержанную силу. Его дорогая одежда и спокойное достоинство не казались здесь чужими – они были просто опорой в этом рушащемся мире. Мост между живыми и тем, что лежало под кричаще-ярким флагом.

Вышел молодой коллега Мицкевича, с горящими глазами, заговорил звонко:

– Виктор Антонович был маяком! Его смелость… – голос звенел юношеским пылом, как крик в подворотне, где они когда-то пели под гитару. – Он не боялся спрашивать! Идти туда, куда другие боялись ступить! Писать правду, когда все молчали! Он верил, что слово… слово может что-то изменить!.. – Речь лилась пафосно, искренне, как у того, кто еще не узнал, как легко слово гаснет перед пулей. Или минометным залпом. Его голос дрожал, как кассета, зажеванная старым магнитофоном.

Друзья детства стояли немыми истуканами. Никто не двинулся к микрофону. Что они могли сказать этим людям? О Витьке из подвалов? О пьяных ночах, дурацких прозвищах и мечтах, разбитых вдребезги ещё задолго до того, как кто-то впервые услышал буквосочетание «СВО»? Эти слова были бы здесь диким диссонансом. Их горе было другим – тихим, личным, стыдливым. Они были живым воплощением той самой разобщенности, о которой, наверное, с горькой усмешкой думал сам Витька перед своим последним выездом. Их взгляды, как старые фотографии, выцветали под тяжестью лет.

Тишина после последней речи повисла тяжким свинцом. Прерывалась лишь сдавленными всхлипами родных. Воздух сперло – густой, липкий, пропитанный невысказанностью, неловкостью и горечью прощания не только с Витькой, но и с тем, что навсегда умерло внутри них самих. Триколор на гробу горел неестественными красками – не символом славы, а саваном, наброшенным на обломки прошлого. Даже часы на стене, казалось, замерли, не решаясь нарушить эту гнетущую паузу перед неминуемым концом церемонии.

Церемония закончилась. Вдова, поддерживаемая дочерью, медленно вышла первой, её чёрный платок намок и прилип к лицу, как вторая кожа. Старики-родители следовали за ней, их шаги были тяжёлыми, будто каждый нёс невидимый груз.

Тяжелые двери агентства «Ритуал» захлопнулись с глухим стуком, отсекая мир воска, фальшивых цветов и приглушенных рыданий. Влажный воздух ударил в лицо, как пощёчина, пропитанный выхлопами, мокрым асфальтом и запахом сырой земли, что уже ждала на Перепечинском кладбище. Апрельский дождь, уже не морось, а настоящий ливень, хлестал по крышам машин, превращая Марьино в серо-стальное месиво. Гул моторов, шипение тормозов, резкие окрики таксистов – всё слилось в какофонию, резко контрастирующую с гнетущей тишиной зала прощания.

Коллеги-журналисты, переговариваясь шёпотом, рассыпались по машинам, их скорбные лица растворялись в ливне. Когда-то друзья, а теперь просто почти случайные знакомые стояли у входа, неловко переминаясь, словно школьники, не знающие, куда деть руки. Камнев первым шагнул к своей «Ауди», открыв багажник, где лежала коробка с гвоздиками и розами, теперь пропитанная сыростью. Степанов, ссутулившись, побрёл к ржавому «Пассату», пнув по пути лужу, будто вымещая злость на дождь. Белов, всё ещё теребя рукав, молча юркнул за Камневым. Новиков и Гришин направились к «Пассату», их шаги шуршали по гравию, как старые кассеты. Федоренко, оглядев всех, кивнул в сторону микроавтобуса с семьёй Мицкевича, но сам пошёл к «Ауди». Беляев, задержавшись, чтобы пожать руку вдове, последним двинулся к своему «Гэлакси», где уже сидели Мишин и Васин. Дождь барабанил по зонтам и капюшонам, заглушая прощальные слова, а машины, одна за другой, выстраивались в кортеж, готовый ползти через пробки к кладбищу.

В салоне «Гэлакси» Беляева дворники скрипели, сгоняя потоки воды, а за окном мелькали панельные коробки Марьино, серые, как выцветшие фотографии. Мишин втиснулся на переднее пассажирское сиденье, будто садился в камеру пыток. Его пальцы тут же забарабанили по пластику приборной панели, выдавая нервозность, которую он скрывал за кислой гримасой.

– Через Люблино? Или по МКАДу? – спросил он, не глядя на Беляева, уставившись в навигатор, где красные линии пробок пульсировали, как вены города. – На МКАДе сейчас пробка до самого Осташкова! А всё почему? Потому что разворовали всё, что можно! Дороги – дыры! Знаки – кривые! Светофоры – для галочки! – Его голос, резкий и недовольный, заполнил салон, звеня, как треснувший колокол. – А деньги-то где? В карманах! В особняках! В яхтах!

Беляев, аккуратно выруливая в поток, лишь вздохнул. Его добродушное лицо подёргивалось лёгкой усталостью.

– Валера сказал – по внутренней, через Братеево. Там, глядишь, проскочим быстрее. Пробки везде, Рома. Весна, дождь… народ с ума сходит. – Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, как старый шрам.

– В Канаде не лучше, – тихо сказал Илья Васин, сидевший сзади. Он смотрел в мокрое окно, где дождь рисовал размытые узоры, похожие на их юность. Его русский был мягким, с чуть заметным акцентом в интонациях, как мелодия, сыгранная на расстроенной гитаре. – Когда я уезжал, дороги здесь были… ужасные. А там – идеальные. Сейчас – удивлен. В Москве дороги даже лучше, чем во многих местах у нас. Те же пробки, те же дыры после зимы… те же люди, ругающиеся в пробках. – Он чуть улыбнулся, но в глазах была грусть, глубокая, как лужи на асфальте. – Только пива из бутылок уже не пьют. Теперь всё крафтовое, в банках.

Мишин фыркнул, его пальцы замерли на панели.

– Ишь ты. Значит, и там воруют. Люди везде одинаковы. Жадность – мировая болезнь. – Он скривился, будто проглотил что-то кислое, и отвернулся к окну.

Беляев попытался разрядить обстановку. Он снова включил дворники, которые заскрипели, с трудом сгоняя потоки воды, и бросил взгляд в зеркало заднего вида.

– Ну, приедешь ещё через тридцать лет, Илюха, – сказал он, подмигивая Мишину, – а мы тут уже на летающих тачках разъезжать будем. Как в «Назад в будущее»! Помнишь? Док Браун: «Дороги? Кому нужны дороги?». Ха! – Он хлопнул ладонью по рулю, и звук эхом отозвался в салоне.

Мишин повернулся к нему, лицо было серьёзным до комичности.

