Евгений Громов
Забытая цивилизация

Глава 1. Прибытие

Равнина встретила их влажным холодом и запахом старой росы, как будто сама планета продолжала дышать через трещины в коже разрушенного города. Горизонт был сер и тяжёл – в свете двойного утра руины выглядели как гигантский скелет, кости его арок и колонн уходили в туман. Кристаллы, встроенные в фасады зданий, ловили свет и отдавали его мутным свечением, словно собственная кровь города всё ещё пыталась переливаться внутри камня. Анна шла в авангарде с раскрытым планшетом, по которому мигали показатели. Внезапно в одном углу экрана вспыхнула метка: энергосеть. Виктор – плотный, угрюмый инженер в очках – подскочил и, не дожидаясь команды, распаковал портативный анализатор. Он стоял с ним, как хирург над пациентом, и хмуро изучал графики. «Аномалии в спектре», – пробормотал он. «Частоты не совпадают с термодинамикой, как будто… как будто здесь кто‑то пробовал связать сознание с металлом».

Ли, с невозмутимым видом молодого нейроинженера, прикрепил к своему шлему датчики и направил телескопический сенсор в сторону кристаллов. Его руки были тонкими, движения рассчитаны и спокойны. «Эти кристаллы откладывают интерференцию нейросигналов», – сказал он тихо. – «На небольших расстояниях она неопасна, но при накоплении…». Он замолчал и перебрал на пальцах считку собственных измерений. На его лице не дрогнул даже мускул, но в жесте была холодная тревога.

Яна проверяла команду по табличке: давление, пульс, микронаросты на коже. Её взгляд – мягкий, профессиональный – скользил по лицам, пытаясь зафиксировать малейшее отклонение. Она ощупывала Маркоса, когда тот наклонился к обломку, сгорбившись от ветра, и заметила бледность его губ. «Ты как?» – спросила она. Он её прослушал и усмехнулся, но его кадык дёрнулся, и взгляд потух на секунду.

Маркос был телохранителем группы – крупный и мускулистый, привыкший к прямой физической работе. Он тянулся к одной из полупрозрачных пластин, прижимая ладонь к шероховатой поверхности. Кристалл отдал легкий холод, по нему побежал тонкий световой прожилок, будто внутри что‑то шевелилось. Он наклонился ближе, пренебрегая ограждениями – лучше разглядеть трещины, понять структуру, сорвать образец. «Это может пригодиться для анализа», – буркнул он, и пальцы его ощутили микровибрацию, почти неуловимую. В этот момент один из каменных карнизов под самым краем площади издал протяжный скрип – как старый сустав – и обрушился, сбивая с ног двух дронов, зависших над площадью для съёмки. Пыль мешала обзору, дроны зависли неуправляемо и, сжавшись в вихре, один из них ударился о кристалл. Пластина лопнула, разлетевшись прозрачными осколками. Один острый фрагмент отскочил и, как меткий щит, врезался в плечо Маркоса. Он взвыл, словно зверь: рана кусала плоть, кровь тут же начала темнеть на бледной руке. Яна бросилась к нему, сжимая руку у плеча, пока Анна кричала команде отойти. Это был первый звук настоящего насилия – не преднамеренного, но очень реального. Виктор матерился в полголоса и надевал защитные перчатки, Ли уже рассчитал силу воздействия интерференции и покачал головой: «Энергия кристалла накопилась в момент разрушения – частота всплеска… это похоже на удар микроскопическим током. Нервные окончания реагируют – судороги, шок».

Маркос стиснул зубы, кровь струилась по руке, оставляя на камне тёмные пятна. Яна наложила временную повязку, её пальцы работали быстро и точно, но в глазах у неё промелькнуло то, что видят врачи, сталкивающиеся с неправильной, неприспособленной для жизни биологией: ткань реагировала иначе, как будто сопротивление тела было не таким, как на Земле. «Это не просто порез», – сказала она тихо. – «Это реакция ткани на… я не могу объяснить. Ощущение, будто рана продолжает тянуться внутрь».

Анна, контролируя голос, распорядилась: «Отводим базу в полукилометре, ставим периметр. Никаких одиночных вылазок. Дроны – на землю, пока не проверим устойчивость кристаллов». Она знала, что нужно сохранять порядок. Но внутренняя тревога крутилась в груди – не от ран, а от ощущения, что руины наблюдают.

