Ольга Верия
Рождение голоса

Глава 1. Слово как оружие

Лея не планировала уничтожать человека в четверг.

Обычно она уничтожает людей в понедельник – свежая голова, полная идей, желудок пуст, совесть ещё не проснулась. Но заказчик позвонил в среду утром, так что пришлось спешить. Пришлось писать статью о Велесе-магнате и его компании «Дельта» за два дня, вместо привычных пяти.

Два дня – это не время для раздумий.Два дня – это время для действия.

Редакция напоминала открытый офис, где чужие жизни складывали в столбцы текста и просмотров, а в воздух витал запах кофе, нервов и дешёвых дезодорантов. В этом шуме у Леи был свой остров – стол у окна, в самом конце, куда редко доходили даже самые навязчивые коллеги.

Её стол выглядел как свалка для тех, кто умел видеть порядок в хаосе. Сверху – распечатки судебных решений, фотографии обманутых дольщиков, стикеры с чужими цитатами. Сбоку – стопка старых номеров газеты с её статьями, помеченных чужими маркерными «ВАУ» и «ты сумасшедшая, но гениальная». На стене – приколотые кнопками лица: герои, жертвы, иногда – те, кому не повезло оказаться по другую сторону её текста.

На ней – классический боевой комплект: чёрная приталенная кофта с вырезом, тёмные облегающие джинсы и тяжёлые ботинки, будто она каждый день идёт не в редакцию, а на поле боя. Светло-русые волосы падают ровным зеркальным полотном до поясницы, без заколок и хвостов – слишком упрямые, чтобы их укладывать.

На шее – тонкая цепочка с маленькой подвеской в виде самолётика. Подарок самой себе за первую большую публикацию: когда-то она мечтала петь, снимать клипы и летать на гастроли, но вместо сцены получила редакцию и клавиатуру. Самолётик стал напоминанием, что мечта ещё где-то есть, просто летит другим маршрутом.

В редакции Лея была не просто журналисткой. Она была тем самым человеком, которого выдвигали, когда нужно было раскрыть тему так, чтобы на неё посмотрели все, а виноватых потом собирали по кусочкам.

– Если Лея взялась – кому-то скоро будет очень больно, – любил повторять главный редактор, не поднимая глаз от сигаретной пачки, которую он постоянно нервно вертел в руках.

Её уважали. Её боялись. Её избегали в личных разговорах, чтобы однажды не увидеть себя на её стене – на кнопке, с подписью «всё началось отсюда».

Она открыла документ и провела пальцами по тачпаду, как пианистка перед сложным пассажем.

Первый абзац она знала почти наизусть:

«Когда строительная компания «Дельта» обещала Марине Михайловне трёхкомнатную квартиру в новом комплексе, та поверила. Поверила и продала свою старую «двушку», отдала все накопления и ещё взяла кредит. Теперь она спит на полу у сестры в коридоре, потому что её дом существует только в буклетах и презентациях».

Лея перечитала – внутри укололо.

Не потому что жалко Марину. Потому что текст работал.

«Сын Марины, Даня, десяти лет, каждое утро спрашивал, когда они поедут «в новый дом, где запах краски и вид из окна». Новый дом – это четыре стены чужой однушки и кровать, которую они делят втроём. Даня больше не спрашивает. Он молчит. И молчание ребёнка – это тоже чья-то ответственность».

Вот тут любой читатель вцепится. Лея знала. Она чувствовала, как каждое слово цепляется за нерв, как царапина по стеклу.

И это был её дар.Не только слышать истории людей, но сшивать их в такой порядок, чтобы даже самый циничный офисный зритель внезапно чувствовал себя виноватым в чужой беде.

Она не просто писала факты.Она писала состояния.

У неё в голове всё уже было разложено по слоям. Сначала “боль” – Марина, сын, пол, матрас. Потом “гнев” – цифры, сроки, нарушения, суммы. И в конце “беспомощность” – отписки чиновников, ответы «Дельты», глухая стена бюрократии.

Читатель пройдёт по этим ступенькам, даже не заметив, что его ведут.

Где-то в глубине мысли постучался вопрос: «Слишком идеально. Слишком подогнано. Слишком чистая схема для реальной жизни. Кто тебе принёс всё это на блюдечке?»

Она отмахнулась. Сначала – дедлайн. Потом – сомнения.

– Серьёзно? Ты взяла заказ от анонима? – раздался голос Маши.