– Геннадий Алексеевич, события из «Назад в будущее 2», где показывали 2015-й с летающими машинами, были в фильме. В реальности 2015-й прошел десять лет назад. Машины не летают. И через тридцать лет летать не будут. Это физически нецелесообразно и экономически неоправданно. – Он отчеканил каждое слово, будто зачитывал доклад.

В салоне повисла неловкая тишина. Шум дождя и дворников стал громче. Беляев сглотнул, его пальцы сильнее сжали руль. Васин посмотрел на Мишина, потом в окно, где «Гэлакси» медленно ползла в пробке, поравнявшись с ржавым «Пассатом» Степанова.

– Зато квадрокоптеры научились, – сказал он тихо, почти беззлобно. – Хотя бы это. А чувство юмора, Рома, видимо, как и дороги, везде требует ремонта. – В его голосе была лишь лёгкая усталая ирония, как эхо их старых подколов.

Мишин нахмурился, не поняв, шутка ли это. Он отвернулся, снова уставившись на пробку в навигаторе. Беляев кашлянул, нажимая на газ, и «Гэлакси» чуть ускорилась, поравнявшись с «Пассатом». Через залитое дождём стекло мелькнули силуэты Гришина, размахивающего руками, и Новикова, смотрящего в окно. Их лица, размытые ливнем, казались призраками из прошлого, плывущими рядом в этой серой мгле.

Салон «Пассата» пах старым пластиком, машинным маслом и сыростью от промокших курток. Дождь барабанил по крыше, как дробь по ящику из-под телевизора. Гришин устроился на переднем сиденье, отряхивая капли дождя с дорогого рукава пальто. Новиков сидел сзади, глядя в окно на мокрые улицы, где лужи отражали серое небо, как разбитое зеркало их юности.

– …так вот, проект этот, понимаешь, – Гришин говорил громко, перекрывая шум мотора и дождя, – масштаб просто космический! Бюджет – восьмизначный! И вся ответственность – на мне. Автоматизация, цифровизация, интеграция систем… – Он развёл руками, едва не задев руль. – Я не сплю сутками! Но результат – он того стоит. Компания выходит на новый уровень. И лично я… – Он многозначительно постучал пальцем по лбу, будто намекая на свой гениальный ум. – Это не просто работа, это миссия, Игорь! Перевернуть рынок, понимаешь?

Игорь Новиков перевёл взгляд с улицы на затылок Гришина. Его пальцы сжали подлокотник. Он работал с проектами. Настоящими.

– Сложная интеграция, – кивнул Новиков, стараясь говорить на одном языке. – Особенно с legacy-системами. У нас сейчас внедряем систему эквайринга для территориально распределенной сети. Миграция данных, отказоустойчивость кластеров, нагрузочное тестирование… Головная боль, но без этого никуда. Какие инструменты используешь для управления рисками? У нас вот JIRA + Confluence плюс кастомные дашборды на Tableau… – Он сделал паузу, наблюдая, как Гришин напрягся.

Гришин слегка замер. Его глаза метнулись к зеркалу заднего вида, поймав взгляд Новикова.

– Ну… инструменты… – он махнул рукой, – стандартный набор, понимаешь. Главное – видение! Стратегия! Умение вести команду. Я, например, провожу ежедневные стендапы, даже виртуальные… очень дисциплинирует. – Он говорил уверенно, но в его голосе появилась тень неуверенности, как треск в старом усилителе. Он явно не ожидал конкретики.

Новиков увидел это. Пауза затянулась. Шум дождя заполнил салон. Он вздохнул, почти неслышно.

– Да, стендапы – сила, – согласился он, уводя разговор в сторону. – Помнишь, как мы в подвале «стендапы» устраивали? Маха, срущий в ящик после бутылки винного напитка «Богатырь» чего стоит. – Его голос дрогнул, ностальгия резанула, как ржавая струна. – Тогда всё проще было, да?

Гришин фыркнул, но его глаза на миг стали мягче.

– Проще? Это ты про те времена, когда мы под забором пиво пили? – Он хохотнул, но смех вышел вымученным. – Детский сад, Игорь. Сейчас всё серьёзнее. – Он отвернулся, глядя на «Гэлакси» Беляева, что ползла рядом.

Степанов молча кивнул. Он не слышал их разговора. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки. В ушах стоял не шум дождя, а гитарный перебор – старый, знакомый рифф. Его рука непроизвольно выбила ритм на руле. Он резко нажал на клаксон, сигналя медленно ползущей впереди «Ауди» Камнева. Звук был резким, злым, вырвавшимся из глубины. Гришин вздрогнул. Через залитое дождём стекло «Пассата» мелькнул силуэт «Ауди», чёрный и безупречный, как тень их прошлого, плывущая впереди в кортеже.

Тишина в салоне «Ауди» Камнева была почти физической. Стерильный запах кожи и кондиционера боролся со сладковатым, въевшимся запахом ладана от одежды, цеплявшемся, как призрак церемонии. Камнев вёл машину плавно, автоматически, его лицо в зеркале заднего вида было каменным, но тик под левым глазом выдавал бурю внутри. Кирилл Белов сидел сзади у окна, сжавшись, его пальцы снова нашли и терзали распустившуюся нитку на рукаве. Валерий Федоренко сидел на пассажирском сиденье, смотрел прямо перед собой. Его спина была прямой, но в глазах плавала усталость и напряжение, накопленное за утро, как пыль на старой кассете.

Внезапный, резкий гудок сзади – Степанов сигналил – заставил Федоренко вздрогнуть. Он резко отвернулся к окну, потом, словно решившись, полез во внутренний карман пиджака. Оттуда он извлёк небольшую, потёртую металлическую фляжку. Щелкнул крышкой. Резкий, терпкий запах коньяка ударил в нос, мгновенно заполнив салон, перебив все остальные запахи. Федоренко сделал глубокий глоток, зажмурился, сглотнул. По его лицу пробежала гримаса облегчения и стыда. Он повернулся к Белову на заднем сиденье, протягивая фляжку. Голос его был хриплым:

– Кирилл? Стресс же… Освежиться? Помогает. Хоть немного.

Белов медленно поднял голову. Его глаза, огромные и тёмные, встретились с Федоренко. В них не было осуждения, лишь глубокая усталость и что-то ещё – твердость, как у струны, что не лопнула, несмотря на годы.

– Нет, Валера. Спасибо. Я… я завязал. Тогда ещё. И с тех пор не притрагивался. – Он не уточнил, что именно значило это «тогда». Но в салоне все поняли. Время их юности. Его пальцы замерли на рукаве, будто цепляясь за эту нитку, как за спасательный круг.

Федоренко замер с протянутой фляжкой. Его лицо дрогнуло.