Ночь спустилась быстро, как крышка падающего саркофага. Они разбили лагерь у центральной площади, на влажном ковре из мха и пепла; огонь вспыхнул слабым, защитным пламенем в ветряном воздухе, их тени растянулись по древним камням. Вокруг кристаллы то и дело излучали слабые, почти бессодержательные вспышки, и каждое такое свечение отзывалось тянущейся вибрацией в челюстях, в висках. Разговор за ужином был сначала собранным: гипотезы, логические догадки, схемы возможного коллапса цивилизации. Но в тени напряжение росло. Виктор разогнался эмоционально, показал графики – пики и провалы, которые не укладывались ни в одну известную модель. «Они экспериментировали с передачей сознания по материалам», – сказал он, но в его голосе звучала не только профессиональная уверенность – там проскальзывала азартная жадность, нечто, что могло перерасти в одержимость. Анна отрезала его: «Никаких экспериментов здесь. Мы фиксируем, забираем и уходим. Поняли?»

Ли сидел в стороне, глядя в огонь, и время от времени шевелил пальцами, имитируя в воздухе схемы нейросвязей. Его лицо оставалось спокойным, но когда кто‑то шутливо упомянул о «свидетелях», Ли невольно улыбнулся слишком широко – как будто на лице выступила чужая тень. Яна заметила это и записала в журнал: легкая дезориентация у одного из членов команды, возможно влияние поля. Она не озвучила предположение вслух – не сейчас, не тогда. В середине ночи на краю лагеря кто‑то вскрикнул. Это был дежурный техник, который проверял внешние датчики. Ещё до того, как принять команду, он видел тень за аркой – не совсем тень, скорее искажение воздуха, как хобот дыма. Он указал в сторону, и все взглянули туда, где ничего явного не было, но кристаллы ответили: один из них вздрогнул и стал издавать резкий звон, подобный стеклянной сирене. Вдруг в нескольких метрах от лагеря раздался треск – и из щели в камне вырвалась струя мелких осколков, как взрыв пустоты. Два человека упали лицом в землю, дышали тяжело; один из роботов, оставшийся на дистанции, начал мотать и искриться, пока не замер навсегда. Анна тут же отдала приказ закрыть кольцо вокруг лагеря, но в её голове уже формировался план на утро: забрать образцы, уйти и передать данные на орбитальную станцию. Ей не хотелось снова смотреть в те глаза руин. Они давили взглядом, старым и бессердечным. И всё же в груди у неё зрело иное чувство – не внешняя осторожность, а внутренняя настороженность: то самое предчувствие, которое превращается в боль, когда ты ещё не знаешь, что потерял.

Когда ночь окончательно поглотила равнину, звучание кристаллов утихло, но тишина была не пустой. Она была напряжена, как тетива. Анна сидела, прислонившись к холодному камню, и впервые позволила себе подумать о том, что они могли не приходить исследовать руины – возможно, эти руины сами выбрали, кого впустить внутрь своей памяти. Зафиксировав данные, переписав номера ран и проверив системы безопасности, все попытались уснуть. Но каждый раз, когда кто‑то закрывал глаза, в умах кто‑то в группе мелькал образ: как древние жители города подносят к своим вискам кристаллы и позволяют металлу въедаться в сон, как один голос охватывает тысячи голосов, как нечто – прекрасное и ужасное – переходит из тела в тело. В этой мысли спал и страх, и призыв. И она была начальной искрой, от которой в последующие дни разгорится пожар.

Глава 2. Следы разума

Они спустились вглубь, словно в горло забытого зверя. Вход в архивный комплекс – широкий лещадный спуск, облицованный тёмным камнем, – вел вниз по наклонной, запылённой дороге. Воздух здесь был сух и пахнул металлом; по стенам тянулись провода, давно отрезанные и скрученные в хитросплетения. Свет от фонарей отражался в полупрозрачных панелях, выстроенных в ряды, – это были терминалы, чьи экраны теперь застыли в багровом, словно сохраняя в себе остатки прошедших сигналов.

