Асаэ легенда
Рождение звезды 3

Глава 1: Возвращение в реальность: Планы и предупреждения

Утро началась с запахов доносящихся с кухни, моська Александра словно маленького зверька выглянула из под одеяла чуть повела носом и на губы выплала улыбка.

– Оладушки, – это слово прозвучало с такой безмятежной радостью. – Я дома.

– Саш, если не съешь этот пирог, я обижусь на всю жизнь, – Анна Николаевна поставила перед ним тарелку, где румяный курник искрился золотистой корочкой. – В Баку тебя, что, не кормили? От Магомаева такого не ожидала.

– Бабушка, меня там кормили так, что я по ночам просыпался от страха лопнуть, – он сказал это с усмешкой, но в глазах его стояли не шутки, а далекие, яркие картины. – Представь себе: длинный-длинный стол, уставленный так, что между тарелками не видно скатерти. И всё это – под сенью старых чинар, листва которых шелестит, словно переговаривается сама с собой. Зелень… ее там столько, что она кажется не едой, а частью пейзажа. И шашлык… не просто мясо на углях, а нечто, что тает во рту, оставляя послевкусие дымка и каких-то незнакомых, но на редкость гармоничных специй. И всё это – сопровождается приятной неторопливой беседой. Муслим… – Александр на мгновение запнулся, подбирая слово. – Он не просто хлебосольный хозяин. Он – хранитель. Хранитель целого мира, целой философии жизни. Его дом, его сад, эти стены, пропитанные историей… это дышит такой древней, оседлой, укорененной жизнью, какой в нашей вечно куда-то бегущей Москве уже и не сыщешь.

Он говорил, а сам вспоминал: как Марьям-ханум молча подкладывала ему самые вкусные куски, ее руки пахли травами и специями; как Муслим показывал семейные фотографии в тени старой шелковицы, а ветер шелестел листьями, словно вторя его рассказам о предках.

Анна Николаевна слушала, подперев щеку рукой. За окном медленно плыли облака, окрашенные заходящим солнцем в нежные розовые тона.

– Да, на Кавказе умеют принимать гостей, – тихо сказала она. – Удивительные люди с одной стороны они могу быть жестокими, но если они признают в тебе гостя, то они сделают все чтобы ты чувствовал себя словно Шах.

Саша доел пирог под пристальным взглядом бабушки. После щедрого бакинского застолья, после морского бриза, который приносил с Каспия запах соли и свободы, московская квартира казалась ему немного тесной. Но утрений свет, заливавший комнату теплыми лучами, делал ее уютной и родной.

– Спасибо, бабушка, – сказал он, отодвигая пустую тарелку. – Очень вкусно.

– Всегда пожалуйста, родной, – она улыбнулась, и в этот момент солнечный луч осветил ее лицо. – Тебе нужно набираться сил. Впереди много дел.

Он кивнул, понимая, что она имеет в виду не только музыку. За стенами этой квартиры, его ждали новые вызовы. Ну а пока его ждут нотные тетради вечером обещали прийти два хороших человека, вспомнив о них непроизвольно улыбнулся.

***

Стук в дверь прозвучал нарочито бодро, почти по-маршевому, выбиваясь из мягкого, меланхоличного ритма вечера. На пороге, залитые светом из подъезда, стояли двое: Эдуард Хиль и Вадим Мулерман. Хиль – в идеально сидящем темно-синем пиджаке, белоснежной рубашке, с фирменной, фотогеничной улыбкой, в которой читалась и искренняя радость, и профессиональная, мгновенная оценка обстановки. Мулерман – более раскованно, в расстегнутой куртке, в руках он держал, как трофей, букет цветов и Киевский торт, который всего восемь лет назад появился а чтобы его вот так поесть в Москве было фактически нереально.

– Разрешите вторгнуться в святая святых, маэстро! – провозгласил Хиль, шагая внутрь с легкой, почти танцующей походкой. Он нес с собой шлейф дорогого одеколона и едва уловимый аромат сцены, грима и пота. – Как тебе Кавказ? А мы уже по тебе, как по родному, соскучились. А еще мы тебя хотели поинтересоваться твоей поездкой в Париж, но сами были на гастролях, а когда приехали ты уже к Муслиму сбежал спросить. Хотелось узнать как там, в самом логове империалистов? Не переманили на сладкие булочки и франки?

– Пока нет, – ухмыльнулся Александр, отступая назад и впуская их в квартиру. Воздух в прихожей мгновенно изменился, насытился новой, чужеродной энергией. – Но предложения, надо сказать, поступали. Очень даже заманчивые.

– Саша, родной! – Мулерман поставил торт на стол рядом с недоеденным пирогом с таким видом, будто ставил победную точку в длительном и сложном споре. – За «Я люблю тебя до слез» я должен тебе если не вторую жизнь, то уж этот скромный, душевный откуп – точно. Песня – бомба, я тебе не шучу. На каждом концерте – аншлаг. И везде её просят. Девушки, понимаешь, в зале плачут. Мне потом букеты передают, а между цветами – записочки, со следами от слез. Представляешь? Настоящая женская солидарность в горе по несбывшейся любви.

– Рад, что пригодилось, – Александр отодвинул тарелку, чувствуя, как мирная, домашняя атмосфера постепенно вытесняется другим, более легким, но и более нервным воздухом творчества, амбиций и славы. Воздух в комнате сгустился, смешав запахи домашней еды, дорогого одеколона гостей, пыли с книжных полок и сладковатого дыхания старого паркета.

– Пригодилось? – Хиль мягко, почти изящно фыркнул, удобно устраиваясь в дедовском кресле у пианино. Кожа сиденья тихо вздохнула под его весом. – Ты, Саша, скромничаешь, как семинарист. Ты нам не просто песни даешь. Ты даешь… готовую формулу успеха. Идеально отлитую в музыке и словах. Такую, что остается только вдохнуть в нее жизнь. А после твоих французских подвигов, после этих «Belle» и выступлений с Матье… – он развел руками, и в его жесте была и восхищенная уступка, и легкая, профессиональная ревность. – Мы и вовсе чувствуем себя обязанными держать марку. Как гвардейцы на параде.

Александр почувствовал, как по спине пробежал знакомый, почти наркотический холодок творческого азарта. Он перевел взгляд с одного на другого, оценивая их не как друзей, а как инструменты. Он видел мощный, поставленный голос Хиля, способный вознести любую, самую пафосную мелодию. Видел обаяние Мулермана, его умение быть легким, доступным, своим парнем. И в его голове, как в гигантском архиве, уже прокручивались пластинки, кассеты, цифровые файлы из другого времени. Он доставал оттуда готовые шедевры, как фокусник из шляпы.

– Ладно, хватит дипломатии и взаимных комплиментов, – он улыбнулся, и в этой улыбке появилась хитринка, знак того, что сейчас произойдет нечто важное. – Для вас, друзья, для моих главных исполнителей, у меня кое-что припасено. Свежее. Только что из печки.

Он подошел к роялю «Эстония», потрогал лакированную, темную древесину. Затем откинул тяжелую крышку. Клавиши, слоновая кость и черное дерево, холодные и безжизненные, ждали его прикосновения, чтобы заговорить.

– Эдуард, – он повернулся к Хилю, и его пальцы, длинные и нервные, уже висели над клавиатурой. – Это… тебе. – Пальцы опустились. Не удар, а скорее касание. И комната, только что наполненная голосами, внезапно замерла, наполнившись первой, волнующей, чуть грустной фразой. Мелодия была лиричной, как одиночество в темном лесу, то внезапно взмывала, становясь возвышенной, как полет птицы над землей, по бескрайним просторам. —

«Вот и осталось

Лишь снять усталость

И этот вечер

Мне душу лечит».

