Владимир Колышкин
Златоград

Глава первая

"Осторожно, двери закрываются! Следующая станция "…ская"". Название станции потонуло в грохоте задвигаемых дверей и змеином шипении сжатого воздуха. Вагон метро был старым, разболтанным, как, очевидно, и весь поезд, но довольно резво состав стал набирать ускорение; и вот он уже мчался с бешеной скоростью по темному туннелю, угрожающе раскачиваясь из стороны в сторону, лишь редкие огоньки зажженных лампочек проносились за окнами, как падающие звезды, проносились и гасли, и вы даже не успевали загадать желание.

Степан окончательно пришел в себя и огляделся по сторонам. Вагон был пуст, почти пуст, как в поздний час, лишь еще одно место занимала старуха, одетая в мешковатое платье, из тех, что были модными в начале прошлого века. Ее трясущуюся седовласую голову увенчивал вязанный чепец подстать общему наряду. Степан мысленно прозвал её "Пиковой дамой".

Еще один человек находился в вагоне, по виду – бомж: мужик неопределенного возраста, опухший, страшный, потерявший человеческий облик. Сидячего места он не занимал, а предпочел лежать на пыльном полу, в углу, завернувшись в черную синтетическую шубу, такую же засаленную и грязную, как и он сам. Чтобы продезинфицировать эту шубу, её надлежало бы сдать в крематорий. Вместе с бомжем. Черный похмельный юмор.

Степан взглянул на часы – их не было. Бумажника тоже. Голова раскалывалась от боли. На подгибающихся ватных ногах он прошел в голову вагона и обнаружил, что вагон ведущий. За перегородкой, видимые через незакрашенное стекло служебной двери, сидели машинист поезда и его помощник. Они играли в карты, не глядя на дорогу. "Работнички, мать вашу…", – сказал Степан, пристукнул по стеклу кулаком и погрозил двум ротозеям. Те убрали карты и показали открытые ладони рук, что должно было означать – руки их чисты, а помыслы светлы. Машинист с помощником закурили, пуская дым в открытые форточки.

Степан глядел сквозь стекла прямо в черный ствол туннеля и видел, как навстречу неслась, освещенная прожектором поезда, главная колея, потом глаз съезжал на запасные пути, рычаги стрелок, промелькивали какие-то кабели, коробки, распределительные щиты, закрытые двери, ведущие в подсобные помещения, и прочая всячина в таком роде. Наконец вдали показался свет станции. Свет быстро приближался. Поезд начал торможение. И вот они выскочили к перрону ярко освещенной станции – с гулким эхом, затухающим воем двигателей и поскрипыванием тормозных колодок.

Степан повернулся к выходным дверям и уперся рукой в холодное стекло, где белела предупредительная надпись: "НЕ …СЛОНЯТЬСЯ". Это какой-то остряк, работая бритвочкой, показал свое ослоумие. Степан убрал руку, и сейчас же дверь с шипением распахнулась. "Конечная остановка. Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны!" – объявил громкоговоритель ангельским женским голосом.

Степан ступил на площадку и нерешительно зашагал в сторону хвоста состава, чтобы обогнуть мраморную колонну и войти в зал станции. Часы над туннелем показывали 10:15 и было неясно – утра или вечера? "Пиковую даму" встречала целая толпа родственников с чадами и домочадцами. Они целовали её в морщинистые щеки, хватали под слабые руки и волокли к эскалатору.

Степан увидел в зале под потолком светящуюся вывеску с надписью: "ВЫХОД В ГОРОД", машинально направился туда и ступил на "лестницу-чудесницу". Работала только одна лента – на подъем. Впереди на ступеньках никого не было. Степан всех опередил. По мере того, как он поднимался, сверху нарастал механический шум и шипение, как при работе компрессора.

В глазах вдруг нехорошо замельтешило, поле зрение сузилось. Ноги отказывались служить. Степан сел на ступеньки эскалатора, что, как известно, делать воспрещается. Неподвижная пластиковая боковина лестницы рывками гладила спину. Степан подался вперед и попытался взять себя в руки. Голова кружилась, во рту появился противный лекарственно-металлический привкус. "Что это со мной? – подумал он, сплевывая жидкую и жгучую слюну. – Не хватало только травануть здесь. Пора подниматься, пока не затянуло…"

Ступени складывались, лента выпрямлялась. Он неуклюже поднялся, опираясь руками на бегущие ленты поручней. Лестница-чудесница довольно бесцеремонно выпихнула его на стальной подиум, да еще поддала под пятки, чтобы пошевеливался. Используя инерцию движения, Степан по некой пьяной гиперболической траектории устремился к выходу. Толкнув плечом тяжелую дверь станции метро, он вывалился на улицу.

Чтобы отдышаться и прийти в себя, ему понадобилось присесть на корточки и опереться спиной о шершавую стену станции. Вопрос о времени суток отпал сам собой. Был день, вернее, утро, хотя и пасмурное, но теплое. Лето. Свежий ветерок постепенно разгонял ядовитый дурман, клубившийся в его голове, настолько ядовитый, что выдыхаемый воздух имел какой-то химический привкус.

Слева от станции метро тянулся длинный деревянный забор, справа стоял компрессор на колесах, неимоверно гудел и еще невыносимее шипел, нагнетая сжатый воздух. Чуть дальше, возле огромного котлована, на толстой металлической трубе рядком сидели рабочие с надетыми на голые загорелые торсы оранжевыми безрукавками и курили. Лишь один из них, самый нетерпеливый, еще не окончив перекура, примеривался к отбойному молотку.

За живописной группой работяг, возвышались не менее живописное здание, наполовину закрытое зеленой синтетической сеткой, натянутой на металлические леса. По виду открытых частей здание казалось новым, но вместе с тем имело неизгладимый отпечаток дряхлости, так что сразу не скажешь – то ли это долгострой, то ли идет реставрация. Там, где должна быть крыша, виднелся истертый наждаком непогоды покосившийся лозунг на фанерной основе, который гласил: "Excelsior!" [Выше! (лат.) (Между прочим, девиз штата Нью-Йорк)]

"Пиковую даму" всем семейством запихивали в такси, но в своих пышных юбках она не влезала в солон. Водитель, лакейская морда, стоял возле своей открытой дверцы и, опершись на нее локтем, с неудовольствием смотрел на эти потуги, прикидывая в уме, сколько он сдерет с этой компании и выдержат ли рессоры его машины, когда означенная компания в нее усядется.

"Однако и мне пора двигать, – подумал Степан, кряхтя поднимаясь, – а то тетка опять разворчится, что шляюсь по Москве неизвестно где целые сутки…"

Он вышел на многолюдный проспект и зашагал к остановке автобуса. Шум работающего вхолостую компрессора утихал вдали, и это каким-то образом связывалось с самочувствием Степана. Ему значительно стало лучше, и вот уже он ощущал себя довольно бодро, как после крепкой чашки утреннего кофе. Похмельный синдром почти исчез. Даже головная боль как-то "округлилась", стерлись острые углы, впивавшиеся в мозг, и лишь некоторая тяжесть в затылке еще напоминала о ней.

И тут вместе с трезвым мышлением немедленно пришло понимание абсурдности происходящего. Степан остановился как вкопанный столб. До сего момента, пока его сознание держали цепкие лапы дурмана, реальность, его окружавшую, он воспринимал как во сне – некритически, как данность. Очнувшись в метро, он почему-то решил, что приехал в Москву к тетке. Тетя Галя жила в столице уже лет тридцать, и он, Степан, частенько к ней наезжал в гости. Но теперь-то он отчетливо вспомнил, что до того момента, как оказаться якобы в Москве, он находился в своем родном Серпо-молотове. Точно! Он сидел за кухонным столом, потея и трясясь с похмелья, ел вчерашний суп, а его жена Клавка с дотошностью гестаповского дознавателя вытягивала из него сведения тактического и стратегического характера, о том, "куда он дел деньги?" и "что мы завтра будем жрать?" И вдруг – бац! Он обнаруживает себя за тысячу с лишним верст от родного города, в состоянии чуть ли не белой горячки. И между этими двумя событиями зияла огромная пространственно-временная дыра, в которую провалились все промежуточные события, не оставив в памяти ни малейшего следа. От такого сальто-мортале у кого хочешь может поехать крыша.

– Ёлы-палы, – сказал Степан вслух, – куда же это я попал?"

Сзади кто-то хохотнул, мимо прошли двое мужчин, очень довольных собой. Один из них сказал спутнику: «Ars est celaze artem». [Как искусно скрывается истина – (лат.)] Другой в ответ расхохотался. Степан недовольно нахмурился, но, очевидно, мужчины смеялись о чем-то своем. Пижоны! Ведь видно, что не иностранцы, а туда же, выпендриваются.

Приезжая в Москву, Степан еще давно, лет 25 назад, научился мгновенно отличать земляков от закордонников. Те всегда были чисто вымыты и одеты с иголочки, преимущественно в одежды светлых тонов без единого пятнышка. Правда, с годами эта разница, резкая, отчетливая в 70-х и едва уловимая в середине 90-х (а с тех пор он в Москве не бывал), существенно стушевалась, но все же она оставалась, была, эта разница, ощущаемая подсознанием, может быть, пресловутым классовым чутьем.

