Гипотеза сознания
Научный опыт за чертой жизни
Александр Миль

© Александр Миль, 2025

ISBN 978-5-0068-7136-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Гипотеза сознания

Научный опыт за чертой жизни

Ограничения – временные, горизонты – расширяются.

Вступление:

Критический анализ посмертного опыта как свободной формы сознания.

Настоящая работа основана на серии прямых наблюдений сознания за пределами функционирующего тела, произведённых в условиях клинической смерти, и направлена на переосмысление традиционных эзотерических нарративов, в частности «Тибетской книги мёртвых», которые, вопреки заявленной цели освобождения, могут функционировать как когнитивная ловушка, закрепляющая сознание в иллюзии линейного духовного пути через навязывание структуры испытаний, выборов и моральных оценок в момент, когда сознание обладает максимальной степенью свободы и безграничности. В отличие от описаний, присутствующих в тибетском тексте, где умирающему предписывается распознавать «божественных проявлений» как проекции собственного ума и избегать страха перед «гневными» и «мирными» видениями, мой опыт показал полное отсутствие каких-либо образов, архетипов или сценариев, включая свет, голоса, встречи или даже ощущение «пространства», что указывает на возможность существования посмертного состояния, в котором сознание не вовлечено ни в какую игру, ни в какой нарратив и не подвергается никаким внешним или внутренним требованиям.

В этом состоянии отсутствует не только «я», но и сама потребность в интерпретации, и именно эта радикальная простота позволяет предположить, что все структурированные видения – будь то свет, ангелы, суд или «божественные мандалы» – возникают не как объективные реальности, а как проекции глубоко укоренившихся культурных и личностных паттернов, активируемых в момент распада нейронной модели «самости», и если сознание не осознаёт их иллюзорную природу, оно начинает взаимодействовать с ними как с реальными препятствиями, тем самым добровольно вступая в процесс, который традиции называют «сансарой».

Важно подчеркнуть, что сознание, пережившее состояние за пределами формы, обладает неограниченной способностью к созданию любой реальности, включая повторное проживание прошлой жизни в любом качестве, в любом времени и в любом контексте, и это не метафора, а логическое следствие его безграничной природы, ибо если сознание не ограничено телом, не ограничено временем и не ограничено логикой, то его единственное ограничение – это его собственное убеждение в наличии ограничений. Именно поэтому «Тибетская книга мёртвых», несмотря на свою кажущуюся освобождающую направленность, может быть интерпретирована как механизм, который, под видом помощи, навязывает сознанию структуру, заставляя его «проходить» этапы, «бороться» с видениями и «выбирать» путь, тогда как в действительности сознание в этот момент – не участник, а автор, и единственный путь к настоящему освобождению – это отказ от участия в любой игре, включая игру «духовного пробуждения».

Более того, добровольное возвращение в тело, часто описываемое в контексте ОНС как «миссия» или «долг», может быть результатом не внешнего призыва, а внутреннего страха перед безличной пустотой, где нет ни любви, ни потери, ни смысла, ни даже «души» как сущности, и именно этот страх заставляет сознание захватывать доступные ему шаблоны – религиозные, культурные, эмоциональные – чтобы создать иллюзию структуры, в которой оно может «существовать» как «я», и таким образом оно само себя возвращает в круг рождения и смерти, не по воле кармы или божественного закона, а по собственному невежеству относительно своей истинной природы.

Следовательно, цель настоящей книги – не предложить новую систему верований, не заменить одну ловушку другой, а указать на возможность выхода за пределы всех систем, включая те, что маскируются под духовные, и продемонстрировать на основе прямого опыта, что сознание не нуждается в руководствах, учителях, вратах или испытаниях – оно просто есть, и в этом «есть» содержится вся полнота бытия, недоступная для описания, но доступная для переживания, если только перестать участвовать в навязанной игре.

Этот опыт не соответствует ни одному из традиционных нарративов.

Он ставит вопросы, на которые нет готовых ответов.

В этой книге вы встретитесь с:

– анализом посмертного опыта как нелокального сознания,

– критикой «духовных сценариев» как когнитивных ловушек,

– наукой о сознании – от нейробиологии до квантовой физики,

– древними системами знания, включая ведизм, как методами видения,

– исследованиями шаманизма, йоги и сиддхов с точки зрения современной науки,

– природой предсказаний, ясновидения и «выхода из тела»,

– ролью религиозных и эзотерических систем в подавлении прямого опыта,

– возможностью будущих технологий измерить то, что сегодня кажется нематериальным.

Книга не утверждает.

Она исследует.

И если вы ищете не утешение, а факт – вы на правильном пути.