Слышишь? – Александр не сводил глаз с Хиля. – Это твоя тема. Твой хит. Я уверен что ты сможешь ее исполнить так что ее потом петь во всех ресторанах на всех событиях от свадьбы до похорон. Гимн надежде, которая не гаснет никогда. В ней есть и мощь, и нежность. Назовем… ну, скажем, да так и назовем «Зеленоглазое такси». этот зеленоглазый огонек символ надежды на то что есть то место где все будет хорошо и нас там ждут.

Александр знал что он сможет ее исполнить даже лучше оригинала ( https://yandex.ru/video/preview/1813182221643234686Михаил Боярский – Зеленоглазое такси)

Хиль замер. Его профессиональная, всегда готовая к обаянию улыбка исчезла, сменившись сосредоточенной, почти суровой серьезностью. Он смотрел не на Александра, а на его руки, вслушивался в рождающуюся, сложную гармонию, и было видно, как он уже мысленно примеряет эту песню на себя, как ощущает ее потенциальную сценическую эффектность. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто дирижируя невидимому оркестру.

– Боже… – выдохнул он наконец, откидываясь на спинку кресла. Лицо его было озарено изнутри. – Эта… эта не песня. Это очередной шедевр.Я поражаюсь Саша как ты все это делаешь.

Александр, не дав первому впечатлению остыть, оборвал мелодию когда она начала затухать, резко перевел взгляд на Мулермана. Эффект был рассчитан точно.

– Вадим, а это – твоё. – На смену строгой, почти симфонической эпике пришли легкие, почти озорные, покачивающиеся ритмы. ( https://vk.com/video-154794381_456242026Сергей Васюта – официальное авторство песни «На белом покрывале января» группы «Сладкий сон» ) Она была простой, запоминающейся и невероятно обаятельной. —

«На белом-белом покрывале января

Любимой девушки я имя написал

Не прогоняй меня, мороз, хочу побыть немного я

На белом-белом покрывале января».

Легко, солнечно, одна сплошная улыбка. Никакой грусти, никаких слез. Чтоб девушки не рыдали в зале, а улыбались и влюблялись. В тебя. В песню. В жизнь. Идеально для твоего голоса – с задорной искринкой. Чтоб подпевать можно было с первого припева.

Мулерман расхохотался, хлопнул себя ладонью по колену, отчего поднялось маленькое облачко пыли с его брюк.

– Да ты волшебник, Сашка! Чародей! Откуда у тебя это всё берется? Ну как?! Чувствуется – стопроцентный шлягер! Будет звучать из каждого утюга, клянусь!

Я даже заметил в глазах Хиля немного ревности, но когда он вновь посмотрел на ноты что держал в руках, хмыкнул и вновь улыбнулся доброй улыбкой из глаз исчезла небольшая зависть.

Комната мгновенно наполнилась гулом возбужденных голосов, энергией предвкушения успеха. Гости наперебой предлагали аранжировки, строили планы по записи, спорили о том, какой оркестр пригласить. Александр, отойдя от рояля, прислонился к косяку двери и наблюдал за ними. Он снова был здесь, в своей роли – дирижера чужих судеб, кузнеца хитов, подпольного поставщика музыкальной контрабанды из будущего.

***

Гости сменяли друг друга с кастовой, почти ритуальной последовательностью, как фигуры в хорошо отрежиссированном, но мрачном придворном спектакле. После ухода певцов воздух еще долго вибрировал от их энергии, от их смеха и творческих споров, но вскоре эту легкую, почти праздничную атмосферу вытеснила иная, более тяжелая и плотная, пахнущая остывшим чаем, старыми бумагами и невысказанными угрозами.

Первым, словно возникнув из самой тени в коридоре, появился Тихон Хренников. Он вошел без стука, видно Александр забыл закрыть, когда провожал певцов, просто приоткрыв дверь и тут же закрыв ее за собой, словно входил в свой собственный кабинет в Союзе композиторов. Его лицо, обычно невозмутимое, как маска государственного мужа от искусства, сегодня было отмечено печатью искренней, почти лихорадочной озабоченности.

– Саша, – он кивнул Анне Николаевне, стоявшей у буфета, но взгляд его, тяжелый и пристальный, сразу нашел и пригвоздил Александра. – Поздравляю с возвращением. Французские, да и некоторые наши газеты, просвещенные, читал. «Музыкальный принц». Звучно. Лестно. – Он сделал паузу, давая оценить скепсис в своем тоне. – Но пора, друг мой, прекратить разбрасываться своим талантом, как мальчик, леденцами по зарубежным журналам. Пора думать о Родине.

Именно так с большой буквы, произнес он.

Он расстегнул пуговицу плотного пиджака, как он не зажарился в нем подумал. Прошелся по комнате, его взгляд скользнул по книжным полкам, по нотам на рояле, оценивая, инвентаризируя. Его пальцы, короткие и цепкие, провели по полированной крышке «Эстонии», оставив на тонком слое пыли четкий, резкий след.

– Я о твоих инструментальных композициях, – Хренников остановился прямо перед Александром и посмотрел на него прямо, без улыбки. – О той самой «Виктории», что ты с таким успехом, как пишут, играл в Париже. И о том, что было, как я слышал, в Баку. Нечто… монументальное. – Он выдержал паузу, вдавливая в Александра весом своего авторитета. – Так вот, Саша. Это не просто музыка. Это не мелодии для отдыха. Это – симфония победы. Мощь. Звучащая мощь. Так вот, эти вещи нельзя – слышишь, нельзя! – сначала издавать на Западе. Понял меня? Они должны выйти здесь. В СССР. Первыми. Пластинка, сорокопятка, неважно. Пластинка с твоими инструментальными работами на «Мелодии» – это не твой личный успех. Это наш ответ. Ответ их саундтрекам, их Голливуду, их навязчивому гламуру. Это вопрос национального престижа. Вопрос идеологический, если угодно. Запись, аранжировки, выпуск – всё это нужно начинать немедленно. Я уже поговорил на студии. Ждут.

Он говорил негромко, но каждое его слово имело вес и звонкость свинцовой печати, скрепляющей государственный документ. Это было не предложение, не просьба коллеги. Это была директива. Приказ, облеченный в одежды заботы. Александр молча кивнул, в душе конечно ему было приятно, но было одно но. Сценарий его жизни, его творчества продолжал писаться без его ведома, чужими, умелыми руками.

Следом, будто дождавшись ухода Хренникова за кулисы этой бесконечной пьесы, появилась Екатерина Фурцева. От нее пахло духами «Красная Москва», дорогим табаком и той особой, безошибочно узнаваемой властью, что пропитывает одежду и кожу.

– Тихон Николаевич, безусловно, прав в своих оценках, – заявила она после того как Александр ей рассказал об идеи председателя союза композиторов. – Но одной, даже гениальной, пластинкой сыт народ не будет. Пока ты покорял французов, Александр, здесь, на родине, тебя тоже ждали. Твои песни поют, напевают, мурлычут себе под нос. Но тебя самого не видят. Твоему зрителю, твоему слушателю нужен не голос из радиоприемника. Ему нужен ты. Живой. Следовательно, тебе нужен большой сольный концерт. Не в «Кремле», конечно, – она мотнула головой, словно отмахиваясь от несусветной глупости, – это пока рано. Но в Театре эстрады – вполне. Или, если всё пройдет хорошо, в «театре Советской армии». Люди должны видеть своего героя. Не какого-то заграничного гастролера, о котором только в буржуазных газетах пишут, а своего, советского, плоть от плоти, артиста. Выходящего на сцену здесь, в Москве. Это важно. Для страны. Для ее морального духа. Для того, чтобы каждый мальчишка знал – его герой не где-то там, а здесь, с ним.

