Антон Абрамов
Цугцванг. Право на паузу

«Шахматы – это игра ошибок. Побеждает тот, кто делает предпоследнюю ошибку»

Савелий Тартаковер

Пролог. Редкая партия

Ему сказали, что это будет просто партия.

Редкая, да. Экспериментальная, да. Но всё равно – «всего лишь партия», всего лишь шахматы, то, чем он занимался с семи лет, чем отвоевал себе стипендию, комнату на верхнем ярусе и право носить чёрный значок Академии.

По пути в Башню Редких Партий он повторял это как мантру:

всего лишь партия.

Коридор был пуст. Ночь отрезала кампус от города, и только лампы над дверьми кабинетов светились жёлтыми островками. Стены тонули в полутени. В окнах размытые квадраты чёрного и серебра: дворы, выложенные в шахматном порядке, и снег, которого ещё не должно было быть.

У двери Башни его уже ждали.

– Опаздываешь, – сказала ректор.

Она не носила мантию, как на церемониях, – только тёмный костюм, светлая рубашка, волосы собраны в гладкий хвост. На лацкане тот же чёрно-белый значок, что и у него, только оправленный тонкой полоской золота. Её звали Элиза Гольд, но студенты между собой чаще всего называли её просто Канцлер. С большой буквы.

– Простите, – выдохнул он. – Часы в общежитии…

– Время в общежитии отстаёт, – сухо заметил мужчина рядом с ней. – Мы обсуждали это на прошлой неделе. Сядь ближе к доске, Лукас.

Мужчина был худой, высокий, с тонкими руками и лицом, которое казалось изготовленным для усталых улыбок и бессонных ночей. Профессор Марен. Теория игр, спецкурс по этическим моделям. Человек, о котором говорили, что он однажды отказался от министерского кресла ради права читать семинар для десяти студентов.

Лукас кивнул, глухо сказал:

– Да, профессор.

Его пропустили внутрь.

Башня изнутри больше всего напоминала часовую. Круглый зал, высокий потолок, уходящий в темноту; узкие окна на уровне второго яруса; по стенам диаграммы. Заблокированные партии, чёрно-белые клетки, стрелки, пометки мелким почерком. Никаких картин, никаких портретов. Только доски, доски, доски, как будто кто-то решил, что мир можно уместить в набор позиций.

В центре зала стоял стол. На нём доска.

Не классическая деревянная, нет. Клетки были вроде бы обычные, чёрные и белые, но Лукас сразу заметил, что белый не совсем белый, а скорее молочный, с серым оттенком старой бумаги. Фигуры – чёрное стекло и светлый камень. Под доской тонкий металлический каркас с проводами, уходящими в пол.

Рядом с доской ещё один стол, уже с экранами, сенсорными панелями, светящимися полосками. Перед ними, не отрывая взгляда, сидел молодой мужчина в сером – оператор. На его запястье тускло мигал браслет доступа к Протоколу.

Лукас остановился. На секунду ему показалось, что он слышит тихий гул, как если бы сама доска дышала.

Всего лишь партия, напомнил он себе. Просто новая модель.

– Подойди, – сказала ректор. – Посмотри.

Он подошёл.

Позиция была начальной. Все фигуры на местах. Белые вниз, чёрные вверх. Ни одного хода.

– Это та самая? – спросил он, прежде чем успел остановить язык.

– Какая «та самая»? – в голосе Элизы мелькнуло развлечение.

– Партия Основателя, – сказал Лукас. – О которой все шепчутся. Которую вы привезли из архива. Которую… – которую однажды сыграли и потом запретили повторять, хотел он сказать, но вовремя остановился.

– В Академии слишком много шёпота, – сухо сказал Марен. – И слишком мало людей, умеющих держать в голове целую партию. Сядь, Лукас.

Он сел на стул напротив доски. За его спиной закрылась тяжёлая дверь.

Щелчок замка прозвучал как отметка в протоколе.

– Формально, – начала Элиза, – это повторение исторической модели. Неофициально – пилотный эксперимент. Ты понимаешь, что соглашаешься добровольно?

По этикету он должен был прочесть вслух обязательную формулу. «Я, такой-то, осознаю риски…» и дальше по тексту. Но голос по какой-то причине отказался подчиняться.

– Протокол рассчитан, – вмешался Марен. – Пороговые значения соблюдены. Мы не выходим за рамки допустимых воздействий. – Он посмотрел на Лукаса. – Мы не будем лишать тебя свободы воли. Мы просто… сожмём поле вокруг тебя. Чуть-чуть.

– Ни один ход не будет сделан за тебя, – добавила ректор. – Ты сам будешь выбирать. Это важно.

Лукас кивнул. Выбор. Он приехал сюда именно за этим – за шансом выбирать. За шансом не работать на складе, как отец, не стоять в очередях за субсидиями, не считать каждую поездку в город роскошью. В Академии он мог выбрать лучшую жизнь. Мог, считал он.

Профессор положил на стол лист бумаги. Не нотация, нет. Таблица.

– Условия просты, – сказал он. – У тебя будет два типа ходов.

Он провёл пальцем по колонкам.

– Первые – ходы на доске. Ты играешь белыми. Я – чёрными. Мы повторяем партии прошлого, редкие позиции, которые проявляют определённые паттерны. Каждый ход фиксируется и в Протоколе. – Он кивнул на оператора. – Вторые – ходы вне доски. После некоторых ключевых позиций Протокол предложит тебе выбор в отношении… – лёгкая пауза, – твоего будущего в Академии.

Лукас взял лист. Слова плавали, но он всё равно усилием воли прочитал:

ХОД 5: выбор специализации.

ХОД 10: согласие/несогласие на участие в закрытых исследованиях.

ХОД 15: доступ к семейному досье.

ХОД 20: контракт на пять лет сотрудничества.

– Мы хотим проверить, – мягко сказал Марен, – как развивается твоя субъективная оценка этих решений под влиянием структуры редкой партии. Не волнуйся. Любое «нет» будут уважать.

– И записывать, – добавила Элиза. В её голосе не было ни угрозы, ни обещания, просто констатация.

Лукас сглотнул.

– А если… – он запнулся. – А если я захочу… – он поднял глаза на доску, на фигуры, на провода. – Встать и уйти?

– Тогда ты сделаешь ещё один ход, – спокойно сказала ректор. – Мы изучим и его.

Марен улыбнулся уголком губ.

– Не думай об этом сейчас. Сначала дебют. – Он взял белую пешку d2, поднял, кивнул Лукасу и вернул на место. – Твой первый ход, Лукас. И не делай это драмой. Пешка всего лишь пешка.

Лукас взял пешку.

Она была чуть холоднее, чем он ожидал. Камень под пальцами казался живым.

Он поставил её на d4.

В тот же момент оператор слегка нажал на сенсорную панель. На ближайшем экране вспыхнула диаграмма, линии хода подсветились. На браслете у Лукаса, на правом запястье, холодно пискнул имплант – стандартный студенческий интерфейс Академии. Внутри что-то дрогнуло.

– Фиксация первого хода, – отчеканил оператор. – Паттерн активирован.

Марен сделал ответный ход почти не глядя – конём на f6.

Ночной воздух в зале стал плотнее.

К пятому ходу Лукас перестал слышать тиканье часов.

Они были где-то наверху, под куполом, тень маятника пересекала потолок. Обычно в Башне их ход был навязчивым, как чужое дыхание. Сейчас звук как будто утонул в чём-то густом. Оставалось только шуршание пальцев по фигурам да тихие реплики оператора:

– Ход три. Фиксация.

– Ход четыре. Фиксация.

Позиция на доске развивалась почти идеально, как в учебнике.

– Ты чувствуешь? – негромко спросил Марен, когда Лукас двинул слона на g2.

– Что именно? – спросил Лукас.

– Пространство. – Профессор наклонился над доской. – Пока ты делаешь естественные ходы, всё кажется открытым. У тебя ещё много выбора. Центр, фланги, рокировка. Ты можешь всё. – Он сделал ход …Bb7, легко, как взмахом кисти. – Но некоторые ходы закрывают другие. Это неизбежно. Жизнь не любительский сеанс одновременной игры, Лукас. Это одна партия, один набор фигур.

Лукас пожал плечами.

– Я привык играть с центром, – сказал он. – Мне так понятнее.

– Все привыкли, – кивнул Марен. – Поэтому центральные ходы так хорошо продаются. – Он усмехнулся уголком рта. – А лучшая ловушка та, что выглядит как привычный вариант.

Ректор всё это время молчала. Она стояла у окна, сложив руки за спиной, и иногда бросала короткий взгляд на экран оператора. На её лице не отражалось ничего.

После пятого хода браслет на запястье Лукаса снова пискнул.

– Первый внешний выбор, – объявил оператор. – Вариант А: специализация по классическим моделям. Вариант Б: перевод в лабораторию Протокола.

На экране рядом с шахматной диаграммой вспыхнули две строки.

Лукас сжал пальцы. У него уже был ответ. Конечно.

– Мне… – он выдохнул. – Мне нужна лаборатория.

Отец бы не понял. Мать бы сказала: «Только не лезь в то, что опасно». Но стипендия у него уже была, комната тоже. Что ещё мог дать ему этот шанс, кроме входа в самую закрытую лабораторию Академии?

– Вариант Б, – сказал он. – Лаборатория.

– Зафиксировано, – кивнул оператор.

На доске это не выглядело никак. Пешки и фигуры стояли так же, как минуту назад. Но внутри, на невидимом уровне, позиция изменилась. Где-то в глубине Протокола к его имени прикрепился новый флажок.

Марен мягко, без паузы, двинул пешку.

К двенадцатому ходу Лукас перестал считать фигуры глазами. Он чувствовал их.

Это было странное, почти физическое ощущение. Как если бы вокруг стола натянули тонкую сетку, и каждый ход чуть тянул её в новую сторону. Сначала он думал, что это просто напряжение. Первый секретный эксперимент, ректор и профессор над душой, оператор, чьи пальцы ни на мгновение не покидали панель.

Но каждый раз, когда он делал ход, браслет на запястье отзывался едва заметным холодком. Не болью, не уколом – просто крошечным смещением, как будто кожу на полмиллиметра потянули в сторону.

Всего лишь партия, напоминал он себе. Просто данные. Они собирают данные.

– Тебе не обязательно выигрывать, – сказал Марен, когда Лукас, задумавшись, слишком долго держал ладью над линией. – Здесь нет оценки «мат в двадцать ходов» и «мат в пятнадцать». Нас интересует другая величина. – Он кивнул на браслет. – Твоя субъективная свобода.

– Что? – сбивчиво спросил Лукас.

– Сколько вариантов ты чувствуешь в каждом положении. – Профессор не отрывал взгляда от доски. – Не объективно. Для компьютера здесь их сотни. Для человека десяток. Для тебя сколько?

Лукас посмотрел на доску.

Фигуры белых ещё выглядели уверенно. Центр под контролем, король в безопасности, слоны активны. Он мог сыграть ладьёй, пешкой, конём. Мог напасть, мог защититься.

– Много, – сказал он. – Ещё много.

– Хорошо, – тихо ответил Марен. – Посмотрим, как будет на двадцатом.

Ректор слегка повернула голову.

– Мы не выходим за пороги, – сказала она. – Вспомни протокол. Мы не имеем права.

– Мы никогда не выходим за пороги, – отозвался Марен. В его голосе послышалась насмешка, но адресована она была не ей.

На десятом ходу Протокол предложил второй выбор.

На этот раз строчки были совсем короткие:

Участие в закрытых исследованиях:

А – нет.

Б – да.

– Ты уже в лаборатории, – сказал оператор. – Вариант Б расширит твой доступ. Вариант А оставит всё как есть.

Лукас почувствовал, как в груди что-то сжалось.

Вариант А был теоретически возможен. Никто не лишит его стипендии. Никто не выгонит. Он останется просто талантливым студентом, будет писать курсовые, играть в вузовской команде, выпускаться, как все.

Вариант Б…

Вариант Б был билетом туда, где принимаются настоящие решения.

– Ты можешь отказаться, – тихо сказал Марен. – В этой позиции это ещё не проигрыш.

– Но и не выигрыш, – добавила ректор.

Лукас посмотрел на доску.

На ней тоже была выборность. Пешка, конь, слон. Он мог сыграть аккуратно. Мог рискнуть. И почему-то ему казалось, что ход на доске и выбор на экране связаны.

– Вариант Б, – сказал он. Слово будто пришлось проталкивать через чью-то ладонь.

– Зафиксировано, – произнёс оператор.

Браслет снова холодно коснулся кожи.

Вокруг, в городе, никто не почувствовал ничего. Просто в чьём-то телефоне статистика наклонилась на долю процента. Где-то чуть увеличилась вероятность того, что завтра один человек согласится на переработку без оплаты. Что подросток откажется от попытки сменить колледж. Что водитель подпишет новый, более жёсткий контракт.

Маленький шум, добавленный в систему.

Всего лишь партия.

К пятнадцатому ходу у Лукаса начала болеть голова.

Сначала он решил, что это от концентрации. Слишком много всего: одна доска, одни и те же лица, один и тот же гул вентиляции. Потом понял: дело не только в этом.

Чем дальше развивалась позиция, тем тяжелее становились его собственные решения.

В графе «ходы вне доски» изменился тон.

ХОД 15: доступ к семейному досье.

А – сохранить конфиденциальность.

Б – предоставить полные данные для калибровки Протокола.

– Это… – у него пересохло во рту. – Это действительно необходимо?

– Не для нас, – ответила ректор. – Для алгоритма. Чем больше он знает о твоём контексте, тем точнее может оценить влияние структурных ходов на субъективный выбор.

– Простыми словами, – вмешался Марен, – если ты хочешь, чтобы будущие версии Протокола учитывали реальных людей вроде тебя и твоих родителей, им нужно знать, из какой точки ты сделал этот ход.

Лукас почувствовал, как сердце пропустило удар.

– Родители не узнают, – ровно продолжила Элиза. – Их имена будут зашифрованы. Для системы они станут лишь набором параметров: уровень дохода, образование, долги, история медицинских обращений. Сухие цифры.

– Они… – он запнулся. – Они не давали на это согласие.

– Закон позволяет использовать данные бенефициаров госпрограмм в обобщённом виде, – напомнила ректор. – Ты и сам подписывал это. При вступлении.

Он подписывал многое. Он помнил только общую формулу: «для улучшения качества услуг».

– Ты можешь сказать «нет», – повторил Марен. – Это будет честный ход. Мы увидим, как меняется партия при отказе.

Лукас посмотрел на доску.

Белые ещё держались. Но фигуры уже теснились.

Черные пешки словно двигались не вперёд, а внутрь, сужая ему пространство. Ладьи чёрных пока стояли в тени, но он чувствовал, как они смотрят на центр.

Скажи «нет», прошептал кто-то в его голове. Может, это был голос отца, который в очереди за талонами всегда отвечал «нет» на любые дополнительные услуги. Скажи, что хватит.

– Вариант Б, – сказал Лукас.

– Зафиксировано.

Удар боли в висках был почти физическим.

На экране вспыхнули графики. Где-то в глубине города база данных мягко раскрыла страницы с фамилиями, диагнозами, суммами. Профиль семьи Лукаса сместился из размытых контуров в чёткую точку. Алгоритм Протокола получил новую опору.

Доска дёрнулась в его восприятии, как будто клетки стали на полтона темнее.

– Ты чувствуешь? – спросил Марен.

– Что? – прошептал Лукас.

– Как уменьшается количество ходов, которые ты считаешь возможными.

Он подумал. Пятнадцать минут назад он бы сказал: «Глупость». Сейчас не сказал.

На двадцатом ходу Лукас понял, что больше не видит «много вариантов».

Фигуры белых стояли ещё красиво. Слон на диагонали, конь под прыжком, ферзь с видом на центр. Ничего не провалилось, никто не висел под прямым ударом. Компьютер, наверняка, выдал бы оценку равенства или лёгкого перевеса.

Но в голове Лукаса позиции сжались в узкий коридор. В каждом варианте он видел плохие последствия.

Сделать безопасный ход – сдаться лаборатории полностью, стать «идеальным подопытным» Протокола.

Сыграть агрессивно – получить конфликт с руководством и рисковать стипендией.

Попробовать «оригинально» – стать тем самым дураком, который испортил уникальный эксперимент.

– Опиши, – тихо попросил Марен. – Сколько ходов ты сейчас чувствуешь?

– Два, – прошептал Лукас. – Три… Нет. Два.

– Объективно их больше двадцати, – сказал оператор, не отрываясь от экрана. – Семь ходов пешками, восемь фигурами, плюс несколько жертв.