Маша – невысокая брюнетка с короткой стрижкой под мальчика и глазами, которые видели слишком много, – села на край стола Леи. Единственный человек в редакции, который мог позволить себе говорить с ней как с равной. Бывшая журналистка-расследовательница, которая три года назад ушла в PR после статьи о коррупции в мэрии, где назвала слишком много имён. Они подружились на первой неделе Леи в редакции, и Маша стала для Леи единственной связью с миром нормальных человеческих отношений. Маша видела её дар с самого начала и знала, какой ценой он достаётся.

– Анонимный заказчик – это не анонимность, это профессионализм, – ответила Лея, не отрываясь от экрана. – Если бы заказчик назвал своё имя, это была бы не журналистика. Это была бы политика.

– Я про другое, – Маша понизила голос. – Ты чувствуешь, что с этим материалом что-то нечисто. Я вижу по твоим глазам. Это не твоя обычная уверенность.

Лея хотела возразить, но тут раздался знакомый голос.

– Леее-я, – протянул знакомый голос.

Артём вырос из-за соседней перегородки, как слишком высокий подсолнух. В руках – две чашки кофе. Он всегда носил две, будто заранее знал: одну поставит ей, даже если она не просила.

Младший редактор, двадцать восемь, красиво неуверенный в себе, с глазами, которые смотрели на неё так, будто она не человек, а любимый сериал: драматичный, острый, и опасно затягивающий.

– Я знаю, ты не просила, – он поставил чашку на край её стола, – но если не покормить монстра кофе, монстр сожрёт редакцию.

Лея подняла взгляд. Она почти физически чувствовала, как тянется к ней его влюблённость – тёплая, липкая, преданная.

И это было удобно.

– Ты недооцениваешь монстра, – сказала она. – Я могу сожрать редакцию и вместе с кофе.

Артём смутился, но всё равно улыбнулся – так по-подростковому искренне, что хотелось выдать ему грамоту «за веру в чудеса».

– Тогда кофе – это попытка договориться с монстром, – отозвался он. – Чтобы он, ну, хотя бы оставил одного младшего редактора в живых.

Она взяла чашку, глотнула – сладковато, как всегда. Он чуть перебарщивал с сахаром. Она ему никогда об этом не говорила. Ей нравилось, что он пытается угадать. И каждый раз чуть не попадает.

– Ты всё ещё влюблён в меня, Артём? – поинтересовалась она тоном «как там погода?», глядя в экран своего ноутбука.

Он на секунду застыл, как человек, которому внезапно выключили звук в голове.

– Я… с чего ты… почему… – голос предательски сорвался, глаза забегали от Леи к Маше и обратно.

– Расслабься, – Лея чуть улыбнулась. – Я не убиваю людей за вкус. Пока что.

Он смотрел на неё как на огонь: страшно, но отойти невозможно. Лея ощущала его эмоции ленточками – надежда, желание, восхищение, немного мазохизма. Удобный коктейль, в котором можно утопить собственную тревогу.

– Иди, герой, – бросила она и развернулась к монитору. – Сейчас будет взрыв. Не хочу, чтобы тебя задело осколками.

Маша смотрела на этот спектакль и качала головой.

– Ты его мучаешь, – сказала она. – Это не красиво, Лея.

– Это не про красиво, – ответила Лея, возвращаясь к экрану. – Это про то, чтобы чувствовать себя живой. И Артём – это мой антидепрессант. Он работает всё лучше и лучше с каждой дозой.

– Однажды он разберётся и уйдёт, – сказала Маша.

– Не уйдёт, – ответила Лея с абсолютной уверенностью. – Потому что я не позволю ему уйти. Вот когда я ему надоем – тогда уйду я. Но это будет не скоро.

Статья вышла в 16:07.В 16:28 сайт лёг. В 16:35 его подняли – чтобы снова уронить под нагрузкой.

Счётчик просмотров дёргался, как бешеный. Комментарии сыпались: «посадить», «разобраться», «как такое возможно», «гореть им в аду». Рядом росли петиции, требующие расследований и проверок.

Среди них – десятки отметок «репост». Каждый репост – ещё один человек с камнем в руке.

– Ты это видела? – Маша подлетела к её столу, встряхивая телефоном, как будто он мог убежать. – Ты выстрелила, Лея. Это не статья. Это, блин, запуск ядерной программы.

Лея смотрела на экран. Цифры росли, комментарии множились. Слово «Велес» мелькало в каждом втором посте.

По идее, сейчас её должно было накрывать привычное послевкусие победы: лёгкая эйфория, усталость, приятно гудящие пальцы – ощущение, что ты сделал что-то мощное, больше, чем ты сам.

Но внутри было пусто. Тяжело. Нехорошо.

Как будто она нажала на спуск – и только потом заметила, что мишень была не только перед ней, но и за её спиной.