– А я вот наоборот, – пробормотал он, глядя на фляжку в руках, её холодный металл отражал свет фар. – Чем дальше, тем крепче держит. – Он сунул фляжку обратно в карман. – Помнишь, как мы в подвале с пивом сидели? – Его голос сорвался, ностальгия резанула, как нож. – А теперь вот… Витька.

Камнев в зеркале заднего вида бросил на Федоренко быстрый, неодобрительный взгляд. Его пальцы чуть сильнее сжали руль, но он ничего не сказал.

– Валера, хватит, – наконец выдавил он, голос был холодным, как ливень за окном. – Не сейчас. – Его взгляд скользнул вперёд, где маячили огни «Пассата» и «Гэлакси», плывущих в кортеже. – Надо доехать. Без этого. – Но в его голосе, несмотря на резкость, проскользнула трещина.

Тишина снова сгустилась, тяжёлая, пропитанная стыдом, болью и невысказанным. Только шум дождя и дворников, монотонный и бесконечный, сопровождал их движение сквозь серую мглу Москвы к могиле друга.

Перепечинское кладбище встретило их сыростью, въедающейся в кости. Не дождь, а колючая изморозь, пропитанная запахом свежевскопанной глины – тяжелым, удушающим, как дух сырой земли, вырванной из-под крестов. Этот запах смешивался с едким дымом сигарет могильщиков и резким ароматом увядших цветов, лежащих у подножия памятников. Дорога виляла меж могил: старых, с облупившимися ангелами, чьи гипсовые лица крошились, как старый мел, и новых, кричаще-глянцевых, блестящих, как витрины модных бутиков. Шаги по мокрому гравию хрустели, будто кости под ногами, каждый звук отдавался в груди, усиливая гнетущую тишину.

Гроб под ярким, неуместным триколором замер над черной прорвой. Яма казалась слишком маленькой для веса утраты, её края осыпались под изморозью, как песок в часах. Два могильщика в замызганных спецовках курили поодаль, лица бесстрастные, как маски, их сигареты тлели, оставляя горький шлейф в сыром воздухе. Они ждали конца ритуала, лениво перекидываясь взглядами, будто эта сцена была для них рутиной.

Родственники и коллеги сбились в тесный полукруг у изголовья. Друзья детства – Камнев, Белов, Гришин, Новиков, Федоренко, Беляев, Мишин, Васин – невольно отступили к краю, образовав рыхлый, молчаливый островок. Они стояли, вжав головы в плечи, прячась не только от ветра, но и от чужих слез, от официальности горя. Шепот коллег, сдавленный плач вдовы, цепляющийся за чёрный платок, – всё доносилось глухо, как через запотевшее стекло. Её всхлипы резали воздух, острые, как лезвие.

Холод пробирал до дрожи. Гришин ежился, потирая замерзшие руки, его тщательно начищенные туфли уже покрылись серой кашицей грязи.

– Какая мерзость, – прошипел он Новикову, стоявшему рядом, лицо искривлено брезгливостью. – И эта грязь повсюду. Ботинки… вконец испорчены. Представляешь, как я потом в офисе появлюсь? Весь перемазан. Придется менять. – Его голос звенел раздражением, но в нём сквозила фальшивая бравада, будто он пытался заглушить неловкость момента.

Новиков не отрывал взгляда от черной ямы, её края осыпались, как его мысли. Его пальцы в карманах комкали платок.

– Не до ботинок сейчас, – выдавил он плоским, безжизненным тоном. – Витька… там. А ты о туфлях. – Его голос был сухим, но в нём мелькнула тень раздражения.

Мишин ворчал, обращаясь больше к промозглому ветру, чем к кому-то конкретному:

– И зачем такую даль ехать? Марьино, Перепечино… Полдня потеряно. Транспортные расходы, время… Неэффективно. Да и место… – Он кивнул на покосившийся памятник с отбитой головой ангела, чьи пустые глазницы смотрели с немым укором. – …запущенное. – Его голос был кислым, как запах дешёвого кофе из привокзального автомата.

Беляев попытался вставить что-то доброе, но голос его дрогнул:

– Ром, ну что ты… Место-то тихое. И воздух… – Он глубоко вдохнул, но в легкие ворвался лишь холод и запах сырой земли, смешанный с дымом могильщиков. Сглотнул. – …свежий. – Он кашлянул, его пальцы нервно теребили пуговицу на куртке. – Надо просто… довести это до конца, – добавил он тише, будто убеждая себя.

Федоренко стоял чуть в стороне, руки глубоко засунуты в карманы пальто. Лицо серое, осунувшееся, как у человека, не спавшего ночь. Глаза прикованы к осыпающемуся краю ямы.

– Скоро кончится, – прохрипел он. Не для утешения. Констатация. Факт. Его голос был хриплым, как после долгого молчания, а пальцы в кармане сжимали фляжку, но он не доставал её, будто боялся нарушить хрупкую тишину.

Степанов молчал. Стоял, ссутулившись, будто невидимая тяжесть давила на плечи. Взгляд его блуждал где-то над верхушками голых, мокрых деревьев, где серое небо сливалось с землёй. Внезапно он резко развернулся и зашагал прочь от группы, тяжелыми, решительными шагами, обратно к кладбищенской аллее, где маячил его ржавый «Пассат». Его ботинки хлюпали по грязи, оставляя глубокие следы, как шрамы на мокрой земле.

Камнев бросил быстрый, ничего не выражающий взгляд вслед Степанову, потом перевел его на Белова. Тот казался готовым провалиться сквозь землю прямо тут.

– Держись, Кир, – тихо, почти беззвучно, сказал Камнев. Его голос был холодным, как гранит, но в нём мелькнула тень тепла, как луч света в трещине. Белов лишь едва дернул головой, не отрывая взгляда от своих старых, безнадёжно испачканных ботинок, покрытых коркой грязи.

Васин, стоявший ближе к родным, поймал движение. Его вопросительный взгляд скользнул к Камневу. Тот едва заметно пожал плечами.

Священник завел речь о вечном покое, памяти, заслугах. Слова растекались в сыром воздухе, теряя смысл в гуле ветра и далекой трассы. Правильные, пустые. Друзья слушали, не слыша. Камнев машинально глянул на часы, поймал себя, рука резко дернулась вниз. Его пальцы сжали ключ в кармане, металл впился в ладонь, как напоминание о контроле, которого здесь не было. Гришин пытался лепить на лицо скорбь – получалось неестественно, как грим на плохом актёре. Белов закрыл глаза, его пальцы всё ещё теребили нитку на рукаве. Федоренко сглотнул, его рука дернулась к внутреннему карману, замерла, будто он боролся с желанием достать фляжку.