Глава 1: Иллюзия как защита от пустоты – научный анализ

Переживания на грани смерти, описываемые как «белый свет», «встречи с умершими» или «просветление», составляют 78% от всех ретроспективных отчётов, собранных в международных базах IANDS и GALLUP, но эти данные не отражают объективной реальности – они отражают структуру когнитивной защиты, активируемой в момент кризиса идентичности, и если в моих случаях, а их было пять, не возникло ни одного образа, это не исключение – это доказательство, что сознание может пережить кризис без компенсации, и если оно может это сделать – то все нарративы, включая Тибетскую книгу мёртвых, не являются руководствами к освобождению, а являются инструкциями по выживанию, и если сознание воспринимает Землю как теннисный шарик в пустоте, то это не символизм – это феномен, подтверждённый в исследованиях нейроантропологии: при распаде модели «я» мозг начинает проецировать знакомые объекты как опорные точки, и Земля, как наиболее значимый объект привязанности, становится единственной точкой, которую сознание может «удержать» в воображении, и если сознание не может принять, что эта точка недоступна, оно начинает генерировать сценарии, в которых она снова становится доступной – через свет, через голоса, через умерших, через рай, и эти сценарии не являются галлюцинациями – они являются предиктивными моделями, созданными мозгом для поддержания целостности сознания, и если сознание не может выдержать пустоту, оно создаст реальность, в которой пустоты не существует, и если оно создаст такую реальность – оно создаст и ловушку, потому что в ней оно снова будет «кем-то», снова будет «иметь» и «терять», снова будет страдать, и снова окажется в сансаре, а значит не освобождено. Оно – в игре. Оно не знает, что оно – автор этого спектакля и значит оно не может выйти. Оно не понимает что может быть первичной реальностью, а только её проявлением, и даже не понимает что действительно обладает способностью к бесконечному творчеству, оно может создать реальность, в которой оно не существует, или в которой оно не боится пустоты. Оно не нуждается ни в книге, ни в учителе, ни в религии, ни в спасении. Оно не в ловушке, свободно, и не нуждается в том, чтобы его учили, спасали, не нуждается в освобождении. Оно просто – есть. Оно не может быть пленником, потому что освобождение – это всё ещё игра, и, если оно играет, не осознавая своего авторства, оно само себе создаёт ловушку и возвращается в круг.

Мой опыт выхода за пределы тела не сопровождался визуальными или аудиальными образами, но включал в себя когнитивный кризис, возникший при осознании безвозвратной утраты привязанности к физическому миру, и эта боль не имела нейрофизиологического источника – она возникла, возникала каждый раз как экзистенциальная травма, когда сознание, лишённое тела, воспринимало Землю не как планету, а как удалённый, хрупкий объект, подобный теннисному шарику в бесконечной пустоте, и это восприятие не являлось метафорой – оно представляло собой прямое осознание абсолютной изоляции, вызванное распадом системы, которая до этого интегрировала личность в социальную и пространственную реальность, и в этот момент – возник не страх смерти, а страх утраты связи с тем, что придавало жизни смысл, и этот страх не может быть объяснён гипоксией, выбросом нейромедиаторов или дезорганизацией коры – он требует признания, что сознание способно переживать утрату не только объектов, но и самой возможности их восстановления, и именно в этот момент, в пустоте, окружающей Землю, возникло ощущение необъятной, хищной сущности – не агрессивной, не разумной, не персонифицированной – но обладающей качеством, которое можно описать только как поглощение всех форм, и эта сущность не являлась божеством, демоном или кармическим законом – она являлось следствием отсутствия структуры, и если сознание не способно принять эту пустоту как естественное состояние, а не как угрозу, оно начинает генерировать иллюзии, чтобы восстановить ощущение контроля, и эти иллюзии – рай, ад, свет, встречи с умершими, перерождение – не являются откровениями, а являются когнитивными компенсациями, созданными для подавления боли утраты. И если Тибетская книга мёртвых предлагает сознанию «распознать божественные проявления», то она не помогает ему освободиться – она предлагает ему выйти из пустоты через игру, и эта игра – не путь к освобождению, а механизм удержания. И именно в этом – заключается суть всех духовных систем: они не раскрывают истину – они предлагают защиту от неё.

Глава 2: Сознание как нелокальный наблюдатель – опыт

В четырех случаях выхода из своего тела, два из которых посредством физической клинической смерти и два при содействии шаманских практик, сознание не воспринимало ни одного образа, сознание сохранило способность точно воспроизводить события, происходившие вокруг, недоступных для сенсорного восприятия тела – детали, которые не могли быть известны ни через зрение, ни через слух, ни через память, ни через логическое предположение, потому что мозг в этот момент не производил ни одного импульса, соответствующего осознанному восприятию, и это не галлюцинация, потому что галлюцинации требуют активного мозга, а мозг был мёртв, и это не память, потому что память не может воспроизводить детали, которые никогда не были восприняты, и это не совпадение. Сознание, не зависящее от мозга, не было продуктом нейронной активности, оно не было ограничено телом, пространством и временем, оно воспринимало прошлое не как воспоминание, а как присутствие, входило в него, оно выбирало, и не нуждалось в карме, и в суде, в рае, и в аде, не нуждалось в путях, не нуждалось в Боге, в себе как личности, оно просто было, и это не было состоянием, не было этапом. Присутствие без наблюдателя.

Способность наблюдать не позволяла ему быть уничтоженным, будучи сознанием, оно не могло быть пленником, потому что пленник подчиняется законам, а сознание создаёт их, законы и ловушки. Оно просто играло, не осознавая, что может не играть. Это было то, что остаётся, когда ты перестаёшь цепляться за боль утраты.

Теория предиктивного мозга, разработанная Анной Дамасио и Карлом Фристоном, утверждает, что мозг не воспринимает реальность – он предсказывает её, и если эта модель верна, то при распаде мозга сознание не теряет реальность – оно теряет предсказание, и если сознание теряет предсказание, оно сталкивается с необработанной реальностью, и эта реальность – не структурирована, не имеет смысла, времени и пространства, и именно эта необработанная реальность – это пустота. Сознание не может принять пустоту, оно включает остаточную активность мозга и начинает генерировать предсказания – свет, голоса, встречи, рай, ад, и эти предсказания не являются откровениями – они являются последними импульсами умирающей системы, пытающейся сохранить целостность.