Нет, это не Москва, подумал Степан, разглядывая улицы неизвестного и в то же время смутно знакомого города. Прохожие обтекали его говорливым потоком, как воды безымянной реки обтекают одинокий островок. Но, в отличие от островка, Степан был все-таки разумным существом. Просто он пока находился в умственном ступоре от резкой перемены декораций. Но дайте человеку срок, и он быстро разберется, что к чему.

Нет, это определенно не Москва. Он неплохо знал столицу. В свое время он с ненасытным любопытством провинциала исходил её пешком вдоль и поперек, изъездил на метро радиально и по кольцу, но такого района не встречал. А, может быть, это Питер? Ленинград он знал значительно хуже, а в Санкт-Петербурге не бывал ни разу. Кстати, сколько у нас городов, в которых есть метро? В Екатеринбурге, кажется, есть… или нет? Не знаю.

Город был величествен и необъятен взором. Этакий конгломерат из квазимодерновых коробок зеркального стекла, где отражались небо, облака и другие коробки, помпезных зданий времен сталинского псевдоклассицизма и старинных особняков в стиле позднего барокко. Вдали виднелся какой-то древний собор циклопических размеров. А так, в общем и целом, это был нормальный крупный российский город: до боли знакомый и притягательный, как ложная память, и в то же время в чем-то совершенно чуждый. Если архитектура, как кто-то сказал, это застывшая в камне музыка, то в облике этого города явно превалировали композиции Вагнера.

– Какого же черта я здесь делаю? – вновь спросил Степан неизвестно кого и оглядел на этот раз уже самого себя. И удивился вновь. На нем был надет его новый выходной костюм – темно-синий, с зеленоватым отливом (как крыло майского жука), которым он редко пользовался, предпочитая носить джинсы и куртку. И что самое удивительное – воротничок белой чистой рубашки стягивал тугой узел галстука, каковой предмет мужского туалета он уже много-много лет не нашивал. На ногах опять же были не его любимые кроссовки, а совершенно новые, словно только что из магазина, блестящие лаковые туфли, из тех, что называются штиблетами, любимые лицами южной национальности. Но только не им, Степаном. Добровольно он бы никогда их не надел.

"Франт! – с саркастической усмешкой подумал Степан. – И куда же это мы намылились при полном при параде? Вроде бы отпуск у меня намечался через три месяца… Или что-то изменилось? Не помнишь? Неужели у меня начались провалы в памяти? Плохо дело?" – "Пить надо меньше!" – мысленно услышал он срывающийся до визга голос жены.

Ну ясно, начал строить предположения Степан, опять он поцапался с Клавкой. Ему надоели ее писки-визги, вопли-сопли, вечные стычки, сопровождавшиеся необоснованными притязаниями, и он, во исполнение своей давней угрозы, собрал манатки и уехал, куда глаза глядят.

И правильно сделал. Молодец. Извечная дилемма художника – либо свобода творчества, либо узы брака – должна решаться только в пользу первого. Ибо нельзя и рыбку съесть и пиво выпить. В принципе, конечно, можно выпить пиво и закусить рыбкой, многие так и делают, но это потому что они не были женаты на его Клавке. Сократова Ксантипа – просто душка по сравнению с ней, с этой Мегерой Горгоновной.

– Хорошо, – сказал себе Степан, – как рабочая гипотеза такое предположение сойдет. Где же в таком случае мои вещи? И хоть убей, но я не помню, как ехал в поезде или на каком-нибудь другом междугороднем транспорте. Молодец-то ты молодец, но дурак. Тоже мне – Александр Македонский, кто ж так рубит узлы?

Степан даже крякнул от огорчения, полного бессилия и неспособности восстановить в уме последовательность событий, ту логически непротиворечивую цепочку действий, в результате которых он оказался один в совершенно неведомом городе. Он жаждал полной ясности не то чтобы из особой приверженности к логике, а так, для порядка. (Какой же русский не любит порядка.)

Степан еще раз обшарил многочисленные внешние и внутренние карманы брюк и пиджака и вновь ничего не обнаружил – ни документов, ни денег. А ведь и то и другое у него непременно наличествовали бы, отправься он в другой город. А деньжата бы сейчас не помешали. Голова гудит с похмелюги, и во рту все пересохло. А не грабанули ли его в дороге? – пришла трезвая мысль.

Он привычно поскреб затылок и присел от боли. Голова была разбита, явственно прощупывался полузатянувшийся рубец, но крови уже не было. Кто же его так саданул? Может, из-за этого у него и произошло выпадение памяти? Но сначала, конечно, опоили чем-нибудь. Недаром от него так и воняет какой-то химией.

Итак, что мы имеем? Мы имеем ретроградную амнезию, при полном отсутствии средств к существованию. Есть от чего прийти в отчаяние: за тридевять земель от дома, без денег и документов. Ситуация пиковая. Но не тупиковая. Мир не без добрых людей. Как-нибудь он выкрутится и…

Тут на него с разбега налетела какая-то гражданка с упругими формами, каковые формы, собственно, и смягчили толчок.

– Какого черта ты тут торчишь посреди дороги! – вскричала гражданка, поднимая с тротуара свою оброненную сумочку и поправляя свой великолепный бюст. Нахально выпирающие соски под легкой тканью короткого белого платья так и притянули внимание Степана. – Ишь, с утра уже налил зенки! То-то они у тебя красные, как у кролика.

Женщина была красива, молода, однако в той стадии молодости, как говорил Конфуций, когда уже "не колеблются", но сохранившая еще одухотворенное изящество юности. Волосы её, рыжевато-каштановые, даже на вид были мягкими, что говорило о легком (но не легкомысленном) характере.

– Пардон, мадам, – галантно ответил Степан и, пропуская женщину, машинально приложил ладонь к её пухленькой ягодице. – Ох!.. еще раз пардон.

– Смотрите-ка, какой вежливый мен, – неожиданно сменив гнев на милость, улыбнулась дамочка обворожительной белозубой улыбкой. – Откуда ты такой нарисовался?

Значит, она вновь вернулась к первоначальному настроению "фри", об этом бы догадался и лопух. Степан с еще большей остротой ощутил горечь своей финансовой несостоятельности и готов был провалиться сквозь землю от стыда и досады, но такую женщину упускать не хотел. Потому что, при удаче, женщина – кроме всего прочего – это ходячий справочник, в услугах которого он остро нуждался; женщина – это крыша над головой (куда сунешься без паспорта?), это, наконец, кровать, чьи мягкие объятия ему понадобятся, когда придет ночь и усталый организм настойчиво потребует принять горизонтальное положение. Возвращаясь ко "всему прочему", – не будем ханжами – от жарких объятий дамочки он тоже не отказался бы.

– Мадам, – продолжил Степан в том же светском, галантном ключе, – Вы не подскажите уставшему пилигриму, где тут у вас поблизости находится приличная забегаловка?.. то есть я хотел сказать…э-э-э… кафешка… Ну, знаете, где можно посидеть в прохладце, промочить горло… побеседовать с приятным человеком…

Последнюю фразу Степан произнес со значительным ударением и даже сделал сближающий шаг навстречу женщине, вторгаясь в её личное пространство и окидывая её интимным взглядом, границы которого, как известно, охватывают в верхней своей части – глаза, а в нижней – грудь.

Женщина инстинктивно отступила на шаг, сохраняя дистанцию, и приняла сексуально-агрессивную позу манекенщицы: одна рука кулаком уткнулась в бок, другая свободно опущена вдоль бедра. Глядя прямо в степановы красные похмельные глазки, она спросила:

– Вы что же это, не местный?

Степан мысленно тормознул недотепу в самом себе, который намеревался уже выложить всю подноготную первому встречному, а тем более женщине. И станет он скучен и понятен её, как 2+2=4. "Женщины любят тайны, – напомнил себе Степан. – Раскрываться будем постепенно… Как в стриптизе". – И приняв вид человека, полностью контролирующего ситуацию, он ответил:

– Да… знаете ли, я недавно в этом городе. Приехал вот… э-э-э… можно сказать, только что…

– Приехали? – красивые глаза дамочки изумленно округлились.

– Ну, я не совсем уверен, что именно приехал, может быть, и прилетел, короче – прибыл.

Степан отчаянно надеялся, что его юмор с легким намеком на дорожное происшествие с ним, будет правильно понят.

– Ясненько, – ответила женщина, и улыбка слегка тронула её, цвета спелой вишни, ярко накрашенные губы (созданные для поцелуев, сказал бы какой-нибудь пошляк). – А ты хохмач, мне такие нравятся…

– Тогда, может быть, двинем, без лишних слов и волокиты, в известное вам заведение, а?

– Двинем, – кокетливо тряхнув легкими кудряшками, согласилась дамочка.