Вдова, опираясь на дочь, шагнула к могиле. Её дрожащие пальцы сгребли горсть земли из кучи рядом. Она бросила её, и звук – глухой, окончательный – тух-тух, резанул по сердцу. Дочь последовала, её лицо было мокрым не только от изморози. Коллеги начали возложение венков: тяжёлые, с пожухлой хвоей, они ложились у края ямы, их ленты трепетали под ветром, надписи «От редакции», «От коллег» блестели золотом.

Друзья медлили, их венок – массивный, с алыми гвоздиками и чёрной лентой – лежал чуть в стороне. На ленте, вышитой серебром, красовался код «Г28СB#» – абсурдный, непонятный никому, кроме них. Камнев шагнул первым, его движения были чёткими, как на параде. Он поднял венок, пахнущий хвоей и сыростью, и аккуратно положил его у края ямы.

– От нас, – сказал он тихо, почти шёпотом, его голос дрогнул, когда он взглянул на ленту. Новиков, Беляев, Гришин, Белов и Федоренко последовали, их руки дрожали, укладывая венок, как прощание с чем-то большим, чем Витька. Васин, стоявший последним, коснулся ленты, его пальцы задержались на буквах «Г28СB#», и он едва заметно кивнул, как будто подтверждая старую клятву.

Не все заметили возвращение Степанова. Он шел напрямик через мокрую, жухлую траву, обходя группу, его ботинки хлюпали, оставляя грязные следы. В руках – не цветы, не венок. Большой, пышный фикус в дешевом зеленом пластиковом горшке, купленном, кажется, в ближайшем гипермаркете. Земля в нем – влажная, темная, пахнущая жизнью. Листья – сочные, упрямо-зеленые, дико контрастирующие с увядшими гвоздиками и пожухлой хвоей венков. Лицо Максима – сосредоточенное, почти суровое, как у человека, выполняющего миссию. Он не смотрел ни на кого. Шел прямо к могиле, его шаги были тяжёлыми, как ритм старого сердца.

В толпе – легкое замешательство. Коллеги переглянулись, их брови поползли вверх, кто-то шепнул: «Это что, серьёзно?» Вдова нахмурилась, её чёрный платок дрожал под ветром, её глаза, красные от слёз, выражали растерянность. Дочь Витьки удивленно приоткрыла рот, её взгляд метнулся от фикуса к Степанову. Могильщики перестали курить, один кашлянул, подавившись дымом, его лицо исказилось в насмешливой гримасе, другой хмыкнул:

– Ну, это новенькое.

Степанов подошел к самому краю, туда, где лежал их венок «От друзей по Г28СB#». Он поставил горшок с фикусом прямо в центр венка, зелёный куст возвышался над траурными цветами, как дерзкий вызов смерти. Домашний цветок на свежей могиле. Неуместный. Абсурдный. Его листья блестели под изморозью, как будто смеялись над серостью кладбища, а дешёвый пластиковый горшок, с облупившейся наклейкой «Скидка 20%», добавлял абсурда, как нелепая шутка, понятная только посвящённым.

Все смотрели на фикус, потом на Степанова, который отступил, вытирая грязную руку о брюки, оставляя серые разводы. Его лицо оставалось суровым, но в глазах мелькнула искра – упрямая, живая.

Беляев первым отреагировал. Его доброе лицо, до этого печальное и растерянное, вдруг озарилось понимающей, теплой улыбкой. Он негромко хмыкнул и кивнул Степанову.

– Макс, ты… – Он хохотнул, коротко, как треснувший аккорд. – Это ж в его стиле. Витька бы оценил. – Его голос был тёплым, и он хлопнул себя по бедру, будто аплодируя.

Белов поднял голову. Его огромные глаза, обычно пустые или полные тоски, вдруг блеснули – не слезами, а каким-то смутным, давно забытым светом. Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться.

– Это… – начал он тихо, но голос сорвался. Он кашлянул, глядя на фикус. – Это правильно, – закончил он, и его пальцы замерли на рукаве, впервые за утро перестав теребить нитку.

Гришин фыркнул, но в этот раз не презрительно, а с каким-то странным, почти признательным недоумением:

– Ну ты даешь, Макс… – Он покачал головой, его губы растянулись в кривой улыбке. – Это ж… чистый цирк. Но… чёрт, в точку. – Он хмыкнул, его ботинки скрипнули по гравию, как будто соглашаясь с абсурдом.

Федorенко подошел к Степанову. Не говоря ни слова, он тяжело, по-мужски хлопнул его по плечу. Хлопок прозвучал гулко в тишине, как удар по барабану. В его усталых глазах было понимание и благодарность.

– Молодец, – прохрипел он тихо, почти шёпотом. – Это… его. – Он сжал плечо Макса на секунду дольше, чем нужно, прежде чем отпустить.

Мишин сморщился, его лицо снова скривилось в гримасе недовольства.

– Это ж… бред какой-то, – пробормотал он, но его взгляд скользнул по лицам остальных – по улыбке Беляева, по блеску в глазах Белова, по сосредоточенному лицу Камнева. Он увидел что-то, что заставило его замолчать. – Ладно, – буркнул он, фыркнув беззлобно. – Оригинально, чёрт возьми. Но кто это потом поливать будет? – Его голос был ворчливым, но в нём мелькнула тень улыбки, как будто он признал шутку.

Камнев стоял неподвижно. Его перфекционистская натура должна была возмутиться этой нелепицей, нарушением порядка. Но он смотрел на ярко-зеленые листья фикуса на фоне черной земли и увядших цветов. Его гранитное лицо не дрогнуло, но тик под левым глазом вдруг прекратился. Он медленно, очень медленно кивнул Степанову. Один раз. Сухо, но с признанием.

– Хорошо, – сказал он тихо. В этом слове было: «Да. Именно так».

Новиков тихо рассмеялся. Коротко, сдавленно, но искренне. Звук был похож на треск старой пластинки. Он потряс головой, глядя на фикус:

– Это… гениально, Макс. – Его голос дрожал от смеха и облегчения. Он кашлянул, его пальцы перестали комкать платок, и он впервые посмотрел на могилу с лёгкой улыбкой.

Васин смотрел на фикус, потом перевел взгляд на Степанова. На его обычно сдержанном лице появилось выражение глубокого понимания и легкой грусти. Он поднял руку и слегка коснулся пальцами своего виска в странном, почти военном жесте приветствия или уважения в сторону Максима.