Ли шел первым вниз по коридору, приборы на поясе тихо урчали. Он коснулся стен, провёл пальцем по гравировке – будто по жилке на коже – и лицо его побледнело. «Это… карты», – произнёс он, не отрывая взгляда от символов. – «Слои нейросетей. Они кодировали воспоминания как географию». На панелях были выжжены изображения, которые отдалённо напоминали карты с узлами, стрелками и концентрическими кругами. Между ними – тонкие металлические рамки, врезанные в камень, по которым будто бы можно было «прочесть» последовательность мыслей.

В одном из залов стоял массивный энергетический блок – цилиндр, окружённый рукотворными кристаллическими радиаторами. Виктор, не в силах удержаться, с легкой дрожью в руках ввёл разрешённый минимальный импульс. На мгновение всё погасло, затем раздался низкий, вибрирующий гул, который прошёл по телу, как отбой молота. Панели мигнули и ожили – но это оживление не было похожим на обычный системный старт: свет застыл, как застывшая музыка, и в воздухе возникли фрагменты образов. Каждый из них застыл, не в силах отвести взгляд. Из света стали выплывать сцены – не чуждые, а вовсе чужие и при этом какие-то знакомые: тела, переплетённые с металлом; люди в белых одеждах, склоняющиеся над кристаллами; города, где улицы были покрыты тонкой коркой электрона; потом – огонь, который язычками облизывал стекло и камень, звук ударов по металлу, как будто молоты били по черепам. Кто‑то услышал плач. Кто‑то – плотный, ровный голос, повторяющий одно слово, неразборчивое и вместе с тем знакомое, как имя, которое ты когда‑то слышал во сне. Видения были не просто кадрами: они цеплялись за сознание, оставляли ощущение прикованных рук, как если бы кто‑то протянул через кожу тонкие щупальца воспоминаний. Маркос рухнул на колени, охваченный паникой. Его лицо исказилось, губы шевелились, но слова не вылетали изо рта. «Убери это!» – застонал он, хватаясь за голову. Его пальцы были в крови – не его крови, подумали они сначала; потом заметили, что под ногтем тянется тонкая плёнка, как остаток кожи чужой биологии, и иногда она рвалась, оставляя на пальцах липкие нити. Яна бросилась к нему, пытаясь найти следы физических повреждений, но вместо этого ощутила, как по её рукам пробегает холод – не температурный, а будто прошитый электричеством, и в ладонях выступила мелкая сыпь.

Ли, который обычно держался от эмоциональной бурной реакции в стороне, вдруг издал странный, негромкий звук – похожий на смех и на всхлип одновременно. Его руки, робкие и тонкие, дрожали, и когда он отстранил ладонь от панели, на ней остался робкий отпечаток, будто кто‑то взял его за руку и вложил в неё что‑то чужое. Виктор стрелой шагнул к блоку и отключил питание; гул стих, панели погасли, и тёмные залы снова поглотили их дыхание. Но возвращение в реальность было болезненным: у каждого в голове остался шрам – несколько лишних образов, которые не желали уходить, как камни, прилипшие к обуви.

Яна записывала симптомы: бессонница, дезориентация, повышенная раздражительность. Она отмечала, что у Маркоса началось учащённое сердцебиение и странные визуально‑психические эпизоды – он видел движения в темноте, которых не было. "Это не просто галлюцинации", – шептала она Анне. – "Это чужие воспоминания, наслоившиеся на наши нейросети. Они воруют пространство для мыслей". Когда они вернулись в лагерь, растёкшиеся образы дали знать о себе снова. Ночь была беспокойной: кто‑то вахтовой увидел, как в отдалённой арке что‑то движется – сначала как переливающийся туман, затем как рука, сделанная из обломков, и наконец – как рот, открывшийся слишком широко. Те, кто стоял вблизи, слышали едва различимый шёпот – не слова, а вибрации в черепе, словно кто‑то прошил в ухо нить и тихо тянул её. Один из дронов, оставшийся на страже, внезапно включился и направил объектив прямо на Маркоса; в кадре видно было, как по его руке расползались тонкие прожилки светящегося материала – не кровь, а жидкое стекло, будто рукопожатие между плотью и кристаллом.

