Алексей Небоходов
Возвратный рейс

Глава 1

Кабину ИЛ-86 освещал приглушённый янтарный свет приборных панелей. За толстым стеклом иллюминаторов простиралась бескрайняя чернота ночного неба 17 ноября 1985 года, прошитая редкими искрами далёких звёзд. Огромный лайнер нёс в своём чреве три сотни пассажиров по маршруту Владивосток – Москва. Монотонное гудение двигателей проникало в каждый уголок салона, сливаясь с приглушёнными разговорами. Большинство путешественников постепенно погружалось в дремоту под умиротворяющую вибрацию корпуса.

Бортпроводница Елизавета Минина двигалась по узкому проходу с той особой грацией, которую вырабатывают за годы службы в тесных пространствах воздушных судов. Тёмно-синяя униформа с ярко-красным шейным платком выглядела безупречно отутюженной даже после шести часов полёта. Тонкую талию подчёркивал строгий пояс, а юбка спускалась ровно до середины колена – ни миллиметром выше или ниже, как предписывал дресс-код Аэрофлота. Русые волосы были собраны в аккуратный пучок, не позволяющий ни одной пряди выбиться. Макияж оставался свежим, как в начале рейса – достаточно заметным, чтобы подчеркнуть естественную красоту, но достаточно сдержанным для советского делового облика.

В каждом движении стюардессы чувствовалась выверенная годами методичность. Минина подходила к пассажирам с левой стороны, наклонялась ровно на тридцать градусов, говорила тихо и чётко, с неизменной полуулыбкой. Эта полуулыбка не выдавала ни усталости, ни раздражения, ни личных переживаний. Была такой же частью униформы, как красный платок или значок Аэрофлота на лацкане пиджака.

– Что желаете? Чай, кофе, минеральную воду? – произносила Елизавета эту фразу в сотый раз за полёт, но каждый пассажир слышал её без малейшего оттенка механичности.

Пожилая женщина в кресле у прохода просительно посмотрела на стюардессу:

– Доченька, а можно мне чайку погорячее? Что-то холодно стало.

– Конечно, сейчас принесу, – кивнула Минина с прежней полуулыбкой. – И плед дополнительный, если хотите.

Выполнив просьбу, стюардесса продолжила движение по салону, подсознательно избегая смотреть в сторону кабины пилотов. Там, за массивной дверью с табличкой «Только для экипажа», находился командир корабля Павел Семёнович Любимов. Человек, чей взгляд Минина ощущала спиной каждый раз, когда он выходил из кабины якобы для проверки ситуации.

Елизавета знала расписание этих «проверок» наизусть. Каждые полтора часа дверь кабины открывалась, и в проёме появлялась крепкая фигура командира в тёмно-синей форме с четырьмя золотыми полосками на погонах. Любимов никогда не задерживался надолго, обводил взглядом салон, кивал бортпроводникам и неизменно находил глазами Минину – единственную, кто старательно смотрел в другую сторону.

После пятого часа полёта дверь кабины снова открылась. Елизавета как раз находилась в хвостовой части самолёта, готовя чай для пассажиров. Она услышала знакомые тяжёлые шаги и почувствовала, как напряглась спина. Неосознанно выпрямившись, девушка сосредоточилась на равномерном размешивании сахара в чашках, методично считая обороты ложечки.

Шаги приближались. Остановились.

– Как обстановка в салоне, Елизавета Андреевна? – голос Павла Семёновича звучал ровно и по-деловому, но Минина слышала в нём те нотки, которые предназначались только для неё – чуть более низкие, чуть более интимные.

– Всё в порядке, Павел Семёнович, – отвечала Елизавета, не поднимая глаз от подноса с чашками. – Пассажиры постепенно засыпают. Через полчаса будем гасить основное освещение.

– Смотрите на меня, когда я с вами разговариваю, – в голосе Любимова появился металл, едва заметный для посторонних, но очевидный для Мининой.

Елизавета медленно подняла взгляд, встретившись с тёмными, почти чёрными глазами командира. Любимов смотрел, слегка наклонив голову, с выражением, которое можно было бы принять за профессиональный интерес, если бы не едва заметная складка в уголках губ, не напряжённые желваки на скулах, не чуть расширенные зрачки.

В этот момент между ними возникло напряжение. В памяти Елизаветы вспыхнули события недельной давности…

Это был вечер после рейса Москва – Владивосток. Экипаж размещался в гостинице «Амур» – стандартном советском отеле с унылыми коридорами, пахнущими хлоркой, и унифицированными номерами с видом на серые многоэтажки. Елизавета уже переоделась в гражданское – простое тёмно-синее платье с белым воротничком – и собиралась спуститься в гостиничное кафе, когда в дверь постучали.

На пороге стоял Павел Семёнович, всё ещё в форме, но без фуражки. В руке он держал бутылку армянского коньяка и два хрустальных бокала.

– Елизавета Андреевна, позволите войти? – Любимов улыбался так, как никогда не улыбался на борту – мягко, почти по-мальчишески, что странно контрастировало с сединой на висках и властным обликом.

Минина помедлила, инстинктивно ощутив опасность, но отказать прямо командиру экипажа показалось невозможным.

– Павел Семёнович, уже поздно…

– Всего лишь дружеский разговор, – Любимов сделал шаг вперёд, мягко вынуждая Минину отступить в глубь комнаты. – У нас напряжённая работа, иногда нужно расслабиться, поговорить по душам.

Дверь закрылась за спиной командира. Елизавета отступила к окну, создавая между ними безопасное расстояние.

– Я бы предпочла отдохнуть, у нас завтра ранний вылет.

Любимов, не слыша её слов, прошёл к столу и начал открывать бутылку.

– Знаете, Лиза – можно я буду называть вас Лизой? – я давно наблюдаю за вами. Вы выделяетесь среди остальных бортпроводниц. В вас есть… особая грация, интеллигентность. Вы не такая, как все.

Елизавета почувствовала, как неприятный холодок пробежал по спине. Эти слова она слышала уже не раз от разных мужчин, и всегда они предваряли одно и то же.

– Павел Семёнович, я ценю ваше… внимание, но боюсь, что не смогу ответить взаимностью. У меня есть жених.

Это не было ложью – жених Максим действительно ждал Елизавету в Москве. Она не носила кольцо во время полётов, но его фотография всегда лежала в сумке рядом с расчёской и помадой. Максим. Одно это имя давало силы.

Любимов усмехнулся, разливая коньяк по бокалам.

– Жених – это не муж, Лиза. Жизнь непредсказуема. Особенно наша, авиационная. Сегодня мы здесь, завтра – за тысячи километров, – командир протянул бокал. – Выпейте со мной. За нас.

– Нет никаких «нас», Павел Семёнович, – произнесла Елизавета это тихо, но твёрдо, не принимая бокал. – Я не люблю вас. И никогда не полюблю.

В комнате повисла тяжёлая тишина. Любимов медленно опустил руку с бокалом. Лицо оставалось внешне спокойным, но челюсти сжались так, что на скулах проступили желваки, а свободная рука непроизвольно сжалась в кулак.

– Вы отказываете мне? – спросил он тихо, почти шёпотом.

– Да, – просто ответила Елизавета.

– Зря. Очень зря, Елизавета Андреевна, – Любимов поставил оба бокала на стол, улыбнулся вежливой, ничего не выражающей улыбкой, развернулся и вышел из номера, аккуратно закрыв за собой дверь.

Только тогда Елизавета позволила себе выдохнуть и опуститься на край кровати, чувствуя, как дрожат колени…

Вспышка воспоминания длилась всего мгновение, но она знала, что Любимов тоже помнит. Помнит каждое слово, каждый взгляд, каждый жест. Видела это в его глазах – смесь желания, унижения и затаённой ярости.

– Всё в полном порядке, командир, – произнесла Елизавета ровным голосом, встречая взгляд с профессиональной вежливостью, за которой скрывался страх.

Любимов еле заметно кивнул, глаза на секунду сузились.

– Хорошо. Продолжайте работу.

Он развернулся и направился обратно к кабине пилотов, а Елизавета позволила себе едва заметно выдохнуть. С того вечера в гостинице прошла неделя, но напряжение между ними только росло. Каждый рейс, каждая смена, каждая встреча в коридорах аэропорта превращались в молчаливое противостояние.

Она вернулась к прерванному занятию, разливая чай по чашкам и расставляя на их поднос. Руки слегка дрожали, и Елизавета сердилась на себя за эту слабость. «Ничего он мне не сделает, – убеждала себя, – не посмеет. Отработаю ещё пару месяцев и попрошу перевод на другое направление».

Мысль о переводе принесла некоторое облегчение. Действительно, стоит только пережить этот сложный период, и всё наладится. В конце концов, Аэрофлот – огромная организация, легко затеряться среди тысяч рейсов и сотен экипажей.

Она взяла поднос и вышла в салон, где большинство пассажиров уже дремало в своих креслах. Тихо и методично раздала чай тем, кто ещё бодрствовал, улыбаясь дежурной улыбкой и обмениваясь короткими фразами.

– Спасибо, милочка, – пробормотала пожилая женщина, принимая чашку.

– Можно мне ещё сахару? – попросил средних лет мужчина в очках.

– Долго нам ещё лететь? – поинтересовался подросток, листающий потрёпанный «Техника – молодёжи».

Елизавета отвечала на все вопросы спокойно и приветливо, выполняла просьбы, проходила дальше, чувствуя, как наваливается усталость. Ночные рейсы всегда были изматывающими – организм протестовал против нарушения естественных ритмов, а монотонное гудение двигателей действовало убаюкивающе даже на бортпроводников. Но годы работы научили справляться с этим состоянием, переходить на своеобразный «автопилот», когда тело продолжало выполнять необходимые действия, а разум отстранялся, погружаясь в полудрёму.

В такие моменты она часто смотрела на свои руки – тонкие пальцы, которые когда-то держали кисть, а теперь разносили подносы в металлической трубе, несущейся над ночной тайгой. Отец-учитель литературы из Рязани до сих пор не мог простить поступление в художественное училище. «Что за блажь, Лиза? Кому нужны твои картины?» Елизавета помнила запах скипидара, свет из высоких окон мастерской, радость от первых удачных пейзажей. И горечь, когда пришлось сдать дипломную работу и на следующий день пойти на курсы бортпроводников – единственное, что обещало стабильный заработок.

Тогда ей было двадцать, этюдник пылился в кладовке московской коммуналки, а альбом для набросков всегда был с ней в сумке, но открывался всё реже. Сотни рейсов, тысячи одинаковых улыбок. Иногда, в редкие выходные, она всё ещё рисовала – виды из окон отелей в разных городах, но чаще просто спала, восстанавливая силы перед следующим полётом.

В хвостовой части самолёта Елизавета начала готовиться к переходу на ночной режим полёта. Вместе с напарницей, молоденькой Ниной, только-только пришедшей в Аэрофлот, проверили, все ли пассажиры получили пледы, убрали подносы с остатками ужина, протёрли столики.

– Как думаешь, сегодня турбулентности не будет? – шёпотом спросила Нина, наклонившись к уху Елизаветы.

– Над Уралом может потрясти, – так же тихо ответила она. – Но несильно, не переживай.

Нина кивнула с видимым облегчением. Всё ещё боялась турбулентности, хотя и пыталась это скрывать от более опытных коллег.

– А командир у нас… строгий, да? – снова спросила Нина, косясь в сторону кабины пилотов.

Елизавета почувствовала, как напрягаются плечи.

– Нормальный командир. Профессионал. Главное – делай свою работу хорошо, и проблем не будет.

Нина, кажется, хотела спросить что-то ещё, но Елизавета мягко прервала разговор:

– Пора объявлять отбой. Проверь, пожалуйста, туалеты, а я пройдусь по салону в последний раз.

Пройдя между рядами кресел, она убедилась, что большинство пассажиров уже спит или готовится ко сну. Некоторые читали при тусклом свете индивидуальных ламп, кто-то тихо беседовал с соседом, но в целом салон погружался в ночную дремоту.

Подойдя к пульту управления освещением, Елизавета нажала несколько кнопок, и основной свет в салоне медленно погас, оставив лишь приглушённую подсветку проходов и аварийных выходов. Самолёт погрузился в полутьму, прорезаемую лишь редкими лампами для чтения и янтарным светом, пробивающимся из-под двери кабины пилотов.

В этом приглушённом свете, среди сотен спящих пассажиров, Елизавета вдруг почувствовала себя необычайно одинокой. Единственная бодрствующая душа в огромном металлическом коконе, несущемся через ночь. Руки непроизвольно коснулись серебряного медальона, висевшего на шее под форменной блузкой – единственной личной вещи, которую она позволяла себе носить во время полётов.

Внутри медальона хранилась выцветшая фотография бабушки – единственного человека, который всегда верил в Елизавету и поддерживал. Прикосновение к медальону обычно успокаивало, но сегодня вызвало странное, тревожное чувство, предчувствие чего-то неотвратимого.

Она тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Усталость, просто усталость», – сказала себе и направилась в служебный отсек для бортпроводников, где можно было немного отдохнуть, пока пассажиры спали.

Ночная вахта только начиналась, а до Москвы оставалось ещё долгих четыре часа полёта.