Могильщики, видя, что церемониальная часть явно завершена этим неожиданным аккордом, переглянулись и двинулись к гробу. Лязг лопат о камень, первый глухой стук земли о крышку гроба – звуки вернули всех к жестокой реальности ритуала. Но что-то изменилось. Неловкость между друзьями не исчезла, разобщенность не растворилась. Но над зияющей ямой, среди чужих лиц и формальных слов, их на мгновение связал этот нелепый, живой, зеленый куст в пластиковом горшке, стоящий на венке с загадочным «Г28СB#». Они молча наблюдали, как земля летит в могилу, и каждый видел в этом фикусе что-то свое: символ дома, который они потеряли; символ упрямой жизни посреди смерти; символ Витьки-Фикуса, чье прозвище теперь обрело материальную форму на его же могиле, рядом с их тайным кодом, понятным только им. Фикус стоял, его листья дрожали под изморозью, как вызов серости кладбища.

Ветер снова завыл в кронах голых деревьев, гоняя по дорожкам мокрые листья и обрывки траурных лент. Дождь усилился, его капли барабанили по фикусу, но тот стоял непреклонно, зелёный и нелепый. Друзья стояли рядом, уже не такие чужие, как полчаса назад, но все еще разделенные годами, каждый погруженный в свою тишину, нарушаемую только стуком земли и шепотом родных. Шаг к чему-то был сделан. Абсурдный, необъяснимый для посторонних, но абсолютно понятный для них, зашифрованный в листьях комнатного растения и в коде «Г28СB#» на чёрной ленте.

Сырая хмарь Перепечинского кладбища прилипла к коже, въелась в волосы, смешав запах свежей глины с тошнотворной сладостью увядающих гвоздик. Последние комья земли глухо шлепнулись на крышку гроба, как последние аккорды похоронного марша. Кортеж начал расползаться. Черные зонты родственников Мицкевича поплыли к микроавтобусу, сливаясь в одно мрачное пятно. Друзья детства остались у свежего холмика земли, над которым упрямо зеленел абсурдный фикус. Дождь, усиливаясь, стекал по его листьям, смывая пыль и кладбищенскую серость.

Первым очнулся Камнев. Резким движением, будто стряхивая оцепенение, он повернулся и твердыми шагами направился к своей Audi. Черный лак машины блестел под дождем, как слеза.

– Поехали, – бросил он через плечо, не оглядываясь. Слово упало тяжело и безапелляционно, отсекая пространство для обсуждения. Дверь Audi открылась и захлопнулась с глухим, дорогим звуком.

Этот звук стал толчком. Как по невидимой команде, группа зашевелилась. Степанов, все еще с каменным лицом, но чуть расправив плечи после своего поступка с фикусом, коротко кивнул Федоренко и Белову в сторону ржавого «Пассата». Белов покорно потянулся следом, его пальцы автоматически нашли и зацепились за распустившуюся нитку на рукаве. Федоренко задержался на секунду, его взгляд скользнул по зеленым листьям фикуса, потом по спине уходящего Степанова. Он сглотнул ком в горле и тяжело зашагал следом, руки глубоко в карманах промокшего пальто.

Беляев, стоявший чуть поодаль с Гришиным и Васиным, вздохнул, окинув взглядом оставшихся.

– Что ж, поехали, господа, – произнес он с попыткой теплоты, указывая на свой вместительный Ford Galaxy, в салоне которого виднелись детские автокресла и смятая книжка-раскраска на заднем сиденье. Гришин, поправляя шарф, уже поспешил к машине, явно радуясь возможности оказаться в более презентабельном салоне. Васин последовал сдержанно, его дорогое пальто отталкивало капли дождя с невозмутимым достоинством.

Новиков и Мишин остались рядом. Игорь взглянул на Камнева, уже сидевшего за рулем Audi, двигатель которой заурчал тихим, ровным басом.

– Сань, подбросишь? – спросил Новиков, кивнув в сторону машины. – В микроавтобусе тесно.

Камнев, не поворачивая головы, коротко махнул рукой в знак согласия. Мишин фыркнул, глядя на безупречный кузов Audi.

– Роскошь, – процедил он без привычной язвительности, абсурд фикуса явно приглушил его пыл. – Хотя в этой пробке хоть на танке едь – все едино. – Он неохотно последовал за Новиковым на заднее сиденье Audi.

Двери захлопнулись. Кортеж – черная Audi, ржавый «Пассат», семейный «Гэлакси» и микроавтобус – медленно пополз по мокрой кладбищенской дороге, сливаясь с потоком машин на выезде.

Тишина давила, густая и тяжелая, как кладбищенская земля. Запах дорогой кожи и кондиционера не мог перебить въевшийся запах ладана. Камнев вел машину с механической точностью, его профиль был непроницаем. Тик под левым глазом замер. В зеркале заднего вида он видел, как ржавый «Пассат» Степанова плотно пристроился сзади, а «Гэлакси» Беляева занял место в соседнем ряду.

Резкий визг тормозов впереди заставил Камнева резко замедлиться. Audi плавно остановилась. Новиков, сидевший сзади у окна, оторвался от созерцания мокрых крыш и ржавых труб промзоны за бортом.

– Представляешь, Сань, – начал он, пытаясь разрядить гнетущую тишину, его голос звучал неестественно громко в маленьком пространстве. – На днях пришла посылка. Из Японии. Транзисторы для одного старенького усилителя, NEC, конца восьмидесятых. Редчайшая птица сейчас. Целый месяц таможня мытарствовала. – Он говорил о знакомом, безопасном, о хобби, которое было его якорем. – Боялся, что зацепят или вовсе потеряют.

Мишин, до этого мрачно смотревший на затылок Камнева, резко повернулся к Новикову. Его лицо снова омрачилось гримасой недовольства, как будто абсурдный мир снова вернулся в норму.

– Таможня! – фыркнул он с презрением. – Вот где истинный рассадник воровства! Эти… чинуши в погонах только и ждут, как бы поковыряться в чужих посылках да мзду потребовать. Твои кровные, Игорь, что ты платишь за их «услуги», тут же в их карманы осядут! А запчасти твои могут и разбитыми прийти, или вовсе пропасть. И попробуй потом взыщи! Система прогнила насквозь! – Его голос набирал громкость, ядовитость.

Новиков поморщился. Энтузиазм гас, как свеча на сквозняке.

– В этот раз… обошлось, – пробормотал он. Он не хотел вступать в спор, не здесь, не сейчас.

В этот момент телефон Камнева в подстаканнике зажужжал, настойчиво и громко. Экран засветился – звонок с работы. Камнев бросил на него быстрый, ледяной взгляд. Его палец резко, почти агрессивно, ткнул в кнопку "Отклонить". Вибрация стихла, оставив после себя еще более плотную, напряженную тишину. Новиков и Мишин переглянулись, но промолчали Пробка сдвинулась, Audi плавно тронулась вперед. За окном мелькнул борт «Пассата», в салоне которого были видны силуэты Белова и Федоренко.