И они двинули. Она – чуть впереди, оставляя в размягченном асфальте отпечатки острых своих каблучков-шпилек; Степан, слегка приотстав на полшага, малость ослабил узел галстука, который, зараза, совсем перекрыл ему доступ кислорода в легкие. Однако, жарковато, подумал он, мельком глянув на небо, затянутое серебристыми облаками. А что будет, когда выглянет солнышко?

И тут только до него дошло, что в его родном Серпо-молотове давно уже вьюжил снежный ноябрь, а здесь стояло благодатное лето. Наверняка, это какой-то южный город: может быть, Симферополь, может, Одесса. Впрочем, в этих городах нет метро. Тогда Киев? В этом городе он не был, но вряд ли это Киев – нет национальной специфики: всех этих "перукарней", шинков, витрин с надписью "для жинок и человиков" (у них жинка не человек). Все вывески на домах и в витринах были на русском языке, и вообще вокруг что-то не слышно характерного южного «ховора».

От мыслей о жарком юге Степан сразу взмок. С облегчением снял пиджак и повесил его через руку. Галстук он решил пока оставить, чтобы сохранить первоначальный имидж интеллигентного мужчины. Женщины ценят первое впечатление (которое, вопреки расхожему мнению, никогда не бывает верным).

На что, собственно, надеялся Степан, приглашая незнакомую фрау в кафе, наверняка не из дешевых, не имея ни гроша в кармане? Или, быть может, он питает иллюзии встретить там кого-нибудь из знакомых и одолжиться у него до получки? Но ведь это ЧУЖОЙ ГОРОД. Здесь не водятся его кореша-приятели, которых встретишь там и сям, особенно в своем районе.

Или он, Степан, надеется, что дамочка настолько размягчится сердцем, узнав историю с ним приключившуюся, что тотчас откроет свою лакированную сумочку и выложит на столик энную сумму? "Так и ви ошибаетесь", как говорят в Одессе.

"За Одессу" Степан ничего больше сказать не мог, поскольку был там только раз и отпуск прошел без приключений, а вот в Ленинграде его здорово выручила одна добрая женщина… Впрочем, были и противоположные случаи.

Во Львове, к примеру, где он был проездом, некая женщина не только нашла ему ночлег на одну ночь, но и себя предложила в качестве приложения. Как выяснилось утром, далеко не бесплатного. Степан не досчитался трети от отпускной суммы, а сумма по тем временам у него была отнюдь не малая. Больше женщина взять не рискнула, опасаясь заявки в милицию. В общем, всякое было.

Вот и ныне Степан волочился за юбкой, находясь в абсолютном неведении относительно своего ближайшего будущего. От дамочки, умевшей так здорово вилять бедрами, что аж дух захватывало, можно ожидать чего угодно. От еще одного удара по голове в темной подворотне, до альтруистических и щедрых жестов в кафе, а, возможно, и, чем черт не шутит, в её (Бог даст) одинокой, уютной квартире. Но в его нынешнем положении выбирать не приходится. Без посторонней помощи ему все равно не обойтись. Да и взять-то с него нечего, разве что костюм, так плевать на это…

Но до чего же унизительно чувствовать себя альфонсом в этакие-то лета. Как-никак сороковник уже разменял…

– Однако вы не слишком-то разговорчивы, – упрекнула Степана спутница, когда он начал теснить её плечом, намекая женщине взять его под руку. – Я думала, вы меня развеселите…

– Вы даже не можете себе представить, как я вас развеселю, когда сделаю пару глотков чего-нибудь подходящего, – ответил Степан. – Не больно-то поговоришь, когда все в глотке пересохло… А что, в вашем городе всегда такая жарища или только по случаю моего приезда?

Степан надеялся на ответ типа: "У нас в Феодосии…" или "у нас в Симферополе–Кишиневе–Кривом Роге завсегда такое пекло, потому как югх…", но дамочка на приманку не клюнула.

– Ну почему же, бывает и колотун. И снегу так навалит, что в пору на оленях ездить.

Степан мысленно переместил географическую широту города несколько к северу, примерно в район Курска. Вот, где он не бывал, так это в Курске.

И еще он отметил одно обстоятельство – она стойко перешла на "вы". Это могло означать одно из двух: либо возрастает её уважение к нему (что мало вероятно), либо они начинают терять взаимосвязь. Ничто так не сближает людей, как знание имен друг друга и краткие сведения из биографии, поэтому Степан поспешил представиться:

– Степан…э-э…Одинокий, – сказал он, на ходу протягивая руку, и добавил со значением. – Из Серпо-молотова

Теперь, следуя закону отражения и тяги к клише, его спутница просто обязана была ответить аналогично, например: "Сара из Краснодара" и т.д.

– Очень приятно, – ответила дамочка, используя другое клише. – Лира.

И тоже протянула руку, но не открыто и прямо, а в той недоверчивой манере, которую Степан называл "приветствием кобры": плотно сжатые пальцы ставятся по отношению к ладони под углом, так, что вам волей-неволей приходится пожимать только холодные глянцевые ноготки.

– Не хорошо обманывать девушек в первые же минуты знакомства, – предъявила претензии спутница.

– В чем это я вас обманул?

– Вы сказали, что одиноки, когда у вас на лбу написано, что вы женатик.

– Я вовсе и не скрываю… Да, женат. Одинокий – это у меня фамилия такая. Впрочем, если начистоту, то это мой литературный псевдоним. Он выражает мою внутреннюю сущность. Я, видите ли, поэт…

– Ух, ты! – воскликнула Лира, – какие люди ходят среди нас!

Степан заважничал, но сладкую чашу медовухи с каплей дегтя надо было испить до конца.

– А настоящая моя фамилия – Денисюк. Отвратительная своей вульгарной тривиальностью, не правда ли?

– Денисюк? какая прелесть! – Лира разразилась смехом, похожим на звон хрустальных колокольчиков, еще чуть-чуть и они треснут. – Вы, стало быть, украинец?

– Боже упаси. Просто мой дед женился на русской вдове по фамилии Денисюк. По политическим соображениям – он тогда скрывался от НКВД, это был 37-й год – дед взял её фамилию. С тех пор мы Денисюки.

– Как интересно… Я буду звать вас Денисюком, можно?

– Ну, знаете ли… – обидчиво нахмурился Степан Одинокий, – назвать поэта Денисюком – это все равно, что играть на лире интернационал.

– Хорошо сказанул. Ладно, тогда я буду звать тебя дядя Степа.

– Нет! – заорал Степан. – Еще добавь – "великан" или "милиционер". Меня этот маршаковский персонаж с детства достает!.. И потом, неужто я такой старый, чтобы ты звала меня дядей?

– Ну что ты… ты еще конь – хоть куда! На тебе еще зябь можно вспахивать.

– Зябь поднимают, а не вспахивают. Впрочем, я не деревенщик. Я поэт-металлист. Металл! – Степан потряс кулаком, – вот моя стихия.

– Вы имеете в виду презренный металл? – съехидничала Лира.

– О нет, – погрустнел поэт. – Тут я – пас. Я выше этого!.. Или ниже… Все зависит от точки зрения. Кстати, о презренном металле…

– Да ну его к черту, этот металл! – вскричала Лира. – Я люблю романтическое, про любовь… Ну-ка докажите мне, что вы поэт: сочините по-быстрому что-нибудь про любовь.

– Хотите экспромт? Пожалуйста. – Степан перебросил пиджак через плечо, закатал рукава рубашки и стал похож на фокусника, готовящегося к трюку. – Пожалуйста… Это очень даже просто…

Он остановился, воздев очи горе, поднял руку с растопыренными пальцами и продекламировал:

О, моя Лира!

О, моя муза!

Ты – вдохновенье,

А не обуза…

– Браво! – захлопала в ладоши Лира. – Теперь верю.

Степан преисполнился самодовольства, и если бы не проклятый пиджак, мешавший ему до чертиков, он был бы даже счастлив. Он перебросил надоевшую шмотку с руки на руку и уж вознамерился шагать дальше, как его сзади кто-то дернул за штанину, потом еще раз. Такое себе могли позволить либо собаки, либо дети.

Он обернулся – перед ним стоял мальчик лет четырех, и держал в руке какую-то бумажку, сложенную несколько раз.

– Тебе чего, карапуз?

– Дядя, – сказал карапуз, – вы потеряли.

– Потерял? Что я потерял? – усмехнулся Степан и присел на корточки перед малышом.

– Это! – громко сказал мальчонка и ткнул зажатую в кулачке бумажку прямо под нос дяде. – Вы обронили.

Степан, по-прежнему с улыбкой превосходства взрослого, взял предлагаемую бумажку и с хрустом её развернул. Это была голубенькая тысячерублевка. Степан чуть не упал на задницу, потом бросил несколько быстрых взглядов по сторонам, выискивая в прохожих возможных родителей ребенка, а заодно растяп, сорящих такими деньжищами. Но ни явных, ни потенциальных родителей не обнаружил, растяп также не наблюдалось.

– Что тут у вас? – спросила Лира, подходя ближе и обнимая мальчика за плечо.