На следующее утро у Маркоса разыгрался приступ – он вцепился в стол, зубы стиснуты, глаза выпучены. Он начал хрипеть, и из его рта вырвались звуки, которые никто не мог назвать человеческими – то ли повторение чужого языка, то ли имитация. Яна пыталась вмешаться: лекарство, успокоительные, защитный шлем – ничего не помогало. Его кожа под локтями покраснела, и вдруг одна часть раны на старом порезе разверзлась: из неё выпала тонкая, блестящая жилка, похожая на маленькую кристаллическую нить. Она была ещё тёплая. Когда Виктор взял её пинцетом, она задрожала и ожила, как живая гусеница, сверкнув маленьким внутренним светом, но затем моментально затихла, распавшись на пыль, которая сразу же, казалось, вписалась в пыль лагеря.

Анна ощущала, как контроль над ситуацией соскальзывает. Она знала, что нужно немедленно отправить данные на орбиту и вызвать удалённую экспертную группу, но связь была нестабильна: несколько пакетов данных за ночь пришли из урезанных фрагментов, другие – искажённые. Более того, ее собственные сны начали наполняться знакомыми лицами, но не людей команды – образами тех, кто, вероятно, жил в этом городе: дети с пустыми глазами, старики, у которых изо рта выпадали крошечные стеклянные нити, и целые ряды людей, стоящих перед кристаллами, как у алтаря.

Ночью кто‑то услышал шёпот снова – но теперь он был ближе, почти у палатки. Шёпот не требовал входа, он просил – ласкал – ласка, которая обещала знание и обещала конец боли. Маркос, лежа в бессильном полусне, внезапно рванулся и с криком схватился за шею, как будто кто‑то невидимый попытался вцепиться в его глотку. На палатке появились свежие полосы – не порезы, будто когти, оставленные чем‑то тонким и твёрдым. Кровь выступила тонкими линиями, и на коже высохли маленькие блестящие кристаллики, которые тут же рассыпались при прикосновении, оставляя после себя белый налёт. Эта ночь стала рубежом: они уже не просто исследовали разум – разум начал следить обратно. И чем глубже они копали, тем больше выяснялось, что то, что лежало в архиве, не собиралось оставаться мёртвым. Оно хотело быть услышанным. И чем сильнее их уши откликались, тем громче становился его шёпот.

Глава 3. Первые жертвы

Психическое давление не только не уменьшалось – оно сгущалось, как тёмный туман до грозы. Утренний воздух пах озоном и чем‑то металлическим, словно в котловане старой памяти снова заработали молнии. Команда проснулась тяжело; у каждого в глазах была тень того света, что они видели в зале с панелями. Но Маркосу было хуже всех.

Он сидел в углу, скрестив руки на груди, и его губы шевелились в беззвучной молитве. Яна, оставшаяся у него дежурить, заметила, как из‑за его плечом, будто из воздуха, вырастают образы – фигуры, которые накладывались одна на другую, как мультиэкспозиция в старой камере. Они шептали, суетились, их руки тянулись к Маркосу. Внезапно он вскочил и подбежал к импровизированной стене из ящиков, хватаясь за острые края, пытаясь разорвать их грудью, как будто ткань лагеря – это кожа, которую нужно прорвать. Его движения были быстры и бессвязны; в глазах – жар, в голосе – чужие слоги.

«Нет!» – крикнула Яна, бросившись к нему. Она наспех набросила на него удерживающий пояс, вводя седативную смесь, пальцы дрожали, но руками она делала то, что умела лучше всего – держала реальность как канат между ними и бездной. Маркос боролся, кусал воздух, пытался дёрнуть от неё руки, но через пять минут жесткой борьбы в его взгляде постепенно появилась пустота, а дыхание стало ровнее. Когда он затих, Яна обнаружила в ладони тонкую транслевантную нить – похожую на ту, что выпала из его ран ранее. Она была тёплая, пульсировала и словно искрилась внутренней жизнью. Яна сжала её в кулаке, пытаясь остановить дрожь в собственных руках; нить таяла под давлением и вскоре испарилась, вновь оставив белые кристаллические крошки на коже.