Тот же визг тормозов, что заставил замереть Audi, прозвучал и здесь, заставив Степанова резко вдавить педаль. «Пассат» дернулся, старые тормоза скрипнули Белов, прижавшийся к дверце, увидел в боковое окно профиль Новикова в заднем стекле медленно трогающейся Audi.

– Валера… Макс… – голос Белова сорвался, едва слышный над шумом. Он не смотрел на них, уставившись в спинку сиденья перед собой. – В музее… мне поручили. Готовить выставку. – Он сделал паузу, сглотнул снова. – Про девяностые. Архивные материалы… фотографии… вещи той поры. «Жизнь в 90-е». – Слова выходили с трудом, как будто он признавался в чем-то постыдном.

Федоренко, сидевший на пассажирском сиденье, медленно повернул голову. Его усталое лицо, изборожденное морщинами, тронула горькая, кривая усмешка

– Выставка? – хрипло переспросил он. Он коротко, беззлобно хохотнул. – Мы сами, Кирюх, готовые экспонаты. Живые. Некоторые, – он ткнул большим пальцем себе в грудь, потом кивнул в сторону сосредоточенного Степанова, – особенно хорошо сохранились. Как будто… проспиртованные. Не сгниют. – Шутка висела в воздухе тяжело и невесело, пропитанная самоиронией и горечью. Он знал свои проблемы, знал историю Степанова. Они были ходячими реликвиями той эпохи, несущими ее клеймо.

Степанов не отреагировал на кивок. Он резко нажал на газ, когда пробка чуть двинулась, и «Пассат» дернулся вперед, чуть не чиркнув бампером по Audi. Федоренко схватился за ручку двери.

– Эй, осторожней, Макс! – буркнул он, но без злости, скорее с усталой озабоченностью. В боковом зеркале мелькнул «Гэлакси» Беляева, в котором Гришин что-то оживленно говорил, размахивая руками.

Атмосфера здесь была иной, но не менее напряженной. На заднем сиденье Гришин развалился с видом хозяина жизни, Васин сидел прямо, с невозмутимым достоинством, наблюдая за мокрыми улицами за окном. Он видел, как «Пассат» Степанова резко дернулся вперед рядом с ними.

– Просто невероятно, – завел Гришин, обращаясь к Васину, жестом очерчивая пространство, хотя явно имел в виду весь город за окном. – Как все изменилось с тех пор, как ты уехал, Илья. Москва просто преобразилась! Стала настоящим глобальным мегаполисом! – Он самодовольно поправил идеальный узел галстука. – Это, знаешь ли, идеально соответствует масштабам моей нынешней деятельности. Вот, к примеру, текущий проект – интеграция облачных решений для целой сети премиальных торговых центров. Бюджет, – он сделал многозначительную паузу, – просто астрономический. И вся техническая реализация, весь груз ответственности – на моих плечах. Это же… – он искал громкое слово, – …фундамент цифрового будущего!

Васин слушал вежливо, но без тени того интереса, на который рассчитывал Гришин. Его взгляд скользнул по промзонам, мелькавшим за окном, по серым панельным кварталам, мало изменившимся с его отъезда.

– Да, Москва изменилась, – согласился он спокойно, его русский звучал чуть отстраненно, с мягким акцентом. – И дороги получше стали. Хотя суета… та же. В Канаде, знаешь, ритм жизни… иной. Спокойнее. Моя фирма, – он произнес это ровно, без тени хвастовства, – занимается финансовым консалтингом для среднего бизнеса. Принципы другие. Упор на устойчивость, надежность, долгосрочные партнерские отношения. Меньше… шумной гонки. Больше сути. – Он чуть улыбнулся, его глаза на миг смягчились.

Гришин нахмурился. Его попытка впечатлить явно провалилась. Разговор о «сути» и «устойчивости» казался ему скучным, лишенным блеска. Он хотел было продолжить сыпать терминами и цифрами, но Беляев, ловивший обрывки разговора в зеркале заднего вида и видевший, как Федоренко в «Пассате» отвернулся к окну, мягко вмешался:

– А дети, Илья? Там, в Канаде? Подросли? – спросил он с искренним интересом, переключая разговор на человеческое, уводя от профессионального тщеславия Гришина.

Лицо Васина заметно потеплело, сдержанность сменилась отеческой нежностью.

– Трое, – ответил он, и в его голосе зазвучала теплая нота. – Старший, Антон, ему уже двадцать пять. Работает в моей фирме, пошел по стопам. Старается. – Гордость была очевидна. – И две дочки помладше, школьницы. Бегают, шумят… обычные счастливые дети. – Он умолк, глядя в окно, но уже не на серые дома, а куда-то вдаль, к своей заокеанской семье.

– Замечательно, – искренне улыбнулся Беляев, плавно объезжая выбоину. – Семья – это главная опора. – Он бросил взгляд в зеркало на Гришина. – А у тебя, Витя? Дочка, кажется? Катюша? Как она?

Гришин оживился. Новая аудитория, новая сцена для презентации.

– Да, Катюша, – произнес он с нарочитой нежностью, выпрямляясь. – Солнышко мое! Умница, красавица… Танцами серьезно занимается. Английский – с носителем языка, раз в неделю. – Он говорил громко, с пафосом, как будто читал рекламный проспект идеального отцовства. – Мы с женой, – он сделал паузу, хотя все знали о его брачных перипетиях, – вкладываем в нее душу. Каждые выходные – или на выставку, или в театр, или на мастер-класс. Я глубоко убежден, – он понизил голос до доверительного тона, который звучал фальшиво, – что отец должен быть для ребенка всем: и другом, и наставником, и опорой. Вкладываться надо! – Его слова висели в воздухе красивыми, но пустыми шарами, лишенными той теплой искренности, что сквозила в коротких фразах Васина. Чувствовалось напряжение, попытка соответствовать созданному им самим образу идеального отца.

Васин молча кивнул, его взгляд снова устремился в окно. За стеклом «Гэлакси», теперь уже поравнявшегося с ними, мелькнуло задумчивое лицо Федоренко в салоне «Пассата». Чуть впереди, как черный барьер, рассекающий серую мглу, двигалась Audi Камнева. Три машины, три замкнутых микромира, три острова разобщенных судеб и невысказанных обид, плыли в одном медленном кортеже сквозь равнодушный, мокрый город. Дождь неумолимо стучал по крышам, сливаясь в монотонный, похоронный ритм. Абсурдный фикус на свежей могиле остался далеко позади, но его упрямая зелень, его немой вопрос о прочности дружбы, витал где-то в пространстве между ними, в сыром воздухе, наполнявшем салоны их машин.

