Джахангир Абдуллаев
Незаменимый

ПРОЛОГ

Эпиграф

«Дружба – это одна душа, живущая в двух телах.»

– Аристотель

Старуха жила на самой окраине самого дальнего района города, где степь сливалась с горизонтом, а ветер по ночам пел протяжные, словно бесконечные песни, напоминая о том, что было и чего уже нет.

Дом её был простой, глинобитный, с крышей, где шелестел саман, и окнами с резьбой, через которые был виден двор, заросший травой, и одинокое гранатовое дерево, словно охраняющее старую память. Ветер проникал в щели, шепча о том, что знают только старые стены. Внутри пахло землёй, травой, угольком из печи и временем, которое никто не может измерить.

Я заехал не случайно. Нужно было помочь по хозяйству – завезти мешки с овощами, поколоть дрова, а, быть может, просто отдать дань уважения возрасту, который у нас называют мудростью. Она встретила меня взглядом, который пробивал насквозь, словно знала, что я пришел не только за этим.

Чайник, поставленный на дастархан, пахнул травами и временем. Она усадила меня ближе к окну, и я заметил, как руки её старые, но сильные, держали края пиалы, словно держали не фарфор, а саму память.

– Человек узнаётся по тому, как он любит слабого, – сказала она тихо, ровно, – не словами, а делами, когда никто не смотрит.

Я тогда не осознавал глубины её слов – просто кивнул, как кивают, когда пытаются запомнить мудрость на будущее. Она продолжила, глядя туда, где вечерние тени переплетались с дымом от печи.

– Меня спрашивают иногда, почему я одна, – сказала она, слегка улыбаясь. – Говорят, таков мой характер. Но характер тут ни при чём. Я была не одна. Лет тридцать назад я взяла на воспитание семилетнего мальца. Рос он крепким, смышленым и настороженным. Не привык просить о помощи, трудолюбив, тих – как дерево, которое знает: если шуметь ветками, ветер сломает. Я привязалась к нему. У нас была тихая, взрослая дружба. Он не был ласковым – и не должен был быть. Он просто был. И этого хватало.

– А потом у меня появился второй после гибели моей дочери и зятя… Сердце дрогнуло, и я взяла его без раздумий. Маленькое существо нельзя оставлять на земле без руки. Я заботилась о нём днём и ночью, кормила, укачивала, гладила. И думала, что старший поймёт. Ему тогда уже шел шестнадцатый год. Почти мужчина. Я ошиблась.

Она долго смотрела в пустоту:

– Он стал тише. Осторожнее. Добротой отступил. Смотрел на нас из угла, внимательно, как человек, который пытается понять, куда ему теперь положено вставать.

– Самое страшное в его взгляде было то, что он не просил, – продолжала она, – а если подросток ничего не просит – значит, он уже принял решение.

Она провела пальцем по столу:

– Однажды он не вернулся домой. Вечером ушёл. Соседи сказали, что видели, как он шёл к границе – быстрым шагом, не оглядываясь. Потом молва пошла, что он затесался в компанию недобрую, даже преступную, в соседней стороне. Я не знаю, правда это или нет. Но знаю одно: если гордый уходит, то сжигает за собой мосты.

Она помолчала, потом, тихо, почти шёпотом, сказала:

– А второй? Что со вторым? Он остался. Куда ему было идти? Он рос тихим, осторожным, боялся лишним движением нарушить покой. Он говорил «мама» уважительно, вёл себя хорошо. Мы были рядом, но между нами стояла пустыня невысказанного. Он вырос, уехал на учебу в Лондон. Там и остался. Там и женился. Приезжает раз в два-три года – с подарками, цветами, с вежливыми объятиями. Я вижу: он не упрекает. Но и не принадлежит мне.

Она замолчала, глаза её стали почти детскими, честными, без защиты:

– Гордость… странная вещь. Младшие остаются из нужды – потому что им больше некуда. Старшие уходят из достоинства – потому что не терпят, когда их место в сердце меняется. И каждый из них по-своему прав. А в итоге одиноким остаётся самый уязвимый.