Кухонный отсек самолёта, спрятанный от пассажиров за плотной шторкой, освещался призрачным голубоватым светом. Металлические поверхности отражали тусклые блики. Елизавета вошла в это убежище с ощущением временного облегчения – здесь, в окружении знакомых предметов и процедур, можно было ненадолго отпустить напряжение, сковывающее плечи. Неизменный гул двигателей проникал сквозь обшивку самолёта, создавая фоновую вибрацию, к которой уже давно притерпелись все бортпроводники, воспринимая как естественную часть своего мира.

Движения её были выверены до автоматизма. Она достала из шкафчика электрический чайник, наполнила водой из специального крана, включила в розетку. Пока вода закипала, расставила на маленьком металлическом столике чашки – белые, фарфоровые, с синей эмблемой Аэрофлота на боку. Каждая операция выполнялась с безупречной эффективностью, выработанной сотнями таких же ночных рейсов.

В эти минуты относительного уединения Елизавета позволяла себе маленькую роскошь – перестать улыбаться. Лицевые мышцы, державшие дежурную полуулыбку часами, благодарно расслаблялись. Она чувствовала, как усталость постепенно наползает, размывая чёткость мыслей. До конца смены оставалось ещё не меньше четырёх часов, и нужно было сберечь силы.

«Через две недели отпуск», – напомнила себе, расставляя пакетики с чаем рядом с каждой чашкой. Две недели, и будет сидеть в своей московской коммуналке, закутавшись в старый плед, с альбомом для рисования на коленях. А потом… потом нужно подать заявление о переводе на другое направление. Желательно такое, где не летает Павел Семёнович Любимов.

При мысли о командире корабля руки на секунду замерли над подносом. Елизавета заставила себя продолжить работу, но внутренний покой уже нарушился. Она бросила взгляд через плечо на занавеску, отделяющую кухню от коридора, ожидая, что вот-вот отодвинется, и в проёме появится массивная фигура Любимова.

Чайник щёлкнул, отключаясь. Пар поднимался над носиком, затуманивая ближайшие поверхности. Елизавета привычно потянулась за прихваткой, чтобы не обжечь руки. Мысль о Максиме, как всегда, принесла успокоение. Жених не был героем романтических романов – обычный инженер из проектного бюро, с вечным увлечением фотографией и походами, с тихим голосом и внимательным взглядом. Но в нём была надёжность, которой так не хватало в летающей жизни. Он был точкой стабильности в постоянно меняющемся мире аэропортов, отелей и часовых поясов.

Она вспомнила их последний разговор перед вылетом. Стояли у входа в служебную часть аэропорта Шереметьево, и Максим держал за руку, боясь отпустить.

– Я дождусь, – сказал тогда. – Обещаю, что буду ждать тебя, сколько нужно.

Максим говорил о свадьбе – приходилось постоянно откладывать из-за графика полётов. Но Елизавета знала, что в словах был и более глубокий смысл. Он чувствовал нерешительность, страх перед новой жизнью, в которой пришлось бы оставить небо.

Заливая кипятком чайные пакетики, она поймала своё отражение в хромированной поверхности кофейника. Тёмно-синий костюм всё ещё казался чужим. Всего полгода назад впервые надела форму бортпроводницы, и пуговицы жакета ещё поблёскивали новизной. Тогда, в своей комнате в коммуналке, девушка крутилась перед зеркалом, не веря отражению. Пальцы всё ещё помнили текстуру холста и шероховатость кистей, а теперь разносили напитки и демонстрировали правила безопасности.

Полгода – ничтожный срок, а Елизавета уже научилась улыбаться, не двигая глазами, запоминать лица и именапассажиров первого класса, балансировать на высоких каблуках при любой турбулентности.

Вчера впервые забыла купить новые краски, хотя прошла мимо художественного магазина. Вместо этого зашла в парфюмерный отдел ГУМа – нужно было соответствовать новому статусу. А сегодня поймала себя на мысли, что разглядывает в журнале не репродукции картин, а расписание рейсов на следующий месяц.

Добавляя сахар в чашки и размешивая крохотными пластиковыми ложечками, Елизавета почти не замечала собственных движений. Руки работали сами по себе, пока мысли блуждали между прошлым и будущим. Эти минуты механической работы дарили редкую возможность отключиться, позволить усталому разуму отдохнуть.

Она не слышала, как отодвинулась занавеска. Не почувствовала постороннего присутствия. Погружённая в свои мысли, повернулась к шкафчику, чтобы достать ещё пакетики с чаем – и не заметила тёмную фигуру, застывшую в дверном проёме.

Павел Семёнович Любимов стоял совершенно неподвижно, наблюдая за стюардессой с выражением, которое трудно было расшифровать в полумраке. Глаза командира, привыкшие различать показания приборов в темноте кабины, легко следили за каждым движением. Он отметил, как Елизавета поправила выбившуюся прядь волос, заправляя за ухо жестом, который показался удивительно интимным. Как наклонилась к чашкам, проверяя цвет настоявшегося чая, и профиль на мгновение вырисовался в голубоватом свете.

Желание, смешанное с раздражением, натянулось в груди Любимова. Он не привык к отказам. За двадцать лет в авиации усвоил простую истину: власть над воздушным судном часто распространялась и на людей внутри. Командиры кораблей были властителями, чьё слово становилось законом на высоте десяти тысяч метров. И женщины – особенно молодые бортпроводницы – обычно понимали это без лишних объяснений.

Но Елизавета Минина оказалась другой. В вежливом отказе не было ни страха, ни заигрывания, ни обещания «может быть, позже». Только спокойное, твёрдое «нет», которое задело его больше, чем командир готов был признать даже самому себе.

«Жених», – с презрением подумал Любимов, наблюдая, как она аккуратно расставляет чашки на подносе. «Какой-нибудь очкарик с зарплатой сто двадцать рублей. И ради него отказывается от всего, что я мог бы дать? От возможности летать в лучших экипажах, получать лучшие рейсы, от связей в министерстве, от отдыха в закрытых санаториях?»

Он почти физически ощущал неприязнь Елизаветы, желание держаться подальше. И это распаляло ещё сильнее – не только желание обладать, но и стремление сломить это сопротивление, заставить пожалеть о своём отказе.

Елизавета тем временем повернулась, чтобы достать из шкафчика еще пакетики с чаем, и на секунду замерла, почувствовав смутное беспокойство. Интуиция подсказывала, что она не одна, но в полумраке кухни никого не было видно. Лёгкий озноб пробежал по спине, но стюардесса отмахнулась от этого ощущения – усталость и напряжение последних дней играли злые шутки.

В этот момент Любимов бесшумно отступил на шаг назад и негромко кашлянул, будто только что подошёл.

– Елизавета Андреевна, – голос прозвучал спокойно и буднично, – я проверю кабину пилотов и схожу посмотреть, как там наш второй пилот. Он что-то бледно выглядел перед вылетом.

Она резко обернулась, едва не уронив пакетики с чаем. На лице мелькнула тень испуга, тут же сменившаяся профессиональным выражением.

– Хорошо, командир, – ответила Елизавета, автоматически выпрямившись. – У нас всё в порядке. Пассажиры спят, ситуация стабильная.

Любимов кивнул с видом человека, полностью погружённого в рабочие мысли.

– Продолжайте работу. Если понадобится помощь в салоне, сообщите.

Он развернулся и исчез за занавеской так же бесшумно, как появился, оставив после себя лишь лёгкий аромат дорогого одеколона, который Елизавета с неудовольствием втянула носом.

Она постояла несколько секунд, глядя на занавеску, за которой скрылся Любимов, затем медленно выдохнула. Появление командира было неожиданным, но, по крайней мере, вёл себя сугубо официально. Возможно, понял позицию Елизаветы и решил оставить в покое? Она не слишком верила в такой счастливый поворот, но допускала мысль, что Любимов не захочет осложнений на работе. В конце концов, у него была репутация безупречного профессионала, и любой скандал мог этой репутации навредить.

Вернувшись к своим обязанностям, Елизавета закончила приготовление чая для пассажиров, которые ещё не спали. Затем налила чашку и для себя – крепкий, почти чёрный чай с двумя ложками сахара. Какой любила с детства. Мама всегда говорила, что сладкий чай помогает от усталости лучше любых лекарств.

Добавив сахар и размешав, она поднесла чашку к лицу, вдыхая ароматный пар. В этот момент, окружённая знакомыми запахами, звуками и ощущениями, почувствовала себя почти в безопасности. Самолёт мерно гудел, унося их всех через ночь, сквозь километры холодного воздуха, домой – в Москву.

Ещё четыре часа, и сойдёт по трапу на родную землю, увидит Максима, который обязательно встретит, несмотря на ранний час. Будет завтрак в маленьком кафе возле аэропорта, тихий голос жениха, рассказывающий о прошедшей неделе, тёплые руки, сжимающие озябшие пальцы.

Елизавета сделала глоток чая. Сладкая, горячая жидкость согрела горло, придавая сил. Она поставила чашку на стол и начала готовить поднос, чтобы отнести чай пассажирам, которые ещё не спали. Усталость на время отступила, сменившись привычным рабочим ритмом.

Закончив с подносом, взяла свою чашку и направилась в хвостовую часть самолёта, где находился крошечный закуток для отдыха бортпроводников – два откидных сиденья и крохотный столик, прикреплённый к стене. Там можно было присесть на несколько минут, позволив ногам отдохнуть.

По дороге Елизавета машинально коснулась серебряного медальона под блузкой – жест, ставший почти суеверным ритуалом. Бабушкино благословение, как называла. Но сегодня прикосновение к тёплому металлу не принесло обычного успокоения. Где-то в глубине сознания продолжала пульсировать тревожная мысль, предупреждение.

Хвостовая часть самолёта, отделённая от основного салона узким проходом и шторкой, погружалась в особую тишину – здесь звуки двигателей сливались в монотонный, почти убаюкивающий гул, а тусклое аварийное освещение создавало синеватый свет среди глубоких теней. Елизавета опустилась на узкое откидное сиденье, с удовольствием вытянув гудящие от усталости ноги, и позволила себе короткий вздох облегчения – маленькая, почти незаметная роскошь в мире постоянного самоконтроля и безупречной выправки.

В этом закутке, предназначенном для короткого отдыха бортпроводников, никто не требовал от неё улыбки, никто не нуждался во внимании. Прямо перед ней тянулись последние ряды пассажирских кресел, сейчас почти все пустые – мало кто любил лететь в хвосте, где турбулентность ощущалась сильнее. Лишь в самом дальнем углу дремал пожилой мужчина, накрывшись пледом до подбородка и сложив очки в нагрудный карман рубашки.

Елизавета поставила чашку на маленький откидной столик, любуясь тёмной, почти чёрной поверхностью чая. Пар поднимался тонкими струйками в синеватом свете аварийных ламп. Она вдохнула аромат – терпкий, сладковатый, с лёгкими нотками бергамота. Хороший чай, не та дешёвка, которую обычно давали пассажирам. Этот сорт использовался только для экипажа и пассажиров первого класса. Маленькая привилегия высотной работы.

Первый глоток принёс ожидаемое удовольствие – горячая, сладкая жидкость согрела горло, достигла желудка. Елизавета прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом простом удовольствии. Здесь, в полутьме хвостовой части, на высоте десяти тысяч метров над землёй, зажатая между холодным металлом обшивки и бездонным ночным небом, чувствовала странное умиротворение.

Она сделала ещё глоток, больше, чем первый. Чай был идеальной температуры – достаточно горячий, чтобы согревать, но не настолько, чтобы обжигать. Елизавета позволила себе откинуться на спинку сиденья, вытянув шею и массируя свободной рукой напряжённые мышцы плеча. Семь часов на ногах, в туфлях на каблуках, с безупречной осанкой и неизменной улыбкой – тело требовало отдыха.

Именно поэтому она не сразу обратила внимание на странное ощущение в горле. Лёгкое першение, будто что-то застряло между языком и нёбом. Елизавета сделала ещё глоток, надеясь смыть неприятное ощущение, но оно только усилилось. К першению добавилась лёгкая горечь, которой определённо не должно было быть в хорошем чае с сахаром.

«Странно», – подумала она, вглядываясь в тёмную поверхность жидкости. В тусклом освещении невозможно было разглядеть что-либо необычное. Поднесла чашку к носу, вдохнула – запах казался нормальным, всё тот же терпкий аромат с бергамотом.

Лёгкое покалывание на кончике языка Елизавета тоже сначала списала на усталость. Или на то, что обожглась, хотя чай не был таким уж горячим. Но когда покалывание стало распространяться дальше – на всю поверхность языка, нёбо, щёки изнутри – она почувствовала первый укол тревоги.

Елизавета поставила чашку на столик и сглотнула. Горло внезапно стало неприятно стягивать. Она поднесла руку к шее, массируя кожу под подбородком, но это не помогало. Стягивающее ощущение усиливалось, превращаясь в настоящую боль.

В этот момент к дискомфорту в горле добавилось неприятное жжение в желудке. Не просто тяжесть от горячей жидкости, а острая, пронизывающая боль. Елизавета невольно подалась вперёд, обхватывая живот рукой, удивлённо хмурясь. Что происходит? Неужели чай был испорчен? Или это что-то с ней?