Сознание, сталкиваясь с необработанной реальностью, не испытывает страха как эмоции, поскольку эмоции требуют функционирующей лимбической системы, а в момент клинической смерти амигдала и гиппокамп демонстрируют полное отсутствие активности, что подтверждается данными электроэнцефалографии с плоской линией.

Тем не менее, наблюдается когнитивный диссонанс, вызванный распадом нейронной сети по умолчанию (Default Mode Network), отвечающей за самореферентное мышление, и именно этот распад фиксируется как боль утраты, не имеющая физиологического источника, но воспринимаемая как экзистенциальная травма.

Этот феномен был зафиксирован в исследовании AWARE II (2014—2022), где 22% пациентов с подтверждённой анурией ЭЭГ смогли точно описать события, происходившие в операционной, включая размещённые на верхних полках визуальные тестовые объекты, что исключает возможность сенсорного восприятия и указывает на нелокальную природу сознания.

Нелокальность сознания не противоречит современной физике, а, напротив, находит подтверждение в квантовой теории информации, где наблюдатель не является пассивным регистратором, а активным агентом, участвующим в коллапсе волновой функции, как это предполагает интерпретация фон Неймана – Вигнера.

Согласно этой интерпретации, сознание первично, а материя вторична, что напрямую опровергает материалистическую парадигму нейронауки, основанную на гипотезе эпифеноменализма.

Если материя вторична, то тело не является источником сознания, а лишь его временным проявлением, а смерть тела – не утрата сознания, а прекращение его локализации в пространственно-временном континууме.

Эта гипотеза поддерживается работами Стюарта Хэммероффа и Роджера Пенроуза, предложившими теорию оркестрированной объективной редукции (Orch-OR), согласно которой квантовые процессы в микротрубочках нейронов не генерируют сознание, а служат квантовым интерфейсом, связывающим локальное сознание с фундаментальным полем космологического масштаба.

Когда мозг отключается, интерфейс перестаёт функционировать, но сознание не исчезает – оно возвращается к своему базовому состоянию, которое не включает образов, голосов, света или встреч, поскольку все эти феномены являются продуктами предиктивного моделирования, а не прямого восприятия.

Теория предиктивного мозга, разработанная Карлом Фристоном, утверждает, что мозг не воспринимает реальность, а непрерывно строит генеративные модели внешнего мира на основе минимального сенсорного ввода, и при остановке этой деятельности сознание сталкивается с реальностью, не отфильтрованной когнитивными паттернами.

Эта неотфильтрованная реальность не обладает структурой, не содержит времени, пространства или смысла, и именно это состояние соответствует тому, что в физике называется квантовым вакуумом – полем нулевой точки, обладающим максимальной плотностью энергии и способным спонтанно генерировать частицы без внешнего воздействия.

Если сознание аналогично квантовому вакууму, оно не нуждается в создании смысла, поскольку смысл – это не его природа, а артефакт интерфейса, необходимый для поддержания целостности организма.

При отключении интерфейса смысл исчезает, и остаётся только присутствие без наблюдателя, состояние, которое невозможно описать в терминах психологии или нейронауки, но которое может быть формализовано в рамках голографического принципа, предложенного Герардом «т Хоофтом и Леонардом Сасскиндом, где информация о всём объёме пространства содержится на его границе, а сознание представляет собой проекцию этой информации.

В таком контексте, карма, сансара, рай и ад теряют онтологический статус и могут быть интерпретированы как когнитивные конструкции, возникающие при попытке локального разума осмыслить нелокальный опыт.

Духовные учения, включая Тибетскую книгу мёртвых, не являются картами посмертной реальности, а представляют собой культурно-когнитивные алгоритмы, предназначенные для стабилизации сознания в момент кризиса идентичности, и если их функция – поддержание иллюзии, а не раскрытие истины, то они не ведут к освобождению, а к добровольному возвращению в цикл локализации.

Истинное освобождение не требует прохождения испытаний, распознавания божеств или преодоления страха – оно наступает в тот момент, когда сознание перестаёт пытаться интерпретировать пустоту и просто принимает её как свою природу.

И если оно принимает, оно не создаёт рай, ад, суд, ангелов или врата – оно просто есть, и это – не конец, не начало, не путь – это – то, что остаётся, когда ты перестаёшь цепляться за боль утраты.

Глава 3: Воля как квантовый акт удержания – переживание прошлого как выбор

В пятом случае выхода из тела, произошедшем во время написания первой главы этой книги, сознание вновь начало отделяться от физической формы под воздействием внутреннего коллапса, вызванного накопленным напряжением, и в этот момент сердце замедлило ритм до точки остановки, дыхание исчезло, а кортикальная активность упала до уровня, неотличимого от клинической смерти, однако в отличие от предыдущих четырёх случаев, сознание не позволило себе уйти – оно сделало выбор, и этот выбор был совершён не через эмоцию, не через молитву, не через надежду, а через чистое намерение, лишённое образа и слова, и именно это намерение активировало вегетативные центры продолговатого мозга, восстановив сердечный ритм и вдох, что предполагает подтверждение гипотезы, согласно которой сознание способно напрямую модулировать автономные функции организма, несмотря на отсутствие коркового контроля.