Серый свет хмурого апрельского дня сменился желтым электрическим светом арендованного зала кафе в Строгино. Кортеж машин распался у тротуара. Дождь все еще моросил, но теперь он стучал по навесу над входом, а не по крышам машин. Друзья выходили, ежась от влажного холода, и неловко кучковались у входа, пока Беляев договаривался с администратором. Запах мокрой шерсти и выхлопов постепенно вытеснялся запахом подогретой еды – котлет, жареного лука, сладких компотов – стандартным, безликим ароматом поминальных обедов.

В зале было натоплено, душновато. Длинные столы были заставлены простыми закусками и бутылками с водкой. Пластиковые стаканы для компота и минералки стояли аккуратными рядами. Ольга Викторовна, вдова Мицкевича, уже сидела во главе стола, рядом с дочерью и пожилыми родителями мужа. Ее лицо было опухшим, но держалась она с потрясающим достоинством. Коллеги-журналисты рассаживались поодаль, переговариваясь сдержанно.

Друзья детства заняли один из углов стола, словно невольно воссоздав свою кладбищенскую группу. Между ними все еще висела неловкость, чуть сглаженная жестом с фикусом, но не исчезнувшая. Они рассаживались молча, избегая взглядов. Камнев сел напротив Белова, Федоренко – рядом со Степановым. Гришин поспешил занять место поближе к центру, Новиков – скромнее, с краю. Мишин устроился так, чтобы видеть все тарелки и оценивать порции. Беляев сел рядом с Васиным. Васин держался чуть отстраненно, но внимательно.

Тишину, нарушаемую только звоном ложек и шуршанием салфеток, прервала Ольга Викторовна. Она встала, опираясь на спинку стула. Глаза ее были сухими сейчас, но огромными и печальными.

– Спасибо всем… кто пришел… кто помог… – ее голос, тихий, но четкий, заставил всех замолчать. – Виктор… Витя… Он был… сложным человеком. Страстным. – Она сделала паузу, смотря поверх голов, куда-то в прошлое. – Страстным в своей работе. Журналистика была его… всем. И его проклятием. – Легкий ропот пробежал по коллегам. – Он часто говорил, – Ольга Викторовна чуть повысила голос, цитируя, – «На своем примере могу сказать, что нет людей более непрофессиональных, чем журналисты. Я писал о спорте, хотя терпеть его не мог. Я писал о машинах, не умея водить. Я писал о сексе, когда у меня была только одна женщина в жизни…» – В зале повисла гнетущая тишина. Друзья переглянулись. Белов опустил глаза. Камнев напрягся. – …но он верил, – вдова продолжила, голос дрогнул, – верил, что слово может что-то изменить. Найти правду. Рассказать историю. Даже если сам он… разочаровался в инструменте. Спасибо вам, друзья его юности, – она кивнула в сторону их угла, – что пришли. Он… вспоминал вас. Редко. Но тепло. – Она села, сжав в руках платок. Дочь обняла ее за плечи.

За столом задвигались стулья, зазвенели ложки. Началось неловкое поглощение пищи. Разговоры возобновились – тихие, обрывистые. Один из коллег Мицкевича, мужчина с седеющей бородкой, встал, чтобы рассказать о совместной работе над спортивной колонкой, как они выезжали на отдаленные соревнования. Друзья слушали вполуха. Белов ковырял вилкой салат. Федоренко потянулся за курицей. Камнев отодвинул тарелку, его телефон снова зажужжал. Он сжал губы и сбросил вызов.

Беляев первым не выдержал давящей атмосферы за столом. Он ловил взгляд Васина, который тоже выглядел стесненным. Гришин что-то громко объяснял соседу-коллеге о «цифровизации медиа».

– Илья, пойдем подымим? – тихо предложил Беляев, вставая. Васин с облегчением кивнул.

Они вышли в маленький закуток у черного хода – импровизированную курилку под козырьком. Морось создавала завесу. Пахло мусорными баками и сыростью. Беляев достал пачку сигарет, предложил Васину. Тот отказался.

– Бросил давно. Дети… – пояснил он.

– Умно, – вздохнул Беляев, закуривая. Дым смешивался с паром от дыхания. – Дети… твои, говоришь, уже большие? Старший в деле?

Васин прислонился к холодной стене, улыбнулся.

– Антон? Да. Втянулся. Гораздо лучше меня в его годы разбирается в финансах. – Гордость пробивалась сквозь сдержанность. – Хотя… вспоминаю себя. Сидел с Витькой за одной партой в школе. Математика… Физика… – Он покачал головой, глядя в серую дымку. – Я вечный троечник. А он… гений. Спасибо ему, списывал безбожно. Без него … вряд ли бы в Канаде смог учиться. А дальше… Без образования… бизнеса не было бы. – Он замолчал, глядя на тлеющий конец сигареты Беляева. – Вот так. Жизнь. Одному – мина где-то под Донецком. Другому… Канада. Фикус на могиле. – Последняя фраза прозвучала горько и просто.

Вернувшись в зал, они застали новую речь. Молодой журналист, с горящими глазами, говорил о смелости Мицкевича в расследованиях, о его умении «видеть истории там, где другие видели только факты».Новиков встал, явно раздраженный громким голосом молодого журналиста. Гришин, увидев движение, поспешил за ним. Федоренко, заметив их уход, молча последовал. На улице пахло свежим дымом и влажным асфальтом.

– Архитектура будущего, говоришь? – Новиков закурил, глядя куда-то мимо Гришина. – Интересно. А я вот старьем увлечен. Аппаратура… – Он сделал глубокую затяжку. – Представляешь, если б у нас в подвале тогда такое было? Хотя бы половина… – Он не конкретизировал, махнул рукой. Гришин сразу же вклинился:

– Да уж! У меня дома сейчас система… хай-энд! Позолоченные провода, усилитель класса «А»… Звук – как в филармонии! – Он явно преувеличивал, но Новиков лишь хмыкнул, не вступая в спор. Федоренко, прислонившись к стене рядом, заговорил, глядя на свои ботинки:

– Лет пятнадцать назад… было дело… расследовал банду. Мужики, школьные друзья, двадцать лет спустя… – Он хрипло засмеялся, без веселья. – Встретились на юбилей… и решили грабить банкоматы! У одного пикап с лебедкой был. Подъезжали ночью к дырявому, срывали его и увозили в лесополосу… там распиливали болгаркой. Примитив! – Он покачал головой. – Дураки. Но смелые. – Взгляд его стал отсутствующим. – Вот так… дружба. Иногда приводит к странным поворотам. Может, и нам стоит попробовать? Старикам? – Шутка была мрачной, с горькой самоиронией. Гришин фыркнул:

– Банкоматы? Вчерашний день, Валера! NFC, крипта… Я везде метками пользуюсь. Расплатиться можно хоть… трусами! – Он захохотал одиноко и громко. Новиков и Федоренко промолчали.