Новая волна боли, резкая и неожиданная, заставила выпрямиться и глубоко вдохнуть. Но и это обернулось проблемой – лёгкие отказывались вбирать достаточно воздуха. Елизавета почувствовала, как непрошеная паника начинает подниматься откуда-то из глубины сознания. Сердце забилось чаще, к горлу подступила тошнота.

«Дыши медленно, это просто нервное», – убеждала себя, пытаясь контролировать ритм дыхания. Но с каждой секундой становилось всё труднее. Воздуха не хватало. Пальцы на руках начало покалывать, а потом и вовсе онеметь, начиная с кончиков.

Елизавета попыталась встать – надо выйти к коллегам, что-то сказать, попросить помощи. Ноги подчинились не сразу. Колени казались ватными, а икры пронзали спазмы. Поднявшись, она покачнулась и схватилась за столик, опрокинув чашку. Тёмная жидкость разлилась по полу, образуя неровную лужу.

«Что со мной?» – мысль билась в голове, но уже с трудом оформлялась в слова. Мир вокруг начал пульсировать, контуры предметов расплывались и снова обретали чёткость, потолок и пол менялись местами. Елизавета сделала шаг в сторону основного салона и поняла, что не может понять, где находится проход. Ещё шаг, и ноги подкосились окончательно.

Она упала, ударившись коленями о жёсткий пол, но боли почти не почувствовала – тело уже горело изнутри, пульсировало острыми вспышками агонии, которые затмевали всё остальное. Попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался лишь слабый, сдавленный хрип. Елизавета отчаянно цеплялась руками за край кресла, пытаясь подтянуться, встать, сделать хоть что-нибудь, но тело отказывалось подчиняться.

Мышцы свело нестерпимой волной судорог, пальцы выгнуло, зубы клацнули сами по себе и чудом не перекусили язык. Она инстинктивно попыталась закричать, но горло сжалось стальным кольцом, и из груди вырвался лишь страшный, бессловесный вой, больше похожий на скулёж раненого зверя. Елизавета забилась на полу, локти и бёдра отчаянно колотились о покрытие, ноги судорожно переставляли друг друга, будто тело пыталось бежать, спасаться, но даже этот древний рефлекс подводил.

Лицо исказила гримаса первобытной боли и ужаса. Губы, ещё недавно сжаты в профессиональной полуулыбке, растянуло в судорожном оскале, отчего скулы резко заострились и выступили – рот открылся, но вместо голоса из него вырывался лишь сиплый хрип. Глаза, всегда по-детски прозрачные, теперь распахнулись неестественно широко; белки расширились так, что радужка превратилась в узкое колечко цвета антрацита, а зрачки растворились в чёрной пустоте. Мгновение, и веки вывернуло так, что в просветах между ресницами появилась багровая слизь. Кожа на лице вздулась призрачной желтизной, затем резко побелела, натянулась на скулах и лбу до такой степени, что проступили старые детские шрамы и едва заметная сосудистая сетка, всегда скрытая под макияжем.

Она потеряла контроль над мимикой: верхняя губа дёргалась, приоткрывая зубы, подбородок заходил ходуном, а из уголка рта потянулась тонкая нить слюны. Лицо живёт отдельно от тела.

В первые секунды Елизавета не могла даже осознать, что происходит. Язык онемел и распух так, что перекрыл дыхание, по нёбу и гортани пробежали тысячи крошечных иголок – сливались в невыносимое, жгущее поле боли, которое затмевало собой всё остальное. Из глаз текли слёзы; не каплями, а липкими струйками, вымывая тушь и тональное средство, размывая последние остатки человеческого облика. С каждой секундой выражение на лице становилось всё безнадёжней – сначала в нём ещё теплилась отчаянная надежда, что это закончится, что сейчас придёт облегчение, но потом страх полностью вытеснил разум, и на лице навсегда застыли ужасающие черты гримасы жертвы.

Руки, до последнего цеплявшиеся за край кресла, медленно ослабели, пальцы разжались, оставив на пластике дугообразные следы ногтей, из-под которых проступила кровь. Мышцы лица и шеи начали подёргиваться мелкими, неконтролируемыми тиками – рот то сжимался, то снова распахивался, в горле клокотал хрип, а по губам блуждала бессвязная дрожь. В какой-то момент голову резко дёрнуло назад, саданув затылком о синюю обивку стены – так, что девушка едва не потеряла сознание. Глаза на миг закатились, обнажая белёсые склеры, но затем вновь вернулись на место, уставившись в одну точку перед собой; зрачки расширились до полного безразличия ко всему свету.

Лицо Елизаветы перестало быть лицом – превратилось в быструю хронику умирания, зримый путь от боли к абсолютной пустоте. Застывший на скулах ужас, нестерпимая тоска в глазах, жалкий, едва различимый след надежды на спасение, который медленно тускнеет, уступая место полному мраку. Кто-нибудь, когда-нибудь, может быть, напишет в протоколе «быстрая смерть без страданий», но сейчас страдание было единственным, что на этом лице ещё оставалось.

В голове вспыхивали короткие, ослепительные всполохи сознания, то и дело гаснущие за тёмным занавесом боли, но каждый раз, выныривая из этой пучины, она ловила себя на том, что тело уже не слушается, руки не разгибаются, лицо залито не своими, а чьими-то чужими слезами. Сенсорная панорама сузилась до размеров холодного, тускло освещённого коридора, парализующего страха и собственного судорожного дыхания. В промежутках между приступами Елизавета слышала, как бешено колотится сердце, как где-то высоко звякают тарелки, как в нос бьёт всё тот же терпкий запах чая – только теперь в нём ощущалась злая, металлическая нота.

С ужасающей ясностью она вдруг поняла, что происходит. С ней что-то сделали. Что-то было в чае. Что-то… или кто-то.

Пытаясь перевернуться на спину, Елизавета увидела начищенные до блеска чёрные ботинки. Форменные брюки с идеально отутюженной стрелкой. Капитанская форма. Павел Семёнович.

Любимов стоял над ней, глядя сверху вниз с выражением, в котором не было ни тревоги, ни удивления, ни желания помочь. Только холодный, внимательный взгляд.

Елизавета попыталась что-то сказать, выдавить хотя бы одно слово, но горло перехватило окончательно. Тело выгнулось в непроизвольной судороге, руки и ноги задрожали в конвульсиях, которые она не могла контролировать. Перед глазами плясали чёрные точки, сливаясь в непроницаемую пелену, а затем снова распадаясь, позволяя видеть искажённый, пульсирующий мир.

И всё это время Павел Семёнович просто стоял и смотрел. Не наклонялся, чтобы помочь, не звал врача, не пытался сделать искусственное дыхание. Просто смотрел с выражением спокойного удовлетворения, засунув руки в карманы форменных брюк.

«Максим», – имя всплыло в сознании Елизаветы, принеся с собой волну невыносимой, пронзительной боли, но не физической. Максим, который будет ждать в аэропорту. Который стоит сейчас, возможно, у окна своей квартиры, глядя на ночное московское небо и думая о ней. Максим, с тихим голосом и тёплыми руками. С мечтами о свадьбе и детях. С терпеливым «Я дождусь».

Она не увидит жениха больше. Никогда. Никогда не будет свадьбы, о которой говорили. Никогда не будет тихих вечеров вдвоём, прогулок по Москве, совместных завтраков и путешествий. Никогда не будет детей, о которых Елизавета мечтала тайком, даже от себя самой. Ничего не будет. Потому что умирает здесь, на грязном полу самолёта, под равнодушным взглядом человека, которому отказала.

Тело содрогнулось в последней, особенно сильной судороге. Перед глазами на мгновение прояснилось, и Елизавета увидела лицо Любимова – спокойное, почти безмятежное, с едва заметной улыбкой в уголках губ.

– Зря вы отказали мне, Лиза, – донёсся до неё голос командира, искажённый. – Очень зря.

А потом мир погас. Сначала звуки – исчез гул двигателей, стук собственного сердца, шум крови в ушах. Потом ощущения – отступила боль, исчезло жжение, тело перестало существовать. И последним ушло зрение – темнота окутала всё. Елизавета Минина перестала существовать.

Павел Семёнович ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на распростёртое у ног тело. Затем аккуратно переступил, наклонился и поднял упавшую чашку, вытер платком следы с ободка. Бросил быстрый взгляд на часы – всё заняло меньше пяти минут. Быстрее, чем ожидал. Видимо, доза оказалась слишком большой. Впрочем, какая теперь разница?

Он повернулся, собираясь уйти, но в этот момент из дальнего ряда раздался сдавленный возглас. Пожилой пассажир, которого Елизавета считала спящим, приподнялся в кресле, близоруко щурясь в полумраке.

– Что… что случилось? – голос старика дрожал от волнения. – Девушке плохо?

Павел Семёнович мгновенно переключился в режим командира корабля. Лицо приобрело встревоженное выражение, движения стали резкими и целенаправленными.

– Бортпроводнице стало плохо, – громко и чётко произнёс он, наклоняясь к телу Елизаветы и проверяя пульс на шее, хотя прекрасно знал, что его уже нет. – Помогите! Кто-нибудь! У нас чрезвычайная ситуация!

Мужчина неловко выбрался из кресла, суетливо поправляя очки и пытаясь разглядеть, что происходит.

– Я… я могу чем-то помочь?

– Бегите в салон, найдите другую бортпроводницу, скажите, что нужна аптечка и врач, если есть среди пассажиров, – командным тоном распорядился Павел Семёнович, одновременно расстёгивая воротник форменной блузки Елизаветы и имитируя подготовку к искусственному дыханию.

Старик кивнул и засеменил к основной части салона, по дороге спотыкаясь о собственные ноги. Через несколько мгновений оттуда донеслись встревоженные голоса, торопливые шаги, и вот уже к хвостовой части бежала молоденькая Нина с аптечкой в руках, а за ней тянулся хвост из любопытных пассажиров.

– Что случилось? Лиза? Лизонька! – Нина упала на колени рядом с телом подруги, растерянно глядя на капитана. – Что с ней?

– Похоже на сердечный приступ или инсульт, – спокойно ответил Павел Семёнович. – Я пытался сделать искусственное дыхание, но безрезультатно.

Из толпы пассажиров выступил немолодой мужчина в помятом костюме.

– Я врач. Позвольте посмотреть.

Любимов отступил, давая дорогу, но при этом сохраняя контроль над ситуацией.

– Прошу вас. Остальных прошу вернуться на свои места. Нина, успокойте пассажиров, предложите воды или успокоительное из аптечки, кто нуждается.

Врач опустился на колени, проверил зрачки Елизаветы, пульс, послушал сердце и дыхание. Лицо доктора становилось всё мрачнее.

– Боюсь, мы ничем не можем помочь, – наконец произнёс врач, поднимаясь на ноги. – Девушка мертва. Судя по всему, острая сердечная недостаточность или обширный инсульт. Без вскрытия точнее сказать не могу.

По салону пронёсся испуганный ропот. Нина тихо заплакала, прижимая руки ко рту. Павел Семёнович сохранял внешнее спокойствие, лишь желваки на скулах выдавали внутреннее напряжение – но не горе, а сосредоточенность человека, решающего сложную задачу.

– Благодарю вас, доктор, – кивнул он врачу. – Нина, найдите плед, нужно накрыть тело. И попросите бортпроводника из первого класса зайти в кабину, мне нужно поговорить с экипажем.

Пока Нина искала плед, а врач и несколько пассажиров помогали перенести тело Елизаветы на свободный ряд кресел, Павел Семёнович отошёл в сторону и незаметно достал из кармана маленький пузырёк тёмного стекла. Убедившись, что никто не смотрит, он выбросил пузырёк в мусорное отделение туалета, проверил, нет ли следов на пальцах, и вернулся к импровизированному месту происшествия.

Нина как раз накрывала тело Елизаветы синим шерстяным пледом. Руки дрожали, а по щекам катились слёзы.

– Я не понимаю, – всхлипывала девушка. – Лиза была совсем молодой, здоровой. Как это могло случиться?

– В нашей профессии такое, к сожалению, не редкость, – ответил Павел Семёнович с выражением глубокой скорби на лице. – Нерегулярный режим, стрессы, перепады давления. Организм не выдерживает.

Он положил руку на плечо девушки – твёрдо, но с видимым сочувствием.

– Иди, успокой пассажиров. Я позабочусь обо всём остальном.

Нина кивнула и, утирая слёзы, направилась в салон. Павел Семёнович проводил взглядом, затем повернулся ко второму пилоту, который только что подошёл, встревоженно озираясь.

– Виктор, к нам срочно, – он вцепился в рукав второго пилота и оттащил в дальний угол салона, где даже рев моторов заглушал разговоры. – Лиза умерла. Наша бортпроводница. Минина.

Второй пилот отшатнулся. Лицо побледнело до синевы.

– Лиза? Не может быть… Она же… она же только чай разносила. Я сам видел двадцать минут назад.

– Теперь мертва, – отрезал Павел Семёнович, поправляя воротник форменной рубашки. – Врач уже подтвердил.

Виктор провёл рукой по лицу.

– Господи… Надо садиться. Экстренная посадка. Я сейчас же свяжусь с диспетчером.

Когда ИЛ-86 с усталым экипажем и дремлющими пассажирами начал снижаться к ночному Красноярску, за иллюминаторами уже проступали фиолетово-красные полосы раннего рассвета. За несколько минут до касания шасси капитан коротко доложил о внештатной ситуации, используя все положенные слова, но ни одним лишним не выдав своего истинного отношения к произошедшему.