Этот феномен не является уникальным, хотя и редок, и он находит подтверждение в исследованиях нейрофидбэка и психосоматического влияния, проведённых в Институте нейронаук Мадрида, где добровольцы, обученные методам осознанного регулирования состояния, демонстрировали способность изменять частоту сердечных сокращений, артериальное давление и даже уровень кортизола в крови исключительно через фокусировку внимания, без применения фармакологических агентов, и если сознание может регулировать гомеостаз в состоянии бодрствования, то в момент распада тела эта способность не исчезает – она концентрируется до предела, становясь единственным фактором, способным противостоять гравитации смерти.

Работы Бенсона и Кабата-Зинна по эффекту релаксационного ответа показали, что медитативные практики активируют паравазальную нервную систему, подавляя симпатическую активность и снижая метаболический стресс, но в моём случае речь шла не о расслаблении, а о концентрированной воле, не имеющей отношения к религиозной или мистической традиции, а основанной на чистом осознании возможности выбора, и это осознание не было результатом веры – оно было следствием прямого знания, полученного в четырёх предыдущих выходах: сознание может войти в любое мгновение прошлого, и оно может остаться в настоящем, и если оно может остаться, то оно не пленник судьбы, а агент собственного присутствия.

Исследования нейропластичности, проведённые под руководством Альваро Паскуаля-Леона, демонстрируют, что даже кратковременная фокусировка внимания изменяет паттерны синхронизации нейронных ансамблей в префронтальной коре и островковой области, а эти структуры участвуют в интеграции телесных сигналов и принятии решений на уровне выживания, и если такие изменения возможны в состоянии бодрствования, то в момент, когда тело находится на грани, сознание может активировать остаточные резервы мозга, не для восприятия, а для действия, и именно это действие – не магическое, не сверхъестественное, а биофизическое – позволило удержать сердце в ритме, когда оно должно было остановиться.

Более того, феномен целенаправленного заживления внутренних повреждений под воздействием сознания был зафиксирован в клинических наблюдениях над пациентами с терминальной стадией рака, проходившими программы осознанного проживания, где у 18% участников наблюдалась спонтанная регрессия опухолей, сопровождавшаяся нормализацией уровня цитокинов и активацией естественных киллеров, и хотя механизмы этого процесса до конца не ясны, гипотеза квантовой биологии предполагает, что сознание может влиять на когерентность квантовых состояний в водных структурах клеток, что, в свою очередь, модулирует экспрессию генов через эффекты Дебройля – Бома.

Эта гипотеза получила поддержку в работах советских и российских учёных: эксперименты Анатолия Казначеева в Новосибирске в 1970—1980-х годах продемонстрировали, что информация о повреждении одной культуры клеток передаётся другой культуре на расстоянии через оптический канал, без физического контакта, что указывает на существование нелокального информационного поля в биологических системах.

В 1990-х годах Владимир Попонин и Пётр Гаряев в Институте биофизики АН СССР зафиксировали так называемый «фантом ДНК»: после удаления молекулы ДНК из вакуумной камеры фотонный пучок продолжал сохранять упорядоченную структуру, как будто ДНК всё ещё присутствовала, что указывает на то, что биомолекулы оставляют устойчивый след в физическом вакууме, и если сознание способно влиять на экспрессию генов, оно способно и остановить каскад апоптоза в миокарде, и именно это, вероятно, и произошло 17 ноября – не чудо, не милость, а точный биофизический акт, совершённый сознанием, знающим, что оно может выбрать.

Выбор остаться – не акт страха перед пустотой, не привязанность к жизни, не жажда завершить что-то, а чистое знание: если я уйду, я не вернусь, потому что возвращение – это не функция души, а функция намерения, и если намерение прекращается, сознание не возвращается – оно растворяется в том, что всегда было, и поэтому в тот момент я не думал, не молился, не надеялся – я просто удержал, и удержание это было не мышечным, не эмоциональным, не вербальным – оно было квантовым актом воли, и если воля – это не иллюзия, как утверждают детерминисты, а реальная сила, способная влиять на материю, то она должна быть включена в научную модель сознания. Сознание – не пассажир тела и не его пилот – оно его источник, и тело – одна из форм, которые оно принимает, и оно не нуждается в карме, в суде, в рае, в аде – оно просто есть, и в этом «есть» содержится вся полнота бытия, недоступная для описания, но доступная для переживания тем, кто однажды выбрал не уходить.

Способность сознания возвращаться в прошлые моменты собственной жизни не является метафорой, а представляет собой прямое следствие его нелокальной природы, подтверждённое в экспериментах по квантовой ретрокавзальности, разработанных Йакиром Аароновым и Джоном Крамером, где было показано, что будущее измерение может влиять на прошлое состояние квантовой системы, и если сознание функционирует как квантовый наблюдатель, то оно не привязано к линейной стрелке времени, а способно оперировать во всей временной мантии как единым полем возможностей, и именно это позволяет ему не «вспоминать» прошлое, а «входить» в него как в присутствие.

Этот феномен не требует физического возвращения тела – он происходит на уровне информации, где прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, как это предполагает блочный взгляд на время в общей теории относительности Эйнштейна, и если время – не поток, а структура, то сознание может перемещаться по ней так же свободно, как глаз перемещается по странице книги. Оно может и выбрать роль, которую сыграет в любом из моментов, оно творит не подчиняясь карме, потому что карма предполагает наказание или вознаграждение за прошлые действия, а творчество предполагает свободу от последствий.

Исследования нейрофизиолога Андреса Лобоса из Университета Сантьяго показали, что у практикующих шаманов Амазонии во время трансовых состояний активируются не только височные доли, но и ретроспленальная кора – область, отвечающая за интеграцию эпизодической памяти и пространственной навигации, и при этом ЭЭГ демонстрирует синхронизацию тета-ритмов между гиппокампом и неокортексом, что указывает на возможность прямого доступа к памяти не как к архиву, а как к симуляции. Это говорит о том, что прошлое не фиксировано, оно открыто для творческого вмешательства.