После этого случая недоверие в группе переросло в открытое напряжение. Виктор впал в обвинительный тон: «Если бы Ли не трогал тот блок, если бы мы оставили его в покое – этого бы не случилось». Ли защищался: «Мы пришли изучать. Мы не могли предположить, что архив сам оживёт. Это не моя вина – это технология, запертая здесь веками». Слова летели острыми осколками; распря вызывала усталость старого лагеря – не от физических усилий, а от постоянного напряжения. Анна пыталась держать ситуацию под контролем. Её план эвакуации был коротким и чётким: восстановить связь, отправить аварийный пакет на орбиту, подготовить транспорт и эвакуационные приоритеты – кого вывозим первым и почему. Но когда она зачитывала пункты, воздух будто начал дрожать по-другому: шум, который нельзя было записать ни одним прибором, – шевеление слоёв памяти, похожее на тысячи шепчущих дверей. Вдруг кто‑то у края лагеря застонал, и их телесные приборы зафиксировали странные выбросы нейрофонов – не имеющих источника электромагнитные сигналы, которые приборы пока не могли объяснить.

Тогда началось нечто иное, чем обычная атака: старый блок, который они частично обесточили, начал имитировать «эхо» – волны памяти, которые материализовались в визуальные и слуховые нападения. Сначала это были единичные видения: солдаты в серых масках, которые будто бы пытались прорваться сквозь стены в их снах; дети, повторяющие старые счёты; огонь, пробегающий по палаткам как по бумаге. Потом видения стали агрессивнее. Люди в лагере внезапно падали в ступор, их глаза становились стеклянными, и казалось, что они слышат приказы, которые никто не отдавал.

Одна из таких волн обрушилась в середине дня. Она пришла не из центра блока, а будто изнутри их собственных голов – как будто воспоминания архива послали вирус через тонкие трещины, что соединяли мозг и оборудование. Маркос снова сорвался, но теперь за ним последовал другой член команды – тихий техник Рей, человек, который до этого держался молчаливо. Он вцепился в стену и крикнул, словно видя в ней живого врага; его руки сверкали странным фосфоресцирующим цветом, а голос – раньше низкий и ровный – превратился в высокие визги, которые стыли в воздухе, цепляли уши и пробирали до костей. Обороняться было невозможно: физические барьеры не имели смысла перед потоками видений. Они пытались применять фоновые шумы, заглушающие генераторы, даже колокольный звон, который по старым поверьям должен был отпугнуть злое – но каждый звук лишь менял лицо видения. Корпусы неистового света формировали изнутри разрывы: палатки и мешки для сна наполнялись чужими фигурами, которые вылепляли из ткани пустые сундуки памяти. Наступившая ночь превратила сознания в поле боя: люди боролись не за землю, а за свои головы.

Анна, понимая, что план эвакуации нужно немедленно менять, распорядилась экстренно отключить все несущественные интерфейсы и изолировать блок. «Закрыть всё, что может принимать сигнал», – приказывала она, но даже когда они физически отрезали питание, эхо не отступало. Оно, похоже, теперь использовало их собственные мысли как проводники. Ли заметил, что некоторые члены группы начинали повторять одни и те же фразы – короткие строки из тех видений, которые они видели раньше. Эти фразы действовали как ключи и открывали далее – более глубокие, болезненные воспоминания. Это было похоже на цепную реакцию: один зацепил память – и она прошла по группе, как пожар по сухой траве. Первая явная жертва случилась на рассвете следующего дня. Под весом непрекращающихся нападений защитная линия лагеря дала трещину – но не в палатках или стенах, а в психике. Рей исчез. Его нашли на краю старой шахты, распростёртым лицом в грязи; его глаза были пустыми, как у человека, которого вынули из сна. Рядом с телом лежала нить, от которой исходил едва слышимый свет. На лице Рея застыла гримаса – не от боли физической, а от того, что он видел в последние секунды: глаза, чужие и огромные, которые смотрели на него и не давали уйти. Команда ощутила укол в живот – потеря одного из своих действовала как холодный удар. Это была первая явная жертва – не физически погибший от раны, а вычеркнутый из себя, оставшийся среди них как пустая оболочка воспоминания. Анна поймала себя на мысли, что руины действуют как хищник, который охотится иначе: не зубами и когтями, а с помощью образов, обещаний и страхов. Они не могли сражаться с эхом просто оружием; нужно было думать о сознании, о том, как защитить его и как не дать руинам найти новые корни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.