– тетя Катя разговор же был про Лужники, – Саша удевился такой резкой смене площадки.

– Понимаешь Сашенька, есть наверху кто сомневается в том что это целесообразно , – Фурцева отводит взгляд, – говорят полупустой стадион это трата ресурсов.

– Катя у тебя же есть информация о том как быстро раскупалась Сашина пластинка, – вмешалась бабушка, – Сколько писем пришло на телевиденье и ради с просьбами поставить его песни, да вам надо десять стадионов построить рядом чтобы хотябы десятую долю вместить тех кто хочет попасть на его концерт.

Фурцева переводила взгляд с нее на Александра, потом в ее глазах мелькнула решительность.

– Ты права, нечего их слушать, – голос ее был немного злой, – я еще и Михаил Андреевича подключу к этому, он поможет.

Она начала расхаживать по комнате что то тихо под нос бормотать. Резко остановилась.

—Точно, – на ее губах появилась хитрая улыбка, – Косыгина еще подключу вместе с Сусловым они продавят этот концерт легко. Косыгину еще расскажу что можно этот концерт записать и в кинотеатрах пустить. Этот прибыль не упустит.

Саша был доволен тем что сможет устроить и в Москве грандиозное шоу не хуже чем на Марсовом поле. И пусть он чувствовал, как его превращают в символ, в икону, в агитационный плакат, за яркой картинкой которого уже не видно живого, дышащего, сомневающегося человека. Он прекрасно понимал что так надо. Фурцева, получив его молчаливое согласие, кивнула в ответ и удалилась так же стремительно, как и появилась, оставив после себя шлейф официального одобрения.

И наконец, когда в квартире установилась звенящая, уставшая от визитеров тишина, ее нарушил приглушенный скрип тормзов и мягкий стук дверцы автомобиля под окном. Черная «Волга». Через несколько минут, беззвучно, как призрак, дверь снова открылась.

Леонид Ильич Брежнев вошел без лишнего шума, без театральных жестов. Он казался уставшим, мешки под глазами были заметнее обычного, лицо обвисло, но взгляд из-под нависших бровей оставался цепким, острым, как у старого, видавшего виды охотничьего пса, который чует дичь за версту.

– Ну что, наш герой, – его голос был хриплым, прокуренным, но в нем звучали нотки какого-то почти отеческого тепла. – Вернулся, значит, в родные пенаты. Рассказывай, как там на югах, как отдохнул?

Они уселись на кухне. Тесновато, по-домашнему. Анна Николаевна, не спрашивая, налила чай в простые граненые стаканы, поставила на стол блюдце с вареньем. Брежнев положил в свой стакан два куска сахара, взял ложку и принялся медленно помешивать, звяканье металла о стекло и восторженный рассказ о гостеприимстве Магомаева, звучали как ни странно очень гармонично, и в глазах Брежнева, была не протокольная а настоящая радость за внука друга.

– Я рад Саша что ты хоть немного отдохнул. а еще за поездку в во францию я хочу сказать тебе огромное спасибо. – Улыбнулся Александру, от чего тому стало очень приятно и гораздо легче на душе.

– Молодец, Саша. Честно. «Старые друзья» твоего деда, – он сделал многозначительное ударение на этих словах, – гордятся тобой. Реально гордятся. – Он отхлебнул чаю, поставил стакан с глухим стуком. – Теперь насчет этой предстоящей поездки в Америку… Это, сам понимаешь, не просто гастроли. Это важнейшая миссия. Культурный фронт, понимаешь? Наша мягкая сила. Показать им, что мы не только в космос летаем, но и искусство у нас на уровне. Выше уровня.

Он отломил кусок хлеба, размял его в пальцах, скатал шарик.

– Но есть, друг мой, и другая причина. Более… приземленная, что ли. – Брежнев понизил голос до доверительного, почти заговорщицкого шепота, в котором, однако, слышался несомненный скрежет большой власти. – Никита Сергеевич… наш неуемный Никита… никак не уймется. Не успокоится. Он все еще копает. Ищет, рыщет. Под тебя. Под Анну Николаевну, за ее прошлые связи. Под всех, кто тебе помогал, кто руку подавал. Пока он у руля, пока его люди на своих местах, тебе в Москве находиться… опасно. Честно тебе говорю, как родному. Эта поездка – идеальный, просто божественный повод тебя отсюда убрать. На время. Дать страстям улечься, страстишкам поостыть. – Он многозначительно поднял палец, и его глаза сузились. – А там… там видно будет. Готовься. Это будет не просто концерт. Это будет твой главный, решающий выход на сцену. И огромный Саша шаг в мир политики, хочешь ты того или нет. Был бы жив твой дед он бы начал тебя готовить, правда Анушка?

– это точно он бы точно уцепился за тябя Саша, – потом повернулась к Брежневу, – Леня а может не стоит Может достаточно того что Саша будет в музыке блистать?

– Поздно Анушка все "друзья"уже его заметили особенно после де'Голя и контракта по автомобильному заводу.

Брежнев ушел так же тихо, как и появился, оставив после себя не просто слова, не просто предупреждение. Он оставил ледяной, тяжелый ком в животе, ощущение шаткости всего и вся. Он не просто предупредил об опасности. Он намекнул на будущее Саши.

***

Дверь закрылась за Брежневым с тихим, но окончательным щелчком. Александр остался один в внезапно оглушительно, давящей тихой квартире. Тиканье ходиков теперь звучало, как удары молота по наковальне. Он медленно, будто нехотя, прошел в свою комнату, щелкнул выключателем. Лампа под тканевым абажуром бросила на стол желтый, немощный, почти унылый свет, оставляя углы в глубокой, непроглядной тени, где, казалось, таились все сегодняшние тревоги.

Он опустился на стул перед письменным столом, не в силах сдержать мелкую, предательскую дрожь, внезапно пробежавшую по его телу. Перед ним на столе, в луже желтого света, лежали исписанные ноты – те самые, инструментальные композиции, которые Хренников только что приказал издать «для престижа страны». Рядом – черновик сет-листа, набросанный его рукой для того самого «важного для морального духа» сольного концерта, которого так настойчиво требовала Фурцева. И над всем этим, как ядовитый смог, висела тень Хрущева, человека, который «копает», который «не успокоился». И спасительная, но оттого не менее опасная петля американских гастролей, наброшенная ему на шею Брежневым. «Идеальный повод тебя отсюда убрать».

«Сначала, – пронеслось в его голове, ясно и холодно, как удар хрустального колокольчика, – я думал, что просто пою песни. Переношу их, как контрабандист, через время. Потом… потом мне начало казаться, что я строю мосты. Между эпохами, между культурами, между людьми, разделенными идеологиями и границами. Я был наивен, как младенец. А теперь… теперь я пешка. Пешка на гигантской шахматной доске, где играют Боги, пришедшие ко мне в образе молодого человека в странном кафе, и Генсеки, раздававшие мне свои милости и свои угрозы в моей же собственной квартире. Брежнев хочет меня спрятать, как крапленую карту до решающей раздачи. Фурцева – показать, как боевого слона на параде. Хренников – записать, законсервировать, как музейный экспонат. А Хрущев… Хрущев просто хочет стереть меня с доски. Сбросить с нее, как надоевшую фигурку. И все они, все до одного, тянут меня в свою сторону, уверенные, что держат в руках ниточки, что именно они – кукловоды».