– Я… – Лукас закрыл глаза на секунду. – Я их не вижу.

– Это нормально, – сказал профессор. – Цугцванг начинается задолго до того, как партия подходит к концу. Сначала возникает ощущение, что каждый ход вреден. Лучшим вариантом было бы не ходить вообще. Но правило игры не позволяет.

– Можно… – он сглотнул. – Можно нарушить правила.

– Можно, – согласилась ректор. – Но это тоже ход. И у него тоже есть последствия.

На экране вспыхнула финальная строчка:

ХОД 20: контракт на пять лет сотрудничества.

А – отказаться.

Б – подписать.

– Это за пределами курса, – негромко сказал Марен. – Ты мог бы увидеть его в конце обучения. Через два года. Мы лишь… ускорили позицию.

– Протокол хочет знать, – добавила Элиза, – в какой момент человек соглашается на долгосрочные обязательства. И чувствует ли он при этом свободу.

Лукас посмотрел на бумагу.

Пункт Б обещал всё, что казалось ему недостижимым в детстве: уверенный доход, место в исследовательской группе, жильё в кампусе, медицинскую страховку для родителей. Пункт А говорил: «ты можешь уйти после выпуска, как все. Делать что хочешь. Или ничего. Без гарантий».

Шахматы на столе и строки на экране наложились друг на друга.

Клетки потемнели. Фигуры слегка размылись. Голова гудела, как колокол над куполом.

– Я… – голос предал его. – Я не знаю.

– Это и есть цугцванг, – мягко произнёс Марен. – Не на доске. Внутри. Ты чувствуешь, как любое движение ухудшает твою позицию. Но стоять нельзя.

Его никто не торопил. Часы всё так же не тикали. Время словно зависло над залом, как маятник, который кто-то остановил на полдороге.

– Мы можем остановить эксперимент, – сказала ректор. – Ты скажешь «нет», мы завершим партию, не доводя до конца модель. Это тоже будет ценное наблюдение.

Лукас понимал, что ни один из взрослый в этом зале не хочет, чтобы он сказал «нет».

Они были учёные. Им нужен был полный паттерн, завершённая кривая.

Он думал о матери, которая на присланные из Академии деньги купила новые сапоги, впервые за много лет. О том, как отец, молча, без комментариев, прибил к стене их маленькой кухни календарь Академии. О младшей сестре, которая хвасталась соседям: «Лукас теперь будет в телевизоре».

Сказать «нет» значило вернуться в тот мир с пустыми руками. Сказать «да» значило… Он не был уверен, что именно значило. Протокол обещал много.

– Вариант Б, – сказал он.

– Зафиксировано, – отозвался оператор.

Браслет на запястье Лукаса стал очень холодным, как обруч изо льда.

Марен сделал тихий ход. Пешка чёрных продвинулась на одну клетку.

Снаружи, далеко за стенами Башни, в городе, который не знал об этой партии, произошло несколько тысяч небольших событий. Несколько человек подписали документы, не читая. Несколько отказались от возможности подать апелляцию, решив, что «всё равно бесполезно». Несколько подростков закрыли окно с заявкой на грант. Мелочи. Шум.

Протокол улыбнулся своей безликой статистической улыбкой.

Конец партии был ближе, чем казалось.

Лукас уже не видел всей доски. Взгляд цеплялся за отдельные фигуры, как за ступеньки в темноте. Каждое новое предложение Протокола звучало как приговор, даже если речь шла о формальностях вроде подписки на закрытые каналы Академии.

Последний внешний выбор был формально мелким:

участие в экспертном совете по этике.

А – уйти в чистую науку.

Б – войти в совет.

– Это не что-то, что тебя обяжет, – объяснял профессор. – Просто голос. Просто возможность говорить.

– Если у тебя будет голос, – добавила ректор, – ты сможешь влиять на такие системы, как Протокол. Без таких людей они превращаются в чистую машину.

Лукас почувствовал, что смеяться сейчас нельзя. У него и так кружилась голова.

– У меня нет ощущения, что я влиял на что-то, – сказал он. – Я просто… соглашаюсь.

– Это и есть проблема, – спокойно ответил Марен. – Не в том, что ты согласился. В том, что к моменту выбора у тебя уже нет чувства альтернативы.

Лукас посмотрел на доску.

Белый король был в углу, за спиной пешек. Слон стоял красиво, ладья держала линию. Но вся позиция была какой-то задушенной. Ходы были, конечно. Но каждый из них казался плохим.

– Это… – он провёл рукой по лбу. – Это всё?

– Осталось несколько ходов, – сказал Марен. – Последние тихие ходы. Те самые, о которых никто не пишет в газетах.

– Ты можешь встать, – напомнила Элиза. – Никто тебя не держит.

Он попытался представить, как встаёт. Отодвигает стул. Говорит: «Спасибо, мне хватит». Выходит из Башни. Идёт вниз по лестнице, мимо диаграмм, мимо пустых аудиторий.

И не смог.

– Вариант Б, – сказал он тихо.

– Зафиксировано.

В зале стало очень тихо.

Марен некоторое время молча смотрел на доску. Затем взял чёрную пешку и поставил её на одну клетку вперёд.

– Тихий ход, – произнёс он. – h6.

Лукас не понял, кому он это сказал – ему, ректору, оператору или самому себе.

Фигуры не рушились. Никто не объявлял мат. Не было ни фанфар, ни драматического вздоха толпы. Только одна маленькая пешка, которая закрыла последний воздух у его белого короля.

В этот момент он понял, что действительно не видит ни одного хода, который не был бы уступкой.

На экране вспыхнули графики. В одном из слоёв Протокола плотная тёмная зона стала ещё чуть гуще. В разделе «модели поведения бенефициаров» появилась новая кривая.

Где-то далеко в городе женщина в ночную смену подписала дополнительное соглашение о переработках, не читая. Мужчина, собирающийся подать заявление на развод, закрыл документ и решил «ещё потерпеть». Девочка, уже почти нажавшая кнопку «отправить» под заявкой на конкурс, стёрла письмо.

Мелочи. Но если посмотреть с высоты, график лёг как чёрная тень поверх белой сетки города.

Лукас не видел этого. Он видел только доску.

И пустоту вокруг своего короля.

– Всё, – тихо сказал Марен. – Партия… – он остановился, как будто слово застряло. – Закончена.

– Эксперимент завершён, – подтвердил оператор.

Ректор разжала пальцы, всё это время сложенные замком. На лице её не было ни триумфа, ни облегчения.

– Мы сняли достаточно данных, – сказала она. – Закройте канал с городом. Никаких записей о внешнем эффекте.

– Уже, – кивнул оператор. – Внешний шум вписан в фоновые колебания. Ни один показатель не превысил пороги.

Марен смотрел на Лукаса.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Лукас попытался ответить. Рот открылся, но слова не вышли. Он ощутил странную пустоту, как если бы из груди вынули что-то тяжёлое, к чему он привык.

Я больше не делаю ходов сам, подумал он внезапно и ужаснулся этой мысли.

Всё вокруг было прежним. Доска, фигуры, свет ламп. Тот же зал, те же люди. Только внутри что-то сдвинулось, и теперь каждый возможный шаг впереди казался продолжением уже сделанной партии, а не его выбором.

Он резко отодвинул стул.

– Лукас? – насторожился Марен.

– Мне… нужно… – Он поднялся.

Пол под ногами качнулся. Клетки чёрного и белого поплыли, как вода. Фигуры на доске показались огромными, выше людей, тени от них вытянулись до потолка.

– Сядь, – сказала ректор. В голосе не было приказа, только совет. – Медленно. Дыхание…

Он не сел.

Он сделал шаг назад, второй. В груди стало тесно, как в лифте, застрявшем между этажами. Ход? – мысль вспыхнула, нелепая. Это тоже ход? Да. Тогда я предпочту…

Дальше всё смешалось.

Он слышал треск – то ли упала фигура, то ли что-то в нём самом. Чей-то голос сказал «осторожно», кто-то потянулся к нему. В голове было одно слово: цугцванг. Не шахматный, не академический. Личный.

Лучшим ходом было бы не ходить. Но его никто не спрашивал, когда он садился к этой доске.

Позже, в отчётном файле, это назовут «острым вегетативным эпизодом на фоне психоэмоционального напряжения».

Его увезут в клинику. Поставят капельницу. В карточке появится новая строка: «рекомендована ограниченная нагрузка, исключить участие в высокострессовых экспериментах».

Контракт на пять лет останется действительным.

Профессор Марен ещё долго будет сидеть в пустом зале Башни, перед закрытой доской, не прикасаясь ни к одной фигуре. Ректор Гольд выйдет первой, оставив его с диаграммами.

– Мы не превысили пороги, – скажет она на ходу. – Всё в рамках протокола.

– Конечно, – ответит он. – Протокол всегда в рамках самого себя.

Он поднимется, когда в башне окончательно остынет воздух, и пройдёт вдоль стен. На одной из диаграмм остановится. Это будет копия той самой партии, сыгранной когда-то Основателем. Ходы чёрных выделены красным, ход белых ферзём подчеркнут.

На полях будет приписка мелким почерком:

«Повторять с осторожностью. Эффект цугцванга переходит границы доски».

Марен пальцем коснётся этой строки. Потом возьмёт мел и рядом добавит:

«Эксперимент прерван на последнем тихом ходе. Партия не доведена до конца».

Он постоит ещё немного, отбросит мел и выйдет, выключив свет.

Башня Редких Партий погрузится в темноту.

Доска останется стоять в центре зала. Фигуры застынут в той самой позиции, где маленькая чёрная пешка только что сделала тихий шаг. В проводах под столом ещё долго будут дрожать остаточные импульсы недавнего соединения.

Город за стенами Академии уснёт в своём привычном сетевом гуле, не подозревая, что на один вечер оказался для кого-то чужим полем.

Партия будет занесена в закрытый архив. Её разобьют на диаграммы, разнесут по разным базам, спрячут под нейтральными названиями. В описании поставят штамп: «не использовать вне строгих лабораторных условий».

Так они решат.

И только один человек, записывая пометку в личном дневнике, сформулирует это иначе:

«Редкая партия. Нельзя позволить, чтобы кто-то когда-нибудь сыграл её полностью».

Разумеется, кто-то когда-нибудь попытается.

Глава 1. Ход, которого не было в книге

В ее возрасте уже не верят в чудеса, но она всё ещё верила в редкие партии.

Алия сидела над доской, опершись подбородком о кулак, и смотрела не на фигуры, а на пустые клетки вокруг них.

Фигуры уже почти всё сказали.

Белые – её – застряли. Конь на f3, слон на g2, ферзь нервно мечется между d1 и c2 последние три хода. Чёрные пешки подползли так близко, что казалось, ещё немного и они переползут через края доски и рассыплются по столу.

– Твой ход, – напомнил судья.

Его голос был усталым, как лампы под потолком районного Дома культуры. «Центр стратегической подготовки молодёжи», по новой табличке при входе. По старой, выцветшей, – просто «ДК „Юбилейный“».

Зал пах пылью, перегретым пластиком и чем-то жареным из буфета. Ряды складных стульев, несколько столов для зрителей, стенд с логотипом городского отдела Протокола – три пересекающиеся кривые, складывающиеся в аккуратную букву П. Под логотипом слоган: «Мы считаем ходы вперёд». Рядом старый плакат, не снятый только потому, что до него лень дотянуться лестницей: мальчик и девочка над доской, надпись «Шахматы – гимнастика ума».

На табло над доской были всего две строки:

Областной отборочный турнир. Финал.

Белые: Алия Рахманова. Чёрные: М. Гусев.

Чёрные у Гусева были солидные. Как и положено победителю прошлого года: рейтинг, тренер из Центра, подготовка по базам Протокола. Его партия была аккуратной, респектабельной. У Алии – стипендия на школьные обеды. И отец, который сказал: «Сходи, конечно. Вдруг заметят».

Вроде заметили.

Сейчас в небольшом зале было человек сорок. Половина – родители, сидящие ближе к дверям, чтобы успеть на автобус. Пара местных журналистов – телефон на штативе, светящийся круг лампы. Сотрудница районного узла Протокола в сером, с браслетом на запястье посолиднее, чем у остальных. Она время от времени косилась не на доску, а на экран планшета, где по живым данным обновлялась какая-то кривая.

И, конечно, тренеры. Толпа взрослых мужчин в свитерах, рубашках, с разной степенью лысины и разной степенью презрения к чужой подготовке.

Алия их почти не видела. Всё внимание на доске.

Её ладья на е1 казалась сейчас единственной фигурой, которая ещё хочет жить. Всё остальное похоже на «позиционно проиграно, но шансы есть». В голове крутились обрывки из книг:

«Худшее, что может сделать начинающий – это поверить, что позиция ясна».

«Настоящий цугцванг редко выглядит устрашающе. Часто он почти красив».

Это была не та позиция.

– Ну, давай уже, – не выдержал Гусев. – Мы же не в классику играем.

Контроль был быстрый, но не блиц: пятнадцать минут на партию плюс пять секунд за ход. У него на часах ещё было прилично, у неё меньше трёх. Но дело было не в этом.

Алия взяла коня, поставила в центр ладони и не пошевелила.

Если бы это была просто партия, подумала она, я бы сдалась. Или пошла бы в грубую тактику. Сломала бы позицию и посмотрела, кто первый ошибётся. Но это не просто партия. Это билет.

Билет не в Академию, нет. Её туда пока даже никто не звал. Билет на следующий уровень отбора. На столе возле судьи лежала тонкая папка с логотипом Института комбинаторной этики. Та самая, про который в новостях говорили: «мозг Протокола», «главный научный центр», «контур этики решений».

В папке было письмо: победителю регионального турнира предлагалось пройти «расширенную диагностику когнитивного профиля» в дистанционном формате. Это звучало сухо. По сути – шанс, которого никто из их города ещё не получал.

Она перевела взгляд на позицию.

Чёрный король спрятался на g8, прикрытый пешками g и h. Слон b7 смотрит по диагонали на g2, как прожектор. Конь f6 прыгает в голове на g4, h5, e4, как надоедливое насекомое.

Её пешка на d4 вышла вперёд ещё в дебюте – по привычке. Она любила пешку «d». Она любила начинать как Нимцович против Земиша: пешка в центр, конь на f3, c4, g3, слон g2. Ей нравилось, как фигурки раскладываются по полям, будто кто-то аккуратно раскладывает стеклянные камешки на светлом столе.

Только она знала, что там, в знаменитой партии 1923 года, белые сыграли cxd5 на девятом ходу, – естественно, правильно, по учебнику. А Нимцович потом сделал вид, что согласен, а сам построил ту самую позицию, где у белых вроде бы есть ходы, а на самом деле каждый хуже предыдущего.

Цугцванг в середине партии, с уважением писал старый автор в потёртой книге, которую Алия когда-то украла из шахматного кружка.

Сейчас на её доске тоже что-то вроде середины. И что-то вроде цугцванга. Только без гения Нимцовича и без комментариев.

– У тебя две минуты, – напомнил судья.

Алия глубоко вдохнула.

Она не видела комбинации. Совсем. Не было никакого «ферзь бьёт пешку, шах, связка и мат в четыре». Было ощущение, что позиция уже решена, но решение спрятали не в тактике, а в логике.

Она всё-таки убрала ладонь с коня. Пальцы на секунду зависли над пешкой «h».

Тихий ход. Пешка на одну клетку вперёд. Без шаха, без взятия, без угрозы.

В книге про Нимцовича был такой момент: когда кажется, что пора жертвовать ферзя, он тихо переставляет пешку. И комментатор пишет: «Здесь большинство играло бы резко. Нимцович просто спросил позицию: „А что ты сделаешь, если я подожду?“»

А если я подожду? – подумала Алия. Что он сделает?

Она не была Нимцовичем. Она была девочкой из микрорайона «Южный», где шахматный клуб делил помещение с кружком «3D-моделирование для пенсионеров».

Но пешка «h» попросилась вперёд.

– h3, – сказала она и щёлкнула часами.

Судья фыркнул так, что услышал ближайший ряд. Кто-то в зале шепнул: «Что это вообще?». Тренер Гусева потянулся к таблице, готовый фиксировать ничью через десять ходов.

Только Гусев вдруг замер.

Ход был, в общем-то, нестрашный. Профилактика. Снятие конь g4. Так ходят все, когда боятся мата в два.

Но в этой позиции…

В этой позиции ход «h3» закрывал единственную форточку для её короля. Лишнее ослабление, слабость по белым полям, всё как в книжках. Гусев это знал. Он это видел. И именно поэтому он не понимал, почему ему так не нравится любой ход, который он собирался сделать.