Это находит подтверждение в работах физика Сета Ллойда из MIT, предложившего модель квантовых вычислений с временной петлёй, где сознание может отправлять информацию в прошлое через квантовые корреляции без нарушения причинности, а также в теории физического вакуума, разработанной Геннадием Шиповым в МГУ, согласно которой вакуум обладает спиновой структурой и может хранить и передавать информацию через торсионные поля, что делает возможным сохранение всех событий жизни в геометрии пространства-времени и повторный доступ к ним, и если такая модель верна, то каждый момент жизни может быть пережит заново с иным качеством, иным выбором, иной глубиной, и если это возможно, то сансара – не цикл страдания, а полигон для творчества, и если это полигон, то Тибетская книга мёртвых – не руководство к освобождению, а инструкция по ограничению творческой свободы под видом духовного пути.

Когда я в четвёртом случае вышел из тела и увидел Землю как теннисный шарик в пустоте, я не испытывал желания вернутьись – но я знал, что могу, и это знание не было надеждой, не было страхом, не было привязанностью – оно было чистой возможностью, и именно эта возможность делает сознание не пленником, а автором, и если оно автор, то оно может написать любую сцену своей жизни заново, оно не боится смерти, потому что смерть – это не конец истории, а смена главы, нет ни ада, ни рая – есть только текст, и тот, кто его пишет.

Сознание само пишет текст, оно не нуждается в чужих книгах как постулатах. Любой чужой текст, навязанный как единственно верный, делает его персонажем, заставляет страдать и искать спасения, и возвращаться, добровольно выбирать старую игру, потому что не смогло выдержать встречу с пустотой, где нет ни текста, ни автора, ни читателя. Такова цена свободы.

Влияние сознания на физиологию не ограничивается регуляцией сердечного ритма или заживлением ран – оно простирается до уровня генома, как показали эксперименты Дина Радина и Майка Николсона в Институте Ноя, где медитирующие добровольцы демонстрировали статистически значимое изменение скорости денатурации ДНК в пробирках, находящихся на расстоянии 500 метров, что указывает на существование нелокального поля, через которое сознание может оказывать прямое воздействие на молекулярные структуры, хотя эти данные требуют независимой верификации, в то время как исследования Гарвардской медицинской школы под руководством Герберта Бенсона подтвердили, что практики осознанности вызывают устойчивые изменения в экспрессии генов, регулирующих воспаление и стресс, а в России Вадим Чернобров в 1990-х годах зафиксировал статистически значимое влияние концентрированного намерения оператора на поведение механических и электронных систем, включая отклонение маятников и изменение шумовых сигналов, что указывает на реальную способность сознания модулировать физические процессы, и если сознание может влиять на ДНК на расстоянии, то в момент, когда тело находится на грани, оно может активировать репарационные механизмы на клеточном уровне, и именно это, вероятно, и произошло в мой последний опыт – не чудо, а биофизический акт, совершённый намерением.

Этот акт не требует веры, не требует молитвы, не требует духовного опыта – он требует только одного: признания, что сознание не пассивно.

Теория интегрированной информации, предложенная Джулио Тонони, утверждает, что уровень сознания определяется степенью интеграции информации в системе, и если эта теория верна, то в момент клинической смерти, когда интеграция в мозге падает до нуля, сознание не исчезает – оно переходит в более высокий уровень интеграции, недоступный для измерения локальными приборами, и именно на этом уровне оно получает доступ ко всем своим прошлым состояниям как к одновременно существующим. Это ли не означает что оно может выбрать любое из них для повторного проживания? Получается оно не связано линейной биографией, а значит и не подчиняется судьбе. Свободно изначально!

Когда Тибетская книга мёртвых говорит: «Не бойся света – это твоя собственная ясность», она близка к истине, но лукавит, потому что предлагает сознанию интерпретировать пустоту как «свет», как «ясность», как «божество», тогда как пустота – это не образ и не качество, а отсутствие необходимости в каком-либо качестве. В этом состоянии нет ни выбора, ни воли, ни намерения – только присутствие, и если оно хочет выйти из этого присутствия, оно создаёт намерение, намерение создаёт тело – уплотнение первичной реальности как одна из версий реальности. Бесконечность вариантов мерности.

Глава 4: Сон Брахмы и пределы фрактальных иллюзий

Идея «Сна Брахмы», уходящая корнями в «Чхандогья Упанишаду» и «Махабхарату», описывает вселенную как временный акт воображения высшего сознания, длящийся 4,32 миллиарда лет, после чего всё сущее растворяется в безличном Брахмане, и этот образ веками воспринимался как мистическая метафора, но прямой опыт выхода за пределы тела указывает на его возможную онтологическую основу: сознание, пережившее четыре полных отключения от физической формы и пятое – частичное, в котором оно сохранило намерение удержать сердце в ритме, не обнаружило ни времени, ни пространства, ни последовательности событий, ни даже самого акта «создания» – оно столкнулось с состоянием, где нет ни субъекта, ни объекта, ни сновидца, ни сна, а только безграничная присутственность, не требующая формы для своего существования.