– Да вот… деньги… – выдавил из себя поэт, недоуменно держа купюру за уголок, как дохлую крысу за хвост. – Утверждает, что мои…

– Мальчик, где ты взял деньги? – наклонясь к малышу, спросила Лира голосом ответственной гражданки.

Счастлив должен быть тот человек, кому задают подобные вопросы, подумал поэт Одинокий, а вот ему обычно задают вопросы прямо противоположные – "Где ты дел деньги?!"

Мальчик насупился и, глядя в землю, промычал баском: – Нашел на тротуваре. Этот дядя их потерял… – И он указал грязным пальцем в сторону Степана.

– Пальцем нельзя показывать, – сказала Лира голосом заботливой мамаши. – Говори словами. Откуда эти деньги?

– Вот отсюдова! – малыш сунул кулаком в степанов пиджак. – Деньги выпали, а я поднял.

– Ох, какой хороший мальчик! – всплеснула руками Лира и погладила малыша по голове.

Степан посмотрел на свой пиджак с обожанием, как смотрят на богатого и щедрого родственника. Он даже погладил его шершавую ткань – и вдруг вспомнил о маленьком потайном кармашке. Обычно в пиджаках имеется один большой внутренний карман, а у этого был еще дополнительный, крохотный, неприметный, в самом низу правой полы. Если о нем не знаешь, то и не догадаешься, о его присутствии. Именно туда Степан как-то по пьянке спрятал заначку от Клавки, потом забыл. Он сам-то карманчик этот обнаружил совершенно случайно, кажется, на второй год после приобретения костюма. Кармашек не закрывался ни пуговкой, ни клапаном, просто щелка, теряющаяся в подкладке.

Степан сунул в этот портняжный тайничок два пальца (больше не входило) и вытащил оттуда еще одну бумажку, так же точно сложенную и того же достоинства.

"Чудеса!" – подумал он и глупо улыбнулся, потом напряг мозговые извилины. Вроде бы он прятал туда одну бумажку. Или две? Вот, черт, теперь уже не вспомнить.

Он сложил хрустящие близняшки вместе, прогладил их, протащив между пальцами, и вновь сжал в кулаке. Он богат! И честь его не пострадает! И не будет он унижен. "Ай, да Денисюк! Ай, да сукин сын!" – выкрикнул он мысленно, как обычно восклицают все поэты, когда отмочат что-нибудь стоящее.

– Ну, малыш, спасибо тебе, малыш! – восторженно сказал Степан, тряся карапуза за худенькие плечики, как на вибростенде. – Проси чего хочешь! Ты заслужил награду. Хочешь, я угощу тебя мороженым?

– Хочу, – кивнул головой мальчик. – Эскимо. И пэ-э-пси.

Ну, разумеется, – сказал Степан, высматривая соответствующие киоски. – Какое же мороженое без пепси. Сейчас сообразим… на троих…

– Маленький, а где твои родители? – опять озаботилась Лира как истинная женщина.

– У меня нет родителев, – ответил ребенок.

– Ну, так не бывает, – авторитетно заявила Лира. – У всех есть родители.

– Фигушки, еще как бывает, – отрезал малый, проявляя еще большее знание жизни.

– А ругаться нехорошо. Кто тебя воспитывал?

– Меня никто не воспитывал. Я невоспитанный.

– А где ты живешь?

– Нигде. На барже. Я бомж.

– Ну, для бомжика ты слишком ухожен, – захохотала Лира и продолжила лаской допрос: – А где твоя мама?

Малый поковырял в носу, подумал и, махнув ладошкой наугад, бросил: – Там! – И уточнил: – Далеко.

– Понятно, – протянула Лира и стала серьезной. – А папа?

Этот вопрос, казалось, еще больше поставил в тупик малыша. Он думал целую минуту. Потом хмуро взглянул исподлобья на Степана и произнес:

– Он мой папка.

– Занятно, – произнес Степан, хотя ничего занятного в этом не находил, – кажется, у паренька действительно проблемы с родителями. Слушай, Лира, давай возьмем его в кафе, накормим-напоим, а потом сдадим в отделение милиции. Пусть разбираются.

– Никуда сдавать меня не надо, – сказал мальчик, – я вам не чемодан. – И, вцепившись в штанину поэта, упрямо повторил: – Он мой родитель!

– Ну-ну, – сказал Степан, чувствуя себя в дурацком положении, и осторожно повел ногой вместе с мальчиком. – Слушай, пацан, кончай бузить. Я этого не люблю.

Но мальчик как клещами вцепился в его брючину и не отпускал.

– Эй, приятель, что за дела такие… ты сейчас с меня штаны сдернешь!

Вмешалась Лира: с трудом разжала крошечные пальчики, стиснутые недетской силой, словно челюсти бульдога, и, отодрав от Степана мальца, крепко взяла его за руку. Парнишка хотел было уцепиться за "папочку" зубами, но, к счастью, его вовремя оттащили.

– Он что, действительно ваш сын? – спросила Лира, искоса глядя на Степана.

– Да вы с ума сошли! – вздыбился поэт Одинокий. – У меня их отродясь не было. Детей, в смысле… Я даже не знаю, как его зовут.

– Ага, испугался? – протянул мальчишка и неприятно осклабился, совсем как взрослый. – Ладно, глаждане, не писайте мелкими стлуйками – я пошутил.

– Тоже мне, шутник, – огрызнулся поэт. – Вот познакомлю тебя со своим ремешком, враз шутить отучишься.

– Фи! – скривился мальчик, с презрением глядя на синтетический легонький брючный ремень Степана. – Разве это ремень. Вы даже представить себе не можете, что такое настоящий широкий офицерский ремень из натуральной кожи. С бляхой. И какие узоры оставляет этот ремень на нежном детском заду, когда…

– Пощадите, ради Бога! – взмолилась Лира и прижала к себе мальчишку.

В небе громыхнуло. Лира испуганно втянула голову в плечи и, чуть не плача, спросила:

– Тебя били, моя крошка?

– Нет, – ответил мальчик, – но у меня хорошее воображение. Наверное, это наследственное…

Степан разинул рот от удивления.

– Пойдем с нами, маленький, – сказала Лира. – Я накормлю тебя.

– Не называй меня маленьким, – ответил мальчик, стараясь идти в ногу со взрослыми. – Я уже большой. Мне уже 18 лет… будет этим летом.

Степан захохотал и, отсмеявшись, сказал:

– А по тебе не заметно…

– Не заметно, потому что я не желаю расти, объяснил мальчик. – Не хочу быть взрослым. Взрослые врут, изворачиваются и делают разные гадости друг другу. Вот стану совершеннолетним, заимею право голоса, тогда, может быть, решу подрасти. – И лукаво взглянув на Лиру, брякнул по-детски простодушно:

– Тогда ты согласишься стать моей невестой?

У Степана снова отвисла челюсть. Лира хрустально засмеялась и ответила:

– При условии, что ты догонишь в росте дядю Стёпу.

– Заметано, – кивнул вихрастой головой мальчик. – С сегодняшнего дня начинаю расти. А пока ты меня усынови, чтобы тебя потом не искать.

У Лиры повлажнели глаза. Она не знала, что ей делать: плакать или смеяться. Касательно человеческих отношений у мальчишки в голове царил полный кавардак.

– А чтоб тебе не было скучно, – продолжил малыш рассудительно, – Степана возьмем в отцы.

Поэт Одинокий совсем оторопел и даже остановился.

– Не дрейфь, дядя Стёпа, – сказал мальчик, – я не страдаю эдиповым комплексом. Ну, возьмитесь за руки и скрепите свой союз поцелуем.

– К-как это понять?! – заикаясь, воскликнул поэт Одинокий. – Ты хочешь нас соединить узами брака, маленький Эрот?

– Банан тебе в рот, – недовольно сказал пацан. – Терпеть не могу этого пакостного имечка, особенно применительно к себе. Здесь тебе, приятель, не Древняя Греция, у нас на такие словечки другие ассоциации возникают…

– Ребята, ребята!.. – засуетилась Лира и розовый румянец появился на её персиковых щечках.

– Ну, где этот чертов шинок! – вскричал Степан раздраженно. – Тащимся, тащимся и все никак не дойдем до него. Чего доброго, еще под дождь попадем.

Все машинально взглянули на небо. И верно: тучи под завязку наполнились водой и все ниже опускались над городом. Казалось, еще немного и какая-нибудь из них напорется брюхом на острый шпиль одного из помпезных зданий, и хлынет вода из рваной раны небесного бурдюка нескончаемым потоком и затопит город.

– Разуйте глаза, папаша, – сказал мальчуган. – Мы уже давно перед ним топчемся.

Степан опустил глаза – и точно: они стояли возле черных массивных дверей кафе. Заведение называлось "Дружба" и располагалось в нижнем этаже старинного здания. На мгновение поэт пережил ощущение "дежа вю". Они вошли в прохладное фойе, и тяжелая дверь захлопнулась за ними.