Он встал, и стул с визгом отъехал назад. Подошел к окну. Ночь за стеклом была густой, черной, беззвездной, как будто Москву накрыли непроглядным саваном. В отражении в грязном стекле он видел свое лицо – лицо мальчика, слишком юного для тех битв, что ему предстояли, но с глазами, в которых жила усталая, измотанная душа взрослого, почти старого человека. За его спиной остался гостеприимный, ясный и мудрый мир Баку, мир, где стены помогали гостю. Впереди, в тумане будущего, маячил хаотичный, чуждый, непредсказуемый Ньйю-Йорк со своими вызовами. А здесь, в этой точке, в этой московской квартире, его опутала со всех сторон густая, липкая паутина интриг, где его творчество, его дар, его сама сущность стали валютой, оружием, приманкой и разменной монетой одновременно.

«И единственный мой ход, – с холодной, почти отчаянной ясностью подумал он, глядя в свои собственные отраженные глаза, – единственный возможный ход – это перестать быть пешкой. Стать настолько сильной, настолько значимой, настолько опасной фигурой, чтобы меня было невозможно просто так съесть. Чтобы моя музыка, мой голос, мое присутствие стали не разменной монетой в их играх, а той силой, что сама диктует правила. Чтобы они боялись меня не меньше, чем я… чем я должен был бы бояться их».

Он отвернулся от окна, от своего бледного, искаженного напряжением отражения. Его пальцы, сами собой, потянулись к клавишам рояля. Он не стал играть громко, не стал выбивать мощные аккорды. Он лишь прикоснулся к ним подушечками пальцев, заставив струны издать сдавленный, тревожный, неразрешенный гул, который замер в тишине комнаты, не обещая покоя, но предвещая лишь новую, еще неведомую бурю. Гастроли в Америке были уже не просто концертами, не просто «культурным фронтом». Он стал вспоминать все то что произойдет в Америке в те месяцы что он там будет. Что то что поможет ему в будущем. Жаль Кеннеди уже не спасти , грустно усмехнулся он.

Глава 2: Измайловский шторм

Надеюсь, глава придётся вам по душе, в особенности эпизод со скрипкой. Я вложил в него много усилий, раз за разом слушая «Шторм» Ванессы Мэй на повторе.

Тень от огромной буквы «М» ложилась прохладным островком на раскалённый асфальт. Саша прищурился, глядя, как из чрева станции, пахнущего ветром метро и масляной пылью тормозов, выплывали его люди.

Первым появился Виталик – его нельзя было не заметить. Рыжая шевелюра пылала медью под солнцем, а походка была не просто шагом, а целым манифестом: плечи расправлены, подбородок вверх, в руках он нёс не просто рюкзак, а словно трофейный ящик с провиантом.

– Снабжение прибыло! – оглушительно объявил он, ещё за пять метров, и звонко шлёпнул рюкзаком о плитняк. – Хлеб, колбаса «Чайная», огурцы с бабушкиного огорода и… – он сделал драматическую паузу, порывшись внутри, – лимонады «Буратино»! лимонады «Буратино»! Только недавно из холодильника!

За ним, будто растворяясь в его энергетическом следе, вышел Олег. Щуплый, в простой рубашке с закатанными рукавами, он нёс вторую гитару в чехле и выглядел немного потерянным, будто часть его сознания всё ещё витала где-то над Парижем. Его пальцы нервно перебирали шов на брючине.

– Олег, – кивнул ему Саша. Тот в ответ лишь мотнул головой, и его взгляд на секунду зацепился за что-то вдали, за несуществующий горизонт.

Потом – девичий смех. Из турникетов, звякнув мелочью в сумочке, выпорхнула Ольга Синицына в голубом сарафане в горошек и с ней ещё две одноклассницы: смешливая Таня с двумя косами и серьёзная, в очках, Инна. Замыкали шествие двое парней: Генка, уже жевавший семечки, и долговязый Слава с фотоаппаратом «Зоркий-2С» на груди.

– Фотокор прибыл за историческими кадрами, – хрипловато сказал Слава, хлопая Сашу по плечу.

– Историческими будут только твои попытки в фокус попасть, – поддел его Генка, выплёвывая шелуху.

И вот они двинулись – гурьбой, растянувшись по тротуару, перекрывая поток прохожих. Саша шёл в центре, погружённый в этот шумный, живой поток. Ветер, игравший в вершинах лип, нёс не городскую пыль, а густой, сладковатый запах нагретой хвои и цветущего клевера. Это был не парижский аромат каштанов и свежеиспечённого багета, а свой, родной, измайловский.

Олег незаметно отстал, прижавшись к стволу дерева. Пачка «Беломора» уже мелькнула в его пальцах, когда Саша, не оборачиваясь, сказал:

– Брось.

Голос был спокойный, но в нём была та самая сталь, которая заставляла слушаться оркестр на репетиции. Олег вздрогнул, спичка готовая чиркнуть по коробку замерла.

– Саш, я… просто нервы. После всего… – он не договорил, но Саша понял. После расставания с Мирей. После того ночного разговора в саду, где висела угроза не просто разлуки, а настоящей катастрофы.

Саша обернулся. Его взгляд был не осуждающим, а усталым, знающим цену таким «успокоениям».

– Это лишнее, Олег. И пока не поздно, брось. А Мирей… – он сделал паузу, позволяя имени зазвучать в воздухе, – ты думаешь, ей понравится целовать человека, от которого пахнет табаком? Она же на сцене дышит полной грудью.

Это пожалуй единственное что могло не вызвать негативной реакции у подростка, которому что то указывает другой подросток.

Олег покраснел. Не от злости, а от внезапного, жестокого стыда. Он увидел себя со стороны – жалкого, нервного, прячущегося за сизым дымом от собственной тоски. И увидел её – яркую, чистоголосую, для которой мир был сценой, а не курилкой. Его пальцы разжались. Пачка «Беломора» описала короткую дугу и шлёпнулась в чугунную урну с неприличным для тихого парка грохотом.

– Ты прав, – пробормотал он, глядя под ноги, и догнал остальных, неся свою гитару и внезапную лёгкость в груди.

Полянку нашли быстро – ухоженную, с плотно утоптанной землёй, где стояли две скамейки, тронутые временем, но прочные. Виталик, как заправский квартирмейстер, развернул действия.

– Плед – на траву! Продукты – на плед! Мужчины – обеспечивают периметр, женщины – раскладку!

Всё зашумело, зазвенело, завертелось. Из рюкзаков, как по волшебству, появилось изобилие, немыслимое для обычной прогулки, но ставшее возможным благодаря множеству бабушек и матерей, снарядивших эту экспедицию. На клетчатый плед легли: батон, нарезанный толстыми ломтями, кольца копчёной колбасы, огурцы с ещё не обтёртой землёй, помидоры, пахнущие солнцем, пучок зелёного лука, несколько крутых яиц. В центр, с торжественным видом, Виталик поставил две бутылки лимонада, с которых уже стекали алмазные капли конденсата.

Саша прислонился спиной к шершавому стволу старой сосны, достал гитару. Он не играл песен, просто перебирал струны, извлекая тихие, блуждающие аккорды, фон для происходящего. Его глаза, полуприкрытые, наблюдали.