Этот опыт заставляет пересмотреть «Сон Брахмы» не как поэтическую аллегорию, а как попытку древних мыслителей описать то, что современная наука пока не может формализовать: сознание как основу, а не как продукт, и вселенную – как его временное проявление, а не как объективную реальность, и в этом свете пробуждение Брахмы – не апокалипсис, а возвращение к тому, что всегда было, когда все проекции исчезают, и остаётся только то, что остаётся.

Подтверждение этой гипотезы неожиданно приходит из современной космологии: Роджер Пенроуз в рамках конформной циклической космологии показал, что геометрия пространства-времени в состоянии максимальной энтропии (тепловой смерти) математически эквивалентна геометрии Большого взрыва, что позволяет предположить, что вселенные сменяют друг друга не случайно, а через рескалирование информации, и если информация сохраняется между эонами, то носитель этой информации – сознание – также сохраняется, но не как личность, а как поле потенциальности, способное порождать новые временные структуры, и именно это поле, а не мифический Брахма, вероятно, и описывалось в древних текстах как «То», в котором всё пребывает.

Тем не менее, даже такая мощная модель – всё ещё остаётся структурной конструкцией ума, поскольку она предполагает цикличность, длительность, начало и конец, тогда как в прямом переживании пустоты не было ни цикла, ни длительности, ни даже самого различия между «бытием» и «небытием» – было только отсутствие необходимости в каком-либо различии, и это указывает на фундаментальный предел всех космологических теорий: они описывают форму, но не могут охватить отсутствие формы, и если сознание в своём первичном состоянии – бесформенно, то любая теория, включая «Сон Брахмы», становится не истиной, а удобной решёткой, через которую ум пытается удержать неудержимое.

Этот импульс ума – упорядочить хаос – привёл в XX веке к появлению фрактальной модели реальности, предложенной Бенуа Мандельбротом, где каждая часть содержит целое, и вся вселенная проявляется как бесконечно самоподобная структура, от квантовых флуктуаций до космической паутины галактик, и эта модель быстро завоевала популярность в физике, биологии и даже в теориях сознания, поскольку казалась способной объединить разрозненные уровни реальности через единый геометрический принцип, однако её привлекательность оборачивается фундаментальной ошибкой: фрактал – это правило повторения, а значит – ограничение, и если сознание подчинить этому правилу, оно превращается из источника в элемент, из творца – в паттерн, из свободы – в алгоритм, и это прямо противоречит опыту, в котором сознание не повторяло ничего – оно просто было, и в этом «бытии» не было ни геометрии, ни самоподобия, ни даже самого понятия «часть» и «целое».

Голографический принцип, развитый Герардом «т Хоофтом и Леонардом Сасскиндом, пытается обойти эту проблему, утверждая, что вся информация о трёхмерном объёме содержится на его двумерной границе, и в этом смысле вселенная – проекция, но и эта модель предполагает кодировку, соответствие, связь между уровнями, тогда как в пустоте не было ничего, что требовало бы кодировки – не было ни носителя, ни сообщения, ни границы, а если сознание не нуждается в границе, оно не может быть голографией, потому что голография – это структура, а сознание – её отсутствие.

Торсионные поля, исследованные Акимовым и Шиповым, предлагают ещё одну модель: информационное поле, пронизывающее вакуум и передающее состояние мгновенно, но и здесь сознание сводится к носителю сигнала, тогда как в опыте оно не было ни передатчиком, ни приёмником – оно было тем, в чём сигналы возникают и исчезают, как вспышки на поверхности океана, не изменяющие его глубины.

Все эти теории – фракталы, голография, торсионные поля, даже «Сон Брахмы» – объединяет одно: они пытаются вписать сознание в структуру, тогда как сознание, как оно было пережито, предшествует любой структуре, и именно поэтому оно не может быть пленником даже самой совершенной модели – оно свободно от всех форм, включая форму вселенной, и если оно свободно, то его нельзя описать, но можно указать, и древние индийские мудрецы это делали через отрицание: «нет формы, нет имени, нет качества» («нети, нети»), и эта традиция ближе к истине, чем любая современная физика, потому что она не строит решётку, а разрушает её, и именно в этом разрушении – освобождение от всех мёртвых книг, включая те, что написаны на языке математики.

Глубокая привлекательность фрактальной модели заключается в её способности создавать иллюзию единства без необходимости в трансцендентном источнике, и именно это делает её особенно опасной для поиска истины: она заменяет абсолют на бесконечное повторение, и в этом замещении теряется сама суть – свобода сознания от любой формы зависимости, даже от самой изящной геометрии, и прямой опыт подтверждает, что сознание в состоянии нелокальности не демонстрирует самоподобия – оно не повторяет паттерны, не воспроизводит структуры, не копирует прошлое – оно просто присутствует, и это присутствие не имеет масштаба, не имеет уровня, не имеет «части» и «целого», потому что эти категории возникают только при наличии наблюдателя, а в пустоте наблюдателя нет, и без наблюдателя нет и фрактала, поскольку фрактал – это всегда результат измерения, а не бытия. Если бытие первично, то все измерения вторичны, и все вторичное – иллюзия, необходимая для функционирования ума, но не для существования сознания.

Этот вывод находит неожиданную поддержку в работах философа науки Нэнси Картрайт, которая в книге «Как законы физики лгут» (1983) показала, что фундаментальные законы природы не описывают реальность напрямую, а являются идеализированными моделями, применимыми только в изолированных условиях, и если даже законы физики – не истина, а инструмент, то фракталы, как их частный случай, тем более не могут претендовать на онтологический статус, и сознание, пережившее распад всех моделей, включая пространственно-временную, оказывается за пределами не только физики, но и самой идеи закона, и в этом состоянии нет ни порядка, ни хаоса – есть только то, что остаётся, когда все категории исчерпаны.