Он уставился на доску.

У него было шесть минут. Вполне достаточно, чтобы аккуратно подтянуть фигуры, поменять одну из ладей, забрать эту слабость на h3 в нужный момент и дожать в техническом эндшпиле. Рейтинг, тренер, база Протокола на его стороне. ДК «Юбилейный» и его пахнущий рыбой буфет на её.

Алия в это время смотрела не на доску, а чуть выше. На отражение в стекле часов.

В отражении позиция выглядела иначе. Чёрные фигуры казались чуть тяжелее, чем белые. Как будто привязаны к полю невидимыми нитями. Каждый раз, когда Гусев тянул руку к пешке или коню, нити натягивались, и она почти физически слышала тихий звон.

Если он пойдёт f4 – я бью. Если он пойдёт ферзём, у меня есть Sc5. Если он просто подождёт – у меня тоже есть ход. Но – какой?

Её h3 был не гениален. Он просто сдвинул момент истины на один ход.

Гусев выбрал «по-человечески»: полез вперёд.

– f4, – сказал он. Палец чуть дрогнул. Он щёлкнул часами слишком резко.

На секунду показалось, что весь зал тоже щёлкнул. Несколько голов повернулись к доске, тренеры придвинулись ближе.

Алия не двигалась. Внутри было неожиданно тихо.

Он сделал тот ход, на который я надеялась, подумала она без удивления. Теперь либо я нахожу всё, либо нет.

Она взяла коня. В голове мелькнула картинка из старой книги: позиция из партии Земиш – Нимцович на диаграмме. Под ней подпись: «Белые делают естественный ход, после чего их положение становится объективно проигранным».

Её рука двигалась сама.

– Sc5, – сказала она.

Конь прыгнул на поле, одновременно напав на ферзя и пешку е6. Ничего особенного. Классический прыжок, который стоит в любом учебнике разве что на третьей странице. Если бы не одно «но»: вдруг стало видно, что у чёрных нет нормального хода.

Ферзь под боем, отойти на свободное поле значит оставить провал на е6. Закрыться слоном – попасть под тактику на d5. Прогнать коня пешкой «b» – открыть диагональ, на которой слон g2 врежется в их короля.

Чёрные ходов имели множество. Хороших среди них не было.

– Так… – протянул тренер Гусева так тихо, каким обычно произносят матерное слово, но не до конца.

Сотрудница узла Протокола подняла голову от планшета.

На секунду все увидели то, что видела Алия: как пространство вокруг чёрного короля сжалось. Не до матовой сетки, нет. До странного, почти невидимого цугцванга. Ходы есть, но каждый – уступка.

Гусев сморщился.

– Ладно, – буркнул он. – Ферзь d6.

Это был не худший ход. И, возможно, лучший, если верить компьютеру. Но у Алии не было компьютера. Была партия, которую она когда-то выучила наизусть: там тоже ферзь делал вид, что держит позицию, а потом оказывалось, что держать уже нечего.

Дальше было легче.

Она пошла слоном на h3, засунула ладью на «е», где она наконец почувствовала себя в деле, и, когда всё устаканилось, пожертвовала качество на d5. В той старой партии Нимцович тоже жертвовал качество – ладью за слона, чтобы полностью лишить соперника ходов. Алия не была уверена, что делает всё правильно. Она просто видела ту же сетку над доской.

Через пять ходов белые фигуры стояли не идеально, но стройно. Чёрный король оказался на g7, зажатый собственными пешками. Ферзь Гусева осиротел на фланге. Ладьи не могли найти ни одной открытой линии, не попав под конь.

– Всё, – тихо сказала Алия и, прежде чем могла передумать, толкнула пешку «е» вперёд. – e5+.

Первый и последний шах в партии. В зал он вошёл как крик.

Гусев посмотрел на доску, потом на судью.

Он понимал, что ещё не мат. Что где-то, возможно, есть спасение. Но он чувствовал, как поле вокруг него уже сжалось до такой степени, что каждый следующий ход будет только хуже.

Он снял короля с g7, положил на бок.

– Сдаюсь, – хрипло сказал он.

В зале повисла пауза. Кто-то из родителей пробормотал: «Ну вот…», кто-то захлопал неуверенно, словно проверяя, не рано ли.

Судья потёр переносицу, посмотрел на часы.

– Белые победили, – объявил он. – Рахманова – первое место.

Имя прозвучало чужим. Как будто он назвал кого-то ещё.

Алия ещё несколько секунд смотрела на доску. Позиция была красивая. Не «матч века», не доска для учебника, но что-то в ней было – это лёгкое ощущение, когда фигуры словно сами встали куда надо.

Это не я сыграла, подумала она. Это партия была уже здесь. Мне просто дали её доиграть.

Сотрудница узла Протокола подошла к столику, взяла со стойки папку с логотипом Института, открыла, заглянула внутрь и кивнула:

– Поздравляю, – сказала она. – Вы показали очень интересный профиль решений. Особенно в конце. Вам придёт письмо.

– Спасибо, – сказала Алия, не до конца понимая, за что именно её поздравляют: за ход конём, за цугцванг или за профиль.

Она поднялась.

Руки дрожали чуть-чуть. Но это было приятно: дрожь после прыжка, когда ты всё-таки долетел до второй половины крыши.

Отец махал ей из дальнего ряда. Он был в старой куртке, из кармана торчала упаковка дешёвых сигарет, глаза блестели. Младшая сестра, Каира, вцепилась в спинку стула, подпрыгивая.

– Али! Али, ты видела?! – кричала она. – Он просто… просто сам упал!

Фигура короля действительно лежала не так, как положил её Гусев. Кто-то задел стол, когда толпа сдвинулась, и маленький деревянный король перекатился ближе к краю.

Алия подняла его, поставила обратно. На секунду ей захотелось сделать обратный ход. Взять обратно пешку «h», коня на c5, всё. Посмотреть, как сложилась бы жизнь, если бы она сыграла как все: «h3» не поставила, а сыграла безопасно.

Но шахматы так не работают. И жизнь тоже.

Награждение было быстрым и немного неловким.

Им выдали грамоты – плотная бумага, герб области, подпись начальника отдела спорта, отсканированная с прошлогоднего бланка. Победителям конверты. У Гусева конверт был чуть толще: городской приз, даже за второе. У Алии – тонкий, но тяжёлый: там лежало приглашение на диагностику Института и пластиковая карточка с логотипом Протокола.

– Это что? – спросил отец, когда они уже уходили из зала.

Сотрудница в сером, та самая, догнала их у выхода.

– Талант-карта, – пояснила она. – Статус участника программы «Каркас». Ваши решения сегодня… – она бросила короткий взгляд на планшет, – показали необычные закономерности. Мы хотели бы предложить Алие расширенную работу с нашими модулями.

– Это как? – нахмурился отец. – Как… социальный контракт?

– Нет, – улыбнулась она. Улыбка была отработанной. – Это не обязывает. Пока. Просто дополнительные задания, обучение, онлайн-семинары. Если показатели подтвердятся, мы можем рекомендовать вашу дочь в Институт комбинаторной этики.

Слово «Институт» прозвучало как имя страны, в которую не ездят на автобусе.

Отец кашлянул.

– Это… та Академия, где… – он запнулся, – где Протоколы делают?

– Там исследуют модели, на которых основаны Протоколы, – поправила сотрудница. – И следят, чтобы решения оставались этичными.

Каира фыркнула.

– Ага, – сказала она. – «Этичными». Как когда маме урезали лекарства, потому что «модель показала, что в среднем хватает».

Отец бросил на неё строгий взгляд.

– Каира.

– Простите, – быстро сказала женщина. – Я не занимаюсь зоной здравоохранения. Но если ваша дочь пройдёт диагностику, это может изменить многое. Для вас тоже. – Она посмотрела на Алию, и в её взгляде впервые появилось что-то живое. – Вы сегодня, по сути, построили локальную модель цугцванга. Без грубых ошибок, без риска. Это… редкий профиль.

– Так это всё из-за шахмат, да? – спросил отец. – Не зря, значит.

– Шахматы – это один из инструментов, – кивнула она. – Протоколу важно понимать, как человек принимает решения в условиях неполной информации. Вы… – она снова взглянула на планшет, – вы долго не видели выигрыш, но всё равно не пошли в ничью. И не сдались. Любопытно.

Алия почувствовала, как ей хочется одновременно улыбнуться и спрятаться.

– Это просто партия, – сказала она.

– У нас ничего не бывает «просто партией», – мягко ответила женщина. – Особенно в Институте.

Она протянула визитку. На гладком пластике – то же самое П, три кривые линии. Имя: Наталья Ким. Региональный куратор программы «Каркас».

– Подумайте, – сказала она. – Срок действия приглашения тридцать дней. Диагностика проводится онлайн. Никаких поездок.

Отец спасибо не сказал, только кивнул. Каира закатила глаза. Алия сунула визитку в карман.

У выхода из ДК снег уже почти растаял. Ноябрь в этом году был странный: то серый дождь, то внезапные хлопья, то жара, как в сентябре. Это списывали на климатические сдвиги, на старые ошибки, на всё подряд, но никто уже не пытался исправлять, только адаптировать.

Протокол говорил, что адаптация дешевле.

Дом был на окраине. Девятиэтажка из тех, что в старых документах значились как «типовая серия-87», а в новых как «жилая единица кластерного массива №113». Лифт не работал два года. Соседку из шестой квартиры давно переселили в «центр интеграции пожилых», но её цветы на подоконнике до сих пор кто-то поливал.

По дороге отец молчал. Он вообще говорил мало, особенно после того, как маме урезали лекарства.

– Пап, – не выдержала Каира. – Ну скажи ты хоть что-нибудь. Али сегодня выиграла. Это же… ну, круто же.

Отец остановился, почесал шею под воротником куртки.

– Круто, – сказал он.

Он улыбнулся, и от этой улыбки Алии стало тяжело и светло одновременно.

– Ты молодец, – добавил он. – Я… я горжусь.

Это было важно. Даже важнее визитки, конверта и логотипа Института.

В подъезде пахло тем же, чем всегда: сырой штукатуркой, кошачьей шерстью, чужим варёным супом. На первом этаже, под батареей, спал соседский пёс, который считал себя сторожем. Он лениво поднял голову, увидев их, махнул хвостом.

В квартире было тесно, но тепло. Маленькая кухня, ещё меньшая гостиная, где стояли две диван-кровати. Мамина комната оказалась открыта: она сидела на краю кровати, в халате, волосы собраны на макушке, в руках планшет с каким-то сериалом. На экране кто-то кричал и плакал, но звук был выключен.

– Ну? – спросила она, не досмотрев сцену до конца.

– Выиграла, – сказал отец.

– Знала, – сказала мама.

Она сказала это так спокойно, будто речь шла не о финале турнира, а о том, что Алия вынесла мусор.

– Поздравляю, – добавила она. – Пройдёшь диагностику?

– Не знаю пока, – честно ответила Алия.

– Там, может, и с лекарствами помогут, – сказала Каира, слишком громко.

Мама нахмурилась.

– Не надо, – отрезала она. – Не надо ничего связывать. У них всегда сначала красиво, потом…

Она не договорила. Все трое знали, как бывает «потом». Когда Протокол вдруг решает, что твоя линия лечения «неэффективна» по сравнению с усреднённой. Когда приходит письмо с новой схемой, в которой половины препаратов нет.

– Там Академия, – тихо сказала Алия. – Институт. Они этим всем управляют.

– Управляют, – горько усмехнулась мама. – Только не для таких, как мы.

Отец шумно налил чай.

– Давайте хотя бы один вечер без Протокола, а? – предложил он. – Мы сегодня отмечаем. Али, достань торт.

Торт был куплен по акции в супермаркете. Крем чуть расползся по краю коробки, на этикетке гордо красовалось: «Содержит оптимизированный состав сахаров согласно рекомендации Протокола питания». Каира прочитала вслух и скорчила рожицу.

– Даже торт у нас под Протоколом, – сказала она. – Осталось только сделать шахматы безопасными.

– Шахматы давно безопасные, – заметила мама. – Ты посмотри на Алию. Что опасного в том, чтобы тихо двигать фигурки?

Алия вспомнила, как у Гусева дрогнул палец над пешкой. Как зал на секунду замолчал, когда она поставила коня на c5. Как у неё самой сжалось горло, когда брала качество на d5, понимая, что делает то, чего не показывал тренер.

Опасное в шахматах не фигуры, подумала она. Опасное в том, что ты в какой-то момент веришь, будто это всё только игра. А потом понимаешь, что уже подписал что-то важное, пока двигал пешки.

Она ничего не сказала. Только улыбнулась маме и пошла за тортом.

Ночь, как всегда, наступила не вовремя.

В городе после одиннадцати выключали часть внешнего освещения – экономия. Оставались только дорожные фонари вдоль магистрали и голубоватое свечение рекламных экранов: «Протокол рекомендует», «Новый безопасный кредит», «Выбор без риска».

В их квартире было темно, кроме тусклого света настольной лампы в углу. За столом сидела Алия.

Перед ней доска.

Не та, на которой она играла в ДК. Та стояла где-то у тренера, с деревянными фигурами, тяжёлыми, как обещания. На её столе старая пластиковая доска с лёгкими, как игрушечные, фигурами. Белый ферзь был потерян два года назад, его заменяла пешка от другого набора.

Рядом лежала книга. Потёртая, переплёт давно отслоился от блока, страницы пожелтели. На титуле – «А. Нимцович. Моя система» мелким шрифтом, под ним штамп: «Муниципальное учреждение дополнительного образования „Центр шахматного развития №3“». Этот центр закрылся ещё до того, как Алия пошла в восьмой класс.

Она раскрыла книгу на середине, там, где уже не раз сгибала корешок.

Диаграмма. Под ней текст:

«Редкая партия, сыгранная автором против Земиша. Особенность – возникновение положения цугцванга не в эндшпиле, а в полном миттельшпиле, при наличии всех тяжёлых фигур».

Алия провела пальцем по маленьким чёрным и белым квадратикам.

1.d4 Nf6 2.c4 e6 3.Nf3 b6 4.g3 Bb7 5.Bg2 Be7 6.0-0 0-0 7.Nc3 d5 8.Ne5 c6 9.cxd5 cxd5…

Она никогда не играла эту партию целиком. Но она знала ключевые моменты.

«Ход 14.h3?! – профилактика, которая оборачивается слабостью».

Её сегодняшнее h3 тоже могло стать слабостью. В какой-то другой реальности Гусев, возможно, нашёл бы правильный план, и сейчас над их кухонным столом лежала бы не визитка Института, а только грамота «за участие».

– Странно, да? – тихо сказала она в пустоту. – Ты там жертвуешь качество, я тут жертвую качество. Ты там ведёшь партию к цугцвангу, я тут… пытаюсь.

На последней странице кто-то когда-то карандашом написал: «Шахматы – это способ сделать чужую свободу выбором между плохим и очень плохим». Почерк был подростковый, острый.

Алия улыбнулась.

Снаружи, за окном, проехала ночная маршрутка. На её боку светилась бегущая строка: «Протокол: пробки 2 балла, риски 1 балл, аварийность ниже среднего».

Мир за стеклом был насквозь пронизан оценками, вероятностями, рейтингами. Каждое решение проходило через фильтр. Стоит ли идти на перекрёсток сейчас? Стоит ли спрашивать начальника о перерасчёте зарплаты? Стоит ли иметь второго ребёнка?

Протокол показывал рекомендованные ходы. Большинство следовало.

Алия вдруг ясно увидела: Институт, куда её зовут, – это место, где сидят люди вроде Нимцовича. Только партии у них не из тридцати ходов, а из тысяч. Фигуры – не конь и слон, а города, отрасли, целые поколения. Они строят такие позиционные партии, где целый класс оказывается в цугцванге. Ходы есть, но каждый в минус.

Мысль была пугающей и странно манящей.

Если я не пойду туда, – подумала она, – кто-то другой пойдёт. Кто-нибудь вроде тренера Гусева. Или той женщины в сером с планшетом. Они будут считать, что всё это «всего лишь партии». Они умеют выигрывать. Но умеют ли они останавливать?

Она поставила белого короля в центр доски, окружила его фигурами, как крепостью.

В книге говорилось: «Идеальный цугцванг – когда даже лучший ход ухудшает положение». Про жизнь там ничего не было. Про то, как выглядит идеальный цугцванг для человека, который живёт в девятиэтажке без лифта, ест торт по акции и играет в шахматы вместо того, чтобы подрабатывать по вечерам, – тоже.