Глава вторая

И сейчас же, как по команде свыше, влил дождь, словно из брандспойта. Они вымыли руки над умывальниками и причесались перед зеркалом: Лира, достав гребешок из сумочки, Степан – пятерней, малышу смочили водой, пригладили его вихры. Пока Лира доводила свою прическу до идеального состояния, Степан оглядел вытянутый зал с двумя рядами столиков, расставленных вдоль окон и вдоль стены. Собственно, было два зала – большой и малый: длинное помещение кафе, для большего уюта, было весьма условно разделено декоративными деревянными стойками-стеллажами, на которых стояли цветы в горшочках.

Тут ничего не изменилось за 30 лет. Все осталось по-прежнему, как в славные шестидесятые. На высоких окнах висели те же плотные красные шторы и тюлевые занавески. У дальней стены, выложенной мозаичным панно с изображением сидящего на ладони голубя (мира), – стоял все тот же старенький джук-бокс, набитый пластинками. Ему в подмогу придан был простецкий моно-проигрыватель, появившийся в начале семидесятых.

Кажется, это было вчера, подумал Степан, проходя сквозь призраки ушедшего. Однако это было давно. В эпоху массового энтузиазма и энтузиазма масс. А теперь, в этот неопределенный час, когда время завтрака уже прошло, а время обеда еще не наступило, – оба залы были пусты.

Степан преодолел минутную растерянность, решительно пошел в зал занимать столик. На полпути его догнала и подхватила под руку Лира – причесанная, благоухающая, полная энергии и молодого задора.

– Ну, вот мы и готовы к употреблению, – сказала она с привычным уже хрустальным смешком.

Степан оценил её жест и отзывчиво напряг руку, за которую держалась прекрасная дама. За ней, как паж, волочился малыш.

– Что-то вы долго возились, друзья мои, – добродушно пожурил поэт компаньонов.

– Скоро – только белки, потому и мелки, – ответил ему пацан, протискиваясь вперед.

– Ах, ты!.. – воскликнула Лира и дала мальцу дружеский подзатыльник.

– Вот оно, тлетворное влияние баржи, – проворчал себе под нос Степан. – Представляю, чем они там занимаются…

Ребенок вприпрыжку помчался по проходу и выбрал место у окна в самом конце большого зала. Когда они чинно уселись за квадратный стол, – подошла официантка. Степан узнал её сразу. Это была Нина – худенькая женщина неопределенного возраста. Она всегда была с ним очень любезна. Степан поздоровался и сделал заказ: себе ростбиф, Лире (по её выбору) баранью котлетку, а пацану – вкусные колбаски. Также заказали бутылку шампанского, чтобы поднять бокалы за приятное знакомство, если дама не возражает. Дама не возражала. Естественно, заказали черный кофе, а на десерт – мороженое. Да! и пепси.

– Решили отдохнуть с семьей? – вежливо улыбаясь, спросила Нина, расставляя на столике стаканы и открывая в холодных слезах бутылки с пепси-колой.

Степан тоже с улыбкой неопределенно кивнул головой, предоставляя официантке самой интерпретировать его безмолвный ответ. Мальчик, держа двумя руками стакан, тяжело сопя и смачно причмокивая, принялся накачивать себя темной пузырящейся жидкостью.

Степан неловко вытер салфеткой его мокрый подбородок и обратился к ребенку: – Послушай-ка, скажи, пожалуйста, нам свое имя, во избежание недоразумений.

Мальчишка поморщился от пузырьков газа, шибанувшего в нос, ответил: У нас на барже нет имен. Мы безымянные герои.

– Ну, хорошо, ладно, – миролюбиво согласился поэт, – не хочешь говорить имя, не надо. Тогда я дам тебе псевдоним. Против Амура не возражаешь?

– Не-а, – согласно ответил малый и выдул еще один стакан колы, после чего потребовал мелочи для музыкального автомата.

Лира открыла сумочку и высыпала на столик горсть монет. "Это мои слезы", – сказала она и засмеялась. "Почему?" – полюбопытствовал Степан. "Иногда мне снится, что я подбираю кем-то рассыпанную мелочь на дороге. А видеть во сне металлические деньги – к слезам". – "Суеверие", – тоном атеиста ответил Амур.

Он выбрал пятаки и побежал скармливать их джук-боксу.

– Нажми кнопку №7, обязательно! – заказал Степан, имея в виду песню под названием "Ты и я, и наша ночь".

Но Амур заказал песню Красной Шапочки.

"Если долго, долго, долго, по дорожке, по тропинке…", – пела пластинка задорным детским голосом. Под эту музыку было весело есть и пить. И они ели и пили, и глядели в окно, где улицу заливало дождем, где редкие прохожие бежали под теплыми струями, ища укрытия.

"…а-а-а! в Африке горы – вот такой вышины!

А-а-а! в Африке реки – вот такой ширины!.."

Кое-кто из мокрых прохожих забегал в кафе и становился вольным или невольным его клиентом. Степан испытывал блаженство. Что еще нужно человеку для счастья? Ростбиф был сочным и вкусным. Шампанское – шипучим, женщина веселой, ребенок – послушным. Благодать!

С каждой минутой народу в кафе становилось все больше и больше. Взрослых и детей. Градус веселья поднимался до упора. Все шумели как…

"…крокодилы, бегемоты.

А-а-а! обезьяны, кашалоты.

А-а-а! и зеленый попугай!.."

Вокруг одного из столов дети затеяли хоровод. Они надели на головы карнавальные колпаки, нацепили маски, взялись за руки и устроили под музыку такую карусель, что в глазах зарябило. Потом они разом дали залп из хлопушек и осыпали всех разноцветным конфетти. Наконец музыкальный автомат, заведенный Амуром замолк, и дети угомонились.

Официантка Нина включила проигрыватель и поставила на него большую долгоиграющую пластинку. С первых же тактов Степан узнал бессмертную композицию под названием "Маленький цветок" незабвенного Сиднея Бише, которую он написал в 1950 году, незадолго до своей смерти. Это соло на кларнете знали все, но мало кто знал его автора – композитора, великого кларнетиста и саксофониста-виртуоза, негра Сиднея Бише, родившегося в креольской семье, в Америке, в начале 20-го века.

Лебединая песня музыканта была печальной, трогательной и нежной. Каким еще может быть маленький цветок?

– Эй! – сказал Амур, выскребая чашку с остатками мороженого и обращаясь к Степану и Лире. – Чего носы повесили? Идите танцуйте.

Степан, чуть поспешно и несколько конфузясь, пригласил Лиру на танец. Они медленно двигались на тесном пятачке возле проигрывателя. Танец был интимным, контактным, глаза в глаза. "Тет-а-тет", – сказал бы Сидней. Степан не отрываясь смотрел в темные влажные глаза Лиры и все больше проникался уверенностью, что без этих глаз, без этих губ он уже не может представить своего дальнейшего существования. Экзистенция без Лиры теперь становилось для него бессмысленной.

Головы их сблизились. Сухие губы Степана коснулись мочки уха его партнерши. Он ощутил под своей ладонью легкое податливое тело женщины, и эта податливость была ответом на его незаданный вопрос.

Дождь по-прежнему заливал окна. Реальность подернулась зыбким, текучим флером, волны которого легко затягивали сознание в какие-то энигматические глубины. Степан танцевал с Лирой и был от этого счастлив.

Потом грянул рок-н-ролл в исполнении Элвиса Пресли. Все сорвались со своих мест, и зал затрясся так, что люстры закачались. Отплясав танец коллективного безумства, Степан и Лира вернулись за столик – разгоряченные, взъерошенные и очень довольные собой.

Наступила безмузыкальная пауза, во время которой все усиленно ели и пили. Степан, себе на удивление, захмелел от двух бокалов шампанского. И чем больше он хмелел, тем выше росло и становилось крепче его поэтическое тщеславие. Ему хотелось читать свои стихи, но он не знал, под каким соусом подать это блюдо. Тут он приметил среди детей с разноцветными масками на лицах или поднятых как забрало, детей, явно пришедших с какого-то карнавала, девочку, которая держала в кулаке целую пачку бенгальских огней. "Это то, что мне нужно", – весело подумал поэт и обратился к своему юному застольщику:

– Слушай, Амур, ты не возражаешь, если я пошлю бутылку пепси вон той девочке в маске кролика?

– Валяй, – добродушно махнул рукой Амур и похлопал себя по животу. – У меня и так уже внутри все булькает.

– Куда ты, Денисюк? – спросила Лира.

– Сейчас приду, – успокоил ее Денисюк.

Он встал, прихватив непочатую бутылку пепси, и отправился к веселой детской компании. Лира и Амур видели, как он что-то говорил ребенку, стоя перед ней на подгибающихся ногах. Девочка посмотрела на Амура и улыбнулась. Потом они произвели обмен: Степан поставил перед девочкой бутылку, а та вручила ему один стальной прутик с законсервированным веселым огнем.

По дороге Денисюк позаимствовал спичек у вездесущей официантки Нины, поджег стерженек, и, разбрасывая искры по залу, направился к своим спутникам, на ходу превращаясь из захмелевшего Денисюка в охваченного вдохновенным экстазом поэта Одинокого. Уже подойдя к столу и стоя в ореоле фонтанирующего огня, он начал декламировать стихи, соответствующие сему торжественному моменту:

Мы – металлурги,

менестрели огня!