«А если там не только коррупционер?»«А если в идеально собранном досье не хватает одной детали, которая меняет всё?»«А если меня подвели к выводу за руку так, что я не заметила?»

Дар, который обычно давал ей уверенность, вдруг ударил в другую сторону: она почувствовала читательский гнев так ясно, как будто всё это обрушилось на её собственную голову.

Становилось нехорошо физически. Руки дрожали. В висках стучало.

– Тебя смыло? – тихо спросила Маша. Она лучше других видела не только внешний эффект, но и то, что происходило с Леей изнутри. – Лей, ты побелела.

– Всё нормально, – выдохнула она. – Просто… слишком много шума.

– Это не шум, – Маша кивнула на экран. – Это твоя армия.

Слово «армия» попало в точку. Лея глотнула воздух. Армия, которая не задаёт вопросов – страшнее врага.

Она не спала почти всю ночь.

Когда Лея вернулась домой – тишина квартиры не успокоила. Она ворочалась в постели, смотрела в потолок, перечитывала текст с телефона, обновляла комментарии, ленту новостей, проверяла, какие каналы уже подхватили её материал.

Каждый новый заголовок, пересказ её же текста чужими словами, словно отрезал от неё ещё кусок контроля: новостные сайты делали из её расследования шоу, блогеры упрощали до уровня «очередной зажравшийся мудак», а в комментариях уже писали адреса офисов «Дельты» – «приезжайте, разнесём».

К утру глаза резало, голова гудела, а тело казалось выжатой тряпкой. Она всё равно пришла на работу раньше обычного – не потому что надо, а потому что дома сидеть было невозможно.

Полдня Лея почти не вставала из-за компьютера. Она цеплялась взглядом за цифры, графики, волны реакции, будто могла контролировать шквал, просто глядя на него. Каждое новое «репост», каждое «поддерживаю» и «он должен ответить» проваливались ей внутрь тяжёлыми камнями.

Со стороны она выглядела так, будто готовится к апокалипсису: бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы собраны кое-как в небрежный пучок вместо привычного идеально ровного водопада, пальцы непрерывно стучат по клавиатуре и тачпаду.

Никто не решался подойти. Даже Маша только пару раз заглянула издалека, оценив взглядом: состояние «тронь – укушу».

Но чем дольше Лея сидела, уткнувшись в экран, тем сильнее нарастала нервозность. Она не работала – она проживала всё то, что запустила. И эта прожарка изнутри делала её опасной даже для самой себя.

– Лея?

Артём возник рядом почти бесшумно, но её дар всё равно почувствовал его ещё до того, как он подошёл: тёплое, заботливое, чуть тревожное облако эмоций.

– Я видел, – сказал он, кивая на монитор. – Новости, комментарии. Ты с восьми утра в этом залипла. У тебя глаза как у человека, который смотрит хоррор на перемотке.

Она оторвалась от экрана. Почувствовала, как всё тело тут же напомнило о себе: затёкшая спина, ломота в шее, песок под веками.

– Работа такая, – попыталась отмахнуться Лея. – Кто-то же должен подбрасывать в топ трендов немного истины.

– Истина истиной, – тихо сказал Артём, – но ты себя сейчас просто жаришь на этом огне. Пошли отсюда. Хотя бы на час. Ты сидишь, как будто ждёшь, что кто-то лично придёт тебя благодарить или убивать.

Она хмыкнула.

«Если придут – хотя бы будет честно», – подумала, но вслух не сказала.

– Куда? – спросила только. – В другой браузер?

– В бар, – серьёзно ответил он. – Прямо сейчас. Тут гремит, а ты сидишь под громоотводом. Пошли вниз, «Седьмая миля». Ты хотя бы выдохнешь.

Её первая реакция была – оттолкнуть.

«Бар – это дешевая терапия, Артём. Я лечусь дороже».«Ты правда думаешь, что пиво перекричит 200 тысяч комментариев?»

Но вместо этого внутри прозвучало другое: «Либо бар, либо ты сейчас начнёшь ненавидеть себя настолько, что больше не сможешь писать».

– Я не пью по четвергам, – попыталась она для формы.

– Сегодня пятница, – напомнил он.

Лея закрыла глаза на пару секунд. Шум редакции, звонки, кто-то уже орал в трубку: «Да, да, у нас есть документы!». Её текст уже жил сам по себе, без неё.

– Ладно, – сказала она и поднялась. – Все час. Один коктейль. Если начнёшь читать мне морали – я пересяду к незнакомцам и скажу, что тебя не знаю.

У Артёма вспыхнули глаза.