ГЛАВА 1. ПОЯВЛЕНИЕ

Ночь была не просто полнолунной – она была той редкой ночью, когда мир затаивает дыхание, словно перед чем-то важным, неизбежным, давно обещанным. Тишина стояла густая, вязкая, как туман, и в ней не слышно было ни шороха, ни далёкого бреха собак, ни даже стрекота сверчков. Казалось, город вымер, оставив меня одного под дрожащим лунным светом, который ложился на землю, как холодное серебро.

Я шёл через кладбище не из смелости и не из привычки бросать вызов ночи – просто так было ближе. Впрочем, каждый раз, когда я вдыхал запах сырой земли и старых камней, я ловил себя на странном чувстве: будто кто-то идёт рядом, не мешая, но присутствуя. Не злой, не добрый – просто наблюдающий.

В ту ночь я услышал это впервые. Не зов, не плач – скорее упрямый, цепляющийся за жизнь звук, как если бы маленькое, едва тёплое сердце упиралось миру и отказывалось сдавать позиции. Я остановился. Луна качнулась, отбрасывая длинные тени. Звук повторился – дрожащий, хрипловатый, но в нём слышалась не слабость, а характер.

Он доносился из-за старой каменной ограды, той, что заросла высокой травой и выглядела забытой всеми, даже временем. Я нагнулся, раздвинул влажные листья, смахнул пару липких паутин – и увидел его.

Нет, сначала я увидел только два глаза. Две крохотные точки света, которые смотрели на меня так трезво, так по-взрослому, словно принадлежали существу, прожившему не одну жизнь. Потом – силуэт: мокрый, пыльный, дрожащий, крошечный. Но при этом в его позе было что-то… несоразмерное его телу. Стоя передо мной, он не отползал, не пытался прятаться. Он смотрел прямо. Прямо в самую глубину. Гордость – нелепая, огромная для такого маленького тела – держала его как стальной каркас.

В тот миг я ощутил странное: будто меня кто-то выбирает. Не я нашёл его – он допустил, чтобы я его нашёл.

Я протянул руки. Он не дёрнулся. Лишь чуть заметно вздохнул – не от облегчения, нет, а скорее, как капитан, решивший позволить кораблю сменить курс. Я поднял его. Он был лёгким, почти невесомым, словно тень от свечи, но в моих руках ощущался тяжёлым, будто внутренняя плотность его судьбы была много больше его тела.

Я никогда не верил в знаки. Но в ту ночь, держа его, почувствовал что-то похожее на признание – тихое, недосказанное. Как будто кто-то в темноте кивнул: «Запоминай. Это важно».

Пока мы шли, он приютился у меня на руках совершенно спокойно, будто знал: сопротивляться – ниже его достоинства. И всё же в его взгляде было что-то тревожное, как у тех, кто видел слишком многое и теперь смотрит не на мир – а сквозь него.

Тогда я ещё не понимал, что этот взгляд будет преследовать меня потом. Будет возвращаться в полусне, в отражениях стекла, в полутуманных коридорах памяти. И каждый раз будет казаться, что он пытается сказать больше, нежели может маленькое существо, найденное среди мокрых листьев.

Я принёс его домой. Положил на старый плед. Он не произнес ни звука. Не звал. Не ел. Просто лежал, уставившись в пространство, как во что-то далёкое. Словно слушал тишину и ждал ответа, слышного только ему.

И только когда луна дошла до середины неба, он шевельнулся. Поднял голову. Посмотрел на меня – так внимательно, так осмысленно, что у меня по спине прошёл холодок. И тогда впервые его глаза сказали мне то, чего он никогда не скажет вслух:

«Я выбрал тебя. Теперь не подведи».

Так в моей жизни появился тот, кого позже я буду называть другом, сыном, спутником, стражем. И тем, чьё настоящее имя читатель поймёт не сразу… потому что он был не тем, кого можно назвать «питомцем».