Ольга и Таня, смеясь, нарезали хлеб. Инна аккуратно раскладывала по бумажкам соль. Генка уже уплетал огурец, громко хрустя. Слава наводил объектив на всех подряд, щёлкал затвором. Олег сидел на корточках, молча помогая Виталику выкладывать из рюкзака продукты.

И тут началось. Вопросы. Сначала робкие, сквозь хруст огурца.

– Ну, и как там, во Франции-то? Правда, все на улицах целуются? – спросила Таня, и все захихикали.

Саша лишь улыбнулся в струны, давая слово Виталику. И Виталик – расцвёл.

– Ага, целуются! – заявил он, открутив наконец крышку, и шипящая струя лимонада брызнула в воздух. – Но это потом! А сначала… – он отпил прямо из горлышка, вытер рот рукой. – Сначала ты просыпаешься в домике, где окна в сад. И пахнет… чем думаешь?

– Духами? – предположила Ольга.

– Сыром? – фыркнул Генка.

– Свежим круассаном! – торжествующе закончил Виталик. – И не просто пахнет – тебе его приносят. На тарелочке, вроде нашей, но… другая. И сам он – невесомый, хрустящий, а внутри будто облако. И чашка кофе, тонкая, из фарфора. И ты сидишь, ешь, а за окном не наши воробьи, а какие-то важные птицы с синими грудками…

Он говорил, и картинки оживали. Не сухие факты, а ощущения. Он перескакивал с утреннего кофе на гул толпы у «Олимпии», с запаха конской сбруи у Булонского леса (где они бегали по утрам) на вкус уличных крепов – сладких, пропитанных сиропом. Он описывал не Париж из путеводителя, а Париж, прожитый кожей, носом, языком. И в его рассказе Баку плавно перетекал во Францию: от щедрых дастарханов Магомаева к изысканным ужинам, от горячего дыхания хаммама к прохладе мраморных полов в старых особняках.

Саша слушал, и странное чувство наполняло его. Это был его опыт, его память. Но пропущенный через призму восторженного, простодушного восприятия Виталика, он очищался от политического подтекста, от давления. Оставалась лишь плоть мира: вкусы, запахи, краски. Он смотрел на горящие глаза друзей, на открытые рты девочек, на задумчивое лицо Олега, и купался в этом потоке простых, ясных эмоций. Здесь не было места интригам Брежнева или стратегическим планам Фурцевой. Были они – потные, весёлые, жующие хлеб с колбасой под московской сосной. И это было блаженно. Это было настоящее.

Он тихо подыграл Виталику на гитаре – лёгкий, средиземноморский мотив, под который так хорошо представлялись белые домики и синее море. И поймал на себе взгляд Ольги Синицыной. Она смотрела не на Виталика, а на него. И в её взгляде был не просто интерес к знаменитости. Было понимание. Будто она видела не только того, кто покорил Париж, но и того, кто сейчас, здесь, наслаждается тишиной и простым хлебом.

Саша отвёл глаза, снова уткнувшись в гриф гитары. Но внутри что-то ёкнуло – тёплое и тревожное одновременно. Он был здесь, но часть его уже осталась там, в другом времени и пространстве. И эта пропасть между тем, кем он был, и тем, кем его видели, всегда была с ним. Только в такие минуты, под гитарный перебор и задорный рассказ Виталика о «сарацинских лепёшках», она казалась не такой уж страшной. Почти мостом. Почти домом.

– Саша а тебя правда называли принцем Франции, – поинтересовалась Таня, – Я просто прочитала это в комсомолке.

– Да нас Саша оказывается потерянный сын какого то по счету Людовика, – с серьезным видом сказал Виталик, но сразу же прокололся не выдержав засмеявшись.

– Да называли, – подтвердил Олег – и даже всей Францией просили остаться его "дома".

Девчонки ахнули и как то странно посмотрели на Сашу. Он же недолго думая решил разрядить обстановку песней, как никакая другая подходящая этому моменту.

Соглашайся быть богатым,

Соглашайся быть счастливым,

Оставайся, мальчик, с нами -

Будешь нашим королём.

Ты будешь нашим королём.

https://vk.com/video178179518_456246040Из мультфильма «В синем море, в белой пене…» (1984) Слова: Роберт Саакянц Музыка: Роберт Амирханян

Песня понравилась всем, а девочки подпевали с удовольствием припев.

***

«Ты будешь нашим королём!» – дружно и чуть фальшиво выкрикнули девчонки на последнем припеве, и общий хохот раскатился по поляне, смывая остатки неловкости после разговора о «французском принце».

Саша, улыбаясь, оборвал игру на последнем аккорде, позволив звуку растаять в воздухе вместе со смехом. Он отложил гитару в сторону и потянулся за бутылкой с лимонадом, который за время песни успел стать тёплым. Вкус был приторным, но по-своему приятным. Именно таким, каким и должен быть вкус простого летнего дня.

Именно в эту секунду безмятежности его взгляд, скользнувший по аллее за спинами друзей, наткнулся на резкий, чужеродный контраст.

Они шли по аллее, но словно против течения невидимой, густой реки, несущей по парку запахи шашлыков, звуки гармошки и взрывы детского смеха. Женщина лет тридцати пяти, в платье, вылинявшем на плечах от солнца, вела за руку мальчика. Не вела – тащила. Его рука была вытянута в струну, всё тело отклонилось назад, пятки оставляли в пыли две неглубокие, но упрямые борозды.

Мальчик, лет двенадцати, в слишком аккуратном, давящем под горло пиджачке и коротких брюках, сжимал в другой руке чёрный футляр. Скрипка. Знакомая Саше по музыкальной школе прошлой жизни пыльная замшевость футляра, потёртые уголки. Символ долга, врезавшийся в картину пикника, как чёрная нота на светлом нотном стане.

И мальчик не выдержал. Он дернул руку, заставив мать на миг остановиться, и ткнул пальцем прямо на их весёлую, развалившуюся на пледе компанию. Голос его, ещё не сломленный, но уже налитый обидой, прорезал послепесенную тишину, заглушая даже щебет птиц:

– Ну, мам! Ну, вот! Видишь?! Посмотри!

Женщина попыталась снова двинуться вперёд, но он упирался, маленький якорь, зацепившийся за вид чужого, такого недостижимого счастья.

– Вот он, мальчик, и играет на гитаре, и все вокруг веселятся, и все ему подпевают! – слова лились горячим, несправедливым потоком. Он указывал на брошенную гитару Саши, на бутылки из-под лимонада, на хлебные крошки на пледе. – А теперьпредставь, как я смогу со скрипкой такое же сделать? Э-это никто не будет… Никому неинтересно это будет!

Последнюю фразу он почти выкрикнул, и его голос сорвался на высокой, детской ноте. В нём была не просто досада. Было отчаяние. Такое, какое бывает, когда тебе двенадцать, и весь мир кажется устроенным неправильно, а единственный взрослый, который должен это исправить, не слушает. В его взгляде, мельком брошенном на Сашу, промелькнуло нечто большее, чем зависть – почти ненависть. Ненависть к этому парню, который может вот так, запросто, сидеть на траве и быть центром всеобщего внимания, не таская за собой чёрный, позорный футляр.