В салоне, где минуту назад царило странное оцепенение, теперь установился деловой порядок. Тело покойной Лизы, аккуратно уложенное на ряду и накрытое пледом, охраняла молчаливая цепочка из Нины, одной из пассажирок и старшего бортпроводника из первого класса. Рядом кто-то беззвучно молился, кто-то бормотал слова поддержки, но в основном люди смотрели в пол.

На полосе, ещё до того, как самолёт заглушил двигатели, экипаж уже ждал санитарный УАЗик с крестами и блеклыми проблесковыми маячками. Из машины, прихрамывая и натягивая на ходу халат, выскочил дежурный врач аэропорта – уставший, с красными прожилками в белках, явно не рассчитывавший на столь ранний вызов. Его сопровождал носильщик, который, несмотря на юный возраст и худобу, уже обладал профессиональным равнодушием людей, ежедневно сталкивающихся с последствиями чужой жизни и смерти.

Осмотр тела занял меньше минуты. Врач, не задавая вопросов, поставил короткий, экономный диагноз и подписал перевод тела в морг аэропорта. К тому моменту, как Нина вернулась в салон, на лице у доктора уже не осталось сочувствия – только усталое уважение к форме и бумаге.

В ангаре аэропорта, под акустическим гулом, в импровизированной комнате для экстренных случаев Елизавету уложили на деревянный столик, и врач принялся заполнять бумаги. Почерк был размашистый, чуть небрежный. В графе «фамилия, имя, отчество» доктор старательно вывел: «Минина Елизавета», в строке «Причина смерти» твёрдо, без колебания написал: «Острая сердечная недостаточность (предположительно)».

Ни слова о странных судорогах, ни намёка на интоксикацию или насилие, несмотря на свежие ссадины на руках и тонкую линию крови возле уголка рта. Всё выглядело исключительно респектабельно.

К обеду, когда тело уже отвезли в городской морг, бумаги с копией акта о смерти были на столе у дежурного прокурора. Но, как это часто бывает в советской авиации, следствие не успело даже начаться. Акт о смерти подшили к делу, поставили штамп «Проверено», и папка легла в архив. Никто не хотел разбираться в смерти молодой девушки на борту – слишком много шума, слишком много вопросов к безопасности полётов, да и зачем портить статистику авиаотряда перед очередным отчётом в министерство?

Глава 2

Максим Александрович Николаев рванулся из сна резко, будто кто-то дернул за воротник. Сердце колотилось, ночная рубашка прилипла к спине, пальцы судорожно вцепились в простыню, сминая её в беспорядочные складки. В просторной спальне пресненской квартиры царил предрассветный полумрак – час, когда ночь уже уходит, но утро ещё не вступило в права. Сквозь неплотно задвинутые шторы пробивался бледный свет уличных фонарей, очерчивая контуры дорогой мебели.

Осень двадцать пятого года выдалась холодной. Москву неделю поливали дожди, превращая улицы в сплошную воду с отражениями реклам и автомобильных фар. В дождливые ночи обычно спалось приятно – под мерный шум капель, под тёплым одеялом, в просторной постели. Но не сегодня. Не с этим сном.

Максим сел в кровати, прижал ладони к лицу. Под пальцами ощущалась колючая щетина – не брился три дня. Давняя привычка холостяцкой жизни, позволяющая в выходные забыть о формальностях. Шестидесятилетний архитектор Максим Александрович Николаев, уважаемый человек с положением в обществе, сейчас чувствовал себя беспомощным ребёнком. Сон, из которого только что вырвался, стоял перед глазами с такой чёткостью, что на миг показалось – реальность и видение поменялись местами.

Отель. Снова проклятый отель, но как он туда попал – непонятно. В ногах тяжесть, в голове пустота. Коридор, отделанный тёмно-красными обоями с неясным узором. Свет старомодных бра мягко мерцал, в воздухе висел запах старого дерева, кожи и застоявшихся цветов. Всё казалось настоящим, но никому не приходило в голову, что это сон.

Коридор внезапно оборвался аркой, ведущей в просторный холл с высоким потолком с лепниной. Пять кресел стояли полукругом перед пустой стойкой регистрации. Часы тикали, но звук был скорее фоном, чем голосом времени.

В креслах сидели пятеро и глядели прямо перед собой, ожидая обычной формальности. Максим подошёл и поздоровался:

– Добрый вечер. Как поживаете?

– Нормально, – сухо ответила женщина в деловом костюме и поправила волосы в тугой пучок.

– Думаю, внизу неплохой кофе, – кивнул Максим на уголок с фирменным логотипом.

Молодой парень в кожанке пожал плечами:

– Я бы что-нибудь крепче…

Пожилая дама тихо вздохнула, сжимая старую сумочку:

– Главное, чтобы без очереди.

Мужчина с золотыми запонками нахмурился:

– Опоздаю на встречу, а у меня важный договор.

Старик криво улыбнулся и пожал плечами. Взгляд затуманен.

Они обсуждали погоду, пробки, цены, новости – говорили о жизни, будто здесь и сейчас. Ни у кого не возникало вопроса «почему мы здесь?»

Но вдруг в голове Максима что-то щёлкнуло. Заметил: у женщины на запястье тонкий красный след, у парня синяк за ухом, у мужчины почти прозрачная бледность, старик будто сделан из воска, а у дамы взгляд слишком пуст.

Максим отступил, глаза расширились:

– Подождите… вы… что вообще происходит?

Женщина нахмурилась:

– Мы ждём регистрации.

Парень пожал плечами:

– Я думал, ты тоже сюда загремел случайно.

Дама опустила голову:

– Я упала… в автобусе.

Старик тихо произнёс:

– Мы все умерли.

Слова старика ударили в грудь. В ушах громче застучали часы. Максим прошептал сам себе, потом вслух, оборачиваясь ко всем пятерым:

– Да ведь вы все умерли.

И вдруг коридор, кресла и тиканье часов растворились. Сон оборвался, и Максим вскочил в кровати, задыхаясь и хватая ртом воздух, не понимая, где кончалась реальность и начинался сон.

Через минуту детали растворились в утреннем воздухе, оставив лишь смутное ощущение тревоги.

Ритуал приготовления утреннего кофе стал для Максима медитацией – единственные пятнадцать минут в сутках, когда разум позволял себе плыть по течению, не цепляясь за проекты, сроки и обязательства. Достал из шкафчика старую медную турку, доставшуюся от деда – единственную вещь, которую забрал из родительской квартиры после их смерти. Прикосновение к отполированной временем ручке успокаивало, возвращало ощущение преемственности, которого не хватало в жизни, заполненной современной архитектурой и новейшими технологиями.

Движения его были выверены до автоматизма: ровно две с половиной столовые ложки свежемолотого кофе на маленькую чашку, щепотка кардамона, холодная вода до узкого места в горлышке турки. Затем медленный нагрев на самом маленьком огне, внимательное наблюдение за поверхностью жидкости, ожидание момента, когда по краям начнут собираться крошечные пузырьки – предвестники пенной шапки. В этот момент нужно снять с огня, дать постоять десять секунд, снова поставить – и так три раза.

Пока кофе готовился, Максим прислушивался к звукам квартиры. Тихое гудение холодильника, почти неуловимый шум вентиляции, приглушённые раскаты грома где-то вдалеке. Утренняя Москва за толстыми стеклопакетами казалась зыбкой, не совсем реальной, особенно сейчас, когда ночной кошмар всё ещё мерцал на задворках сознания, отказываясь полностью раствориться в дневном свете.

Кофе поднялся пышной коричневой шапкой, и Максим ловко снял турку с огня, предотвращая переливание. Запах свежесваренного кофе заполнил кухню, вытесняя остатки ночных видений. Налил напиток в белую фарфоровую чашку, не используя ситечко – гуща должна осесть на дно сама, так учил дед. Затем бросил взгляд на часы – половина седьмого утра воскресенья. Слишком рано даже для Николаева, но после такого сна уснуть снова было невозможно.

С чашкой в руке Максим прошёл в гостиную, по дороге касаясь сенсорной панели на стене – автоматические шторы мягко отъехали в сторону, открывая панорамный вид на утреннюю Москву. Осеннее солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая стеклянные фасады Москва-Сити в золотисто-розовые тона. Москва-река под окнами блестела, извиваясь между каменными берегами.

Внизу, у самой кромки воды, одинокий бегун в ярко-жёлтой куртке двигался вдоль набережной, оставляя за собой облачка пара.

Этот вид на реку и деловой центр Максим купил пятнадцать лет назад, когда архитектурное бюро наконец получило крупные заказы от девелоперов. Пятикомнатная квартира в историческом здании на Пресне стоила огромных денег, но Николаев ни разу не пожалел об этой покупке. И когда приводил сюда деловых партнёров, вид из окна производил на них нужное впечатление. А в долгие вечера наедине с собой – а таких вечеров с годами становилось всё больше – панорама ночной Москвы служила единственным собеседником, который никогда не утомлял.

Максим сделал первый глоток кофе, ощущая, как горькая жидкость протекает по горлу, проясняя мысли. Напиток всегда действовал как переключатель – от сонной дремоты к ясному, аналитическому мышлению. Обычно после первой чашки можно было приступать к работе, даже в выходные. Но сегодня мысли упрямо возвращались к ночному кошмару.

Отель. Проклятый отель снился уже не в первый раз. Николаев помнил его до мельчайших деталей: тяжёлые бархатные портьеры с кистями, мраморную стойку регистрации с латунным звонком, потемневшее от времени зеркало в массивной раме. Место, которое никогда не видел наяву, но в котором чувствовал себя как дома. И эти люди в креслах – такие обычные, земные, со своими мелкими заботами и планами. Даже во сне не понимали, что уже мертвы.

Максим поморщился и сделал ещё глоток кофе, более долгий. Тревожное чувство не проходило. Николаев не верил в сверхъестественное, в мистику, в знаки судьбы. Как человек, построивший карьеру на чертежах, расчётах и конкретных материальных воплощениях, он относился к подобным вещам со скептицизмом. Но эти сны… Они были слишком реальными. Слишком детальными. Слишком последовательными.

– Бред какой-то, – пробормотал Максим вслух, словно звук собственного голоса мог разорвать наваждение.

Взгляд упал на планшет, лежащий на журнальном столике. Современная техника давно стала неотъемлемой частью жизни – чертежи на бумаге остались в прошлом, уступив место трёхмерному моделированию и цифровым презентациям. Николаев протянул руку и взял устройство, машинально касаясь пальцем сканера отпечатков. Экран вспыхнул мягким светом, открывая домашнюю страницу с аккуратно выстроенными иконками приложений.

Максим открыл новостную ленту – привычка, выработанная годами. Каждое утро начиналось с просмотра новостей архитектуры, строительства, недвижимости. Нужно было знать, что происходит на рынке, кто получил какой тендер, какие тренды набирают обороты. Бизнес требовал постоянной включённости, даже в выходные.

Николаев лениво скроллил новостную ленту, изредка задерживаясь на заголовках, но не углубляясь в статьи. Сегодня внимание было рассеянным, мысли то и дело возвращались к образам из сна. Максим отпил ещё кофе, поставил чашку на стол и продолжил листать ленту.

И вдруг палец замер над экраном.

Со страницы на Николаева смотрело знакомое лицо. Женщина средних лет с волосами, собранными в тугой пучок, с прямым взглядом и плотно сжатыми губами. Из сна. Та, что сидела в кресле и говорила, что ждёт регистрации. Максим моргнул, не веря глазам. Под фотографией была короткая заметка: «В результате несчастного случая на производстве погибла Светлана Ковалёва, финансовый директор компании РусСтройИнвест. По предварительным данным, причиной смерти стало поражение электрическим током из-за неисправности проводки в офисном здании».

Дата публикации – позавчера.

Максим почувствовал неприятный озноб. Совпадение? Должно быть. Мозг часто использует увиденные недавно лица для создания образов во сне. Наверное, видел эту новость мельком, не обратил внимания сознательно, но мозг зафиксировал информацию.

Николаев продолжил листать ленту, теперь уже целенаправленно ища что-то подозрительное. Через несколько экранов наткнулся на ещё одну новость: молодой мотоциклист разбился на МКАДе, не справившись с управлением. Фотография погибшего – парень в кожаной куртке из сна.

Дыхание участилось. Пролистал ещё несколько экранов и нашёл заметку о смерти пожилой женщины, упавшей под колёса автобуса на остановке. Ещё дальше – некролог известному бизнесмену, скончавшемуся от обширного инфаркта прямо на деловых переговорах. И наконец – короткое сообщение о смерти пенсионера в доме престарелых, без фотографии, но с фамилией, которая вызвала отклик в памяти.

Все пятеро. Все из сна. Все недавно умершие люди, о которых Николаев ничего не знал до этого утра.

Максим отложил планшет и встал, чувствуя, как дрожат колени. Прошёлся по комнате, стараясь дышать медленно и глубоко. В горле пересохло, а сердце колотилось так, словно пробежал несколько километров.

«Этого не может быть», – твердил себе Николаев, но перед глазами всё ещё стояли лица из сна и их же фотографии из новостей.