Он был необычными существом, которое приходит только к тем, кто лышит.

ГЛАВА 2. ХАРАКТЕР

Максимилианом я нарек своего найденыша, даже не догадываясь о значении этого имени, которое означало, как я выяснил позже, «величайший». У меня это имя ассоциировалось с уверенностью, силой и лидерскими качествами, что соответствовало поведению этого черного существа. Обращался же я к нему просто – Макс. Для удобства. Но в душе моей он был, разумеется, Максимилианом.

Максимилиан рос стремительно, будто у жизни было мало времени, чтобы вложить в него всё, что она задумала. Он креп, набирал силу, но ещё быстрее обретал то, что обычно приходит лишь с годами: волю, внутренний стержень, странную взрослость, от которой иногда становилось не по себе. Казалось, характер в нём появился раньше, чем тело успело сформироваться.

Гордость стояла в нём, как маяк. Не громкая, не вызывающая – твёрдая, непоколебимая. Он не нуждался в демонстрации силы, но каждый, кто сталкивался с его взглядом, как будто понимал: перед ним существо, которое никому не позволит переступить черту. Молчаливость пришла ещё раньше зрелости. Он редко издавал звуки – или, может быть, просто не видел смысла произносить, когда можно выразить всё иначе: взглядом, движением, паузой. Иногда мне казалось, что он разговаривает со мной без слов – и я его понимаю так, как не понимаю людей.

В семье он никого не признавал, кроме меня. Это было не рабство и не обожание – скорее, выбор, сделанный раз и навсегда. Для него весь мир делился на две половины: я – и все остальные. Остальные могли нравиться или раздражать, вызывать любопытство или безразличие, но они никогда не становились для него своей территорией. Он наблюдал за ними со стороны – внимательно, оценивающе, как наблюдает опытный боец за незнакомыми.

А внимательность его была почти пугающей. Он чувствовал настроение лучше любого человека. Иногда даже раньше, чем я сам успевал его осознать. Стоило мне напрячься, пусть даже где-то внутри, – он тут же менялся: тянулся, настораживался, будто ожидал угрозы. Стоило мне приуныть – он появлялся рядом, тихо, почти невесомо, садился неподалёку и просто был. Присутствие его успокаивало сильнее любых слов. А когда я сердился – он ходил за мной молча, будто опасался, что эта злость может рвануть наружу и задеть меня самого.

Он был тенью – не той, что повторяет движения, а той, что знает, куда ты направишься, ещё до того, как ты повернёшь голову. Он был стражем – не ревущим и не бросающимся вперёд, а тем, кто держит границу в самом воздухе вокруг тебя. Иногда мне казалось, что он не просто рядом… а между мной и чем-то невидимым.

Но главное – Максимилиан не лгал. Он не умел носить маски. Если был обижен – отворачивался, демонстративно, с ледяной молчаливой прямотой. Если злился – его глаза становились тёмными, тяжёлыми, как предгрозовое небо. Если был счастлив – вокруг становилось как-то светлее, словно воздух сам начинал дышать иначе. Он был честнее многих людей, которых я знал. Честнее, прямее, искреннее.

И в этой честности была сила. Чистая, несложная, неподдельная. Иногда мне казалось, что он знает обо мне то, что я сам в себе не замечаю. Что он видит не только мои движения или слова – но и то, что прячется где-то глубоко, за слоями взрослости, опыта и усталости.

Максимилиан рос. Но вместе с ним росло и чувство, что он – не просто существо, появившееся в моей жизни случайно. Он был как знак. Как ответ на вопрос, который я ещё не задал. Как тишина, которая понимает больше, чем говорит.

ГЛАВА 3. ОБЫЧАИ И СТРАННОСТИ

У Максимилиана были свои законы, строгие, как тень от ножа, и такие же непоколебимые. Я рано понял: жить рядом с ним – значит принимать его правила, даже если он никогда их не озвучивал. Он не навязывал их – просто мир вокруг приспосабливался под его присутствие.

Первой его особенностью была территориальность