Мать его не ударила, не накричала. Она лишь ещё сильнее сжала его руку, так что костяшки её пальцев побелели. Её лицо, усталое, с тонкими, плотно сжатыми губами, дрогнуло. На миг в глазах мелькнуло то самое понимание – да, вижу, сынок, вижу эту свободу, этот смех. Вижу и завидую тебе, потому что моё детство тоже прошло под палкой «надо». Но это понимание было тут же задавлено чем-то более тяжёлым, железным. Заботой? Страхом? Желанием дать ему «верную дорогу» в этом жёстком мире, где гитара – это баловство, а скрипка – хоть какая-то, но опора? Она отвела взгляд. Не в сторону Саши и его хохотавших друзей, а куда-то в пустоту между деревьями, будто стыдясь и своей слабости, и его мальчишеского бунта на публике. И, не сказав ни слова, сделала ещё один решительный шаг вперёд, увлекая его за собой. Это молчание было страшнее любой ругани. Оно говорило: «Молчи. Ты не понимаешь. Ты будешь делать как я сказала. Потому что я знаю лучше. Потому что так надо».

Саша наблюдал за этой маленькой драмой, и тёплая волна послепесенного уютa схлынула, обнажив холодное, знакомое дно. Он видел в этом мальчике не своё нынешнее отражение, а отражение того, первого Александра. Того мальчишку из конца девяностых, которого отвели в музыкальную школу «потому что надо» и «это развивает». Он любил музыку. Боже, как он её уже тогда любил! Он заслушивался пластинками отца, ловил по радио гитарные риффы. Но в школе ему вручили скрипку (или, в его случае, фортепиано) и принялись вдалбливать: вот это – правильно. Это – чисто. Это – эталон. А всё, что горит у тебя внутри, всё, что ты слышишь по-другому – это неточно, это несерьёзно, это «не по программе». Ему показывали ноты, но не показывали души. Объясняли аппликатуру, но не объясняли, как одним-единственным, вовремя взятым звуком можно выразить всю вселенную тоски или безумную радость. Музыку превратили в сухую, академичную науку, вытравливая из неё самую суть – живое, неистовое дыхание жизни.

И он возненавидел бы эти уроки навсегда, если бы не она. Преподавательница сольфеджио, немолодая уже женщина, вечно ходившая в потёртом свитере и имевшая у начальства репутацию «странной» и «не от мира сего». Она-то и открыла ему дверь. Не на уроке, а после, когда все разошлись. Посадила за рояль, ткнула пальцем в клавиши и сказала: «Слушай. Это не „до-мажор“. Это – утро. Первый луч в окне. Понимаешь?» И она играла. И внезапно сухие интервалы превращались в диалоги, диссонансы – в боль, а простая мелодия могла рассказать целую историю о любви и потере. Она показала ему музыку не как свод законов, а как бескрайний, дышащий мир. Мир, где можно было летать, где можно было кричать беззвучно, где можно было обнять всех, кого не удалось обнять в жизни. С её занятий он уходил не с отбытой повинностью, а окрылённый, с головой, полной новых, ослепительных звёзд, которые ему не терпелось сложить в свои собственные созвездия. Она спасла его. Таких, как она, было ничтожно мало.

И теперь он смотрел на этого пацана в дурацком пиджачке и видел того самого себя, но – не спасённого. Видимо, этому мальчику не повезло. В его жизни ещё не встретилась та самая странная учительница в потёртом свитере. Была лишь ненавистный футляр и безраздельная, слепая воля, методично гасящая в зародыше его собственный, ещё не сформированный голос. Гасящая ту самую возможность взлететь.

Ещё секунда – и они скроются за поворотом, заросшим сиренью. Мальчик унесёт с собой этот ком обиды, который со временем, как ржавчина, разъест саму возможность когда-нибудь полюбить эти струны. Женщина – груз ещё большей уверенности в своей непогрешимости.

Виталик что-то громко говорил, размахивая огрызком колбасы, Ольга смеялась, вытирая руки об траву. Мир на поляне продолжал свой праздник.

– Ребята, подождите, – тихо, но так, что его услышали сидевшие рядом, сказал Саша. Он аккуратно поставил бутылку на плед, чтобы не опрокинуть, и поднялся. Звук его голоса был странным – твёрдым и тихим одновременно, каким он отдавал команды оркестру перед сложным вступлением.

Виталик оборвал рассказ на полуслове. Олег, сидевший, обхватив колени, резко поднял на него глаза. Семь пар глаз уставились на него с пледа – непонимающие, вопрошающие. Что нарушило их идиллию?

Саша встал. В коленях была лёгкая, пружинистая дрожь – не от страха, а от того самого «наркотического холодка» предвкушения действия, когда мир сводится к одной, ясной цели. Он стряхнул с джинсов прилипшие травинки и семечковые шелушинки, оставленные Генкой, и направился через поляну. Он пересекал солнечные и теневые полосы, падавшие сквозь листву, оставляя за спиной запах лука, колбасы и примятой травы, и шёл навстречу запаху пыльной замши и несбывшихся надежд. К той паре, которая уже почти растворилась в зелёном туннеле аллеи.

***

– Молодой человек!

Голос прозвучал громче, чем он планировал, эхом отозвавшись в тишине, наступившей после их ухода. Женщина вздрогнула и обернулась, её рука инстинктивно потянула сына ближе к себе. Мальчик уставился на Сашу широкими, ещё влажными от сдерживаемых слёз глазами. В них был испуг и любопытство.

Саша остановился в двух шагах, держа руки на виду, ладонями наружу – мирно. Он уловил запах – недорогих духов «Подмосковные вечера» от женщины, пыли от футляра и детского пота от мальчика.

– Вы… парень, – поправился Саша, обращаясь непосредственно к скрипачу. – Ты не совсем прав.

Мальчик сморщился, готовый к отпору. Мать открыла рот, чтобы что-то сказать, вероятно, «отстаньте», но Саша мягко, но настойчиво продолжил, глядя только на мальчика:

– Главное – не инструмент. Главное – как на нем играть.

– Легко вам говорить, – буркнул мальчик, сжимая ручку футляра так, что пальцы побелели. – У вас гитара. Её все слушают.

Саша позволил себе улыбнуться. Не снисходительно, а с долей самоиронии. Он оглянулся на себя – на свои модные, чуть узковатые джинсы, привезённые из Франции, на рубашку с закатанными до локтей рукавами, на дорогие, но уже потрёпанные кеды. Образ «не нашего» парня. Он поймал на себе взгляд женщины – оценивающий, настороженный.

– Вот представь, – сказал Саша, возвращая взгляд к мальчику и слегка понизив голос, будто посвящая его в секрет. – Ты одет… ну, допустим, красиво. – Он сделал легкий жест рукой, указывая на свой наряд. – Не предел мечтаний, конечно, но… допустим, как я. Идёшь ты такой. И навстречу – она.

Он сделал паузу, давая картинке сложиться. Недовольная гримаса сошла с лица мальчика, уступив место любопытству.

– Кто, Светка? – спросил он уже не так враждебно, и в его голосе прозвучал внезапный, живой интерес.

Мама мальчика удивлённо, почти строго посмотрела на сына. В её прищуренных глазах ясно читалось: «Какая ещё Светка? Кто такая?»

– Да именно Светка, – быстро сориентировался Саша, ловя этот взгляд и давая матери понять, что это всего лишь игра, общий для всех мальчишек мифический символ. – Пусть будет Светка. И вот ты подходишь к ней, такой красивый, и говоришь…

– Да как я ей скажу! – мальчик фыркнул, но в его голосе уже не было прежнего отчаяния, был азарт, вызов, смешанный с привычной горечью. – Она даже слушать меня не захочет!

Саша кивнул, будто мальчик выдал самую главную, предсказуемую тайну всех влюблённых мальчишек на свете.