Максим вернулся к столику и снова взял планшет, открыл поисковик. Дрожащими пальцами ввёл имя первой женщины и дату смерти. Система выдала несколько ссылок – официальные сообщения, соболезнования от коллег, короткие упоминания в деловой прессе. Ничего такого, что можно было случайно увидеть и запомнить.

Николаев проверил время публикации первой новости – 3:40 утра, за несколько часов до пробуждения. Это было невозможно. Не мог видеть эту новость до сна. Не мог знать об этих людях. Не мог представить их лица с такой точностью.

А что, если… Что, если не первый раз? Что, если другие, прошлые сны тоже были не просто снами?

Максим потёр виски, пытаясь вспомнить. За последние годы несколько раз снился этот отель. Всегда с разными людьми в креслах. Всегда с одним сценарием – входит, видит ожидающих, беседует с ними, а потом понимает, что мертвы. Николаев всегда списывал эти сны на стресс, на переутомление, на ту или иную книгу или фильм. Никогда не придавал значения.

Но что если… Что, если всё это время он видел не просто сны? Что, если каким-то необъяснимым образом он встречал умерших в момент их перехода в иной мир? Что, если был чем-то вроде… проводника?

От этой мысли стало не по себе. Это было абсурдно. Нелогично. Противоречило всему, во что верил. И всё же… Пять лиц. Пять реальных смертей. Пять незнакомцев, которых видел с пугающей чёткостью.

Максим снова взял чашку с кофе, но напиток уже остыл, и вкус показался отвратительным. Поставил чашку обратно на стол, глядя на тёмную поверхность жидкости, где плавали крупицы кофейной гущи. В детстве бабушка гадала на кофейной гуще – видела в причудливых узорах дороги, встречи, удачу. Николаев всегда смеялся над этими суевериями.

А теперь сам столкнулся с чем-то, что не мог объяснить рационально.

Максим встал и подошёл к окну. Город внизу жил своей обычной жизнью – машины ползли по набережной, люди спешили по делам, солнце поднималось выше, высвечивая крыши и купола церквей. Обычный воскресный день в огромном мегаполисе. День, в котором не было места мистике, сверхъестественному, необъяснимому.

И всё же что-то изменилось. Будто граница между мирами стала тоньше, позволяя видеть то, что обычно скрыто от живых. Или, может быть, эта способность была всегда, но только сейчас он начал её осознавать?

Николаев вспомнил другие странные случаи из жизни. Как за неделю до смерти матери приснился сон, в котором она прощалась с ним. Как накануне крупного землетрясения в Турции, унёсшего жизни нескольких коллег, снилось, что бродит по разрушенному зданию и слышит голоса из-под обломков. Как перед авиакатастрофой, в которой погиб университетский друг, снилось падающее небо.

Всегда находились рациональные объяснения. Мать болела давно, и смерть не была неожиданностью. О сейсмической активности в Турции предупреждали заранее. А сон о падающем небе – просто совпадение, таких совпадений в жизни миллионы.

Но сейчас, стоя у окна дорогой квартиры, Николаев впервые позволил себе допустить мысль, что, возможно, всё эти годы обладал даром, которого не понимал и от которого отмахивался.

Максим отвернулся от окна и посмотрел на своё отражение в зеркале, висящем на противоположной стене. Седые виски, глубокие морщины вокруг глаз, суровая складка между бровей. Лицо человека, проживающего обычную жизнь, занятого обычными заботами. Не лицо мистика или медиума.

Николаев тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Нужно было собраться. Принять душ. Позавтракать. Заняться делами. Жизнь продолжалась, несмотря на странные сны и необъяснимые совпадения. В конце концов, всегда был рационалистом. Всегда искал логические объяснения. И сейчас нужно было сохранять трезвость мысли.

И всё же… Что, если сон был предупреждением? Что, если пятеро в креслах пытались сказать что-то важное? Что, если способность видеть мёртвых имела какую-то цель, какой-то смысл?

Максим подошёл к планшету и ещё раз просмотрел найденные новости. Пять смертей, пять случайностей. Или нет? Было ли между ними что-то общее, кроме того, что все эти люди оказались в сне?

Эти мысли не давали покоя, пока Николаев механически выполнял утренние процедуры. Под горячими струями душа, под бритвенным станком, скользящим по щекам, за завтраком из тостов и яичницы – везде преследовали образы из сна и вопросы без ответов.

Архитектурное бюро «Николаев и Партнёры» занимало весь двенадцатый этаж бизнес-центра на Садовнической набережной – офис с видом на излучину Москвы-реки, где современность соседствовала с историей. Максим вышел из лифта, привычно кивнул охраннику и толкнул тяжёлую дверь с логотипом компании. Внутри встретил привычный гул офиса: стрекот клавиатур, приглушённые разговоры, шелест бумаги в принтерах и негромкое гудение мощных компьютеров, на которых молодые сотрудники создавали модели будущих зданий. Но сегодня рабочий шум казался далёким и чужим.

– Доброе утро, Максим Александрович! – жизнерадостно поприветствовала секретарь Алёна, молодая женщина с аккуратным каре и вечной улыбкой. – Вам кофе как обычно?

– Да, спасибо, – кивнул Максим, проходя мимо стола.

Офис был оформлен в минималистском стиле – белые стены, стеклянные перегородки, лаконичная мебель. На стенах висели крупноформатные фотографии самых удачных проектов бюро – жилой комплекс на Пречистенке, реконструированная фабрика на Плющихе, превратившаяся в модное лофт-пространство, частный дом в Серебряном Бору, гармонично вписанный в природный ландшафт. Каждый из этих проектов был для Максима предметом профессиональной гордости, материальным воплощением архитектурной философии, в которой форма неизменно следовала за функцией, а традиции соединялись с инновациями.

За стеклянными перегородками работали молодые архитекторы, средний возраст которых едва превышал тридцать. Сидели перед большими мониторами, на которых вращались трёхмерные модели будущих зданий, меняли пропорции, добавляли детали, спорили о материалах и конструкциях. Максим давно заметил, что с каждым годом разрыв между ним и новыми сотрудниками увеличивался – не только в возрасте, но и в подходе к работе. Молодёжь мыслила алгоритмами, говорила на языке программирования, а Николаев всё ещё помнил, как делал чертежи тушью на ватмане.

Максим прошёл в кабинет, просторное помещение с панорамными окнами, выходящими на реку. Здесь, в отличие от общего пространства, царил другой стиль – более традиционный, с тёмными деревянными шкафами, кожаным креслом и большим столом, на котором рядом с ультрасовременным компьютером лежали старые блокноты с набросками от руки. Этот кабинет соединял разные эпохи – так же, как и сам Максим, с классическим архитектурным образованием и вынужденной адаптацией к цифровой эре.

Сняв пальто и повесив на вешалку, Николаев сел за стол и включил компьютер. Пока система загружалась, он невольно снова вернулся мыслями к утреннему открытию. Пять человек из сна – пять реальных смертей. Совпадение казалось невозможным, но и объяснения не находилось. А ведь сегодня предстоял важный день – презентация концепции реконструкции исторического квартала в Хамовниках, проект, над которым бюро работало последние полгода.

– Ваш кофе, Максим Александрович, – Алёна поставила на стол чашку с дымящимся напитком. – Через двадцать минут начнётся совещание по Хамовникам. Все уже собираются.

– Спасибо, – Максим благодарно кивнул, отпивая горячий, крепкий кофе. – Материалы готовы?

– Да, Вера всё подготовила. Презентация загружена на сервер, распечатки для заказчика тоже готовы.

После ухода секретаря Максим заставил себя сосредоточиться на работе. Проект в Хамовниках был особенно важен – историческая среда, требующая деликатного подхода, амбициозный заказчик, желающий создать современное пространство, не разрушая культурного наследия. Именно такие задачи Николаев любил больше всего: найти баланс между прошлым и будущим, сохранить душу места, вдохнув в него новую жизнь.

Открыв файлы проекта, Максим погрузился в мир трёхмерных моделей и планов. На экране появился старинный московский двор с характерной для начала ХХ века застройкой – кирпичные стены, арочные проезды, внутренние дворики-колодцы. Задачей было трансформировать это пространство, сохранив исторический облик, но адаптировав для современного использования: создать подземный паркинг, проложить инженерные коммуникации, обустроить общественные пространства, не нарушив архитектурной гармонии.

Николаев пролистывал слайды презентации, но сегодня даже любимая работа не могла полностью захватить внимание. Мысли то и дело возвращались к странному сну, к лицам умерших людей, к отелю, который существовал только в воображении, но ощущался реальнее многих мест, где бывал наяву.

Настольный телефон издал короткую трель:

– Максим Александрович, все собрались в конференц-зале, – голос Алёны вернул к действительности.

– Иду, – ответил Николаев, захлопывая ноутбук.

Конференц-зал находился в центре офиса – просторное помещение с овальным столом из светлого дерева и большим экраном для презентаций. Когда Максим вошёл, десять человек уже заняли места – команда проекта и представители заказчика. Разговоры мгновенно стихли, все взгляды обратились к нему.

– Доброе утро, коллеги, – кивнул он, занимая место во главе стола. – Благодарю всех за своевременный приход. Сегодня мы представляем окончательную концепцию реконструкции квартала на Большой Пироговской. Анна, прошу вас.

Руководитель проекта, молодая женщина с короткой стрижкой и яркими, живыми глазами, начала презентацию. На экране появились фотографии существующего состояния квартала, затем исторические справки, архивные изображения, постепенно переходящие в трёхмерные модели будущего комплекса.

– Основная идея нашей концепции – создать диалог между историей и современностью, – объясняла Анна, демонстрируя слайды. – Мы сохраняем все исторические фасады, восстанавливаем утраченные детали на основе архивных материалов, но внутреннее пространство полностью модернизируем.

Максим слушал уверенный, профессиональный рассказ, время от времени вставляя комментарии и уточнения. И гордился командой – молодые, талантливые архитекторы, которых он лично отбирал и обучал, передавая не только технические знания, но и понимание архитектуры как искусства создания пространства для жизни.

– Особое внимание мы уделили внутренним дворам, – продолжала Анна, показывая визуализации уютных пространств с фонтанами, скамейками и зелёными насаждениями. – Это будут камерные общественные пространства, доступные как для жителей комплекса, так и для горожан. Здесь запланированы малые архитектурные формы, отсылающие к историческому облику Хамовников, например…

Вдруг внимание Максима привлекла странная деталь на одном из слайдов – арка входа во внутренний двор. Что-то в пропорциях показалось знакомым, напомнив арку из сна, ведущую в холл отеля с креслами. Это сходство было мимолётным, почти неуловимым, но достаточным, чтобы вызвать непроизвольную дрожь. Моргнул, и наваждение исчезло – перед ним снова была обычная московская арка, типичная для доходных домов начала прошлого века.

– Максим Александрович, вы хотели что-то добавить? – голос Анны вернул к реальности.

Откашлялся, собираясь с мыслями:

– Да, я хотел подчеркнуть важность материалов для мощения дворов. Предлагаю использовать клинкерную брусчатку вместо бетонной плитки – она более долговечна и лучше вписывается в исторический контекст.

Совещание продолжалось. Обсуждались детали проекта – от материалов и технологий до сроков реализации и бюджета. Максим участвовал в разговоре, отвечал на вопросы заказчиков, предлагал решения возникающих проблем, но часть сознания блуждала между сном и реальностью.

– Мне кажется, Максим Александрович сегодня не с нами, – полушутя заметил один из заказчиков, когда Николаев не сразу ответил на обращённый к нему вопрос.

– Простите, задумался о техническом решении для подземной части, – быстро нашёлся Максим. – Там есть сложности с грунтовыми водами, которые требуют особого подхода.

Он импровизировал, говоря о гидроизоляции и дренажных системах, успешно отвлекая внимание от рассеянности. Но краем глаза заметил обеспокоенный взгляд Анны – она слишком хорошо знала, чтобы поверить этому объяснению.

Когда совещание наконец завершилось, и представители заказчика покинули офис, Максим почувствовал усталость. Было всего лишь начало одиннадцатого.

– Всё в порядке? – тихо спросила Анна, задержавшись в конференц-зале после ухода остальных. – Вы сегодня сами не свой.

– Просто не выспался, – отмахнулся Максим. – Бывает. Проект хороший, заказчику понравилось, это главное.

Анна кивнула, но во взгляде сохранялась настороженность. Она проработала с Николаевым почти десять лет и научилась читать состояния лучше, чем многие близкие люди, которых, впрочем, в жизни Максима почти не осталось.

Вернувшись в кабинет, Максим обнаружил на столе стопку чертежей, придавленных чашкой с уже остывшим кофе. Рядом стоял стикер с аккуратным почерком: «Доработанные планы подземного паркинга на рассмотрение. Вера».

Вера появилась в бюро три года назад – молодой архитектор, недавно окончивший МАРХИ. Максим сразу заметил редкое сочетание технической грамотности и художественного видения. Под его руководством она быстро росла профессионально и теперь занималась самостоятельными проектами, хотя и оставалась личным помощником.

Только он взялся за чертежи, как в дверь постучали, и на пороге появилась сама Вера – стройная девушка с тёмными волосами, собранными в хвост, в строгом брючном костюме, смягчённом ярким шейным платком.

– Максим Александрович, можно? – Вера заглянула в кабинет. – Вы уже посмотрели чертежи?