Багряные вихри

грядущего дня!

Мы – сталевары,

не знаем тоски.

Металлом мы плещем

И острые клещи

Стальными зубами

хватают бруски.

Металл!

Он не дранка.

И не портянка,

Металлогранка –

Главное в нем.

ДышАщая жаром

матка вагранки

Под звездный салют

его родила.

Да будут бессмертными

наши дела!

Благодарные слушатели устроили поэту небольшую овацию, слегка выходящую за рамки дружеского круга: кое-кто за соседним столиком благосклонно похлопал.

– Клево! – сказал Амур, когда Степан сел на место и огонь руке его погас. – Сам написал?

– А то! – с намеком на легкую обиду ответствовал Одинокий. – Я как-никак поэт.

– Степ, а Степ, а ты хорошо знаешь то, о чем пишешь? – спросила Лира осторожно, как при разминировании снаряда.

– Я-то как раз знаю, о чем пишу! – с жаром воскликнул поэт Одинокий. – В молодости я пять лет в литейном цехе отпахал. На всю жизнь остались во мне неугасающие впечатления: это пиршество красок разливаемого жидкого металла, эти фонтаны огня!.. Так же как и предсмертные вопли Сереги Попцова, которого накрыл выброс расплавленного чугуна. И бившегося в конвульсиях боли красавца Витьки Соловьева, которому тот же выброс на всю жизнь изуродовал лицо. Потом, говорили, что он через несколько лет покончил жизнь самоубийством, кажется, повесился… Вот, о чем писать надо. Но разве это кому-нибудь нужно?

– Да, – раздумчиво сказала Лира, – Мы не любители тоски. Нам подавай пафос…

У Степана снова зарябило в глазах. Он увидел как Пафос, рассыпая искры, взметнулся вверх и превратился в Пифона, Пифон в Грифона. Грифон уселся на люстре.

– Но ты не подумай, что я осуждаю… – сказала Лира. – "Менестрели огня" – очень красивая, сочная метафора. Мне очень понравилась.

Степан погрустнел, подумал немного, потом все же сообщил то, что вовсе не намеревался афишировать.

– Честно сказать, я её стибрил у Рэя Бредбери, из его произведения "451 градус по Фаренгейту".

– А-а-а… – протянула Лира смущенно. – Но остальное-то, надеюсь, твое?

– Мое, мое, сто процентов мое, – заверил поэт.

– Ну и слава Богу, – успокоилась Лира. – Там были и другие, тоже неплохие метафоры.

В это время дождь кончился, выглянувшее солнце ударило по стеклам золотыми лучами. Солнечные зайчики забегали по стенам кафе, отразились в люстрах, засверкали на столовом серебре и зеркальном боку кофейника, стоявшего посреди их стола.

– А мне про клещи понравилось, – сообщил Амур, прищурив от солнца один глаз. – Как они там хватают своими стальными зубами… Хвать только… Хвать! – Он сделал рукой резкое движение и его пустой стакан полетел на пол и разбился вдребезги.

Чтобы его не ругали, он поспешил напомнить собравшимся, что посуда бьется к счастью.

– Дядя Стёпа, а вы знаете, как клещи хватают за пятки? – спросил Амур. – Или за череп?..

– Нет, – честно признался поэт Одинокий.

– А я знаю… – ответил мальчик.

– Опять воображение? – высказала догадку Лира, но почему-то очень серьезным тоном.

– Нет, на этот раз из практики. Так сказать, самый что ни на есть суровый эмпиризм. Вы, дядя Степа, в гинекологическом кабинете не бывали, а там интересно… Берутся, значит, щипцы и –…

– Стоп, стоп, Амур! – поспешно воскликнула Лира. – Сейчас поэт Одинокий прочтет нам еще что-нибудь. Просим, просим…

– Только чтобы с юмором, – заказал Амур.

– Хорошо, – согласился поэт Одинокий. – Вот из моего раннего, антиалкогольного цикла. Это я как-то вышел на балкон и сочинил такие стихи:

Ночь. Музыка плывет

чуть слышно где-то вдалеке,

И миллиардов звезд невидимый разлет,

И лунный свет купается в реке.

Курю и ощущаю горечь никотина.

Во тьме уснули здания.

Мычит в канаве пьяная скотина,

Он тоже житель мирозданья.

Встань, жертва гастронома!

Не верь, что истина в вине.

Чем спать в грязи, уж лучше дома

С любимой быть наедине.

– Молоток, дядя Степа! – похвалил поэта Амур. – Смешно. А кто там мычал в канаве?

– А пес его знает, – ответил Одинокий и, спросив разрешения у дамы, налил себе в бокал остатки шампанского.

– Давай еще, – потребовал мальчик. – И про юмор не забывай.

Поэт выцедил из мелкого бокала светлую шипучую жидкость, вытер рот бумажной салфеткой и продекламировал из очень раннего себя:

Еще барыги продают кроссовки,

Еще на свете много суеты.

И почему вот эти вот красотки

Идут с тобой, и я – не ты?

А ты – не я, стихов не сочиняешь,

Не знаешь этот тяжкий труд.

Корпишь над строчками, слезу роняешь,

А ими ж…у подотрут.

– Фи, Степан, – сказала Лира. – Такое… при маленьких…

– Пустяки, – махнул рукой Амур. – Пушкин еще не то отчебучивал… И потом, я же сказал, что не маленький уже… Меня, знаете ли, голой задницей не удивишь. Нам, ежам, все нипочем.

– Интересно, – удивился Степан, – какие же произведения Пушкина ты читал?

– Ну, эту, как её?.. Гаврилиаду, вот…

– Гаври…илиаду, – поправила пацана начитанная Лира, и смутилась. – Гавриилиада. С намеком на «Илиаду» Гомера.

– Ага, усек. Ну вот… Только сам я её не читал, а слушал. Один пацан на сходке выступал. А кто этот Пушкин? Он правда такой крутой?

– Круче не бывает, – ответил поэт. – Пушкин, брат ты мой, это Бог поэтов. Сходи в библиотеку, возьми томик его стихов и почитай. Потом поговорим.

Тут к Степану подошла некая экзальтированная особа средних лет, с лихорадочным блеском в глазах, наклонилась к его уху и свистящим шепотом спросила:

– Простите, как ваша фамилия?

– Дени… то есть, Одинокий моя фамилия, – ответил поэт, запинаясь и недоумевая. – Степан Николаевич… поэт-металлист.

Особа выпрямилась, принимая позу богомола, затем, устремив в зал свой горящий взор фанатика, громко захлопала в ладони. Когда на нее обратили внимание, она выкрикнула пронзительным голосом:

– Прошу внимания! Дорогие друзья, сегодня у нас в гостях присутствует известный поэт-медалист – Николай Степанович Одиноков!

Раздались жидкие аплодисменты. Степан недовольно поморщился из-за того, что эта баба все переврала и вдобавок низвела его до собачьего уровня. Ведь это собаки бывают медалистами. А, черт с ней, мысленно махнул рукой поэт Одинокий.

– Разрешите вам его представить, – особа схватила "известного поэта" под мышку и вытащила на пятачок. – Вот он какой… – сказала она, глядя на гостя снизу вверх. – Красавец-мужчина… Давайте поаплодируем ему и попросим почитать свои стихи…

Особа вновь гулко захлопала в ладони и сказала приторным голосом, с этаким повизгиванием: "Просим, просим", – каким говорят дрессированной собачке: "Служи, служи".

Посетители недружно поддержали просьбу распорядительницы. У Степана от волнения опять пересохло горло, словно выпитое шампанское улетучилось из его организма вместе с пузырьками газа. Он сухо откашлялся, поправил галстук, поискал глазами и руками микрофон и, не найдя его, довольно громко сообщил присутствующим, что он, собственно, никогда раньше не выступал публично и посему заранее просит прощения у почтеннейших слушателей, ежели что не так… И задумался, что бы такое почитать, но ничего не мог вспомнить. В голове была совершеннейшая пустота, сравнимая с космическим вакуумом. "А вот это провал", – подумал Степан голосом Штирлица, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.

– У нас сегодня зеленая неделя экологического месячника, – прошептала ему в ухо распорядительница, – так уж вы, пожалуйста, что-нибудь на грин-тему…

В голове у Степана словно зажглась лампочка и осветила вполне видимый текст. Он с облегчением вздохнул и сказал: – Я прочту из зеленого цикла…

Он сделал шаг вперед и, уставясь остекленевшим взглядом на дальнюю деревянную стойку с растениями, за которой обычно сиживал Коля-дурачок, начал на удивление ровным голосом:

Над мягким асфальтом колышется зной,

Оазис, прохладой меня успокой…<…>

Дочитав до конца, он умолк и отступил назад в незримую тень, зал разразился дежурными аплодисментами. Степан вернулся на исходную позицию и поклонился публике, поймав себя на том, что делает это почему-то по-японски. Он мельком взглянул на своих. Лира улыбалась. Амур держал большой палец кверху, как патриций, дарующий жизнь любимому гладиатору. Губы мальчика двигались с преувеличенным старанием. По артикуляции поэт понял, что от него ждут юмора.