– Вот именно. Тебя она, может, и не захочет слушать. – Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до полуметра. – Но она может услышать твою скрипку.

Глаза мальчика расширились. Мысль была для него новой, почти еретической. Он посмотрел на футляр, как на запертый сундук, ключ от которого потерян.

– Да куда там, – прошептал он уже без веры, но и без прежней горечи. – Не будет она слушать скрипку…

– А давай проверим, послушает или нет? – сказал Саша, и его голос приобрёл ту самую азартную, вызовную интонацию, которая зажигала глаза его друзей перед самой безумной авантюрой. Он повернулся к своей компании, где все уже замерли, заворожённые разворачивающейся драмой.

– Витя! «Шторм»! Ударные, как на второй репетиции!

Лицо Виталика расплылось в восторженной ухмылке. Он спрыгнул со скамейки, не как зритель, а как солдат, получивший приказ.

– Есть, шеф!

***

Виталик не просто подошёл к соседней, пустой лавочке. Он обследовал её. Шлепнул ладонью по серой, выщербленной временем доске – прислушался к звуку. Кивнул, удовлетворённый. Затем устроился перед ней на корточках, приняв позу настоящего барабанщика у установки. Его пальцы, зависли над воображаемым малым барабаном, камбалом, тарелками. Всё его тело сгруппировалось, стало пружиной.

– Олег! – Саша не дал никому опомниться. – Басы!

Олег вскочил, но растерянно развёл руками. В его глазах мелькнула паника настоящего музыканта перед неподготовленным выступлением.

– У меня же нет бас-гитары! – выпалил он, и его тихий голос прозвучал нелепо громко в наступившей тишине.

Саша, не отрываясь от мальчика, сделал нетерпеливый, отрезающий жест рукой.

– Олег, не тупи! Возьми мою гитару! Верхние струны! Шестая и пятая – это твои басы сейчас!

Все видели, как мысль проносится в голове у Олега, как технические знания сталкиваются с паникой, и – побеждают. Олег кивнул, коротко, резко, схватил гитару Саши, быстро настроил шестую и пятую струны на октаву ниже, на слух, щипнул – и тёмный, бархатный, басовый звук отозвался в воздухе. Он нашёл нужный лад. Его пальцы легли на гриф. Он был готов.

Саша все так же смотрел на мальчика. Но весь его вид изменился. Из парня, уговаривающего ребёнка, он превратился в дирижёра перед решающим вступлением. Его глаза горели тем самым холодным, синим огнём, который видели на репетициях Фурцева и Магомаев.

– А теперь, – сказал он, и его голос притих, стал почти интимным, но от этого лишь весомее, – прошу вашу скрипку. И поспеши. Ведь к нам идёт Светлана.

Он протянул руку. Не требовательно, а как союзник, принимающий оружие для общего дела.

Мальчик замер. Его взгляд метнулся от серьёзного лица Саши к ухмыляющемуся Виталику, к сосредоточенному Олегу, к матери… И тут он, этот самый мальчик, совершил невероятное. Он оглянулся. Настоящим, физическим движением головы обвёл взглядом аллею, тенистые кусты, как будто и вправду искал там приближающуюся Светку. В его глазах вспыхнула азартная, почти озорная искра. Он поверил в игру.

Мать увидела этот взгляд. И вместо того чтобы одёрнуть, она медленно, очень медленно приложила указательный палец к своим губам. «Тише». Но это был не жест затыкания рта. Это был жест хранителя тайны. И затем она аккуратно, ладонью на щеке, повернула голову сына обратно к Саше. Её собственный взгляд в этот момент изменился кардинально. Настороженность и усталость в нём сменились внезапным, острым узнаванием. Она вглядывалась в черты Саши, в его осанку, в этот особый блеск в глазах. И её губы чуть разомкнулись. Она *узнала*. Не просто нахального парня, а того самого, чьё лицо мелькало в кинохронике из Парижа, чью песню о дожде она слышала по «Маяку», чьё имя с придыханием произносила её же собственная мать, вспоминая выступление на «Голубом огоньке». Она узнала Александра Семенова. И в её глазах вспыхнуло не фанатичное обожание, а нечто более сложное: изумление, стыд за свою первоначальную грубость и… надежда. Смутная, трепетная надежда на то, что этот странный, знаменитый мальчик может показать её сыну то, чего не смогла она.

Мальчик, не видя этого переворота, протянул футляр. Саша взял его. Движения его были быстрыми, точными, лишёнными суеты. Щелчок застёжек, шелест бархата. Он вынул скрипку. Инструмент был старый, лак местами потёрт до дерева, подгрифок потемнел от рук. Настоящий рабочий инструмент. Саша прижал его к плечу, привычным жестом провёл смычком по воздуху, проверяя баланс. Потом посмотрел на мальчика, но уже не как на ребёнка, а как на коллегу.

– На душе у тебя шторм при взгляде на Светлану, но язык не поворачивается всё ей сказать. И тогда помогает тебе твоя подруга. Скрипка.https://vkvideo.ru/video405600706_456239023Ванесса Мэй Вивальди Шторм

Он закрыл глаза на долю секунды. Внутренний архив раскрылся. Не ноты, а сам звук. Яростный, стремительный, современный. Не Шопен и не Паганини. Музыка, которой ещё не должно было существовать. «Шторм» в аранжировке для скрипки-солиста. Он открыл глаза. В них вспыхнул тот самый холодный синий огонь – вызов и полная самоотдача.

– Витя, с четырёх. Раз, два, три…

Витины пальцы обрушились на дерево лавочки. Это не было просто барабанной дробью. Это был сложный, полиритмичный рисунок – щелчки ногтями по сухому дереву, глухие удары основанием ладони, шуршащий ритм, выбиваемый ребром кисти. Звук был сухим, перкуссионным, невероятно живым и агрессивным, будто само сердце парка начало биться в новом, невиданном темпе.

Саша не остался стоять на месте. С первым же ударом, отмечающим вступление, он ловко вскочил на соседнюю, свободную скамейку, оказавшись рядом с Витей, но будто на отдельной, невидимой сцене. Ноги его, расставленные для устойчивости, не были замершими – они пружинили в такт, всем телом принимая и передавая ритмичную пульсацию. Он взметнул смычок.

И полилось. Не мелодия – поток. Вихревой, неостановимый поток звуков, где каждая нота была не точкой, а стремительным штрихом. Скрипка в его руках выла сокрушительным натиском низких струн, стонала пронзительными флажолетами, шипела агрессивным пиццикато и взлетала вверх головокружительными глиссандо, разрезающими воздух, как раскаты грома перед бурей. Он играл не смычком, а будто бил по струнам – ритмично, жёстко, извлекая не певучие пассажи, а пульсирующий, почти гитарный рифф, заставляя смычок то яростно пилить струны, то отскакивать от них, словно искра. Это была не классика. Это была стихия, обрушенная на тихий парк. Звук был плотным, вибрирующим, он не просто звучал – он заполнял собой пространство, ударял в грудную клетку низким гудением и звенел в ушах высокими обертонами.

Олег, бледный от концентрации, вдавливал басовые струны гитары, создавая тёмный, пульсирующий фундамент, над которым бушевала скрипка. Его партия была гипнотически монотонной, как бег поезда в ночи, и именно это создавало невероятный драйв, заставлявший головы непроизвольно покачиваться в такт.