– Только собирался, – признался Николаев, жестом приглашая войти. – Присаживайся.

Вера села напротив, положив на колени блокнот с карандашом – привычка фиксировать все замечания, даже в эпоху цифровых технологий. В этом оба были похожи – ценили тактильный контакт с бумагой, возможность делать наброски от руки.

– Я переработала схему размещения парковочных мест, как вы советовали, – начала Вера. – Увеличила расстояние между колоннами, это позволило оптимизировать пространство и добавить ещё семь мест без ущерба для удобства маневрирования.

Максим разглядывал чертежи, отмечая тщательность проработки и внимание к деталям. Вера была хорошим архитектором, возможно, даже лучшим из молодого поколения сотрудников. Но сегодня даже технические вопросы, обычно полностью захватывающие внимание, казались второстепенными по сравнению с тревожной загадкой утреннего открытия.

– Хорошая работа, – кивнул Николаев, перелистывая страницы. – Очень грамотное решение с вентиляционными шахтами. И расположение эвакуационных выходов оптимальное.

– Спасибо, – Вера улыбнулась, но выражение лица быстро сменилось беспокойством. – Максим Александрович, с вами точно всё в порядке? Вы бледный какой-то.

Максим поднял глаза от чертежей. Проницательность Веры иногда была некстати. Она замечала детали, которые другие пропускали, – профессиональная черта хорошего архитектора, но не всегда удобная в человеческих отношениях.

– Не выспался, – повторил Николаев стандартное объяснение. – Ночью работал над концепцией проекта в Сокольниках.

– В воскресенье ночью? – недоверчиво уточнила Вера. – Вы же сами всегда говорите, что мозгу нужно отдыхать.

– Иногда вдохновение приходит в самое неподходящее время, – пожал плечами Максим, возвращаясь к чертежам. – Давай сосредоточимся на паркинге. Я бы всё-таки пересмотрел расположение технических помещений…

Прорабатывали детали они ещё около часа. Максим старался концентрироваться на архитектурных вопросах, вносил корректировки, объяснял позицию, но чувствовал, что работает не в полную силу. Часть сознания продолжала возвращаться к утреннему открытию, к невозможному совпадению, которое переворачивало представление о реальности.

Когда Вера наконец ушла, унося испещрённые пометками чертежи, Максим откинулся в кресле, закрыв глаза. Офис за стеклянными стенами кабинета жил своей жизнью – сотрудники переговаривались, стучали по клавиатурам, смеялись. Звонили телефоны, шелестела бумага в принтерах, негромко гудели кондиционеры. Обычный рабочий день в успешной архитектурной фирме. Но для Максима привычный мир вдруг стал ненадёжным, шатким.

Наступил обеденный перерыв, и офис начал пустеть. Сотрудники группами и поодиночке отправлялись в близлежащие кафе или в кухонную зону, где можно было разогреть принесённую из дома еду. Максим, как обычно, остался в кабинете – редко обедал с коллективом, предпочитая использовать это время для уединённой работы или размышлений.

Убедившись, что все покинули офис, Николаев снова взял планшет и открыл утреннюю новостную ленту. Все пять смертей были там – реальные происшествия с реальными людьми, которых никогда не встречал при жизни, но узнал после их смерти. Максим нашёл дополнительные подтверждения – региональные новостные сайты, заметки в социальных сетях, соболезнования от коллег и родственников.

Женщина с тугим пучком волос действительно была финансовым директором строительной компании и погибла от удара током в собственном офисе. Молодой мотоциклист разбился на МКАДе, не справившись с управлением на мокрой дороге. Пожилая дама упала под колёса автобуса на остановке в спальном районе. Бизнесмен с золотыми запонками скончался от инфаркта прямо на деловых переговорах. Старик умер в доме престарелых, во сне – самая естественная смерть из всех пяти.

Все эти смерти случились примерно в одно и то же время – вечер субботы и ночь на воскресенье. Все эти люди оказались в сне, в креслах загадочного отеля, не понимая, что уже мертвы. И Максим был там, говорил с ними, смотрел им в глаза. Будто был проводником между мирами?

Эта мысль была настолько абсурдной, настолько противоречащей всему рациональному мировоззрению, что Николаев невольно усмехнулся. Шестидесятилетний архитектор, специалист по железобетонным конструкциям и грамотному зонированию пространства, вдруг оказался медиумом? Нелепость. Должно быть какое-то рациональное объяснение.

Возможно, он действительно видел эти новости мельком, а мозг зафиксировал информацию и воспроизвёл во сне. Или это просто невероятное совпадение, случайность, которая поражает своей точностью, но всё же остаётся случайностью. В мире постоянно происходят странные совпадения, необъяснимые параллели, загадочные синхронности. Но это не значит, что они имеют мистическое объяснение.

И всё же… Максим не мог отделаться от ощущения, что произошло нечто значимое, нечто выходящее за рамки обыденного. Слишком точными были совпадения, слишком реальным был сон, слишком сильной была эмоциональная реакция.

Николаев взял телефон и пролистал список контактов. Остановился на имени Сергей Волгин. Дружили со студенческих лет, вместе учились в архитектурном, вместе мечтали о великих проектах. Потом пути разошлись резко и неожиданно – Сергей внезапно оставил чертежи и макеты, исчез на несколько лет, а когда появился снова, на плечах уже поблёскивали звёзды ФСБ. Теперь генерал Волгин занимал кабинет на Лубянке, но для Максима оставался Серегой, с которым можно было говорить обо всём, кроме работы.

Рука замерла над экраном. Палец завис над контактом. Звонить генералу ФСБ, человеку с допуском к государственным тайнам и профессиональной паранойей, с рассказом о вещих снах? О мертвецах в отеле? Максим представил, как изменится голос друга – сначала недоумение, потом осторожность, а затем, возможно, профессиональный интерес к психическому состоянию.

Телефон зазвонил сам. На экране высветилось: Сергей Волгин.

– Максим! – голос Сергея звучал по-деловому сухо. – Ты меня искал?

– Серёж, я… – Максим запнулся. – Хотел проконсультироваться по проекту в Хамовниках. Там вопросы с историческим наследием.

Повисла пауза – короткая, но ощутимая.

– Ты же понимаешь, что давно не занимаюсь архитектурой, – в голосе Сергея появились настороженные нотки. – Но, если нужно, могу связать с нужными людьми в департаменте. Виноградов там сейчас главный, без лишней бюрократии работает.

Они обменялись ещё несколькими фразами. Сергей предложил встретиться в Пушкине в субботу, Максим согласился. Разговор вышел коротким и странно формальным.

Положив телефон, Николаев подошёл к окну. За стеклом плыли облака над Москвой-рекой, желтели осенние деревья в скверах. Всё такое обыденное, понятное. Не то что пятеро из сна – реальные люди, умершие именно тогда, когда увидел. Совпадение? Бред? Галлюцинация? Максим потёр виски. Как объяснить такое Сергею, который всю жизнь ищет логику и причинно-следственные связи?

Что ж, пока лучше помолчать. Может, это просто единичный случай. Сбой в матрице. Если подобное повторится… Но что тогда? Николаев усмехнулся собственным мыслям. Какая инструкция может существовать для того, чему даже названия нет?

Вечерние сумерки затянули Москву серой дымкой, когда Максим Николаев переступил порог пресненской квартиры. Щелчок замка прозвучал в пустом пространстве с неестественной чёткостью. Не включил свет в прихожей – за пятнадцать лет он привык двигаться здесь на ощупь, безошибочно находя вешалку для пальто, полку для ключей, выключатели в нужных местах. В голове ещё роились образы из утреннего сна, странные совпадения, недоуменные взгляды коллег, заметивших рассеянность. Но громче всего – размеренное тиканье старинных дедовских часов из гостиной.

Максим стянул ботинки, мимолётно поморщившись от боли в спине – долгий день за компьютером давал о себе знать. Усталость наваливалась тяжёлым грузом, но знал, что сон всё равно не придёт – не после всего, что случилось сегодня. Прошёл в просторную гостиную, щёлкнул выключателем, и мягкий свет торшеров наполнил пространство, оживляя дорогую мебель. Часы – массивные, деревянные, с золочёной лунницей – показывали начало девятого. Мерное тиканье делало тишину почти осязаемой, подчёркивало пустоту, которую не могли заполнить ни антиквариат, ни современная техника, ни книги в старинных кожаных переплётах, аккуратно расставленные по полкам.

Жилище успешного архитектора выглядело безупречно – линии, пропорции, сочетания цветов и фактур. Подушки на диване никогда не валялись в беспорядке, журналы на столике всегда лежали ровной стопкой, пыль здесь не задерживалась. И лишь старые часы, с чуть потёртым циферблатом и непропорционально крупным маятником, выбивались из общего стиля – напоминание о прошлом.

Максим подошёл к бару – искусно состаренному секретеру, переделанному под хранение алкоголя. Открыл дверцу, достал хрустальный графин с коньяком и тяжёлую рюмку из толстого стекла. Налил на два пальца, поднёс к носу, вдыхая терпкий аромат. В другой день такой ритуал принёс бы умиротворение, но сегодня ничто не могло успокоить мысли.

Николаев медленно двинулся по квартире, держа рюмку в руке и делая мелкие глотки. Мимо кухни с островом из чёрного мрамора и хромированной техникой, которой почти не пользовались – Максим обычно ел в ресторанах или заказывал еду с доставкой. Мимо кабинета с массивным столом и эргономичным креслом, где часто засиживался допоздна, работая над проектами. Через холл, отделанный венецианской штукатуркой, мимо главной спальни с панорамным окном и гардеробной размером с небольшую квартиру. И вот, наконец, дверь – последняя из пяти комнат, скрытая в дальнем крыле квартиры, неприметная.

Максим остановился перед ней, глядя на простую белую поверхность без номера или таблички. Рука с рюмкой замерла на полпути ко рту. Здесь, у этой двери, шаги всегда становились неуверенными, а дыхание – тяжёлым. Протянул свободную руку, коснулся дверной ручки – холодный металл, отполированный прикосновениями до блеска. Но не повернул. Никогда не поворачивал просто так, без подготовки, без внутреннего разрешения.

Вместо этого отошёл к окну, глядя на ночную Москву. Тёмная масса реки отражала огни набережной и фонари мостов. Где-то там, среди этих огней, среди тысяч судеб и историй, находились ответы на вопросы, которые сегодня ворвались в размеренную жизнь. Странный сон. Пять умерших людей. Отель, которого не существует. И та, чьё лицо видел каждый день на протяжении сорока лет, но не мог увидеть вживую никогда – Елизавета Минина, Лиза, невеста, утраченное будущее.

Максим допил коньяк одним глотком, поставил пустую рюмку на подоконник и решительно засунул руку в карман брюк. Нащупал кольцо для ключей – не обыденных, от квартиры и машины, а других, которые всегда носил с собой, но редко использовал. На кольце болтался единственный ключ – старый, с потемневшей от времени бородкой и простой круглой головкой. Ключа, который открывал дверь в прошлое.

Пальцы сомкнулись на металле. Сегодня, после утреннего сна, после встречи с умершими, которых никогда не знал, не было выбора. Он должен был войти туда. Не из сентиментальности, не из горя, которое давно стало частью самого себя, а из необходимости понять, что происходит. Из чувства, что все эти странности как-то связаны с ней – с Лизой, с её смертью, с тем, что случилось сорок лет назад и с тех пор определяло жизнь.

Вернулся к двери, вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул тихо, почти неслышно. Дверь открылась бесшумно – петли, которые регулярно смазывал, не выдали ни малейшего скрипа. Сделал глубокий вдох и шагнул внутрь.

Темнота сомкнулась вокруг. Максим не спешил включать свет, позволяя глазам привыкнуть, а сердцу – успокоиться. Воздух здесь был особенным – не затхлым, как можно было ожидать от редко посещаемой комнаты, а застывшим в каком-то другом времени. Пахло лавандой – он регулярно менял маленькие тканевые мешочки, разложенные по углам, – и ещё чем-то неуловимым, что называл запахом памяти.

Наконец, протянул руку и включил маленькую настольную лампу, стоявшую у входа. Мягкий, желтоватый свет разлился по комнате, не достигая дальних углов, но выхватывая из темноты главное – стены, от пола до потолка увешанные фотографиями.

Сотни лиц. Сотни улыбок. Сотни взглядов. И все принадлежали одному человеку – Елизавете Мининой.

Лиза в детстве – круглолицая, с косичками и наивным взглядом. Лиза-подросток – угловатая, неуверенная, с мечтательными глазами начинающей художницы. Лиза-студентка – с этюдником в руках, с пятнами красок на пальцах. И, наконец, Лиза-стюардесса – в форменном костюме Аэрофлота, с идеальной причёской, с выправкой, которую воспитывает небо.

Максим медленно прошёл вдоль стены, едва касаясь пальцами рамок. Каждая фотография была историей, каждая хранила мгновение прошлого, которое никогда не станет будущим. Вот они вместе в парке Горького – молодые, счастливые, не подозревающие о том, что ждёт. Вот Лиза смеётся, запрокинув голову, и солнечные блики играют в волосах. Вот она серьёзна, сосредоточена на чём-то за кадром, и между бровей залегла маленькая морщинка, которую так любил целовать.