– Договорились. Я буду максимально… тупо-весёлым.

– То есть ты останешься собой, – фыркнула она, и привычная язвительность, как ни странно, чуть выровняла ей дыхание.

«Седьмая миля» встретила их тусклым неоном и запахом виски, потёртой кожи и чужих разговоров. Лея любила такие места за одно: здесь никому не было дела до статей и расследований. Люди приходили лечить свои маленькие личные трагедии алкоголем и плохой музыкой.

Она села у стойки, стянула куртку, и тонкая черная кофта с глубоким вырезом открыла линию ключиц и намек на изгиб груди – достаточно элегантно, чтобы подчеркнуть природную сексуальность, и достаточно сдержанно, чтобы не переходить грань.Артём занял высокий стул рядом, держась чуть ближе, чем надо, но не настолько, чтобы стало некомфортно.

– Мартини, сухой, с лимоном, – бросила Лея бармену.

– Пиво, самое обычное, – добавил Артём, будто боится испортить своим заказом её кадр.

– Так, – она повернулась к нему боком, опираясь локтем о стойку. – Твоё задание: развлекать меня. Истории без слов «коррупция», «расследование» и «комментарии».

Артём замялся, потом начал говорить. Неловко, сбиваясь, но искренне. Про соседского кота, который научился открывать холодильник. Про бабушкин борщ. Про то, как он в школе влюбился в учительницу литературы и решил стать журналистом, а потом увидел Лею в редакции и понял, что литература – отдыхает.

Лея слушала, и каждый раз, когда губы невольно растягивались в улыбке, внутри становилось чуть легче. Как будто её собственный текст отступал в сторону, давая место строкам чужой, простой, живой биографии. Мартини прожигал горло, шум бара глушил гул комментариев в голове.

– Знаешь, – сказала она, глядя на его кружку, – иногда мне кажется, что я, в отличие от всех этих людей, вообще не умею жить. Я умею только разрушать. Писать так, чтобы потом было не собрать.

– Это не так, – автоматически возразил он.

– Даже не пытайся, – отрезала Лея. – Я профессионал, Артём. Я умею отличать правду от утешений.

Он замолчал, но остался рядом. Смотрел на неё так, будто впервые видел не только журналистку, а живого, уставшего человека, который сейчас трещит по швам.

И именно в этот момент дверь бара открылась.

Холодный воздух с улицы разрезал тёплую смесь запахов алкоголя и пота. Лея не обернулась сразу. Её дар среагировал быстрее, чем взгляд: по коже прошёл ток.

Внутрь вошёл кто-то с эмоциональным полем, которого она ещё не чувствовала: собранный страх, сталь и ледяное спокойствие, под которым пульсировала тщательно спрятанная боль.

Она медленно повернула голову.

И увидела его.

Высокий, в тёмном пальто. Каштановые волосы аккуратно зачёсаны назад, щетина ухоженная, чёрные глаза – слишком трезвые для этого места. Он двигался как человек, привыкший входить в любую комнату и сразу считать всё: выходы, угрозы, свидетелей.

Когда его взгляд остановился на ней, Лея поняла две вещи одновременно. Первое – он знает, кто она. И второе – она точно знает, кто он.

Велес.

Человек, которого она только что превратила в лицо всеобщей ненависти.Имя, которое она повторила в статье двадцать семь раз, чтобы оно въелось в подкорку читателя, как клеймо.

И теперь это имя стояло перед ней, живое, тяжёлое, реальное, с глазами, в которых не было ни истерики, ни паники. Только анализ. И… любопытство?

Артём заметил её взгляд, обернулся, напрягся.

– Это… он? – прошептал.

– Закрой рот, – так же тихо ответила Лея, не отводя глаз. – И не вздумай геройствовать.

Велес неспешно подошёл к стойке, но не сел отдельно – остановился ровно напротив них. Бармен по инерции потянулся к бутылкам, но Велес слегка кивнул в сторону Леи.

– Я угощаю, – сказал он спокойно. Голос – тихий, уверенный, без суеты. – Журналистку, которая сегодня устроила мне публичную казнь.

Лея почувствовала, как внутри всё сжалось. Снаружи она лишь чуть приподняла бровь.

– У нас сегодня день открытых дверей для всех моих жертв, – отозвалась она. – Встаньте, пожалуйста, в очередь. Номерок возьмите у гардеробщика.

Артём судорожно сжал кружку и привстал.

– Лея, может, нам…

– Сядь, – не глядя, приказала она. В голосе звенел лёд.

Велес позволил себе то, что другие мужчины рядом с ней не позволяли – тишину. Он несколько секунд просто смотрел, будто подтверждал внутри себя: да, это она. Та самая, которая умеет текстом ломать чужие жизни.