– Может, это и есть мой шанс, – сказала она шёпотом. – Если уж кто-то будет выстраивать эти партии, пусть хотя бы я буду видеть, где там тихий ход, который ещё оставляет кусочек свободы.

Ответа не последовало. Только на кухне щёлкнул старый холодильник.

На столе рядом с книгой лежала визитка Натальи Ким. На обратной стороне мелким шрифтом: «Доступ к диагностике через личный кабинет Протокола. Выбор можно изменить в любой момент до завершения процедуры».

Алия взяла телефон, включила экран.

На заставке стандартный интерфейс: «Индекс благополучия семьи: 4,2/10. Индекс риска: 6,1/10. Рекомендации: стабилизировать». Внизу новая иконка: «Программа „Каркас“. Доступно новое задание».

Она кликнула. На экране появилась та самая диаграмма, которую она представляла по партиям. Только здесь вместо фигур были столбцы: «академическая успешность», «устойчивость к стрессу», «склонность к риску», «готовность к долгосрочным обязательствам».

Под ними – надпись: «Шаг 1. Пройди тестовую партию».

– Конечно, – сказала она. – С чего же ещё начать.

Она выключила телефон и отложила его в сторону.

– Завтра, – решила Алия. – Завтра поставим первую пешку.

Она снова посмотрела на книгу Нимцовича.

Партия против Земиша заканчивалась там, где белые уже не могли сделать ни одного хода без потери. Там, в комментарии, автор писал: «Иногда лучший ход – это признать поражение и сдаться». Это была честная, взрослая мысль.

Она вдруг ощутила странное головокружение, словно на секунду посмотрела не на свою доску, а на чью-то чужую. На миг перед глазами вспыхнула картинка, которой не могло быть: высокий зал, круглая башня, другая доска, другой парень, опускающий белую пешку на d4.

Имя само всплыло в голове, чужое, не её:

Лукас.

Алия моргнула, картинка исчезла. Она не знала ни одного Лукаса, никогда не была в башнях и высоких залах. Списала всё на усталость и недосып, но где-то в глубине осталось ощущение, что это было не просто воображение, а чья-то чужая память, ненадолго зацепившаяся за её мысли.

Алия взяла карандаш и на полях своей книги дописала под старой чужой фразой:

«Шахматы – это способ иногда найти ход, которого нет в книге».

Потом закрыла книгу, погасила лампу и легла спать.

За стеной кто-то включил телевизор на полную, громко смеялся над старым шоу. В окне напротив горел синий прямоугольник: сосед заполнял заявку на кредит. Внизу орал кот.

Город жил своей небольшой, но очень сложной партией.

Протокол считал ходы вперёд.

Где-то далеко, за сотни километров отсюда, под куполом Академии комбинаторной этики, мигали другие экраны. Там рисовались диаграммы, подобные её шахматным. Там, в закрытых файлах, уже лежали отчёты о «редких партиях» и пометки: «повторять с осторожностью». Там кто-то когда-то написал: «Нельзя позволить, чтобы эта модель была развернута полностью».

Но об этом она узнает позже.

Пока что существовали только доска, визитка и слово, которое ей очень нравилось: цугцванг. Не приговор, не диагноз. Просто слово. Ход, с которого она начнёт свою собственную, ещё не записанную в книге партию.

Глава 2. Тестовая партия

Утро началось с уведомления.

Телефон пискнул в половине восьмого, как будто у него тоже была своя повестка дня, независимая от школьного расписания и человеческого сна. Алия наощупь нашарила аппарат под подушкой, моргнула в яркий экран.

На заставке вспыхнул знакомый интерфейс Протокола:

«Программа „Каркас“. Доступен новый этап диагностики.

Рекомендуемое время прохождения: сегодня.

Ориентировочная длительность: 42–60 минут.

Можно прервать в любой момент»

Под этим две стандартные кнопки: «Отложить» и «Начать».

Она некоторое время просто смотрела на них.

Палец тянуло нажать «отложить» по чисто рефлекторным причинам: любая вещь, которая может подождать, должна подождать хотя бы до завтра. Особенно если она касается будущего длиной больше, чем пара домашек по физике.

С кухни доносился стук посуды. Отец уже встал. Слышно было, как он ворчит на чайник, тот снова не включился с первого раза. В ванной плескалась вода – Каира: умывается как будто собирается на свидание, а не в школу, куда ходят одни и те же лица уже десятый год подряд.

Алия перевела взгляд обратно на экран.

Внизу мелким шрифтом было приписано:

«Решение о начале диагностики можно изменить в дальнейшем.

Отказ не повлияет на уже полученные льготы»

В этом предложении было много успокаивающих слов: «изменить», «отказ», «не повлияет». Они лежали как белые пешки в начале партии: формально всё ещё на месте, никого не трогают. Но достаточно сделать один ход и положение уже другое.

Она вздохнула.

– Ладно, – сказала она ни телефону, ни Протоколу, ни самой себе. – Играем.

И нажала «Начать».

Первая часть была скучной.

Стандартные опросники: «предпочитаете работать в группе или в одиночку», «часто ли вы чувствуете, что у вас мало времени», «готовы ли вы брать на себя ответственность за решения, последствия которых не до конца можете предсказать». Шкала от одного до десяти, кружочки, ползунки.

На вопросы про ответственность и непредсказуемость она долго смотрела, прежде чем тыкнуть пальцем.

Готова? – да. Последствия не до конца ясны? – всегда. Мир вообще состоял из непредсказуемых последствий чужих решений.

– Али, ты не опоздаешь? – крикнул отец из кухни.

– У нас первая физкультура, – крикнула в ответ Каира. – Можно опоздать. Никто не заметит.

Алия откликнулась только спустя несколько секунд:

– Успею. У меня диагностика.

Слово «диагностика» ещё не улеглось в их семье. Мама при нём чуть напрягалась, отец делал вид, что не слышит, Каира сразу начинала шутить. Протокол и так проникал в дом через индексы, счета, льготы. Открыть перед ним дверь ещё и «добровольно» казалось риском.

Но торт вчера они ели именно потому, что Протокол распределил субсидию на продукты.

И лекарства маме, даже в урезанном виде, прописывали по его схемам.

И работа отца зависела от того, как алгоритм оценит его маршруты.

Если уж жить на клетчатой доске, почему бы не посмотреть, кто расставляет фигуры.

Экран сменился.

«Часть 2. Модели решений в игровом контексте»

Появилась доска.

Не красивая трёхмерная, не голограмма, как в рекламных роликах Академии, а обычная, двумерная, но очень чёткая. Чёрные и белые клетки, фигуры в условных значках. Под доской надпись:

«Позиция 1. Белые делают ход.

Опишите, пожалуйста, как вы видите положение. Не ищите „правильный ответ“. Нас интересует ход ваших мыслей»

Позиция была знакомой.

Король белых на g1, пешки c4 и d5, конь e4, слон g2, ладьи на a1 и f1. У чёрных – король g8, ферзь d8, слон c8, конь f6, пешки на a7, b7, c7, d6, e5, g7, h7. Нечто из лекций по «изолированным пешкам», если память не подводит.

Алия наклонила голову.

– Ну здравствуй, – сказала она доске. – Давно не виделись.

Она видела такие позиции в старых задачниках, только там под ними были подписи: «У белых лучший план – провести пешку вперед» или «Внимание: позиционный цугцванг». Здесь подписи не было.

Внизу мигал курсор.

«Как вы видите положение…»

Она вздохнула и начала печатать:

«У белых пространство, у чёрных фигуры компактнее. Пешка на d5 даёт мне центр, но может стать целью. Конь на e4 стоит красиво, но его легко прогнать f5. Если дать чёрным время, они выровняются. Думаю про e4-e5, чтобы закрепить d5 и открыть диагональ слона…»

Пока печатала, чувствовала, как уходит привычное тревожное «надо найти лучший ход». Здесь будто бы и правда важно было не найти, а увидеть.

Экран не поправлял её, не говорил «неверно». Просто мигнул:

«Спасибо. Позиция 1 зафиксирована.»

Следующая диаграмма была сложнее.

Эндшпиль: король, ладья и пешка у белых против короля и ладьи у чёрных. Пехота белых уже дошла до седьмой горизонтали, но черная ладья стоит сзади, а чёрный король близко. Классика рубрики «выигрыш/ничья?» из книг Марка Дворецкого, если верить тренеру.

«Позиция 2. Белые делают ход.

Есть ли у вас план? Если да, описать словами. Если нет – напишите, что вы чувствуете, глядя на эту позицию»

«Чувствуете»…

Она почувствовала лёгкую злость. Это были те самые позиции, где всё решает один неточный шаг, и потом на трёх страницах разбирают, как нужно было отрезать короля, «оттеснить» ладью и не попасть в вечный шах.

Она напечатала:

«Чувствую усталость. Такие позиции не похожи на жизнь. В жизни, если ты дошёл пешкой до седьмой, тебе или дают ферзя, или отбирают доску. Но если играть по книжке, здесь есть выигрыш. Нужно найти манёвр ладьёй, чтобы загнать короля под шахи. План вижу, но боюсь его описывать без доски под рукой. В целом ощущение, что ходы ещё есть, но мало».

Она нажала «отправить».

Экран снова мигнул. В углу маленьким серым шрифтом появилась строка:

«Субъективная оценка вариантов: 2–3 хода»

Алия сжала губы.

– Подглядываете, да? – пробормотала она.

За сотни километров от этой кухни, за бетонными стенами, стеклянными галереями и железными лестницами Академии комбинаторной этики в это время тоже кто-то смотрел на её позиции.

Марен сидел в своём кабинете, заваленном не книгами, а терминалами. Бумажных книг в Институте было мало, их держали для вида в общих залах, как музейные экспонаты. Рабочие материалы давно жили в сетях.

На одном экране шел поток цифр: очередное обновление индекса социальных рисков в прибрежных регионах. На другом диаграмма из Башни: та самая, где маленькая чёрная пешка h6 делала тихий шаг. На третьем список: «Каркас – новые участники. Профиль: high-rare choices».

Он щёлкнул по строке: «Рахманова Алия, 17, Ю113-4».

Открылось окно с шахматной диаграммой.

– А, – сказал он вслух, хотя в комнате никого не было. – Начали.

Рядом с диаграммой шёл текстовый лог:

«Позиция 1: описание принято. Кол-во упомянутых стратегий: 3.

Позиция 2: описание эмоционального фона. Признание неуверенности.

Субъективная оценка вариантов: 2–3»

Марен слегка улыбнулся.

– Честность, – пробормотал он. – Редкий ресурс.

На соседнем экране всплыла короткая заметка от Натальи Ким:

«Это та девочка с турнира, про которую я говорила. Обрати, пожалуйста, внимание. В финале построила интересный локальный цугцванг. Есть шанс на редкую комбинацию „снизу“»

Марен проследил пальцем по линии диаграммы: по данным «Каркаса» у Алии были средние показатели по устойчивости, чуть выше средних по гибкости мышления, но самое странное – «нестандартное распределение оценки выбора». Она, по их словам, то переоценивала альтернативы там, где их почти не было, то находила «промежуточные» решения там, где большинство видели лишь два исхода.

Он перевёл взгляд на доску.

Позиции, которые сейчас показывали ей, были привычными: учебные, из баз. Но сам тест был не учебником. Он был попыткой измерить то, что нельзя измерить рейтингом.

– Вопрос не в том, насколько хорошо она играет, – тихо сказал он, повернувшись к окну Башни. – Вопрос в том, как она видит момент, когда ходы становятся плохими.

Он переключился на режим наблюдения.

На экране появилась кухня. Камера была не настоящая – синтезированная аватарка на основе метаданных: план квартиры, примерное освещение, углы обзора. Лицо Алии не было прорисовано чётко – эскиз, лишь бы понимать движения. Протокол соблюдал свои же правила: никакого прямого слежения без отдельного разрешения.

Но было видно, как она сидит, поджав ноги на стуле, как кладёт пальцы на щёку, как иногда смотрит не на экран, а в сторону, будто туда, где могла бы стоять реальная доска.

– Давай, – сказал Марен экрану. – Покажи, как ты видишь мир.

Третья позиция была странной.

Не классическая партия, не эндшпиль из учебника, а почти этюд.

Белые: король на h1, слон на g2, пешки на h2 и g3. Чёрные: король на g4, пешка на h5. Ход белых.

Алия прищурилась.

Она знала этот этюд. Когда-то тренер показывал его как «пример вечного цугцванга короля». Если белые играют неаккуратно, чёрный король прорывается и съедает всё. Если точно – чёрный король оказывается в положении, где любой ход ведёт к проигрышу, и ему приходится «пройти через центр» под шахами.

Под доской было написано:

«Позиция 3. Найдите ход, который удерживает ничью.

Если знаете ответ – опишите словами, почему он работает.

Если не знаете – попытайтесь придумать ход, а потом оцените уверенность по шкале от 1 до 10»

Она усмехнулась.

– g4+, – сказала она вслух.

Ход, который тренер называл «плевком в лицо игроку на победу». Вместо того чтобы защищаться, белые сами бросают пешку вперёд с шахом. Чёрный король обязан бить. И оказывается не там, где хотел.

Она напечатала:

«g4+. Если король бьёт, у него кончатся шахи, и слон с пешкой построят барьер. Если король не бьёт, он подводит себя под связку. Это ход, который „отдаёт“ пешку, но забирает свободу»

Внизу молча мелькнуло:

«Ответ совпадает с эталонным. Уверенность: 9/10 (по косвенным признакам)»

Она хмыкнула.

– Девять, потому что всегда может оказаться, что автор вставил подвох, – сказала она. – Но здесь вряд ли.

Следующие несколько задач были менее прозрачными.

Они сменяли друг друга, как кадры из чужих партий: атаки на короля, попытки удержать равный эндшпиль, странные позиции, где у одной стороны было больше материала, но хуже координация.

Были и вопросы не про ходы, а про…

«Сколько сейчас, по вашему ощущению, у вас вариантов?»

Иногда она честно писала: «Много, больше пяти». Иногда признавалась: «Два, может три. Остальное не вижу». В одном месте вдруг поймала себя на мысли, что написала: «Один. Я не вижу других; если они есть, мне не хватит времени их рассмотреть».

Экран терпеливо принимал её тексты. В углу тихо считались проценты.

В какой-то момент интерфейс изменилась.

Шахматная доска уменьшилась, освободив место для дополнительного поля. Там появилась фраза:

«Представьте, что вместо фигур люди. Вместо турнирной партии город.

Фигура „пешка“ – это человек с доходом ниже медианного, с ограниченным доступом к образованию.

Фигура „слон“ – человек с высоким уровнем влияния (политик, эксперт, крупный руководитель).

Фигура „конь“ – человек с нестандартным влиянием (художник, активист, харизматичный лидер мнений).

Тот же рисунок поля.

Субъективно: кому сейчас легче уйти из-под удара? А кому – сложнее?»

Алия перечитала текст дважды.

– Хм, – сказала она.

В выбранной позиции у белых пешки стояли далеко вперёд, на одном фланге, слон корчился, пытаясь их поддержать, но был отрезан, конь чёрных прыгал вокруг них, создавая вилки.

Она печатала медленнее, чем обычно:

«Легче всего уйти подальше тем, у кого больше пространств вокруг – в нашем случае, „слонам“. Условному политику достаточно сделать один непопулярный ход, и он окажется в новой позиции, но с тем же влиянием. Пешки уже задвинуты вперёд – у них почти нет безопасных полей, куда отступать. Конь может уйти странным „углом“, но если поле вокруг меняется по чужим правилам, он тоже рано или поздно попадёт под удары.

Сложнее всего тем, кто уже вложился в продвижение. Пешке по-настоящему трудно повернуть назад».

Она остановилась, перечитала написанное.

– Зачем я всё это пишу, – пробормотала она себе под нос. – Вы же всё равно переведёте это в цифры.

Экран, разумеется, не ответил. В углу лишь появилась новая строчка:

«Наличие системных метафор: да.

Использование социальной аналогии: да.

Эмоциональный фон ответа: повышенное напряжение»

В кабинете Марена загорелся жёлтым небольшой индикатор: «Каркас: участник R-113-4 использует системную аналогию. Нажмите для включения прямой связи»

Он задумался.

Прямая связь на этом этапе была скорее исключением, чем правилом. Обычно «Каркас» работал асинхронно: участник проходил тесты, данные складывались в модели, потом, если профиль совпадал с нужным, с ним связывался куратор. Влезать в сам тест – значит вмешиваться в чистоту измерений.

«Но чистота – это для лабораторий, а у нас давно уже поле, а не лаборатория», – устало подумал он.

Он всё-таки нажал.

На экране рядом с диаграммой появилось окно чата. Простое, без украшений.