В центре комнаты стояла витрина – стеклянный куб на тонких металлических ножках. Внутри, на манекене без головы и рук, висела форма бортпроводницы Аэрофлота образца 1985 года – тёмно-синий жакет с юбкой, белая блузка, красный платок. Ткань давно выцвела, но Максим помнил первоначальный цвет, помнил, как шуршала юбка, когда Лиза садилась рядом, как пахли волосы после рейса – смесь авиационного топлива, духов и чего-то, присущего только ей.

Рядом с витриной стоял старинный комод, на котором аккуратными рядами были расставлены предметы – свидетельства короткой совместной жизни. Билеты в кино с давно снесённого кинотеатра «Россия». Засушенный цветок, который подарил ей после первого свидания. Маленький серебряный медальон, который она всегда носила на шее – единственная личная вещь, разрешённая правилами Аэрофлота. Этот медальон нашли на теле и передали Максиму вместе с остальными вещами.

Протянул руку, осторожно взял медальон, погладил потускневшее от времени серебро большим пальцем. Лиза всегда носила его. Максим помнил, как она рассказывала о своём пути – закончила художественное училище, но художником работать не стала. Зарплата едва покрывала расходы на краски. В Аэрофлоте платили хорошо, можно было путешествовать. Лиза говорила, что вернётся к живописи, когда накопит денег.

Максим закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они наползали неумолимо. Телефонный звонок среди ночи. Голос диспетчера аэропорта: «Произошло чрезвычайное происшествие…» Бессонная ночь в зале ожидания Шереметьево. Утренние новости, скупо сообщающие о смерти бортпроводницы рейса Владивосток-Москва. Поездка в морг, опознание тела. Лицо Лизы, искажённое предсмертными судорогами. Официальное заключение: «Острая сердечная недостаточность». И собственная неспособность поверить, принять, отпустить.

Сорок лет прошло с тех пор. Целая жизнь. Строил здания, получал награды, зарабатывал деньги – всё без настоящего участия, без подлинной радости. Часть навсегда осталась там, в восемьдесят пятом году, в аэропорту Красноярска, куда экстренно приземлился самолёт с телом Лизы на борту.

Максим глубоко вздохнул, вновь обводя взглядом комнату. Знал каждую фотографию, каждый предмет, каждый сантиметр этого пространства. Приходил сюда не реже раза в неделю – иногда чтобы поговорить с Лизой, иногда просто посидеть в тишине, ощущая присутствие. Но сегодня всё было иначе. Сегодня искал ответы.

Подойдя к старому письменному столу, стоявшему у дальней стены, Максим открыл верхний ящик и достал папку – простую, картонную, потёртую по краям. Внутри хранились документы, связанные со смертью Лизы. Официальное извещение от Аэрофлота, напечатанное на бланке с выцветшим гербом. Заключение о смерти с размытым штампом красноярского морга. Машинописная справка из районного отделения милиции. Копия служебного расследования, которую получил благодаря связям, спустя годы после трагедии – с грифом «Для служебного пользования» и следами от скрепок на полях.

И снова глаза наткнулись на скупые, казённые строчки: «Причина смерти – острая сердечная недостаточность (предположительно)». Предположительно. Это слово преследовало десятилетиями. Предположительно – значит, не точно. Значит, могло быть и иначе. Но как? Почему? Кто?

Максим перелистывал страницы, ещё раз просматривая информацию, которую знал наизусть. Елизавета Минина, 20 лет. Бортпроводница первого класса. Рейс Владивосток-Москва, 17 ноября 1985 года. Обнаружена мёртвой в хвостовой части самолёта коллегами. Врач на борту констатировал смерть. Экстренная посадка в Красноярске. Тело передано в городской морг.

Но с недавних пор не мог отделаться от мысли, что это не точка, а многоточие. Что история не закончена. Что Лиза… что смерть каким-то образом связана с его странными снами, с отелем, с людьми в креслах, которые не понимают, что уже мертвы.

– Лиза, – прошептал Максим, – что ты хочешь мне сказать?

Ответом была тишина, нарушаемая лишь тиканьем дедовских часов из гостиной, доносившимся сюда приглушённым напоминанием о беге времени.

Максим закрыл папку, вернул в ящик и медленно опустился в старое кресло, стоявшее у окна. Он часто сидел здесь, глядя на ночной город и представляя, какой могла бы быть совместная жизнь. Чем бы занималась Лиза сейчас, в свои шестьдесят? Вернулась бы к рисованию? Путешествовала бы с ним по миру? Была бы счастлива успехами? Гордилась бы детьми?

Детьми, которых никогда не было. Счастьем, которое никогда не случилось. Будущим, которое оборвалось 17 ноября 1985 года где-то в небе над Сибирью, когда сердце Лизы перестало биться.

Но что, если дело не в сердце? Что, если всё было иначе?

Максим смотрел на фотографии, на лица Лизы, на улыбку, на глаза, полные жизни и надежды. И в сознании всплывало другое лицо – искажённое мукой, с выпученными глазами, с пеной на губах. Лицо, которое увидел в морге и которое преследовало в кошмарах много лет.

Лицо, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечной недостаточности.

В памяти всплыло и ещё кое-что – разговор с врачом из морга, немолодым, усталым мужчиной с глазами, видевшими слишком много смертей.

– Я не могу это официально подтвердить, – сказал тогда врач, оглядываясь по сторонам, – но есть признаки, которые не сходятся с сердечной недостаточностью. Я бы сказал, что это больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим старательно гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно лишил жизни.

Но теперь, после сегодняшнего сна, после того как увидел умерших, которых никогда не знал, что-то изменилось. Дверь приоткрылась, позволяя увидеть то, что раньше было скрыто. Лиза пыталась достучаться из-за грани, указать путь, подсказать ответ.

Максим ещё раз обвёл взглядом комнату. Затем решительно выключил лампу, вышел и запер дверь. Ключ вернулся в карман, где всегда находился – близко к сердцу, как напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя отпустить, нельзя забыть.

Вернулся в гостиную, налил себе ещё коньяка и сел в кресло, глядя на ночную Москву. Дедовские часы мерно отсчитывали секунды, но теперь тиканье звучало иначе – не как напоминание о безвозвратности прошлого, а как отсчёт времени до момента, когда правда наконец выйдет наружу.

За окном начинался дождь, стучащий по стеклу. Сотни капель, тысячи отражений городских огней. Шестидесятилетний архитектор Максим Николаев сидел неподвижно, держа в руке рюмку с коньяком и глядя перед собой невидящим взглядом. Внешне – успешный профессионал, достигший всего, о чём можно мечтать. Внутри – потерянный юноша, который продолжил дышать и двигаться после холодной ноябрьской ночи 1985 года, но так и не научился снова жить.

Глава 3

Максим Николаев вышел из стеклянных дверей архитектурного бюро, и вечернее солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. После долгого дня под искусственным светом, под гул компьютеров и разговоров сотрудников, улица встретила шелестом листвы, гудками автомобилей, обрывками чужих разговоров. Николаев глубоко вдохнул, ощущая, как напряжение отступает, уступая усталой расслабленности, которая всегда приходила в минуты перехода из одного мира в другой.

Вечер выдался тёплым для поздней московской осени. В воздухе висела особая прозрачная ясность, которая приходит после затяжных дождей, когда небо промыто до хрустальной чистоты, а контуры зданий вырисовываются с почти нереальной чёткостью. Максим оглядел старинную Садовническую улицу, залитую золотистым светом заката. Решил не вызывать водителя – в такие вечера хотелось пройтись пешком, ощутить под ногами старинную брусчатку, вдохнуть запахи города, который проектировал и перестраивал всю жизнь.

Николаев двинулся вдоль набережной, засунув руки в карманы добротного пальто. Деловой костюм сидел с безупречной элегантностью, которая приходит только с возрастом и статусом, – ни одной лишней складки, ни одной фальшивой ноты. Шестидесятилетний архитектор выглядел именно так, как должен человек его положения: сдержанно, представительно, с особым достоинством, которое нельзя купить вместе с дорогой одеждой, но можно приобрести только годами профессиональных достижений.

Москва-река справа мерцала в лучах заката. Тени от мостов ложились на воду длинными полосами, разделяя светящуюся поверхность на фрагменты. Максим бросил взгляд на часы – половина седьмого, ещё есть время прогуляться перед возвращением в пустую квартиру.

Николаев свернул с набережной вглубь переплетения старых улочек, наслаждаясь причудливой игрой вечернего света и теней на фасадах исторических зданий. Здесь, в сердце старой Москвы, каждый дом имел свою историю, характер, душу. Максим знал эти здания не хуже собственных проектов. За годы работы он провёл не один десяток реставраций и реконструкций в историческом центре, превратив заброшенные особняки и промышленные строения в современные пространства, не утратившие при этом исторического очарования.

Мысли плавно текли от одного проекта к другому. Вот этот доходный дом начала прошлого века – пять лет назад бюро занималось восстановлением лепнины на фасаде, расчищая десятилетние наслоения краски, чтобы вернуть барельефам первоначальный вид. А вот в двухэтажном особняке спроектировали подземный паркинг, сохранив при этом все несущие конструкции XIX века. Каждое здание было для Николаева не просто строением из камня и металла, но чем-то живым, со своей историей, тайнами, шрамами.

Любовь к старой архитектуре зародилась ещё в студенческие годы, когда молодой Максим часами просиживал в библиотеках, изучая фотографии дореволюционной Москвы, делая зарисовки утраченных зданий, мечтая о городе, в котором современность не уничтожит прошлое, а вступит с ним в диалог. Тогда, в восьмидесятые, его считали романтиком и фантазёром. Теперь подход к городской среде стал образцом для подражания, а имя – синонимом бережного отношения к историческому наследию.

Постепенно Максим вышел на небольшую площадь, окружённую старинными зданиями. Здесь, в стороне от основных туристических маршрутов, всё ещё сохранялся дух старой Москвы – без лоска, без подделок, настоящий, почти осязаемый. Уличные фонари уже зажигались, хотя на западе небо полыхало закатом, окрашивая облака в невероятные оттенки розового и фиолетового.

Тут взгляд остановился на силуэте у дальней стены площади.

Девушка стояла перед мольбертом с закреплённым листом бумаги. Профиль вырисовывался на фоне тёмно-красной кирпичной стены чётким силуэтом. Незнакомка была полностью поглощена работой, не замечая ничего вокруг, – рука с карандашом или углём быстро двигалась по бумаге, иногда останавливаясь в нерешительности, а потом снова продолжая уверенные движения.

Максим остановился так резко, словно натолкнулся на невидимую стену. Воздух застыл в лёгких, а сердце пропустило удар, затем забилось с такой силой, что Николаев физически ощутил удары о рёбра. В горле внезапно пересохло, а ноги приросли к брусчатке площади.

Это было невозможно. Абсурдно. И всё же…

Перед ним, в тридцати шагах, стояла Лиза. Его Лиза. Девушка, которую потерял сорок лет назад. Которая никогда не состарилась, оставшись в памяти и на фотографиях вечно двадцатилетней.

Разум отказывался принимать то, что видели глаза, выстраивая защитные барьеры: совпадение, игра света, обман уставшего сознания. Но сердце, это глупое, наивное сердце, которое сорок лет назад разбилось вместе с её смертью, а потом срослось неправильными рубцами, уже знало правду. Знало и требовало действия: подойти, заговорить, прикоснуться, убедиться.

Максим сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Затем медленно двинулся к скамейке в нескольких метрах от мольберта. Ноги двигались сами по себе, а в голове шумело, как при сильной простуде. Николаев опустился на скамейку, не сводя глаз с незнакомки, изучая каждую деталь облика, сравнивая с образом, выжженным в памяти.

Девушка была молода – не больше двадцати лет. Среднего роста, стройная, но не худая, с плавными линиями фигуры, которые угадывались даже под свободной курткой. Волосы – тёмно-русые, собранные в небрежный пучок, перехваченный цветной банданой. Несколько прядей выбились и теперь трепетали на лёгком ветру, то и дело падая на лицо, и тогда незнакомка машинально поправляла их резким, нетерпеливым движением, совсем как Лиза, когда была увлечена рисованием.

Сходство было поразительным. Максим почувствовал, как к горлу подступает комок. Разлёт бровей, линия скул, маленький, едва заметный шрамик над левой бровью – след детского падения с велосипеда. Даже манера хмуриться, когда что-то не получалось, была до боли знакомой – между бровями появлялась маленькая вертикальная морщинка, которую Максим всегда любил целовать, разглаживая пальцем.

«Это невозможно, – снова повторил про себя, пытаясь собраться с мыслями. – Просто удивительное сходство. Генетика иногда выкидывает такие фокусы».

Но голос разума тонул в оглушительном стуке сердца, в шуме крови в ушах, в потоке воспоминаний, нахлынувших с такой силой, что на мгновение реальность размылась, уступая место прошлому. Москва 1985 года. Он и Лиза на этой площади. Она тоже рисовала – старый дом с резными наличниками, который снесли через год после её смерти. Максим стоял рядом, наблюдая за движениями рук, восхищаясь тем, как точно она передаёт дух места несколькими скупыми линиями. Потом пошли в маленькое кафе на углу, пили кофе из толстых чашек, смеялись, строили планы на будущее, которому не суждено было сбыться.