– Апокалипсические стишки! – почти развязно объявил поэт Одинокий и, глядя в потолок и взвинчивая себя и публику гипнотическим взмахом кулака, врезал стих, стремясь подражать агитационной манере Маяковского:

Брызжут дезодорантом подмышки!

Волосы крепят лаком!

Глупые крохотные мышки,

Что любят жить со смаком!

Одной лишь жить минутой,

не думая порой,

Что небо вдруг разверзнется

озонною дырой!

И вымрут мышки глупые

и высохнет земля.

И все споют прощальное:

Траля, ля-ля, ля-ля!

Степан купался в шуме аплодисментов, болтая руками возле пола. Его не освистали, его приняли, это было приятно. "Нам сладок яд рукоплесканий. Сам Пушкин не чурался их, – подумал поэт, привычно трансформируя мысли в стихи. – Сор поднял с пола без исканий. Вот так рождается наш стих".

Поэту подарили цветы от лица общественности, от того же лица выразили благодарность и с почетным эскортом проводили к столику. Степан сразу же отдал цветы Лире. Потом хозяйским жестом подозвал официантку Нину, заказал рюмку коньяку и попросил счет.

Тут снова возникла распорядительница и вручила поэту конверт, сказав, что это – гонорар за выступление. От нашего (она подчеркнула) мецената. Степан стал отказываться, говоря, что он выступал на общественных, так сказать, началах и вообще…

– Вот чудак, – сказал Амур. – Бери. Ты же заработал. Никогда не отказывайся, когда дают. Дают – бери, а бьют – давай сдачи. Закон жизни. Сечешь?

– А кто меценат-то? – спросил поэт, принимая конверт из горячих рук распорядительницы.

"Роман Львович Киллеровский", – прошептала та и скользнула вбок, и Степан столкнулся взглядом с меценатом, сидевшим со своей свитой в самом начале большого зала. Род электрического разряда прошил бедное тело поэта, встретившего холодный немигающий взор убийцы. Меценат был суров, спокоен и загадочен, как все спонсоры. Рядом с ним сидела (не считая шестерок) дьявольски красивая девушка с золотистыми, как пучки света, волосами. Её красота была подобна вызову или удару кнутом. Облик Лиры стал меркнуть, как меркнет сияние луны при восходе солнца. Чтобы не допустить этого, Степан дал зарок себе, больше не смотреть в ту сторону.

Прежде чем положить конверт в карман, поэт откинул его незапечатанный клапан и, раздвинув двумя пальцами бумажные стенки, мельком заглянул внутрь. Чего греха таить, сердце его радостно екнуло, когда в конверте обнаружились примерно десятка два бело-зеленых купюр солидного достоинства. Да, братцы, это была валюта! "Вот он, мой первый валютный гонорар, – тепло подумал Степан Одинокий, – и, надеюсь, не последний".

Не чинясь, он показал свой сумасшедший заработок Лире, и та от всей души (было видно, что искренне) стиснула ему руку и пожелала творческих успехов. В ответ растроганный поэт горячо поцеловал протянутую дружескую руку.

– Мои поздравления, маэстро, – несколько развязно сказал Амур, развалясь на стуле, намеренно принижая торжественность момента, поскольку, как все дети, не любил светских церемоний и стремился к неформальному общению. – Одолжи немного зелени, приятель, на рассаду. Отдам, когда постригу купоны.

– Одолжу, когда подрастешь, – счастливо улыбаясь, ответил Степан, пряча деньги во внутренний карман пиджака и застегивая карман на пуговицу.

– Вы задолбали меня со своим ростом, – притворно обиделся мальчик. – Сказал же – уже начал расти.

Официантка Нина принесла заказанный коньяк и затребованный счет. Степан с удовольствием тяпнул рюмочку коньяку и благодушно воззрился на официантку.

– Как платить будите, – спросила Нина, держа руки в кармашках белого полупрозрачного передничка, – наличными или трудоднями?

– Наличными, – ответил богатый поэт и удивился про себя тому, к каким архаичным видам оплаты прибегают порой губернаторы некоторых областей, из-за нехватки наличности.

Он расплатился по счету, и сверху добавил Нине на чай, кофе и хлеб с маслом.

Шествуя по залу со своей компанией к выходу, Степан подумал о меценате, о том, что его, видимо, следует поблагодарить за щедрость, но так, чтобы не унизиться до лести. "Хрен вы увидите мой прогнутый позвоночник", – сказал про себя Степан, вежливо кивнул меценату и улыбнулся перекошенной улыбкой. Меценат ответил тем же. Поэт не посмел второй раз взглянуть на женщину своего благодетеля. Не потому, что боялся вызвать неудовольствие последнего, а потому, что дал себе такой зарок. И вообще, подумал он, у нее слишком чувственный рот, еще неизвестно, какие места на теле спонсора целует этот алый бутон.

Глава третья

ВСЕ ТАЙНОЕ…

Они вышли из кафе в знойный полдень улицы и влились в толпу спешащих по делам и праздных пешеходов. Лира уверенно держала Степана под руку, и он был этим доволен. Амур с безразличным видом шел впереди, засунув руки в карманы своих коротеньких штанишек. Фотограф, запечатли момент: благопристойное семейство на прогулке!

"Вот странно, – подумал Степан, глядя на Амура, – почему я решил, что ему четыре-пять лет, судя по росту, все семь… А уж по уму, так просто вундеркинд.

Чем дольше этот ребенок находился рядом со Степаном, тем меньше у него оставалось желания с ним расстаться. Не говоря уже о Лире. Он к ним ПРИВЯЗЫВАЛСЯ. Это чувство, чувство привязанности, как и всякое подлинное чувство, было двойственным – вызывало радость и вместе с тем беспокойство. Но если Лира могла в принципе стать близким человеком, то про пацана такого не скажешь. Он, безусловно, чужой. Чужим был, есть и таковым останется… Впрочем, подумал Степан, "еще не вечер, еще не вечер…"

Мальчик, словно бы почувствовал, что решается его судьба, повернулся к ним лицом и, шагая задом наперед, критически оглядел идущую перед ним парочку.

– Эй вы, влюбленные, – сказал он в обычной своей манере напускной грубоватости. – Я в кино хочу. Как вы насчет такого мероприятия?

– Я – за! – охотно поддержала предложение Лира.

– Ну что ж, гулять так гулять, – согласился Одинокий, ему сегодня хотелось быть добродушным и во всем со всеми согласным.

Тут ему снова стало жарко, и он решил теперь уже окончательно избавиться от удушающих объятий галстука. Кажется, уже достаточно было принесено жертв на алтарь светских условностей, можно слегка и расслабиться. Степан хотел было запихнуть снятый галстук куда-нибудь подальше в карман, но Амур предложил меняться.

– Давай, – сказал он, – ты мне галстук, а я тебе… – Он стал вытаскивать из своих карманов разные мальчишеские вещи, как-то: маленькую проволочную рогатку, плавательную трубочку, небольшой перочинный ножичек, тяжелые блестящие шарики от подшипника, осколки разноцветного стекла и прочую дребедень. Короче, то, из чего, как поется в одной школьной песенке, созданы наши мальчишки. – Выбирай, что хочешь…

Степану, естественно, ничего не было нужно из всей этой томсойеровской дребедени, но правила есть правила: даром никто ничего не должен давать. Закон жизни, как учит Амур. Ну, о том, чтобы взять ножичек, единственную вещицу, представлявшую хоть какую-нибудь ценность, не могло быть и речи. Для мальчишки, это все равно, что у прохожего забрать кошелек.

Поэт, как натура романтическая, выбрал граненый кусочек красного стекла с отломанным концом. Очевидно, это была подвеска от люстры. Стеклышко напоминало застывший осколок огня. Бывший сталевар, а ныне поэт-металлист, любил огонь.

Обмен был произведен ко всеобщему удовольствию. Пацан, с материнской помощью Лиры, завязал на своей тоненькой шее взрослый галстук, который свесился ему аж до самых коленок, и стал похож на маленькую обезьянку, примеряющую человеческие вещи.

– Ну ты, брат, франтом будешь, когда… э-э-э… впрочем, ты УЖЕ настоящий щеголь, – сказал Степан, ускользая от обидной для малыша темы.

– Не желаете ли сфотографироваться на семейное фото? – предложил бородатый фотограф нашей веселой компании, когда упомянутая компания проходила через сквер.

– С великим удовольствием, – ответил Степан, обнимая Лиру. Амур стал впереди них, франтовато подбоченясь и максимально демонстрируя свой галстук.

– Ахтунг! – сказал фотограф, прицеливаясь в них объективом «Полароида». – Готово! Нох айн маль… Зер гут… унд нох айн маль! Генук.

Бородач раздал фотографии. Новоявленная семейка полюбовалась на свои улыбающиеся физиономии и отправилась дальше – прямиком к кинотеатру, стоявшему напротив сквера. Кинотеатр назывался "Дежа вю".