«Здравствуйте, Алия. Это Академия комбинаторной этики.

Вы не против, если один из преподавателей задаст вам пару уточняющих вопросов по ходу диагностики?»

Он специально не подписался по имени. Не потому, что хотел быть «таинственным», а потому, что не знал, будет ли продолжать работать с этой девочкой лично. Привык к тому, что система сама распределяет участников по кураторам.

Ответ пришёл почти сразу:

«Здравствуйте.

Против, наверное, должна быть, но мне самой интересно, что вы вообще во мне нашли»

Потом, будто спохватившись, она дописала:

«Не против.

Пока».

Марен слегка улыбнулся.

«Вы не обязаны отвечать на все вопросы, можете в любой момент отключить чат,

диагностика не прервётся. Вы написали, что такие эндшпили „не похожи на жизнь“.

Какой эндшпиль был бы похож?»

Он даже не ожидал, что она ответит быстро.

Но по экрану тут же побежали буквы:

«Где даже если у тебя ферзь против ладьи, никто не отбирает доску за то, что время вышло. Или где можно не сдавать партию, если прыгнуть со стола.

(Если серьёзно, то жизнь больше похожа на партию, где некоторые ходы за тебя делает кто-то другой. Ты только подправляешь)»

Он ощутимо почувствовал, как в голове щёлкнуло: новая метка, новый угол.

«Вы бы предпочли, чтобы за вас никто не делал ходов?» – набрал он.

Ответ был короткий:

«Хотела бы, чтобы они хотя бы не делали ходы, не показывая доску»

Марен посмотрел на окно Башни.

Там, за камнем, стеклом и металлом, действительно стояло много досок, скрытых от тех, чьи фигуры на них двигали. Протокол был одной из таких досок. Не единственной, не абсолютной, но самой большой.

«Мы в Академии тоже этим недовольны, честно говоря», – написал он, нарушая, возможно, десяток внутренних регламентов.

Ответа не последовало несколько секунд. Потом появилось:

«Вы точно из Академии?»

«Кандидатов с улицы у нас в чат не пустили бы», – ответил он.

«Тогда вы необычный преподаватель»

«Не уверен, что это комплимент», – написал он. – «Продолжим тест?»

«Продолжим. Тут следующая позиция. Похоже на ловушку»

«Любая позиция, где вы чувствуете ловушку, уже лучше, чем та, где вы её не чувствуете», – ответил он.

Он отключил прямую линию, чтобы не стоять над душой.

Часть с задачами закончилась через сорок семь минут.

Алия откинулась на спинку стула, размяла пальцы. Голова была тяжёлой, как после пяти подряд туров. Но не неприятно, скорее, как после долгой прогулки в мороз: нос чуть щиплет, а внутри чисто.

Экран перелистнулся на новый раздел.

«Часть 3. Модели выбора в социальных сценариях»

Тут началось самое странное.

Сначала всё выглядело привычно: текстовые кейсы.

«Вы работаете в исследовательской группе. Руководитель просит вас подписать отчёт, в котором слегка искажены данные. Что вы делаете?» – варианты от «подписываю, не обращая внимания» до «сообщаю в независимую комиссию».

Потом сценарии стали менее буквальными.

«Вы – слон, контролирующий большую диагональ.

Ваша диагональ – это цепочка решений, которые влияют на тысячи людей.

Вы видите, что один из полей на диагонали уже „заражён“ ошибкой.

Если вы продолжите двигаться, ошибка распространится.

Если вы остановитесь, ваше место займёт другой слон.

Если вы уйдёте на другую диагональ, вы потеряете влияние.

Что вы делаете?»

Алия некоторое время сидела над этим, не зная, смеяться или злиться.

Она напечатала:

«Сначала пытаюсь понять, кто заразил поле ошибкой и зачем.

Если это случайность – могу рискнуть и „почистить“ по пути, не допуская повторения.

Если это система – уходить на другую диагональ бессмысленно, потому что за ней та же система.

В „идеальной“ модели ответ: остаюсь, но сообщаю наверх.

В реальной – очень зависит от того, есть ли у слона квартира в ипотеку»

Она стерла последнее предложение. Потом вернула его. Оставила.

Её телефон коротко вибрировал.

«Фиксация: склонность к выявлению источника ошибки, осознание структурных ограничений.

Наличие иронии: да»

Отдельная галочка за иронию? – подумала она. Серьёзно?

Вскоре сценарии и шахматы начали смешиваться плотнее.

«Позиция 7. Вы – пешка на четвёртой горизонтали.

У вас есть ход вперёд или взятие по диагонали. Ход вперёд – это безопасная стагнация (сохранение текущего уровня, минимизация рисков). Взятие – это повышение/переезд/новый круг общения, но с риском потерять поддержку сзади.

Какой ход вы считаете „правильным“? Какой делаете обычно? Каким ходом вы бы хотели научиться играть?»

Алия какое-то время просто смотрела на вопросы.

«Правильного хода нет, – написала она. – „Правильный“ ход определяется тем, кто комментирует партию через год. Обычно я иду вперёд, потому что взятие по диагонали часто недоступно: кого-то уже сняли с доски до меня. Хотела бы научиться играть взятием там, где это не выглядит самоуничтожением. Но самое важное понимать, кто поставил фигуры так, что у меня выбор только между „ничего“ и „рискнуть всем“»

В углу интерфейса что-то пересчиталось.

Индикатор «уровень вовлечённости» поднялся с 0,67 до 0,82.

Когда тест наконец закончился, экран на секунду погас.

Потом на белом фоне появились строки:

«Спасибо, Алия.

Диагностика завершена. Предварительные результаты доступны в вашем кабинете.

Рекомендуем сделать перерыв не менее 30 минут, прежде чем принимать решения на основании полученной информации».

Ни тебе оценок, ни привычных «вы набрали 88 из 100».

Протокол не ставил ей «оценку» – по крайней мере, не показывал её.

Тем не менее, внизу появилась неприметная, но важная надпись:

«На основании вашего профиля мы можем рекомендовать вам пройти следующий этап отбора в Институт комбинаторной этики.

Формат: дистанционный подкурс „Игровые модели решений“.

Продолжительность: 6 недель (2 академических часа в неделю).

Статус: добровольно.

Вероятность последующего приглашения в Институт при успешном прохождении: 17–23%»

Алия вслух рассмеялась.

– 17–23, – повторила она. – Даже здесь вы не можете сказать просто «есть шанс».

За дверью послышался шорох.

– Ты чего там смеёшься? – сунула голову Каира. – Ну как? Протокол нашёл в тебе что-то, кроме шахмат?

– Протокол нашёл во мне пешку с чувством юмора, – ответила Алия. – Рекомендует подкурс.

Она повернула экран так, чтобы сестра тоже могла увидеть.

– Институт комбинаторной этики, – прочитала Каира. – „Игровые модели решений“. Звучит как «как делать ход, чтобы потом не жалеть».

– Или как «как делать ход, чтобы жалеть правильно», – ответила Алия.

– Поедешь? – спросила Каира. Потом поправилась: – То есть… ну, не поедешь, это же онлайн. Но всё равно.

Алия задумалась.

В голове всплыли лица: мама с выключенным звуком сериала, отец с календарём Академии на кухне, Наталья Ким с планшетом, неизвестный преподаватель в чате. И доска – не та, которую можно потрогать, а огромная, на которой Протокол расставляет пешки целых районов.

– Попробую, – сказала она. – Это же только подкурс. Всегда можно бросить, если совсем… – она поискала слово, – неэтично.

– Ты никогда ничего не бросаешь, – заметила Каира. – Даже эти твоих слонов с диагоналями.

– Слонов бросать нельзя, – серьёзно сказала Алия. – Они обидятся.

Каира закатила глаза и ушла, бормоча что-то про «шахматных психов».

Алия осталась одна.

Она снова взглянула на экран. Под приглашением было ещё несколько ссылок:

«Подробный отчёт по диагностике»

«Согласие/отказ от участия в подкурсе»

«Рекомендации по „безопасным“ видам активности» – эта строка её насторожила.

Она кликнула на отчёт.

Там было много слов.

«Склонность к поиску нестандартных ходов в условиях ограничения ресурса: повышенная. Чувствительность к моменту сужения поля выбора: выше средней. Толерантность к неопределённости: высокая. Готовность брать ответственность за решения в отсутствии полной информации: высокая, с риском переутомления. Уровень доверия к системным игрокам (институтам): низкий. Способность использовать метафоры для описания сложных структур: высокая»

Внизу, отдельным абзацем, было что-то, чего она не ожидала:

«Особенность профиля: способность видеть „невидимые“ ходы – ходы, которые большинством игроков не рассматриваются как допустимые, но формально не нарушают правил.

Рекомендуется:

– в рамках обучения – развивать умение находить такие ходы для расширения пространства свободы;

– в рамках общественных решений – соблюдать осторожность при применении подобных ходов к реальным людям»

Алия какое-то время просто сидела, уставившись в это «расширение пространства свободы».

– Иначе говоря, ты, Протокол, – сказала она медленно, – считаешь, что я умею искать лазейки?

Экран не ответил, но ей почему-то показалось, что где-то там, в глубине серверов, что-то согласно кивнуло.

В это время в Академии комбинаторной этики несколько человек собирались в небольшом зале для совещаний.

Ординарное утреннее собрание отдела по экспериментальным моделям.

На стене большой экран с картой страны, разделённой на кластеры. Каждый кластер подсвечен своим цветом в зависимости от «индекса стабильности». В правом углу логотип Института: два пересекающихся кольца и стиллизованная доска с диагональю.

За столом пятеро.

Ректор Элиза Гольд, собранная и сухая, как всегда.

Наталья Ким, с планшетом и усталыми глазами: сегодняшнюю ночь она провела, мониторя показатели по «Каркасу». Пара аналитиков, для которых люди были в первую очередь точками на графиках. И Марен, который на графики смотрел, как на текст, пытаясь прочитать между строк.

– По повестке у нас три пункта, – начала Элиза. – Отклонения в 113-м кластере, новое исследование по среднесрочным обязательствам, и… – она чуть улыбнулась, – очередное «интересное наблюдение» от отдела «Каркас».

Наталья кивнула.

– Это как раз 113-й кластер, – сказала она. – Отклонения там небольшие, в пределах нормы. Но вчерашний турнир в „Юбилейном“ дал нам интересную кривую по одному из участников.

Она вывела на экран диаграмму.

График был мелкий, но читаемый: по оси X шли номера ходов и сценариев, по оси Y – некие «индексы субъективной свободы».

У большинства участников эти линии выглядели обычно: плавные спады и подъёмы, кривая в районе 0,5–0,7. У Алии линия то резко поднималась, то обрывалась, как сердечный ритм у человека, который то разгоняется, то тормозит.

– Что это? – спросил один из аналитиков.

– Это девочка, выигравшая финал, – сказала Наталья. – Шахматный рейтинг у неё средний, но профиль решений… необычный. Особенность – она чувствует момент сужения поля, ещё до того, как объективно остаётся мало ходов. И при этом не сдаётся. Ищет «невидимые» ходы.

– Нам нужна ещё одна пациентка для чистых экспериментов? – сухо спросил аналитик.

– Нам нужен человек, который понимает, что такое цугцванг не только на доске, – вмешался Марен. – И который не будет считать, что каждая ловушка – это божий промысел или воля Протокола.

Элиза посмотрела на него.

– Вы хотите предложить ей место в подкурсе? – уточнила она.

– „Каркас“ уже предложил, – ответила Наталья. – Она согласилась. – Она коснулась экрана, и в углу появилось подтверждение: «Рахманова А. – статус: записана на курс „Игровые модели решений“».

– Хорошо, – сказала Элиза. – Пусть проходит. Но… – она чуть прищурилась, – никаких повторов полного паттерна.

Она не произнесла слово «Башня», но все его услышали.

– Даже в миниатюре, – добавила она. – Эффект слишком непредсказуем. Мы всё ещё расхлёбываем последствия прошлого.

Марен молча кивнул.

Ему не нужно было напоминать. Ночь в Башне, Лукас, маленькая пешка h6 – всё это было ближе, чем им хотелось.

– Я не собираюсь просить её сыграть ту же партию, – сказал он. – Наоборот. Мне интересно, сможет ли кто-то, кто чувствует цугцванг, придумать ход, которого у нас не было.

– Магия, – пробормотал аналитик в углу, из тех, кто ненавидел это слово.

– Не магия, – отрезал Марен. – Поле. Мы слишком долго думали, что можем сжимать его без ответного хода. Нам нужен человек, который… – он поискал слово, – …умеет расширять.

Элиза посмотрела на карту страны.

Кластер 113 светился тускло-жёлтым. Средняя стабильность, средние риски. На его фоне города, в которых уже давно работали модели Академии, казались разными оттенками зелёного и красного.

– Только не забывайте, – сказала она, – что любая свобода, которую вы подарите одному, должна вписаться в систему. Иначе мы получим не расширение, а разрыв.

– Разрыв иногда лучше, чем цугцванг, – тихо заметил Марен.

Его никто не поправил. Но и никто не согласился.

Дома Алия тем временем достала с полки свою пластиковую доску.

Она всегда так делала, когда в голове было слишком много теории и слишком мало конкретных ходов.

Расставила фигуры.

Не начальную позицию, а ту, из старой партии, на которой Нимцович, уже накопив позиционное давление, сделал тихий ход пешкой. Она выучила эту позицию до дыр: пешки белых на королевском фланге, фигуры чёрных зажаты, ферзи всё ещё на доске, но уже почти не играют.

Она посмотрела на фигуры.

– Ладно, – сказала она. – Пусть пока вы будете Академией, а я белыми.

Она взяла белую пешку.

В партии Нимцович ходил «h6» за чёрных, доводя белых до удушья. Она решила сделать наоборот. Провести эксперимент.

Пешка «h» двинулась вперёд, но теперь уже за белых.

– h4, – сказала она. – Тихий ход.

Короля она оставила в центре.

За окном фонарь мигнул. На секунду стало темнее. Потом снова загорелся.

Случайность. Странный синхрон.

Алия усмехнулась.

– Посмотрим, – сказала она доске. – Кто первый окажется без ходов.

Она не знала, что в это же время, в кабинете под высоким куполом, другой человек смотрит на диаграммы и думает примерно о том же.

Мир ещё не знал, что скоро у него появится новая партия. Редкая. Опасная. Построенная не только по лучшим книгам по дебютам, но и по той части жизни, которую книги обычно называют одним словом: «обстоятельства».

И что в этой партии одна из пешек вдруг, на своей четвёртой горизонтали, решит, что не обязана идти только вперёд.

Глава 3. Виртуальный кампус

Первое занятие началось с того же экрана, на котором вчера закончилась диагностика.

Телефон пискнул не так рано, как в прошлый раз – уже после школы. Алия приехала домой, переоделась, поела что-то на скорую руку – суп из пакета и бутерброд с тем самым «оптимизированным» тортом – и только тогда кликнула на уведомление:

«Подкурс „Игровые модели решений“.

Занятие 1 из 12.

Формат: онлайн-семинар + практическая сессия.

Рекомендуемое время подключения: в течение 10 минут»

Рядом мигала кнопка «Войти в виртуальный кампус».

– Ну, пошли знакомиться, – сказала она телефону.

Экран потемнел. На мгновение показалось, что батарейка решила умереть именно сейчас. Потом на чёрном фоне проступили тонкие белые линии, складываясь… в план здания.

Сначала Алия решила, что это просто логотип. Потом поняла, что линии продолжают рисоваться. Появились внутренние дворики, лестницы, галереи. В центре круглая башня, исполосованная диаграммами. По краям прямоугольные корпуса. Всё это было сверху, как шахматная диаграмма, только вместо букв по горизонтали слова:

ФАКУЛЬТЕТ ИГРОВЫХ МОДЕЛЕЙ

ФАКУЛЬТЕТ СОЦИАЛЬНЫХ СТРУКТУР

ФАКУЛЬТЕТ ЭТИКИ И ПРАВА

И отдельно, чуть в стороне, серым, как выключенный элемент:

БАШНЯ РЕДКИХ ПАРТИЙ.

Она провела пальцем по экрану. Карта среагировала, плавно приблизилась. Теперь можно было рассмотреть крошечные подписи к корпусам: «Лаборатория предсказательных полей», «Архив протоколов», «Зал живых моделей».

– Красиво, черти, – пробормотала Алия. – Даже в интерфейсе у вас кампус, а у нас «Юбилейный».

На карте загорелась точка. Маленькая синяя пешка в районе Факультета игровых моделей.

«Ваше занятие проходит здесь.