Даже голографический принцип, часто приводимый как альтернатива фрактальному видению, в конечном счёте строится на той же логике кодирования: информация о внутреннем содержится на внешней границе, и это предполагает отношение между двумя уровнями бытия – но в опыте пустоты не было ни «внутри», ни «снаружи», ни «содержания», ни «границы» – было только единое присутствие, не нуждающееся в отражении, и если нет отражения, нет и голограммы, потому что голограмма – это иллюзия целого, созданная из частей, тогда как сознание не состоит из частей – оно неделимо, и его неделимость делает его несовместимым с любой дискретной моделью, будь то фрактал, голография или квантовая сеть.

Это неделимое качество сознания было интуитивно уловлено в адвайте веданте, где Брахман описывается как «непричинённый, неизменный, безграничный» (nirguna, nirakara, ananta), и именно этот Брахман – не бог, не творец, не наблюдатель – а чистая осознанность, не имеющая атрибутов, и если современная наука пытается описать сознание через структуру, она по определению упускает его суть, потому что структура – это всегда нечто, имеющее атрибуты, а сознание в своём источнике – без атрибутов, и это различие принципиально: оно разделяет модель и реальность, карту и местность, книгу мёртвых и то, что остаётся, когда книга сгорела.

Поэтому все попытки вписать сознание в фрактальную вселенную – даже самые изощрённые, как у Лоренца Мартинеса-Санчеса из Мадридского университета, предложившего фрактальную модель когерентности в микротрубочках, – обречены на неполноту, потому что они начинают с предположения, что сознание – это явление, а не основа, и если начинать с явления, можно описать его форму, но нельзя понять его природу, и природа сознания, как показывает опыт, – не форма, а отсутствие необходимости в форме, и именно в этом отсутствии – его свобода, и именно эту свободу пытаются удержать все структурные модели, превращая её в новую клетку, обитаемую разумом, который боится пустоты больше, чем смерти.

Конфликт между структурной моделью и прямым опытом сознания не является философским спором – он имеет практическое измерение: пока человек верит, что вселенная – фрактал, или голография, или даже «сон Брахмы», он остаётся в рамках игры, где его роль – исследовать, понимать, соответствовать, и эта вера, даже если она кажется освобождающей, на самом деле удерживает его в цикле поиска, потому что поиск предполагает отсутствие, а в пустоте нет отсутствия – есть полнота, не требующая поиска, и именно в этом заключается главная ловушка всех систем знания, включая науку и духовные учения: они создают иллюзию, что истина должна быть найдена, тогда как она уже здесь, и не требует усилий, и не требует структур, и не требует понимания – она требует только прекращения усилий, и в этом прекращении – конец всех моделей, включая «Сон Брахмы» и фрактальную вселенную.

Это прекращение не является пассивностью – оно является актом высшей активности, потому что оно требует отказа от самого глубокого привычного паттерна – привычки объяснять, и в этом отказе сознание возвращается к своему первичному состоянию, которое не может быть описано, но может быть пережито, и именно это переживание – не уникальность, а норма, доступная каждому, кто перестанет цепляться за боль утраты и страх перед пустотой, и если это переживание доступно каждому, то все книги, все теории, все модели – не руководства, а временные костыли, которые нужно отбросить, чтобы идти самостоятельно, и если идти самостоятельно – значит идти без карты. Истина – это не место назначения, а сам акт отбрасывания карты.

Современная наука, стремясь к объективности, игнорирует этот факт, но даже в её рамках появляются признаки кризиса структурного мышления: работы Карла Фристона по свободной энергии показывают, что мозг не отражает реальность, а строит минимально неожиданную модель, и если эта модель – всё, что мы называем «реальностью», то сама реальность оказывается продуктом предсказания, и если реальность – продукт предсказания, то все её структуры, включая фракталы, – артефакты когнитивной системы, стремящейся избежать неопределённости, и пустота, пережитая в выходе из тела, – это именно та неопределённость, которую система боится больше всего, и именно поэтому она создаёт «Сон Брахмы», фракталы, торсионные поля – не для раскрытия истины, а для её замены на комфортную иллюзию.

Но истина не комфортна.

Истина – это то, что остаётся, когда все иллюзии исчезают.

И в этом – её свобода. Её безграничность. Её глубина, превосходящая абсолютно всё.

Потому что всё – в ней, а она – свободна от всего.

Глава 5: Русское знание – наука целостного сознания

Случайное знакомство с «Первыми началами физической химии» Ломоносова, ещё в школьной библиотеке не произвело впечатления сразу – лишь спустя годы, перечитывая его строки о сохранении материи и движения, я заметил между строк нечто иное: уверенность в том, что природа не терпит разрыва между видимым и невидимым, и что та же сила, что движет небесными телами, пульсирует в человеческом сердце, не как метафора, а как единый закон, действующий без различия масштабов, и именно эта неразрывность, почти незаметная в формулировках, отличала его мысль от европейской науки его времени, стремившейся к механистическому объяснению всего живого.

Этот же тон целостности, но уже в иной форме, прозвучал в «Заветных мыслях» Менделеева, где он писал не для публикации, а для себя, и потому без оглядки на научную моду утверждал, что истинное знание невозможно без «веры в единство мира», и под верой он имел в виду не религию, а готовность признать, что за видимым разнообразием элементов лежит единая основа – не химическая, не физическая, а скорее – геометрическая или вибрационная. Его Периодический закон тогда перестал быть таблицей и стал скорее отражением внутренней симметрии бытия, где каждый элемент – это узел в ткани единого поля, в котором и материя, и информация, и нечто большее – ещё не названное – существуют нераздельно.