И люди замирали. Не просто останавливались – их будто примораживало к месту. Пара пенсионеров с авоськами застыла, забыв про тяжесть сумок; на лице старика было не только изумление, но и какое-то детское, ожившее любопытство. Молодой парень с собакой перестал тянуть поводок, и собака, насторожив уши, села, уставившись на источник странных вибраций. Дети с мячом замерли в неустойчивых позах, один из них медленно опустил мяч на землю, не сводя глаз с безумного скрипача на скамейке. Собирался кружок. Люди подходили не потому, что узнали Сашу, а потому что звук всасывал их, как воронка. Он был неправильным, дерзким, он рвал тишину воскресного дня на клочья, и оттого был неотразим. На лицах читалось смятение, попытка понять, и – постепенно – капитуляция перед этой живой-энергией. Кто-то невольно улыбался, кто-то хмурился, пытаясь сохранить неодобрение, но нога уже отстукивала ритм.

Мальчик стоял, не двигаясь, но всё его тело было напряжено, как струна. Его рот был приоткрыт. Он смотрел на свою, свою скрипку, которая пела голосом, о котором он не мог и мечтать. Он видел, как пальцы Саши летают по грифу не для красоты аппликатуры, а выцарапывая из инструмента крик и стон, как всё тело музыканта отдаётся музыке – не зажатое в строгую позу, а свободное, мощное, живое: корпус наклонялся вперед в яростном натиске, откидывался назад на высоких нотах, плечо вибрировало в такт. Это был не концерт. Это был выплеск. Открытие того, что музыка может быть не памятником, а ураганом. Что в её власти не украшать тишину, а рождать бурю. В глазах мальчика горело откровение, смешанное с восторгом и лёгким страхом. Он видел возможность. Видел, что запертый сундук можно не просто открыть – его можно взорвать изнутри.

***

Последний, яростный пассаж взметнулся вверх по грифу и оборвался на самой высокой ноте – резко, внезапно, как будто ветер стих в одно мгновение. Саша застыл в финальной позе, смычок замер в воздухе, будто занесённый для последнего, так и не нанесённого удара. Звук не растворился – его отрезали, оставив в воздухе вибрирующую пустоту.

Тишина, наступившая после какофонии, была оглушительной, физически ощутимой.

Потом – взрыв. Не аплодисменты, а именно взрыв – одобрительный крик Виталика, свист Генки, сдержанные, но горячие хлопки Ольги и Инны. И присоединившиеся к ним аплодисменты тех самых прохожих, которые ничего не поняли, но почувствовали энергию, вложенную в эти три минуты.

Саша медленно выдохнул. Адреналин отступал, оставляя приятную, дрожащую в пальцах пустоту. Он открыл глаза, и мир вернулся к нему – пыльная аллея, зелень, лица. Он бережно, с почти религиозным пиететом, вытер тряпицей из кармана гриф и струны, снял смычок, уложил скрипку обратно в бархатное ложе футляра. Все движения были медленными, ритуальными.

Потом он повернулся и протянул футляр обратно мальчику.

Тот взял его. Но взял не так, как раньше – как обузу. Он прижал чёрный ящик к груди, обхватив его обеими руками. Его взгляд был прикован к замшевой поверхности, будто он видел сквозь неё сам инструмент, преображённый.

Саша наклонился немного, чтобы быть с ним на одном уровне. Голос его был тихим, хрипловатым от напряжения, но каждое слово падало, как чеканная монета:

– Главное – не инструмент. Главное – как играть на нём. Играй с душой. И тогда неважно будет… на чём.

Он выпрямился. Мальчик поднял на него глаза. И улыбнулся. Это была не детская, смущённая улыбка. Это была улыбка человека, который только что увидел новую вселенную и понял, что дверь в неё – у него в руках. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Коротко, уверенно.

Женщина подошла. На её щеках блестели две неуверенные, быстрые слезинки, которые она даже не пыталась смахнуть. Она смотрела на Сашу не как на звезду, а как на волшебника, или, скорее, как на доброго, неожиданного союзника.

– Спасибо вам… – её голос дрогнул. Она искала слова. – Вы… Спасибо.

Саша снова кивнул, на этот раз просто, по-человечески. Он видел, как меняется её осанка, как спадает с плеч тот самый железный груз. Она взяла сына за плечо – не таща, а мягко направляя.

– Пойдём, Серёжа. Поблагодари дядю.

Но Серёжа уже сам повернулся и, всё ещё прижимая футляр, взмахнул Саше свободной рукой. Просто помахал, как товарищу. И они пошли, уже не вдоль аллеи, а свернули на первую же тропинку, скрылись в зелени. Мальчик шёл впереди, почти подпрыгивая, оглядываясь на мать, что-то горячо говоря. Она шла за ним, и её лицо, обращённое к его спине, было освещено улыбкой.

Он стоял, смотрел им вслед, чувствуя странную, глубинную усталость и невероятную лёгкость одновременно.

***

– Ну ты даёшь! – Виталик врезался ему в бок дружеским кулаком, выбивая из ступора. – Шторм устроил! На скрипке! Я думал, она у тебя в щепки разлетится!

Вокруг стоял гул голосов. Их обступили, хлопали по спине. Генка сунул в руку открытую бутылку лимонада.

– Выпей, Маэстро!

Саша отпил, и сладкая жидкость показалась ему сейчас самым вкусным напитком на свете. Он вернулся на плед вновь прислонился к дереву. Мир вернул свои привычные краски, запахи, звуки. Но что-то изменилось. Воздух стал чище.

Ольга подсела рядом. Она не хлопала, не кричала. Сидела тихо, согнув колени и обхватив их руками. Потом сказала, не глядя на него, а куда-то в сторону уходящей аллеи:

– Ты не просто играешь, Саш… – она сделала паузу, подбирая слово. – Ты меняешь людей. Прямо здесь. В парке.

Он посмотрел на неё. На её чистый, серьёзный профиль, на ресницы, припухшие от смеха и, может быть, от чего-то ещё. Её слова попали точно в цель, в ту самую тихую, сокровенную мысль, которую он и сам себе не решался сформулировать.

– Не людей, Оль, – тихо ответил он. – Одного человека. Но иногда и этого достаточно.

Он взял свою гитару, вернувшуюся от Олега, провёл пальцами по струнам. Звук был тёплым, родным. Он не стал больше петь. Просто сидел, слушая, как Виталик и Генка спорят о футболе, как Инна аккуратно заворачивала остатки пирога испечённого ее бабушкой, как Олег, искоса поглядывал на него с немым вопросом в глазах: «Как ты это делаешь?»

Они собирались домой, когда солнце уже клонилось к верхушкам высоток на горизонте, окрашивая всё в густой, медовый свет. Тени стали длинными, прохладными. Саша шёл последним, пропуская вперёд Ольгу и Таню, слушая перебранку Виталика и Генки. Олег шагал рядом, молча, что для него было привычно.

У выхода из парка, у самых ворот, Саша остановился, обернулся. Измайловский парк утопал в вечерней сизой дымке. Странно но там в парке он почувствовал себя не менее счастливым чем после концерта на Марсовом поле. Всего одна дверца для мальчика, стоила целой толпы у Эйфелевой башни.

Он повернулся и догнал своих, шагая по асфальту, уже остывающему после жаркого дня. Гитара за спиной отстукивала ему по лопатке лёгкий, обнадёживающий ритм. Впереди были дом, бабушка, неизвестность, интриги. Но сейчас, в этот миг, он был просто Сашей. И этого было достаточно.

Глава 3: Операция «Лира»

Кабинет Екатерины Алексеевны Фурцевой встретил Сашу знакомой тишиной, которую нарушала только муха бившиеся о оконное стекло и запахом: пыли книг

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.