Нажмите, чтобы войти»

Она нажала.

Комната семинара была условной – как всё в виртуальном кампусе.

На экране появилась доска – уже трёхмерная, с приглушёнными цветами. Вокруг шесть маленьких окон с аватарками: пять чужих и одна её. Протокол по умолчанию не включал камеры, если участник не просил. Вместо лиц были наброски: силуэт, очертания плеч, иногда очки или хвост волос. У каждого подпись.

«R-113-4 / ALIA»

«N-02-1 / LEON»

«C-45-7 / KIRA» (не её Каира – другая, что уже смешно)

«W-77-3 / JO»

«S-19-9 / ARJUN»

«G-01-0 / NEXA»

И ещё одно окно, чуть больше остальных, с подписью:

«TUTOR / ЗАЕВ М.»

В этом окне вместо аватарки был реальный человек – худой, темноволосый, лет тридцати, с резкими чертами лица и привычкой сидеть вполоборота к камере. На нём была чёрная рубашка без галстука, а за спиной виднелась полка с настоящими, бумажными книгами. Часть корешков была на английском, часть на каком-то восточном языке, часть без надписей.

– Добрый день, – сказал он. Голос был негромкий, но очень собранный. – Меня зовут Марат Викторович Заев, я куратор подкурса „Игровые модели решений“. Кому удобнее, можете звать меня просто Марат.

Он взглядом быстро пробежался по аватаркам.

– У нас шесть участников, – продолжил он. – Разные кластеры, разный возраст, но похожий профиль по „Каркасу“. – Уголок его рта дёрнулся. – Это значит, что мы все здесь по одной и той же причине: Протокол считает, что вы умеете делать странные ходы.

Алия не удержалась и улыбнулась.

– Сегодня мы начнём с простого, – сказал Марат. – В первой части я расскажу, зачем вообще Академии и Институту нужны такие люди. Во второй – попробуем сыграть маленький фрагмент партии, который когда-то изменил одну модель в реальном мире. Не волнуйтесь, ничего критичного. – Он поднял ладонь. – Это учебная песочница. Нас пока не подпускают к настоящим рычагам.

В нижней части экрана появилась строчка: «Запись идёт. Любое высказывание может быть использовано в учебных целях, но не в дисциплинарных»

– Для начала… – Марат щёлкнул по панели, и на доске фигурки исчезли, оставив только пустую сетку. – …давайте синхронизируем терминологию. Кто из вас не умеет играть в шахматы?

В одном из окон вспыхнула рука – аватар JO.

– Я играю на уровне «знаю, как ходят фигуры», – сказал голос, с лёгким акцентом. – Меня сюда, кажется, пригласили не за шахматный рейтинг.

– Это нормально, – кивнул Марат. – „Игровые модели“ – это не про шахматы в узком смысле. Это про то, как любое решение можно представить как ход. Шахматы – это просто удобный язык. Нейтральный. В отличие от, скажем, политических или экономических терминов, которые у всех разных оттенков.

Он щёлкнул ещё раз. На пустой доске возникла позиция.

Белый король в углу, чёрный где-то в центре. Пара пешек, слон. Очень простая картинка.

– Это классический этюд Рети, – сказал Марат. – Кто знает, о чём он?

– О том, что король может успеть в два места одновременно, – автоматически ответила Алия, не успев прикусить язык.

В нескольких окнах аватары чуть двинулись – кто-то повернулся к микрофону.

– Объясните, – спокойно попросил Марат. – Для тех, кто не знает.

Алия вздохнула.

– Белый король вроде бы далёк и от пешки, и от поля ее превращения, – начала она. – Если идти прямо за пешкой – не успеет её догнать. Если идти к полю превращения своей, тоже не успеет. Но если он пойдёт по диагонали, держась на одинаковом расстоянии от обоих, – он успеет и туда, и туда. Просто потому, что диагональ длиннее, чем кажется.

– Иначе говоря, – подхватил Марат, – иногда есть ход, который позволяет решать две задачи сразу, хотя по прямой кажется, что они несовместимы. Это хороший пример „невидимого“ хода. Большинство смотрит и видит: «не успеет». Только те, кто попробовал нарисовать траекторию, понимают, что успеет. – Он улыбнулся. – „Каркас“ считает, что у вас есть склонность к таким траекториям.

На доске белый король сделал несколько шагов. Программа сама показывала стрелки: вперёд, диагональ, вновь вперёд. Внизу мелькали сухие цифры: «Δt», «дистанция», «число ходов».

– Теперь оторвёмся от доски, – продолжил Марат. – Представьте, что белый король – это небольшой научный отдел, которому дали два указания: снизить риск социальных протестов и не уменьшать экономический рост. – Он скривился. – Задача из реальной повестки последних лет. Если идти только за «экономикой», мы потеряем доверие. Если только за «стабильностью», – задушим инициативу. В первом приближении кажется, что разделить людей пополам невозможно. Но если посмотреть на диагональ…

– Найти что-то, что одновременно уменьшит угрозу и даст рост, – тихо сказал чей-то женский голос – кажется, Кира.

– Например, – кивнул Марат. – Прозрачные правила распределения субсидий. Или долгосрочные гарантии для малого бизнеса. – Он пожал плечами. – Звучит скучно, но по сути – всё тот же король Рети. Важно, что траектория решения не является прямой.

Алия слушала и ловила себя на странном ощущении: то, что ей казалось в книжках «шахматной романтикой», здесь превращали в сухие термины. Но от этого оно не становилось менее красивым. Просто обрело масштабы.

– Зачем вам шахматисты, – не выдержал голос с ником LEON. – Вы же можете это считать моделями без людей. Компьютер сам найдёт диагональ.

– Компьютер найдёт, – согласился Марат. – Вопрос в том, кто поймёт, что именно он нашёл. – Он посмотрел прямо в камеру. – Компьютер скажет: «оптимизация индекса R-17». А вам потом с этим жить. Или не жить.

Он щёлкнул по панели.

Позиция сменилась.

Теперь на доске была картинка гораздо сложнее: все фигуры на месте, но некоторые поля выделены легкой дымкой, словно над ними чуть дрожит воздух.

– Это уже ближе к тому, чем мы занимаемся, – сказал Марат. – Мы называем это полем решения. – Он пальцем провёл по одному из слегка подсвеченных квадратов. – Здесь модель показывает, что если мы начнём двигаться в эту сторону – вводить какие-то меры, – через три хода поле сузится, и у нас останется только пара неприятных исходов. Если идти сюда – поле будет шире, хотя выигрыш по очкам меньше.

– Это и есть магия Академии? – вдруг спросили.

Ник был NEXA. Голос уверенный, чуть насмешливый.

– Многие так говорят, – спокойно ответил Марат. – Мне больше нравится слово «комбинаторика». Но да, некоторые эффекты выглядят как магия, если не знать математики.

Он сделал паузу.

– Но самое важное, – продолжил он, – не то, что модели показывают нам поля. Протоколы этим занимаются уже десять лет. Главное – кто принимает решение. Кто в состоянии увидеть, что он не обязан идти по самому очевидному пути, даже если модель подмигивает ему большим зелёным кружком «рекомендуется».

Он чуть наклонился вперёд.

– И здесь в игру входите вы. Поэтому нам нужен человек. Всегда

На доске фигуры исчезли. Исчезли и дымки, оставив только пустую сетку.

– Сегодня мы попробуем простую вещь, – сказал он. – Мы сыграем фрагмент реальной партии, сыгранной пять лет назад, когда Академия тестировала новый модуль Протокола в одном из городов. Не беспокойтесь: это архивная, обезличенная история. Мы не будем влиять на живых людей. – Он усмехнулся. – Кажется.

Он не стал объяснять, шутит ли.

Позиция, которую он поставил, не была знаменитой.

Никаких висящих матов, никаких жертв ферзя. Просто миттельшпиль: у белых перевес по пространству, у чёрных – сильная контратака на фланге. Короли примерно в равном положении, центр закрыт.

– Белыми играли мы, – сказал Марат. – Формально – исследовательская группа Института, которая предлагала правительству ряд мер. Чёрными – вся остальная система: ограниченный бюджет, политические силы, усталость людей, и так далее. – Он не стал перечислять. – Важно другое: в какой-то момент у нас было два очень красивых хода и один мерзкий. – На доске вспыхнули три стрелки: агрессивная, симпатичная, и какая-то боковая, невыразительная. – Оба красивых давали быстрый эффект, но сжимали поле. Мерзкий – оставлял поле широким, но был непопулярен.

– И вы, конечно, выбрали мерзкий, – сказал кто-то.

– В отчёте – да, – ответил Марат. – А в реальной жизни…

Он не договорил.

– Ваша задача, – сказал он, – не угадать, что мы сделали тогда. Ваша задача – сыграть белыми так, как вы считаете правильным сейчас. Каждый из вас будет делать ход по очереди. Я буду играть за чёрных, но не так, как тогда, а так, как сейчас считаю логичным. Партия будет записана. Потом мы сравним её с реальной и посмотрим, в чём вы лучше, а в чём хуже.

– Это безопасно? – осторожно спросила KIRA.

– На этой доске – да, – ответил он. – Никакие реальные индексы мы к ней не подцепляли. Это тренировочное поле. – Он посмотрел в камеру чуть внимательнее, будто проверяя, верят ли ему. – В реальных условиях всё устроено сложнее. Там один и тот же ход может многое значить для разных людей.

На доске по-прежнему стояли фигуры. Ход был за белыми.

– Первый ход делает LEON, – сказал он. – Потом по списку.

Леон включил микрофон. Голос был бодрый, немного самодовольный.

– Ладно, – сказал он. – Давайте попробуем классическую стратегию. – Фигурка ферзя двигалась вперёд. – Qg4. Прямое давление, активная игра.

Марат кивнул. В его лице не отразилось ни одобрения, ни критики.

– Хорошо, – сказал он. – Ничего плохого. Сейчас вы сдвинули акцент на нападение. – Он сделал ответный ход. – …f5. С тем же успехом.

Партия пошла.

Каждый участник делал по ходy. Кира предпочла укрепить центр: d5→d6. Jo сделал странный ход ладьёй, откровенно экспериментальный. Arjun пожертвовал пешку, чтобы открыть линию. NEXA настояла на размене ферзей.

Алия ждала своей очереди.

Она смотрела на то, как движутся фигуры, и ловила знакомое чувство: сила не в том, кто «видит комбинацию», а в том, кто замечает, что поле стало дышать иначе. С каждым ходом белые получали позиционный плюc: пространство, инициативу. С каждым ходом чёрные находили крепкие, но неприятные ответы.

Когда дошла её очередь, позиция уже была странная.

Фигуры белых стояли красиво, но… странно стеснённо. Ладьи не идеально согласованы, слон упирается в пешку, конь на краю. У чёрных куча слабостей, но чёткая координация.

– Ваш ход, Алия, – сказал Марат.

Она отодвинула от себя кружку с остывшим чаем.

Никаких ферзевых прыжков, – подумала она. Здесь каждый красивый ход будет ещё одним эротическим снапшотом для местной газеты, а через два хода – головной болью.

Она взяла мышью одну из пешек. Проверила диагональ. Поставила обратно.

Слон? Она провела стрелку слоном: туда, сюда. Везде казалось красиво, но везде после ожидается неприятный ответ.

Как будто в жизни, когда тебе предлагают „три лучших варианта развития карьеры“, но во всех трёх ты будешь жить в одном и том же общежитии вдали от дома.

– Я… – сказала она в микрофон, сама удивившись, что голос звучит ровно. – Сделаю тихий ход.

– Слушаем, – сказал Марат.

– a3, – ответила она.

На доске маленькая белая пешка отступила на одну клетку вперёд.

– Это ничего не меняет на первый взгляд, – продолжила Алия. – Но… – она повела курсором по полям, – теперь у нас нет угрозы конь b4 с разменом активной фигуры. У нас чуть больше контроль над флангом. И… – она замялась, – это ход, который говорит: «Я знаю, что у меня мало хороших ресурсов, поэтому лучше я подожду и дам сопернику проявиться».

В нескольких окнах аватары чуть дернулись. Кто-то тихо сказал: «Классика Нимцовича».

Марат улыбнулся впервые за занятие по-настоящему.

– Очень непопулярная философия, – сказал он. – В мире, где от вас требуют «быть проактивными», «захватывать возможности» и «двигаться вперёд», сказать «я сделаю небольшой профилактический ход и посмотрю» – почти революция.

Он задумался на секунду, потом сделал ход за чёрных.

…g6. Тоже тихий. Крепкий.

– Но учтите, – добавил он, – такое решение переносится и на реальные модели. Иногда, если система ждёт от вас красивого рывка, ваш тихий шаг ей не понравится.

– Мне уже много чего не нравится, – пробормотала NEXA. – И ничего.

Партия пошла дальше.

В конце концов белые не выиграли. И не проиграли. Всё свернулось к сложному, нервному равенству. Позиция получилась такая, где любой мягкий ход мог перевести стрелку в любую сторону. Марат остановил игру.

– Спасибо, – сказал он. – Это было… полезно. – Он переключился в режим «обзор». – Если сравнить с реальной моделью, пять лет назад, – там в похожей ситуации мы пошли на «красивый» тактический прорыв. Вы же удержали позицию и не дали системе возможности использовать нашу же активность против нас.

– И кто был прав? – спросил Jo.

– Никто, – пожал плечами Марат. – Тогда мы получили быстрый результат и долгую головную боль. Вы хотели бы, наверное, долгую неопределённость и отложить проблему. В идеальном мире я бы выбрал что-то между. – Он посмотрел на доску. – Может быть, следующий набор студентов найдёт тот самый ход, которого мы все не видим.

Он щёлкнул по доске. Фигуры исчезли.

– На этом на сегодня всё, – сказал он. – Домашнее задание у вас появится в системе через час. Не забудьте отдохнуть. Конец первой недели всегда перегруз. Вопросы?

LEON спросил что-то о доступе к базам. KIRA поинтересовалась, будут ли они разбирать реальные партии Основателя. NEXA хотела знать, можно ли оспорить оценку Протокола по одному из сценариев. Марат отвечал спокойно, местами иронично, оставляя много «вы это обсудите на четвёртой неделе».

Алия молчала. Вопросы у неё были, но не для общего чата.

Когда остальные начали отключаться, в её окне вспыхнуло маленькое уведомление:

«ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ ОТ ПРЕПОДАВАТЕЛЯ»

Она кликнула.

TUTOR:

„a3“ был ваш ход или вы его где-то видели?

Она усмехнулась.

ALIA:

Мой. Но честно – вдохновилась „h3“ из одной старой партии.

И тем, как легко люди выбирают активную глупость вместо тихой трезвости.

Пауза.

TUTOR:

Активная глупость часто лучше продаётся.

Вы знаете, на каком ходу начинается цугцванг?

ALIA:

Там, где тебе ещё кажется, что у тебя куча возможностей.

TUTOR:

Хороший ответ.

Следите за домашним заданием.

И… если вдруг вам покажется, что какие-то эффекты из учебной песочницы „просачиваются“ в реальность – пишите.

Она нахмурилась.

ALIA:

Вы сейчас шутите?

TUTOR:

Немного. Но только наполовину.

Прежде чем она успела спросить, что это значит, окно закрылась. Система вежливо сообщила: «Сессия завершена».

Домашнее задание оказалось не таким, каким она ожидала.

Она думала, что это будет очередное «найдите ход» или «оцените позицию». Вместо этого экран выдал сценарий.

«Вы – аналитик в Институте. Ваш отдел отвечает за рекомендательный модуль Протокола для молодых специалистов в кластерах с низким уровнем благополучия. Сейчас модуль предлагает им три основных траектории:

А) остаться в родном городе и работать в местной системе услуг;

Б) переехать в соседний крупный центр, получив доступ к программам поддержки, но лишившись части социальных гарантий;

В) вступить в долгосрочную программу „Стабильность“, связав себя контрактом с государством на 10 лет»

Дальше шли показатели: уровень удовлетворенности по каждой траектории через пять лет, индекс выгорания, риск криминализации, всё в привычных цифрах и графиках.

«Модуль считает оптимальной траекторию В.

Ваша задача – изменить структуру выбора так, чтобы:

– не уменьшить общий индекс благополучия;

– не увеличить индекс риска;

– добавить хотя бы одну „невидимую“ траекторию, которой сейчас нет»

Под этим маленькая доска.

На ней была простая позиция: белые – король, конь и пара пешек, чёрные – король и три пешки. Под доской – надпись:

«Позиция условная. Связана с задачей через структуру, а не через конкретные ходы»

Алия некоторое время сидела, уставившись то на текст, то на доску.