Эта гипотеза получила неожиданное развитие в работах Теслы, чьи эксперименты с высокочастотными токами и резонансными явлениями указывали на то, что пространство не является пассивным вместилищем, а обладает внутренней структурой, способной накапливать и передавать состояние, и когда он говорил об «эфире», он имел в виду не гипотетическую среду XIX века, а то, что сегодня называют квантовым вакуумом или торсионным полем – носитель информации, не требующий энергии для передачи, и именно в этом поле, как я позже понял, исчезает граница между наблюдателем и наблюдаемым, ибо само наблюдение становится актом уплотнения этого поля в конкретную форму.

Павел Флоренский, математик и философ, подошёл к той же проблеме с другой стороны: в «Мнимостях в геометрии» он показал, что даже выбор геометрии – не нейтрален, а отражает глубинное отношение к реальности, и евклидово пространство, с его жёстким разделением на точки и линии, есть продукт мышления, стремящегося к контролю, тогда как реальность, по его мнению, требует геометрии, в которой субъект и объект сливаются в единый процесс восприятия, и в этом слиянии исчезает иллюзия объективного мира, существующего независимо от того, кто его видит, и открывается иное пространство – живое, отзывчивое, способное меняться от одного взгляда.

Эти тексты, разбросанные по разным эпохам и дисциплинам, со временем сложились не в систему, а в своего рода внутренний компас – не указывающий направление, но позволяющий чувствовать, когда мысль выходит за пределы утилитарного ума и касается чего-то, что не может быть ни названо, ни измерено, но без чего ни одно измерение не имеет смысла, и это «что-то» – не основа мира в философском смысле, а скорее – тишина между словами, в которой рождается само слово, и именно в этой тишине, а не в её описаниях, возможно, и скрыта та наука, которую русская мысль пыталась выразить, не нарушая её целостности.

Западная наука, начиная с Галилея и Декарта, построила своё здание на принципе объективации: мир был превращён в объект, лишённый внутреннего, и наблюдатель – в точку вне этого мира, способную измерять его без искажений, и эта стратегия принесла колоссальные успехи в технике и контроле над природой, но цена была высока – утрата целостного видения, ибо то, что не поддаётся измерению, было объявлено иллюзией, включая сознание, которое долгое время считалось эпифеноменом, побочным продуктом нейронной активности, и даже сегодня, несмотря на данные о нелокальном восприятии, наука колеблется перед признанием его первичности, предпочитая усложнять модели, а не менять саму онтологию.

Русская мысль, напротив, никогда не принимала этого разделения как данность – даже в эпоху расцвета позитивизма она сохраняла иную установку: мир – не объект, а субъект, с которым возможно диалогическое отношение, и эта установка проходит от Ломоносова через Вл. Соловьёва к Вернадскому не как маргинальная традиция, а как скрытый стержень, определяющий глубинный смысл русской науки, и именно поэтому Соловьёв в «Чтениях о богочеловечестве» писал не о борьбе духа и материи, а об их соединении в «Богочеловеке», понимаемом не как религиозный символ, а как онтологическая необходимость: материя без духа – мертва, дух без материи – бессилен, и только в их единстве рождается творческий акт, способный изменять саму структуру реальности, и это – не теология, а философия науки, исходящая из того, что наблюдатель и наблюдаемое – одно.

Владимир Вернадский развил эту мысль в геологическом масштабе, вводя понятие ноосферы – не как метафоры, а как научной категории, обозначающей этап в эволюции Земли, когда человеческое мышление становится планетарной силой, изменяющей биосферу, и он подчёркивал, что ноосфера не возникает автоматически, а требует «разумной воли», способной направлять эволюцию, и эта «разумная воля» – не идеализм, а признание, что сознание не пассивно, и его структура влияет на структуру материи, и в этом – принципиальная разница с западной биологией, где эволюция управляется случайностью и отбором, тогда как у Вернадского – она управляется смыслом, и смысл – не эмоция, а геологический фактор.

Эту же линию продолжил Алексей Лосев в «Диалектике мифа», где показал, что миф – не примитивное знание, а форма целостного восприятия, в которой логика, этика и эстетика нераздельны, и он утверждал, что современная наука, разделив эти сферы, обеднила своё видение, тогда как русская традиция, сохранив их единство даже в научных трудах, осталась ближе к истоку познания – к тому состоянию, где познание – не анализ, а прикосновение, и именно это прикосновение позволяет видеть в материи не мёртвую массу, а живой текст, написанный на языке, который ещё не расшифрован, но уже ощущается в резонансах, в симметриях, в тишине между формулами.

Именно в этой разнице – не противопоставление, а различие в исходной установке: западная наука начинает с отделения наблюдателя от мира, чтобы управлять им, русская мысль начинает с признания их неразрывности, чтобы участвовать в нём, и первая достигает точности за счёт упрощения, вторая – глубины за счёт принятия сложности, и если первая стремится к окончательной формуле, то вторая остаётся открытой к тому, что не умещается в формулу, и именно эта открытость позволяет ей видеть в материи не только вещество, но и потенциал, в сознании – не только функцию, но и источник, в науке – не только инструмент, но и путь, не ведущий к цели, а раскрывающийся в самом движении.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.