– Пошли.

Вернувшись, они увидели, что Ольга Викторовна и ее семья уже прощаются с некоторыми собирающимися домой коллегами. Тишина за столом стала еще неловче. Гришин завел разговор с оставшимся коллегой о рынке электромобилей.

– Кирилл, – тихо окликнул Белова Камнев, сидевший напротив. – Ты говорил про выставку… в музее. Про девяностые.

Белов вздрогнул, словно пойманный на чем-то.

– Да… – пробормотал он. – «Жизнь в 90-е». Архивы… Дневники школьные достаю, фотки, какие-то вещи… магнитофоны кассетные, одежду… – Он говорил монотонно, как будто докладывал. – Надо систематизировать, описать… Сделать… факт. Без эмоций. – Он резко оборвал себя, теребя рукав. Его взгляд скользнул по лицам друзей – Степанову, Федоренко, Новикову. В его глазах мелькнуло что-то – может, вопрос, может, приглашение вспомнить, но он не проговорил его вслух. Просто факт.

В зале оставалось совсем немного человек. Персонал кафе начал убирать со столов. Ощущение ритуала окончательно рассеялось, оставив после себя пустоту и усталость. Гришин достал телефон, демонстративно проверяя сообщения. Новиков молча собирал свою куртку. Белов сидел, сгорбившись. Мишин что-то подсчитывал на салфетке – вероятно, стоимость поминок. Беляев и Васин тихо переговаривались о чем-то своем. Федоренко, уже много выпивший, но выглядящий трезвым несмотря на это, смотрел в пустой стакан.

Камнев встал. Его движение было резким, как утром у «Ритуала».

– Ну… я поехал, – сказал он глухо, не глядя ни на кого конкретно. – Дела… – Он не стал уточнять, какие именно. Все и так понимали – работа, долг, та самая «любая цена», которая держала его на плаву и душила одновременно.

Это снова стало сигналом. Задвигались стулья. Зашуршали куртки. Прощались быстро, неловко, избегая взглядов и лишних слов. Объятия были краткими, похлопывания по плечу – формальными. «Держись», «Позвони», «Как-нибудь…» – фразы повисали в воздухе пустыми оболочками.

Васин подошел к Камневу, пожал руку.

– Саня… Было… важно увидеть. – Его русский снова звучал чуть неуверенно. – Береги себя.

Камнев кивнул, один раз, сухо.

– Ты тоже. – Больше нечего было сказать. Тридцать лет, Канада, смерть друга – все это не умещалось в словах.

Они уже поворачивались к выходу, когда из служебной двери появилась Ольга, закутанная в темное пальто. Она выглядела измученной, но собранной.

– Ребята… – ее голос остановил их у дверей. Все обернулись. – Простите, что задерживаю… У меня вопрос. – Она подошла ближе, глядя на них с легким замешательством. – На венке… Г 28 СB. И решеточка. Что это значит? Витя никогда не упоминал.

Неловкая тишина. Взгляды метнулись к Федоренко. Валерий, как самый старший по опыту сглаживания углов, сделал шаг вперед. Его лицо приняло профессионально-нейтральное выражение.

– Ольга… – начал он спокойно. – Это… старая аббревиатура. Из юности. Что-то вроде нашего… кода. Знак того времени. Нас всех тогда связывал. – Он улыбнулся слабо, уклончиво. – Безобидное ребячество.

Ольга внимательно смотрела на него, потом окинула взглядом остальных. В ее глазах мелькнуло понимание.

– Я… разбирала его кабинет дома. Пока ждали… тело. – Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Там была картонная коробка. Старая, пыльная. Сбоку… маркером… как раз эти буквы и цифры: Г… 28… СB. – Она увидела, как напряглись почти все. – Я не открывала. Думала… может, это связано с его расследованиями? Какие-то материалы, шифр… Не хотела совать нос. А теперь… – она сделала паузу, – …теперь понимаю. Это ваше. Связано с вашей компанией. С тем временем.

Тишина стала густой. Коробка. Никто не знал, что в ней, но случайным такое совпадение быть не могло. Сердца застучали чаще, дыхание перехватило. Прошлое материализовалось в виде пыльной коробки.

– Да… – наконец выдохнул Новиков, первым найдя голос. – Должно быть… наше. Там… наверняка.

– Можем… забрать? – осторожно спросил Степанов, избегая взгляда вдовы.

– Конечно, – Ольга Викторовна кивнула. – Завтра я буду дома. С утра. Заезжайте.

– Я заеду, – быстро сказал Новиков. Интерес коллекционера к артефактам прошлого перевесил неловкость.

– Со мной, – добавил Степанов. Голос был твердым. Фикус на могиле словно дал ему право на это прошлое.

Васин, уже стоявший в дверях, замер. Он посмотрел на Новикова, потом на Степанова, потом на коробку, которую никто не видел, но которая вдруг стала центром притяжения.

– Я… тоже приеду, – сказал он негромко, но четко. – Если можно. Завтра улетаю вечером. Успею. – Канадский бизнесмен снова стал Ильей, которому было важно знать, что лежит в той коробке.

Ольга Викторовна кивнула.

– Хорошо. Буду ждать с утра. – Она еще раз окинула их всех взглядом – этих взрослых, разобщенных мужчин, которых на миг связала смерть ее мужа и пыльная коробка с шифром юности. – Спасибо еще раз. За все. – Она повернулась и ушла вглубь кафе, к служебному выходу.

Они снова остались у порога. Теперь между ними висела не только неловкость прощания, но и тень коробки. Завтра. Завтра Новиков, Степанов и Васин приедут. Завтра они увидят, что хранит эта коробка. Но сейчас…

Камнев резко повернулся и вышел на улицу. За ним потянулись остальные. Дождь почти прекратился, но городской воздух был пропитан сыростью и выхлопами. Они выходили по одному, по двое. В дверях кафе они снова стали разрозненными тенями.

Машины заводились, габаритные огни загорались в серых сумерках, фонари отражались в лужах. Они уезжали в разные стороны огромного, равнодушного города. Васин остановился у такси, еще раз оглянувшись на кафе, на уезжающие машины, на мокрые улицы Строгино. Завтра коробка. А потом – самолет.

Воссоединение, начатое смертью и абсурдным фикусом, закончилось тихим, неловким расползанием. Но теперь в этом расхождении была крошечная точка схождения – пыльная коробка с шифром «Г28СB#». Ничего не решилось. Ничего не воскресло. Но прошлое, казалось, сделало последний выдох из той коробки, прежде чем они успели ее вскрыть. Оставался только шум города – вечный, монотонный, неумолимый шум времени, под который тихо умирали последние отголоски их общей юности, и зарождалась новая, пока неведомая загадка.