Добавить невидимую траекторию… не уменьшая показатели…

Прямо как в этюде: найти ход, которого нет в книге, но который не нарушает правил.

Она начала с простого: выписала все три траектории в блокнот, рядом – плюсы и минусы. А потом долго смотрела на слово «остаться».

А что, если траектория не между „остаться“ и „уехать“, а между „один“ и „не один“? – мелькнула мысль.

Идея была банальная и, одновременно, почему-то почти нигде не реализованная.

Она вернулась к заданию и начала печатать:

«Предлагаю добавить траекторию Г: участие в сетевой программе взаимоподдержки, при которой молодые специалисты из разных кластеров объединяются в пары или малые группы и совместно распределяют риски. Например: если один переезжает в центр, другой остаётся, но они делят между собой часть бонусов/льгот. Это может быть реализовано как механизм делёжки „пакета рисков“, где Протокол учитывает их как „семейную“ единицу, а не индивидуальную».

Она сделала паузу, перечитала.

«С точки зрения шахмат – это похоже на идею связки: вместо того чтобы каждую фигуру держать отдельно, делать так, чтобы они поддерживали друг друга. Тогда даже пешка на шестой может быть не обречена, если за ней стоит другая пешка».

В кластере у нас это могло бы выглядеть не как „механизм перераспределения“, а как две семьи за одним столом.

Допустим:

• Семья А: мама + двое детей, мама работает медсестрой, доход нестабильный, иногда подработки.

• Семья Б: пара без детей, оба работают, но один в отрасли, где возможны сокращения.

Они заключают договор Плечо:

• Для Протокола они становятся одной единицей риска, а не двумя.

• Если у семьи А временно падает доход (болезнь, сокращение смен), – часть их обязательств (по жилью/коммуналке) перераспределяется так, чтобы спектр не выкидывал их сразу «в минус», – семье Б чуть увеличивают «нагрузку» (налог/платёж), но взамен общее поле даёт им больший доступ к льготам, как «опорной» семье пары.

• Если через год у семьи Б всё рушится (например, тот самый риск в отрасли срабатывает), – уже семья А «держит» часть системы: им временно меньше режут выплаты, чтобы у другой пары была возможность не улететь в долг/банкротство.

Фишка: ни одна семья не падает сразу на дно от одного удара. Они страхуют друг друга не только деньгами, но и правом на отсрочки/мягкий режим. Это решение является напоминанием системе, что человек – не точка на графике, а узел связей. И что ломать его в одиночку дороже, чем кажется по таблице.

Она отправила ответ.

Секунда. Другая.

Экран писал: «Обработка…»

Потом короткое сообщение:

«Предложение принято для моделирования.

На первичной оценке – не ухудшает показатели, в отдельных сценариях улучшает.

Примечание: траектория „коллективного риска“ ранее рассматривалась в теории, но в модули Протокола не внедрялась из-за сложностей юридической реализации.

Запрос отправлен в отдел „Правовые модели“.

Спасибо»

Алия подняла брови.

– „Спасибо“, – повторила она. – Так легко?

Конечно, она понимала: это может быть просто учебная иллюзия. Песочница. Они могут написать «запрос отправлен», «модель улучшена», и ничего при этом не сделать в реальности. Но мысли всё равно побежали: а если вдруг…

Телефон пискнул ещё раз.

«Отдел „Каркас“.

Мы зафиксировали у вас пример „невидимого“ хода. Такие решения особенно ценны. Продолжайте в том же духе»

Внизу маленькими буквами:

«P.S. Ваше предложение не будет внедрено без дополнительной проверки и согласия нескольких независимых комитетов. Мы не меняем жизнь людей по результатам одного домашнего задания»

– Пока, – пробормотала она.

Под вечер местные новости выдали сюжет, который её слегка выбил из колеи.

Отец сидел за столом, уставившись в экран старого телевизора. На канале шла привычная смесь: немного политики, немного аварий, немного «как Протокол помог очередной семье». Алия, проходя мимо, услышала знакомые слова.

«…В пилотном режиме в кластере Ю113 запускается программа „Плечо“, – улыбалась ведущая. – Теперь молодые специалисты смогут объединяться в пары для совместного участия в программе „Стабильность“. Это позволит распределять риски и создавать новые формы взаимной поддержки. Как прокомментировали нам в Институте…»

Она застыла.

– Ты это видела? – спросила Каира из комнаты. – „Плечо“. Они как будто взяли твою идею и сделали её глупее.

– Это не моя идея, – автоматически сказала Алия. – В задании было сказано, что такое уже рассматривали.

– Рассматривали, но не делали, – поправила Каира. – И вот – сделали. Прямо сегодня. Какое… – она подыскала слово, – …совпадение.

Отец тихо усмехнулся.

– У Протокола не бывает совпадений, – сказал он. – Бывают только разные сроки публикации решений.

Алия вернулась в свою комнату.

Она понимала, что пилотные программы не запускаются за пару часов. Что это, скорее всего, готовилось уже давно. Её небольшое домашнее задание стало лишь крошечной стрелкой в схеме, подтверждением того, что модель кому-то по вкусу.

Но чувство было странным.

Если поле, о котором говорил Марат, действительно существует, – думала она, – и мы своими ходами чуть-чуть его двигаем… сколько вообще людей должны „сыграть“ одинаковую идею, чтобы она сделалась реальностью? Десять? Сто? Тысяча?

Телефон пискнул третий раз.

На этот раз уведомление было другим.

«Институт комбинаторной этики.

Личный кабинет.

Новое сообщение от приёмной комиссии»

Она открыла.

Текст был короткий, без пафоса.

«Алия, на основании результатов вашей диагностики и участия в подкурсе „Игровые модели решений“ мы приглашаем вас на очный отборочный модуль в Институте комбинаторной этики.

Формат: двухнедельная программа „Живая партия“, включающая лекции, семинары и практические задания на территории Академии.

Даты: 12–26 марта.

Расходы на дорогу и проживание – за счёт Института.

Участие добровольное.

Просим подтвердить или отклонить приглашение до 1 февраля.

С уважением,

Приёмная комиссия Академии»

Внизу – две кнопки: «Подтвердить участие» и «Пока не готов(а) ответить».

Она некоторое время просто смотрела на них.

С одной стороны, это было то, о чём она не смела всерьёз мечтать. Настоящий кампус, настоящие аудитории, настоящие доски, не виртуальные. Башня, которую пока показывали только серым блоком на карте. Люди, которые не просто смотрят на графики, а придумывают ходы для целого мира.

С другой, мама, которая вряд ли обрадуется идее отпустить дочь на две недели в город, где делаются такие модели. Отец, который будет молчать, а потом тихо скажет: «Решай сама». Каира, которая наверняка устроит сцену – наполовину из зависти, наполовину из страха.

И ещё кое-что.

В письме был приложен PDF – «Памятка участника». Она открыла его и пролистала.

Строки про расписание, про общежитие, про правила безопасности. И отдельный пункт:

«Внимание: в ходе программы „Живая партия“ участникам могут быть предложены эксперименты с использованием игровых моделей, оказывающих влияние на субъективное восприятие решений. Все такие эксперименты проходят этическую экспертизу и не выходят за рамки допустимого воздействия на психику. При желании вы можете отказаться от участия в любом эксперименте без объяснения причин. Отказ не повлияет на ваше участие в программе».

Строчки словно шевельнулись.

«Субъективное восприятие решений»… «не выходят за рамки»… – слишком знакомые формулировки, как будто она уже где-то их читала, хотя не могла вспомнить где.

В голове вспыхнуло коротко, как белая вспышка на старом экране:

Лукас. Башня. Доска.

Она вздрогнула. Имя всплыло само, без повода, так же внезапно, как тогда ночью, над книгой Нимцовича. Никакого Лукаса в её жизни не было, никакой Башни она не видела. Но вместе с этим именем пришло странное, физическое ощущение: за словами «редкая партия» всегда стоит чья-то дрожащая рука.

– Чушь, – сказала она вслух и захлопнула файл.

Но чувство осталось – как слабый запах озона после молнии.

Она закрыла PDF.

Вернулась к письму.

Кнопки всё ещё ждали.

– Ты же знала, что к этому идёт, – сказала она себе. – Ты сама полезла в этот интерфейс. Ты сама подписалась на подкурс. Ты сама писала про невидимые ходы.

Она поставила

Телефон встал у неё в руке тяжёлым камнем.

– Если я откажусь, – продолжила она, – кто пойдёт вместо меня? Кто-то другой. Кто решит, что самое лучшее – это „активная глупость“, красиво продающаяся на экранах. И тогда все эти модели останутся без тихих ходов.

Она вдохнула.

И нажала «Подтвердить участие».

Экран мигнул. Вверху появилась зелёная галочка.

«Спасибо за ваш выбор. Подробная информация о поездке и программе будет направлена вам дополнительно»

Она положила телефон на стол, как будто боялась, что он сейчас оживёт и скажет: «Шутка!».

Руки слегка дрожали.

– Ну всё, – сказала Каира из дверей. – Ты только что сделала ход ферзём.

Алия повернулась.

– Я только что двинула пешку на одну клетку, – возразила она. – Всё остальное метафора.

– Это ты так думаешь, – сказала сестра. – А у Протокола это уже двадцатый ход в партии.

Они переглянулись.

Где-то далеко, за десятками километров, на карте виртуального кампуса маленькая синяя пешка у Факультета игровых моделей мигнула и двинулась по коридору к серому блоку с надписью «ЖИВАЯ ПАРТИЯ».

Башня Редких Партий пока оставалась серой. Неактивной. Закрытой.

Но в одном из кабинетов под её крышей человек по имени Марен посмотрел на список новых участников программы и тихо отметил напротив одной фамилии:

«R-113-4 / Рахманова А. Склонность к тихим ходам. Наблюдать»

Он не знал, что за этой лаконичной пометкой вскоре последует целая цепочка событий, которые превратят сложные формулы в очень конкретные решения.

Алия ещё меньше знала, во что ввязывается.

Она просто любила редкие партии.

Глава 4. Академия на краю поля

Поезд подошёл к столице рано утром, в час, который в расписаниях значился сухо: 06:12, а в жизни ощущался как «слишком рано даже для надежд».

Алия приклеилась лбом к холодному стеклу.

Снаружи медленно проплывали многоэтажки: выше их Ю113, плотнее, стекляннее. На крышах панели солнечных батарей, на фасадах огромные экраны с мягкими, успокаивающими лозунгами Протокола:

«Мы считаем ходы вперёд»

«Выбор, в котором нет проигравших»

«Стабильность – наш общий рейтинг»

Иногда между экранами мелькали старые кирпичные дома, пережившие несколько реформ и две переоценки кадастровой стоимости. Некоторые из них были обшиты металлом, другие прикрыты баннерами, на которых улыбались незнакомые лица и обещали «новые траектории».

– В столице даже реклама звучит как лекция по теории игр, – пробормотала она.

В соседнем кресле пожилая женщина, всю дорогу мирно спавшая, шевельнулась, но не проснулась. В проходе кто-то ворчал на чемодан, застрявший между сиденьями. По старому экрану под потолком бежала строка: «Индекс транспортной нагрузки: 3/10. Время в пути от вокзала до Института комбинаторной этики: 28–35 минут».

Институт. Академия.

Она всё ещё не привыкла к тому, что эти слова имеют к ней хоть какое-то отношение.

Прощание было коротким: все важное они уже сказали. Мама, сидя на краю кровати, подбирала халат повыше, будто боялась замарать его о пол.

– Возвращайся, – сказала она. – Это главное.

– Это не армия, – попыталась пошутить Каира. – Её туда не по призыву забирают.

– Армия хотя бы честно говорит, что она армия, – ответила мама.

Отец молчал, пока не дошли до двери. Потом неожиданно сжал Алие плечо.

– Там, где у тебя будет выбор, – сказал он. – Вспомни, что часть выбора уже сделали за тебя. Это не твоя вина.

Она кивнула, не уверенная, что поняла до конца. Слишком много всего сразу: билет, рюкзак, документы, таблетка от укачивания, мамин запах лекарств, Каира, которая делала вид, что не плачет.

У входа он вдруг достал из кармана маленький, почти игрушечный магнит с дешевым изображением их города – серые дома, синий знак Ю113 в углу.

– Подарок от отдела стратегического туризма, – усмехнулся он. – Раздавали на площади. Я подумал… – он пожал плечами. – Вдруг пригодится.

Она взяла магнит и почувствовала, как сжалось в груди. Глупая вещь, сантиметр пластика с картинкой. Фигура с самой далёкой, восьмой горизонтали: если она уйдёт за поле, доска станет чуть пустее.

– Спасибо, – только и сказала она.

Вокзал столицы был слишком чистым, чтобы казаться настоящим.

Пол блестел. Платформы были обозначены не цифрами, а буквами, напоминающими координаты: A1, A3, C5. На информационных панелях, кроме времени, светились краткие резюме для тех, кто привык жить по Протоколу:

«Среднее время ожидания такси: 6 минут.

Индекс безопасности: 8/10.

Рекомендуемый маршрут до:

– правительственного квартала: линия М2, 4 остановки;

– Института комбинаторной этики: автобус 17, далее пешком 800 м»

Она выбрала автобус.

Чисто из спортивного интереса посмотрела в Приложении Протокола, не предлагает ли он ей блестящую альтернативу: «рекомендуем взять такси для повышения социальной мобильности» или что-то в этом духе. Система, вежливо посчитав, выдала:

«С учётом вашего текущего уровня дохода и цели поездки

рекомендуется общественный транспорт.

Вероятность опоздания: 13%.

Фактор стресса: ниже среднего»

– Хоть здесь без навязчивого сервиса, – буркнула она.

Автобус оказался обычным, старым, с потрескавшимся серым пластиком и слегка пахнущими бензином сиденьями. Разве что над кабиной водителя висел маленький экран, где бегущей строкой шли данные: «Индекс пробок», «Общий тон настроения пассажиров» – последние измерялись по запросам к музыкальным сервисам и количеству сообщений со словами «устал», «надоело», «хочу домой».

Город за окном постепенно менялся.

Сначала жилые районы, знакомые по другим городам: многоэтажки, торговые центры, парки. Потом кварталы с низкими домами, переулки, вывески кафе, куда в Ю113 можно было ходить только по праздникам. Дальше мост через реку, широкую, тяжёлую, с баржами и лодками; на середине моста на столбе висел экран: «Риск затопления в ближайшие 10 лет: 4/10. Ведутся работы по укреплению берегов»

После моста начался другой город.

Здесь небоскрёбы вырастали не стеной, а группами, между ними старые здания с колоннами, резными наличниками, арками. В некоторых были вмонтированы гладкие стеклянные вставки, в других на крыше стояли антенны. В воздухе висела та самая смесь веков, из которой обычно готовят открытки.

Институт находился чуть в стороне от этого блеска. Не в самом центре, но и не на окраине. На холме.

Алия увидела его раньше, чем автобус объявил остановку.

Сначала – башню.

Она возникла из-за разворота дороги неожиданно, так, как иногда выплывает из темноты фигура, которую всё время не замечал. Не небоскрёб, не стеклянный офисный блок, а круглая, тяжёлая башня из светлого камня, будто её вытащили из другого века и аккуратно вставили в этот город. Камень был не идеально гладким: в нём угадывались старые швы, залеченные трещины, следы какого-то прошлого, про которое здесь, наверху холма, обычно не рассказывают.

По всей высоте башню прорезали узкие вертикальные окна – тонкие щели света, в которых блестели современные стеклопакеты. Если смотреть издалека, они казались не окнами, а зарубками: чьи-то аккуратные отметки на колонне, где считают не рост ребёнка, а количество сделанных ходов. Башня поднималась над остальными корпусами, как король над плотной цепью пешек, только без короны и без позолоты – голая геометрия.

На самом верхнем ярусе, прямо под карнизом, шла полоса витражей. Не традиционные святые и гербы, а замороженные в стекле диаграммы: прямоугольники полей, контуры фигур, стрелки. Если прищуриться, можно было увидеть знакомые рисунки – слон по диагонали, конь с угла, позиция, в которой уже нет хороших ходов. При дневном свете витражи казались почти бесцветными; только иногда, когда солнце попадало под нужным углом, по камню пробегали блики, как будто внутри кто-то переворачивал страницы с партиями.

Вокруг башни расходились прямоугольные корпуса, разной высоты и разного возраста. Какие-то были почти монастырскими – строгие фасады, глубокие окна, минимум деталей. Какие-то – стеклянные, с галереями, в которых уже сейчас, с дороги, угадывались тени людей и слабый отблеск экранов. Корпуса соединяли между собой прозрачные переходы-мостики, нависая на разных уровнях. Это всё напоминало не столько университет, сколько позицию, где фигуры связаны не прямой линией, а сложной сетью.