– Ты знаешь, что половина твоего досье – аккуратно собранная постановка? – спросил он ровно, как будто интересуется сортом вина.

Время на секунду стало вязким. Бар шумел, музыка гремела, но эта фраза прозвучала для неё, как выстрел.

Лея усмехнулась, хотя в животе похолодело.

– Ты сейчас пытаешься оправдаться? – спросила она. – Ты не выглядишь как человек, который просит прощения.

– Я никогда не прошу прощения, – спокойно ответил он. – Я уточняю данные. И предлагаю лучшее объяснение.

Он шагнул ближе. Теперь до него можно было дотянуться рукой.

– Тебя использовали, Лея, – сказал Велес мягко. – Твой текст – не твой. Это вирус, который кто-то написал твоими руками. И если ты такая умная, как сама о себе думаешь… ты это уже чувствуешь.

Дар внутри неё дёрнулся, как зверь в капкане.

Он попал. Слишком точно.

Внутренний голос, который она весь день давила, поднял голову: «Откуда у него слова, похожие на мои собственные сомнения?»

Артём прошептал:

– Лея, мы можем уйти. Сейчас. Просто встать и уйти.

Она могла. Встать, забрать сумку, уйти в ночь, выключить телефон, неделю смотреть сериалы и есть пиццу.

Но вдруг стало абсолютно ясно: если она уйдёт сейчас – она никогда не узнает, насколько глубоко её текст влез в чужую игру. И кто именно держит за ниточки их обоих.

Она взяла свой бокал, допила мартини одним глотком, поставила на стойку так, что стекло мягко стукнулось о дерево. Потом подняла глаза на Велеса и, как ни в чём не бывало, спросила:

– Ты хочешь просто говорить красивыми метафорами в баре, – произнесла она, – или покажешь, где именно мне «подменили код»?

Велес чуть заметно кивнул, будто ждал этого вопроса.

– Завтра, в три, – сказал он. – Кофейня на Лубянке, столик у окна. Ты и я. Без… – взгляд скользнул по Артёму – …фан-клуба.

– Она никуда с вами не пойдёт, – сорвалось у Артёма. – Вы разрушили жизни сотен людей!

Велес посмотрел на него так, что воздух вокруг стал холоднее.

– Я построил дом для тысяч, – спокойно ответил он. – Ты видел только тех, кто остался снаружи. Как и она.

Он снова повернулся к Лее.

– Ты напишешь ещё одну статью, Лея, – его голос стал ниже, почти интимным. – Только в этот раз вопрос будет не «кто виноват». В этот раз – «кто написал сценарий, по которому мы с тобой вообще встретились».

Дар внутри неё откликнулся опасной, странно притягательной вибрацией.

Он прав. Их уже свели. Намеренно.

Она медленно улыбнулась.

– Если ты врёшь, – сказала тихо, – я уничтожу тебя второй раз. Уже без статьи.

– Если я прав, – так же ровно ответил он, – у нас обоих будет враг поважнее друг друга.

Он оставил на стойке купюру, коротко посмотрел на её пустой бокал – и развернулся к выходу.

Когда дверь закрылась за его спиной, бар вернул себе шум. Музыка вернулась. Люди снова стали людьми. Только Лея сидела, ощущая, как две реальности сталкиваются внутри неё.

Реальность, где она – автор. И реальность, где она – чья-то пешка.

– Ты же не пойдёшь туда, – хрипло сказал Артём. – Скажи, что не пойдёшь.

Лея повернула к нему голову. В её глазах жили и страх, и злость, и дикое, почти физическое любопытство.

– Мне кажется, – тихо сказала она, – я только что получила первую честную критику в жизни. От человека, которого обязана ненавидеть.

Она встала, взяла куртку, накинула на плечи.

– Завтра в три, – повторила, как пробуя слова на вкус. – Хочешь – ненавидь меня. Хочешь – считай сумасшедшей. Но если я не пойду… я никогда себе этого не прощу.

Артём открыл рот, чтобы ещё что-то сказать, но она уже шла к выходу.

На пороге она обернулась на секунду: бар, Артём, его растерянное лицо, пустой бокал на стойке.

Дверь захлопнулась за её спиной.

Ночь встретила холодом и шумом города, который продолжал обсуждать её статью, не подозревая, что автор уже перестала быть уверена, кому служат её слова.

И Лея вдруг ясно осознала, что глава её жизни, в которой она думала, что уничтожает чужую жизнь, закончилась. А глава, где ей придётся переписать свою – только началась.