– Это что, кинотеатр повторного фильма? – шутливо спросил Степан свою подругу.

Ну в какой-то степени – да, – ответила та с неизменной своей улыбочкой.

Они как-то не обратили внимания на название фильма, потому что в совместном культпоходе в кино первичен сам процесс просмотра, а содержание фильма вторично. И зачастую вторично. Главное тут – переживание чувств, возникающих от соприкосновения с любимым человеком; от соприкосновения плеч, рук, а то и губ, это смотря по обстановке.

Они сели в мягкие кресла на удивление полного зала. Над дверями зажглись зеленые надписи: "Выход" и красные надписи: "Не курить!", "Пристегнуть ремни".

– Взлетаем, что ли?.. – ернически осведомился Степан, застегивая у живота стальную пряжку широкой и прочной синтетической ленты.

– Вроде того, – ответила Лира. – Кино широкоформатное, с различными спецэффектами, так что приготовься к неожиданностям.

Степан, сидящий в середине компании, взял свою девушку за руку. Свет в зале померк, и кино началось.

С первых же кадров они испытали восхитительное и слегка головокружительное чувство полета. Затем невидимая камера стала снижаться, и вскоре внизу стал отчетливо виден утонувший в зелени городишко. Он был похож на Серпо-молотов – родной город Степана, впрочем, многие провинциальные города похожи друг на друга.

Неизвестно отчего у Степана защемило сердце, в голову пришла совершенно трезвая мысль: где же он, собственно, находится?

Муж тем действие фильма разворачивалось.

Её звали Чукча. На самом деле имя у неё было Лена, но Степан Денисюк, когда еще не был с ней знаком, прозвал её Чукчей. Была зима, и она ходила в меховой замшевой курточке с капюшоном, отороченном мехом, и потому походила на чукчу. Ответная на улыбку и скорая на смех и, как позже выяснилось, не дура была выпить. Чукча работала экспедитором в транспортном цехе и иногда по делам бывала в литейке. Степан её давно приметил: девка бойкая, симпатичная. Чукча приветливо отвечала на его взгляды белозубой улыбкой.

Однажды он встретился с Чукчей в проходной заводоуправления. Она кого-то ждала. Хороший случай познакомиться. Познакомились. Лена, оказывается, ждала своего шофера, куда-то он смотался и вот приходится его ждать, а на улице холодно… Покурили вместе возле теплой батареи, поболтали. Шоферюга, гад, так и не появился. Лена сказала, что смена кончается, она пойдет домой. Степан вызвался её проводить.

Жила Чукча в Разгуляе. Недалеко от городской тюрьмы. Деревянный двухэтажный дом фасадом смотрел на сквер Декабристов. В сквере росли древние неохватные липы, до неба высокие. Когда-то их посадили жены декабристов, сопровождавшие своих мужей, причастных к известному восстанию. Декабристов этапировали в Сибирь, но прежде чем добраться до каторги, арестанты обжили немало тюрем по пути следования. Так какое-то время они находились в разгуляйской тюрьме, именуемой ещё Первым номером.

Степан видел, что Чукча – девка простая, и с ней надо было общаться по-простому. Сбегать в гастроном, купить бутылку водки, выпить, посидеть, поболтать, потом – трахнуть… Тем более, что препятствий к этому не было никаких. Чукча жила без родителей. С маленьким сыном, который был в продленке. Кстати, словечки "трахнуть", "трахаться" Степан впервые услыхал именно из уст Чукчи. По телевизору тогда, в начале восьмидесятых, такое не говорили, а из молодежных компаний, где этот эвфемизм возник, литейщик третьего разряда Денисюк уже вырос.

Чукча же познакомила Степана и со словом «квасить», в смысле выпивать. В общем, девчонка жила под лозунгом: «Квасить и трахаться». И вот с такой подругой у Денюсика вышел «облом».

Несмотря на всю продвинутость знакомой в отношении морали, в том числе и половой, Степан повел себя на редкость зажато. Наверное, интеллигентская гнильца давала о себе знать. Степан не был стопроцентным работягой с соответствующей прямотой поведения. Отец у него был инженером, мать… впрочем, мать подкачала, была всего лишь санитаркой в психбольнице, зато дед и бабка по отцовой линии были учителями.

Короче говоря, ничего у Степана не получилось в тот раз с Чукчей. Посидели, попили дрянной кофе, закусили его бутербродами с икрой. Еще более тошнотворной. Икра была чуть крупнее макового зерна, серого цвета, от рыбы низкого сословия, под названием минтай. В общем, гадость еще та…

И обстановка в комнате угнетала. Убогое жилище: кособокие двери, советский диван фирмы «шарп», этой же фирмы мебель, обшарпанная то есть. Койка железная, заправленная черным суконным, солдатским, одеялом.

Вдохновение не приходило, но Степан не сдавался. Для интимной близости, он даже пересел с дивана на койку, где сидела Чукча. Она раскладывала пасьянс и заметно взволновалась, предполагая, что сейчас её завалят и начнут "трахать". Но Степан так и не решился. "Что же это такое со мной делается?" – подумал он, и чтобы не сидеть болваном, попросил ему погадать. Чукча собрала пасьянс, перетасовала карты, говоря: "Я гадальщица неважная…"

Раскинула первую линию, потом вторую, третью.

– Значит так, – сказала Чукча. – Сначала – то, что было. Вроде бы, двое детей у тебя было…

– Не было у меня никогда детей! – вспыхнул Степан, говоря сущую правду.

– Внебрачных.

– И внебрачных не было. Да и не женат я…

– Ну, не знаю. Тебе виднее. Но то, что ты потерял сына – это однозначно.

– Аборты, – подумал Степан. – Те аборты… Марина говорила – был мальчик. «А был ли мальчик?» Был. Он просил оставить ребенка, но она все-таки сделала аборт. А может, и правильно… Мучился бы сейчас с женой-пьяницей… Хорошо, что он от нее ушел… А второй ребенок? Вернее, первый. Да-да. Те полгода интенсивной связи с замужней женщиной, когда устроился на завод, с той, которая говорила: «у тебя ого какой!»

Степану было 20, а ей?.. Примерно столько же. Ну она и самка! Уж как не ухищрялись, но тоже отяжелела, тут уж Степан вовсе не желал ребенка. Во-первых, она замужем, а во-вторых… впрочем, достаточно и первого препятствия. Так что, она сделала аборт. Причем не просто аборт, а самоаборт. Чуть не умерла в ванной… Потом с сожалением сообщила: – «Суки мы с тобой, такого парня загубили…» Так что, был мальчик, был ребенок. И, оказывается, не один.

Что они тогда знали о жизни, в двадцать с небольшим лет. Все хорошее мы губим в молодости. А когда спохватимся, то уже бывает поздно, поздно… Не потому ли Степану так часто снится сон, что он опаздывает на поезд?

Чукча закончила гадание, предвестившее Степану Денисюку дальнюю дорогу через будущую жену. Гость понял это как намек и стал собираться. Спускаясь по скрипучей деревянной лестнице, ему почудилось, что ступает он по спине дряхлого старика, у которого трещат кости и который стонет от боли.

В безлюдном сквере Декабристов хрипло каркали вороны – зимние птицы, угрюмые птицы. Степан направился к остановке трамвая. Понуро шел он сквозь снегопад, сквозь тусклый свет фонарей и ругал себя за нерешительность, за дурацкую сентиментальность и романтичность. Нет, не такой ухажер нужен Чукче. Ей нужен веселый парень, прямой, твердый, без комплексов. И вообще, на кой черт мне это надо. Не моего поля она ягодка. А я не член её кружка…

* * *

Однако как-то летом Денисюк повторил попытку сблизиться с Чукчей. Взяли они бутылку водки и пошли к чукчиной подруге. Та жила на другом конце города, в панельной пятиэтажке. По сравнению с убогой квартирой Чукчи, хрущёба подруги казалась верхом мещанского уюта.

Сидели, квасили, слушали музыку. Не заметили, как время за полночь перевалило. Транспорт об эту пору уже никакой не ходил. Пешечком, пешечком, через весь город! Ночью! Впрочем, ночи были светлые в июне месяце. Веселые компании навстречу попадались. Настроение у Степана было приподнятым. Чувствовал он, что сегодня-то у них с Чукчей все сладится. Наверняка, она пригласит его к себе на чашечку предутреннего чая…

Они уже подходили к Разгуляю, оставалось квартала два. Когда что-то зловещее наполнило романтическую атмосферу ночной прогулки. Эхо пронеслось по пустынным улицам, голос боли и страданий. «Помогите!» ¬ кричала девушка, которую тащили два темных типа. На пустыре, недалеко от новых девятиэтажек, стояла машина, «волга» новой модели. Девчонку затаскивали в салон. Затащили, дверцы захлопнулись.

¬– Ты чего стоишь?! ¬– спросила Степана Чукча, резко, зло спросила.

– Да на хрена она мне сдалась! – огрызнулся Денисюк, от бессилия кусая губы.

– Эй, вы! – закричала Чукча. – Суки поганые, вы что делаете!!!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.