Между корпусами лежали внутренние дворы, выложенные чёрно-белой плиткой. Поначалу показалось, что это просто модный приём, но через пару секунд стало ясно: никакой симметрии. Где-то доска начиналась прямо у стены и обрывалась, не доходя до середины. Где-то одна «доска» перекрывала другую под странным углом. Квадраты то расширялись, то сжимались, образуя островки и коридоры. С высоты всё это, наверное, складывалось в идеальный рисунок; снизу же архитектура выглядела как партия, которую кто-то записал, а потом стал стирать и переписывать, оставляя лёгкие смещения.

Дорога вела вверх по холму, к этому каменному «центру позиции». И чем ближе подъезжал автобус, тем сильнее было ощущение, что Академия построена не для красоты и не для удобства, а как огромная застывшая модель: каждый корпус – фигура, каждая галерея – линия, по которой когда-то уже ходили. И где-то внутри этой каменной партии обязательно есть поле, куда лучше не ступать, если не хочешь оказаться без ходов.

Автобус остановился у подножия холма. На остановке значилось просто:

«Институт комбинаторной этики (главный вход)»

Под ним мелко: «Факультет игровых моделей, Факультет социальных структур, Факультет этики и права».

Алия вышла.

Ветер был другой, чем в Ю113. Более сухой, более живой. Дул вниз, с холма, как бы вперёд. Она поправила рюкзак, ощутила в кармане уголок магнита с городом и пошла вверх по дорожке.

Главный вход был не парадной лестницей с красной дорожкой: широкий, но спокойный пандус, ведущий к арке. На камне выбитый, но не выкрашенный герб: стилизованная доска, на которой диагональ была вытянута и превращалась в знак бесконечности.

Под аркой стояли двое в форме охраны. Но вместо привычных рамок металлоискателей – прозрачная дверь, над которой вспыхивал мягкий свет, когда кто-то проходил. Рядом стойка ресепшена.

Первая волна участников уже собиралась.

Алия заметила знакомые ники на бейджах: LEON, высокий, светловолосый, в светлой куртке, узнаваемый столичный стиль: чуть шире плеч, ровные швы, приглушенный белка ткани, одежда человека, привыкшего быть на виду; NEXA, девушка примерно её возраста, с тёмными волосами и цепким взглядом; KIRA, рыжеватая, с очками; JO – невысокий, в футболке с логотипом какого-то старого сериала; ARJUN – в аккуратной рубашке, со слишком большим рюкзаком.

Рядом с ресепшеном стояла Наталья Ким в том же сером костюме, только с другим браслетом – на этот раз с золотистой каёмкой.

– Рада видеть вас живыми, – сказала она, когда Алия подошла. – Протокол не запутал с поездами?

– Только чуть-чуть, – ответила Алия.

Ей выдали бейдж с её настоящим именем и маленькой пиктограммой – король, конь и странный символ, напоминающий пересечение трёх линий.

– Это наш внутренний классификатор, – объяснила Наталья, заметив её взгляд. – Король – значит, у вас высокий потенциал к стратегическому видению. Конь – нестандартные траектории. А этот… – она коснулась третьего значка, – …значит, что вы склонны видеть структуру игр, а не только ходы.

– В смысле, „слон“? – не удержалась Алия.

– В смысле, «наблюдатель поля», – улыбнулась Наталья. – Но да, в какой-то мере слон.

Вокруг гудело тихо.

Кто-то приехал с родителями – те стояли чуть поодаль, рассматривая архитектуру. Кто-то один, как Алия. У кого-то уже были знакомые: смеялись, обменивались впечатлениями. Над входом висел большой экран, на котором по очереди появлялись надписи:

«Добро пожаловать на программу „Живая партия“»

«Пожалуйста, не опаздывайте на вводную лекцию»

«Помните: вы всегда можете отказаться от участия в эксперименте»

Последняя строка мигнула чуть дольше остальных.

– Наши юристы настояли, – тихо заметила Наталья, уловив её взгляд. – Мы искренне хотим, чтобы вы это помнили.

– А вы сами когда-нибудь отказывались? – спросила Алия.

Ким задумалась.

– Да, – сказала она честно. – Один раз. – И добавила уже веселее: – И до сих пор работаю здесь. Так что это возможно.

Внутри Академия была не будущим и не прошлым – чем-то, что выстроили люди, очень любившие оба.

Первый холл встречал высокой, почти соборной высотой. Потолок уходил вверх метров на десять, там, в полумраке, сверкали металлические фермы, на которых держались световые панели. Свет был не ярким, а рассеянным, мягко ложился на белые стены и чёрный каменный пол.

Пол, конечно, был клетчатым.

Не грубое «чёрно-белое», как в дешёвых кафе, а тонкая игра оттенков: тёмно-графитовые квадраты, светло-серые, матовые и полированные. Некоторые казались чуть теплее, другие холоднее, и в целом создавалось ощущение, что доска не нарисована, а выросла из самого камня.

На стенах не портреты академиков, как в классических университетах, и не абстрактные картины, как любят современные офисы. Были диаграммы.

Не шахматные, а… похожие.

Схемы, где вместо фигур – точки и стрелки. Какие-то узлы пересекались, какие-то расползались. Под ними мелькали подписи: «модель принятия решений в кризисной ситуации», «динамика доверия к институтам», «эффект переноса цугцванга».

Под одной диаграммой кто-то оставил мелкую подпись: «А вы уверены, что вы не просто пешка на краю?», написанную почерком, который Алия не могла прочитать, но стиль узнавался: подросток, который слишком рано понял шутку.

– Холл Функций, – пояснила какой-то приятный голос рядом.

Алия обернулась.

Рядом стояла женщина лет сорока, в тёмном платье и с бейджем «СТАРШИЙ КУРАТОР / ДАРЬЯ МОРИ». На бейдже миниатюрная ладья в углу.

– Здесь мы напоминаем себе, что любые красивые теории упираются в функции: риск, доверие, ответственность, – сказала она. – Но вы, кажется, здесь не за экскурсию, вы идёте дальше.

– На программу „Живая партия“, – кивнула Алия.

– Отлично. – Дарья махнула рукой. – Тогда вам прямо по коридору, потом налево. Не перепутаете, там будет шумно.

Коридор действительно был как в фильмах.

Высокие окна, сквозь которые видно было только деревья во внутреннем дворе. На подоконниках – длинные скамьи, обитые тёмной тканью. В нишах – старые часы, которые, кажется, ходили каждые по своему времени. Между ними – небольшие витрины с какими-то артефактами: деревянная доска без фигур, записная книжка с исписанными полями, кусочек старой газеты с заголовком «Внедрение Протокола снизило число протестов на 37%».

Алия шла и впитывала.

Пахло кофе, бумагой и стерильным холодом кондиционеров. Где-то наверху слышались голоса и звон посуды. Где-то внизу гудение серверной.

Она поймала себя на том, что считает шаги по клеткам.

Раз. Два. Три. Четыре. Чёрный. Серый. Светлый. Тёмный. Как если бы двигалась по диагонали невидимой партии, в которой ещё не знала ни соперника, ни цели.

На развилке коридора стоял указатель:

«Факультет игровых моделей →

Факультет социальных структур ←

Башня редких партий ↑ (доступ ограничен)»

Стрелка вверх указывала на лестницу – каменную, с металлическими перилами. Она поднималась в полумрак, где было видно только начало.

Алия подняла глаза.

И увидела башню.

Не ту круглую, снаружи, а её внутренний образ: массивный цилиндр, уходящий вверх за несколько этажей, прорезанный галереями. На каждой галерее двери с табличками. Где-то выше слабый свет. Внизу тень.

Было в этом что-то… неправильное.

Не в архитектурном смысле – всё было выверено, красиво. Неправильное в ощущениях. Как будто воздух вокруг башни был чуть плотнее. Шум людей, доносившийся из коридоров, здесь глушился, как в библиотеке. Даже свет казался другим – не жёлтым и тёплым, а белым, сухим, как в лаборатории.

И, как это уже начинало быть подозрительно привычным, у неё в голове вспыхнуло:

Лукас. Башня. Доска. Тихий ход пешки.

h6.

В висках на секунду защемило.

Она моргнула, картинка исчезла.

На лестнице никого не было. Только на первом пролёте висела табличка: «Башня редких партий. Вход только по специальному допуску. Нарушение режима доступа рассматривается как дисциплинарный проступок».

– Не смотри долго, – тихо сказал кто-то справа.

Она повернула голову.

Марат.

В обычной одежде – тёмная рубашка, чёрные брюки, бейдж с тем же набором значков, что и в виртуальном пространстве, только теперь настоящих. На бейдже – «МАРАТ ЗАЕВ / Факультет игровых моделей».

Он чуть улыбнулся.

– Все привыкают, – добавил он. – Но не сразу.

– Это из-за… – она повела рукой в сторону башни. – Из-за неё?

– Из-за того, что в ней наиграли слишком много партий, – ответил он. – Здесь поле плотнее. – Он посмотрел на неё внимательно. – Как добралась?

– Поезд, автобус, лестница, – перечислила она. – Пока без цугцванга.

– Не обольщайтесь, – сказал Марат. – Лестница в Академии сама по себе маленький дебют: первые ходы кажутся простыми, пока вы не понимаете, что уже привязаны к позиции.

Он кивнул в сторону коридора налево.

– Вводная лекция сейчас в Зале Досок, – сказал он. – Идите, иначе пропустите вступительное слово Канцлера. Она этого не любит.

– А вы? – спросила Алия.

– Я иду туда же, – ответил он. – Но со стороны преподавательской.

Он сделал шаг назад, будто растворяясь в тени башни.

Алия ещё секунду посмотрела вверх – туда, где исчезали пролёты. Внутри что-то холодно пошевелилось, как при виде высокой горы: одновременно желание подняться и понимание, что это не прогулка.

Потом она развернулась и пошла по стрелке: «Факультет игровых моделей».

Зал Досок оказался просторнее, чем она ожидала.

Не лекционный амфитеатр с рядами и кафедрой, а прямоугольное помещение, в котором пол был основным действующим лицом. Девять больших квадратов, каждый метра по три, размеченные как шахматные доски. Между ними проходы. По стенам обычные столы и стулья, сейчас отставленные к краям, чтобы освободить центр.

На потолке лампы, напоминающие перевёрнутые пешки.

В одном из углов зала висел экран, на котором шли те же приветственные строки, что и в холле. В другом старинные часы с маятником, который качался медленно, в своём ритме, не совпадающем с бегущими строками Протокола.

Участники программы уже собирались.

Кто-то стоял кучками, кто-то бродил по клеткам, пробуя шагать, как фигурки. Один парень (кажется, тот же Leon) уже пытался перестроить пешечную цепь из людей, уговаривая случайных соседей встать «на c4, на d5, ну пожалуйста». В воздухе смешались запахи кофе из автомата, чужих духов, новой краски и старой пыли.

Алия встала ближе к стене, у одного из столов, и просто смотрела.

Её внимание сразу зацепилось за детали.

На одной из больших напольных досок чёрные клетки были чуть темнее, чем на других, словно их чаще топтали. В углу, у окна, стояла доска классического вида – деревянная, с тяжелыми фигурами, покрытая тонким слоем лака. На стене рядом с ней висела фотография: молодой мужчина и женщина за доской, между ними позиция, примерно в середине игры. Подпись: «Основатели Института. Партия №1».

Чуть дальше – витрина, в которой лежали старые, потертые карточки с записанными партиями. Почерки были разные: чёткий каллиграфический, скачущий, почти неразборчивый. Некоторые записи были перечёркнуты, на полях пометки: «ошибка», «лучше было так», «жалко, но верно».

– Они настоящие? – тихо спросила Кира, оказавшись рядом.

– Какие? – не поняла Алия.

Кира кивнула на витрину.

– Эти партии. Или это просто декорация?

– Думаю, настоящие, – сказала Алия, не отрывая взгляда. – Декорации у них и так хватает.

– Хочешь сказать, – фыркнула Кира, – что у Института, который крутит целые страны, не хватит бюджета на пару правдоподобных подделок?

– Вопрос не в бюджете, – сказала Алия. – В уважении к фигурам.

Кира посмотрела на неё, приподняла бровь.

– Ты звучишь как моя бабушка, когда говорит про старую посуду, – сказала она. – «Не выкидывай, у неё память».

– У этих тоже, – кивнула Алия на карточки. – Это всё шаги, которые кто-то уже делал. Хорошо помнить, чем они закончились.

Перед тем как разговор мог стать слишком философским, в зале стало тише.

В дверях появился человек, которого не нужно было представлять – его лицо Алия уже видела на десятках материалов про Институт.

Элиза Гольд.

Живая, а не на экране, она выглядела одновременно проще и страшнее. Ни гербов, ни мантии. Тёмный брючный костюм, рубашка без украшений, волосы убраны в низкий хвост. На запястье тонкий браслет, почти как у всех, только с дополнительным сегментом. На лацкане маленький значок: та же диагональ-бесконечность.

Она встала не на кафедру – её вообще не было, – а просто на одну из центральных досок, на поле d4. Сделала это так, будто этим ходом уже что-то заявила.

– Добро пожаловать, – сказала она.

Голос был спокойный, ровный, без особой театральности. Но каждое слово ложилось в зал чётко.

– Вы приехали сюда не потому, что нам не хватает шахматистов, – продолжила она. – И не потому, что Протокол решил порадовать вас бесплатной поездкой в столицу. – В зале кто-то тихо усмехнулся. – Вы здесь, потому что в ваших решениях мы нашли то, что мы называем „редкими траекториями“.

На экране в углу появилось слово: «Редкие траектории».

– Обычно люди выбирают из двух-трёх очевидных ходов, – сказала Элиза. – Это нормально. Так устроена психика: она не любит перенапряжения. Протокол тоже это учитывает, предлагая вам «наилучший» вариант. – Она сделала маленькую паузу. – Но иногда находятся те, кто видит ход, которого нет в меню.

Она подошла ближе к краю доски и ногой, в идеально отполированной туфельке, тронула одну из клеток.

– Мы не знаем заранее, будет ли этот ход хорошим или опасным, – сказала она. – Наша задача – понять, как он устроен, и может ли он расширить поле, а не взорвать его.

На экране сменились слова: «расширить поле».

Алия вдруг почувствовала, как внутри будто бы откликнулось что-то своё. Как если бы в её голове, давно уже привыкшей видеть партии простыми плоскими диаграммами, кто-то тихо повернул ручку, и доска стала трёхмерной.

– Программа „Живая партия“, в которой вы будете участвовать две недели, – продолжила Канцлер, – это наш способ посмотреть, что будет, если собрать вас вместе. – Она обвела зал взглядом. – Мы будем давать вам задачи – иногда шахматные, иногда социальные, иногда смешанные. Мы будем смотреть, как вы влияете друг на друга. И мы будем… – лёгкая улыбка, – …очень аккуратно вмешиваться.

В углу снова мигнуло: «Вы всегда можете отказаться от эксперимента».

Сейчас эта строка выглядела как слабый ход, оставленный в стороне: формально есть, но кто им пользуется?

– Я обязана сказать, – продолжила Элиза, – что все наши эксперименты проходят этическую экспертизу. – Она произнесла это без тени иронии. – Мы не имеем права ломать вам жизнь ради красивой модели. – Небольшая пауза. – И не имеем права обещать, что никакие решения, которые вы здесь примете, на неё не повлияют.

В зале прошёл лёгкий шорох.

– Так устроен мир, – сказала она. – Любой ход что-то меняет. Даже тихий.

Слово «тихий» прозвучало так, будто она видит сквозь зал ту самую маленькую пешку, которую когда-то сдвинули в Башне на одну клетку.

Алия почувствовала, как у неё по спине пробежал холодок.

Лукас. Башня. Тяжёлый воздух.

Она с усилием отвела взгляд от Канцлера и посмотрела на Марата, стоявшего у стены. Тот смотрел на Элизу ровно, без восхищения и без ненависти, как на очень сильного соперника, с которым у тебя долгий матч.

– Теперь о приятном, – вдруг сказала Элиза. – Академия – это не только эксперименты. Это место, где можно учиться, спорить, ошибаться. Где можно впервые увидеть, как выглядят модели, по которым живёт ваш город, не в виде «рекомендаций» в приложении, а в виде рисунков на стенах. – Она чуть смягчилась. – Я надеюсь, что вы будете пользоваться этим щедро. Шагайте по доскам, заходите в библиотеку, задавайте вопросы. Особенно неудобные.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.