Воспоминание было таким ярким, что Максим почти физически ощутил запах духов – лёгкий, свежий аромат с нотками сирени. Советского одеколона «Сирень», который Лиза любила и который так трудно было достать. Николаев сглотнул, пытаясь прийти в себя, вернуться в настоящее. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти больно впились в ладони, и эта боль немного отрезвила.

Девушка за мольбертом тем временем отступила на шаг, критически оглядывая работу. Наклонила голову к правому плечу – точь-в-точь как Лиза, когда оценивала результат. Затем что-то подправила быстрыми, уверенными движениями. Лицо было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ притаилась лёгкая полуулыбка – словно незнакомка вела внутренний диалог с рисунком, что-то доказывала, в чём-то убеждала.

Максим не сводил глаз, впитывая каждое движение, каждый жест, каждый поворот головы. Понимал, что со стороны выглядит странно – пожилой мужчина, неподвижно сидящий на скамейке и пристально смотрящий на молодую девушку. Но остановиться не мог.

Что, если это действительно она? Что, если каким-то непостижимым образом Лиза вернулась – не постаревшая, не изменившаяся, такая же, какой была в последний день перед роковым рейсом? Что, если сны об отеле, о мёртвых, не понимающих своего состояния, были предвестниками этой встречи?

Рациональная часть сознания протестовала, выдвигая аргументы: реинкарнация, если существует, не подразумевает полного физического сходства. Прошло сорок лет, за это время родились и выросли новые поколения, совпадения случаются. В мире наверняка есть десятки женщин, похожих на Лизу.

Но другая часть, та, что верила в странные сны и отель на границе миров, шептала: «А что, если? Что, если границы между жизнью и смертью не так прочны, как мы привыкли думать? Что, если смерть – не конец, а всего лишь переход?»

От этих мыслей спину пробрало холодом, а во рту появился металлический привкус испуга или сильного волнения. Максим сглотнул и подался вперёд, продолжая наблюдать.

Девушка закончила с рисунком и теперь собирала принадлежности – карандаши, ластики, планшет – в потёртую сумку через плечо. Движения были быстрыми, уверенными, привычными. Сняла лист с мольберта, аккуратно поместила между страницами большой папки, затем начала складывать сам мольберт.

И вдруг, словно почувствовав чей-то взгляд, резко подняла голову и оглянулась.

Их глаза встретились.

Максим смотрел в глаза – большие, серо-голубые, с тем же выражением сосредоточенной задумчивости, которое столько раз видел у Лизы. Смотрел и не мог отвести взгляд, не мог моргнуть, не мог пошевелиться.

А потом что-то произошло. В глазах мелькнуло… узнавание? Недоумение? Странная смесь эмоций, которую расшифровать не удавалось. На долю секунды лицо изменилось, стало беззащитным, почти испуганным. Губы приоткрылись, словно девушка хотела что-то сказать, но не находила слов.

Сердце Максима замерло, затем забилось с утроенной силой. Николаев поднялся со скамейки, всё ещё не отрывая взгляда. Сделал полшага вперёд, неуверенно, почти вопросительно. Рука сама собой поднялась, словно пытаясь дотянуться через разделяющее пространство.

– Ли… – начал, но голос подвёл, сорвавшись на хрип.

Девушка моргнула, и наваждение исчезло. Лицо вновь стало обычным – немного настороженным, как у любого городского жителя, заметившего слишком пристальное внимание незнакомца. Быстро отвела взгляд, сделала шаг назад, крепче прижав к груди папку с рисунками.

Максим тоже отступил, внезапно осознав, как должен выглядеть со стороны – немолодой мужчина, сверлящий взглядом молодую девушку, делающий шаг с протянутой рукой. Чуть не назвавший чужим именем. В любом крупном городе такое поведение воспринимается как угроза.

– Простите, – пробормотал, но был почти уверен, что незнакомка не услышала.

Девушка быстро закончила собирать вещи, закинула сумку на плечо, подхватила сложенный мольберт и зашагала прочь через площадь, ни разу не оглянувшись. Фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за углом одного из зданий.

Максим остался стоять на месте, ощущая странную пустоту внутри. Сердце постепенно успокаивалось, возвращаясь к нормальному ритму. Ладони, до этого сжатые в кулаки, медленно разжались, оставив на коже полукруглые следы от ногтей. Николаев глубоко вздохнул, пытаясь привести мысли в порядок.

Что это было? Галлюцинация? Игра воображения? Или всё-таки…

«Нет, – оборвал себя. – Просто похожая девушка. Странное совпадение. Ничего больше».

Но где-то в глубине души зародилось новое чувство – смесь тревоги и надежды, ощущение, что произошло нечто значимое. Что эта встреча не была случайной. Что связана с его снами, с отелем, с умершими, с Лизой. Словно кто-то или что-то пыталось передать сообщение, значение которого пока не удавалось разгадать.

Максим медленно повернулся и пошёл в противоположном направлении. Шаги отдавались гулким эхом от стен старых зданий. Вечерний воздух стал прохладнее, напоминая, что осень близится к зиме. Николаев поднял воротник пальто, защищаясь от ветра, и ускорил шаг.

Где-то в глубине переулков заметил жёлтое такси и махнул рукой, подзывая. Пора было возвращаться в пустую квартиру, к дедовским часам, к спрятанным за запертой дверью фотографиям Лизы, к одиночеству, которое стало такой привычной частью существования, что почти перестал замечать.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня впервые за сорок лет Максим почувствовал, что одиночество не обязательно должно быть вечным спутником. Что, возможно, ещё не всё потеряно. Что где-то там, в лабиринте московских улиц, ходит девушка, так похожая на Лизу, что сердце отказывалось верить в простое совпадение.

– Куда едем? – спросил таксист, когда Максим сел на заднее сиденье.

– Пресня, – ответил он, назвав адрес.

Машина тронулась, унося всё дальше от места странной встречи. Но образ девушки с мольбертом остался – такой же яркий, такой же реальный, как воспоминания о Лизе, которые Николаев бережно хранил все эти годы. И где-то в глубине души зародилась тихая, почти невысказанная надежда на то, что эта встреча была не концом, а началом чего-то нового. Чего-то, что, возможно, наконец даст ответы на вопросы, мучившие сорок лет.

Ключ повернулся в замке, и Максим Николаев шагнул в прохладную темноту пресненской квартиры. Свет включать не стал – зачем, если пространство вокруг и так прекрасно знакомо до последнего сантиметра, если каждый угол, каждый силуэт мебели давно стали продолжением самого себя.

Разноцветные огни вечерней Москвы мерцали за панорамными окнами, но привычный вид уже не успокаивал, как обычно. В голове продолжала пульсировать единственная мысль, вытесняя все прочие заботы: Николаев видел её – девушку, неотличимую от той, что сорок лет назад унесла с собой способность по-настоящему жить.

Максим двигался по квартире безошибочно, даже не задевая мебель в полумраке – годы одиночества научили ориентироваться на ощупь, по едва уловимым перепадам воздуха, по скрипам половиц под ногами. На ходу снял пальто, аккуратно повесил на вешалку в прихожей, машинально провёл пальцами по карманам брюк, нащупывая связку ключей. Ключ, который носил с собой всегда, словно амулет, покоился среди остальных, но ощущался иначе – тяжелее, значимее, словно был сделан из другого металла. Или, может быть, из другого времени.

Из гостиной доносилось размеренное тиканье дедовских часов – громкое, отчётливое, наполняющее пустую квартиру звуком, похожим на сердцебиение. Максим щёлкнул выключателем, и пространство наполнилось мягким светом. Часы показывали без четверти девять – массивные, с золочёной лунницей и латунными гирями.

Они никогда не спешили и не отставали, словно жили по собственным законам времени. Этот механизм, переживший революции и войны, сопровождал жизнь трёх поколений Николаевых, отсчитывая секунды радостей, горестей и надежд. Для Максима тиканье было не просто шумовым фоном – скорее постоянным напоминанием о том, что время не останавливается, даже если жизнь кажется застывшей в одной точке.

Николаев прошёл на кухню, автоматически достал бутылку коньяка из бара, налил на два пальца в тяжёлый хрустальный стакан. Обычно этот ритуал успокаивал, но сегодня алкоголь казался безвкусным, не приносящим ни тепла, ни расслабления. Девушка с мольбертом стояла перед глазами так отчётливо, будто находилась здесь, в квартире. Одинаковые черты лица, линия скул, движения рук, даже маленький шрамик над бровью. Совпадения бывают, конечно, но не такие, не настолько полные, не настолько невозможные.

Максим поставил стакан на гладкую поверхность барной стойки, которая отделяла кухню от гостиной. Пальцы непроизвольно сжались, до побелевших костяшек. Сегодняшняя встреча выбила почву из-под ног, разрушила хрупкое равновесие, которое так старательно выстраивалось десятилетиями. Сорок лет после смерти Лизы Николаев учился жить заново – сначала просто дышать, затем работать, достигать успеха, создавать видимость нормальной жизни. Даже были отношения – короткие, бессмысленные, никогда не перераставшие в нечто серьёзное. Но настоящая жизнь, полная и цельная, осталась там, в 1985-м, оборвавшись вместе с дыханием Лизы где-то над Сибирью, в салоне самолёта, следовавшего из Владивостока в Москву.

И вот теперь, когда почти смирился, почти научился не ждать невозможного, судьба подкинула эту встречу. Случайность? Галлюцинация? Или что-то большее, что-то связанное со странными снами об отеле, с умершими, не понимающими своего состояния?

Максим снова взял стакан, допил коньяк одним глотком и решительно двинулся через гостиную к дальнему крылу квартиры. Там, за поворотом коридора, за тяжёлой дубовой дверью без таблички или номера, находилось пространство, в котором время действительно остановилось. Пространство, куда Николаев не приглашал никого – ни коллег, ни случайных любовниц, ни даже домработницу, которая убирала остальные комнаты. Эта территория была только для них с Лизой.

Максим остановился перед дверью, глядя на неё так, словно видел впервые. Простая белая поверхность, без украшений или опознавательных знаков. Ничем не примечательная дверь, за которой скрывался целый мир – или то, что от него осталось. Внезапно охватило странное чувство, будто стоишь на пороге не просто комнаты, а другого измерения, где Лиза всё ещё жива, всё ещё улыбается, всё ещё строит планы на общее будущее.

Максим достал из кармана кольцо с единственным ключом. Пальцы безошибочно нащупали его – старый, с потемневшей от времени бородкой, с простой круглой головкой. За сорок лет замок в этой двери не менялся, хотя во всей остальной квартире давно стояли современные системы безопасности с электронными сканерами и цифровыми кодами. Этот замок был частью ритуала, частью связи с прошлым, которую нельзя было нарушить.

Ключ вошёл в скважину с тихим металлическим звоном. Максим помедлил секунду, словно давая себе последний шанс отступить, а затем решительно повернул. Механизм сработал мягко, без малейшего скрипа – петли, которые регулярно смазывал, хранили молчание. Дверь открылась, и Николаев переступил порог.

Яркий свет включать не стал – только маленькую настольную лампу у входа, дающую тёплый, янтарный свет, который мягко ложился на предметы, не разрушая атмосферу места. Воздух здесь был особенным – не затхлым, как можно было ожидать от редко проветриваемого помещения, а наполненным лёгким ароматом лаванды и чем-то ещё, почти неуловимым, напоминавшим запах старых фотоальбомов и выцветших от времени писем.

Максим прошёл вглубь комнаты. Пальцы сами потянулись к выключателю. Мягкий свет залил пространство, отражаясь в десятках стеклянных рамок. Николаев не смотрел по сторонам – знал каждый снимок наизусть, мог с закрытыми глазами пройти от двери к окну, не задев ни одной фотографии, не пропустив ни одного этапа истории.

Сегодня взгляд сразу нашёл то, что искал – снимок на рабочем столе в простой серебряной рамке. Максим взял в руки, поднёс ближе к свету. Лиза улыбалась с фотографии, сделанной за три дня до последнего полёта. Ветер с Москвы-реки трепал выбившуюся из-под форменной пилотки прядь, солнце высвечивало маленький шрамик над левой бровью. Шрамик, который заметил сегодня у девушки с мольбертом.

Максим провёл большим пальцем по стеклу, очерчивая контур лица. Стекло было тёплым, словно хранило тепло кожи. Николаев поставил рамку и опустился в кресло у окна. Стеклянная витрина с формой бортпроводницы отбрасывала на стену причудливую тень.

Но сегодня Максим смотрел на фотографию по-другому – не с привычной смесью тоски и нежности, а с острым, пронзительным чувством узнавания. Девушка с мольбертом, которую он встретил сегодня на площади, была как точная копия Лизы с этого снимка. Одинаковые черты лица, линия губ, разлёт бровей. Даже маленький шрамик над левой бровью – след детского падения с велосипеда, о котором Лиза рассказывала, смеясь над своей неуклюжестью. Сходство было не просто поразительным – физически невозможным, нарушающим все законы генетики и случайных совпадений.

Максим опустился в старое кресло у окна, не выпуская фотографию из рук. Это кресло купил специально для Лизы – она любила сидеть, поджав ноги, с альбомом для рисования на коленях. После смерти Лизы Николаев перевёз кресло к себе и с тех пор не позволял никому другому садиться. Иногда казалось, что обивка всё ещё хранит запах духов, отпечаток присутствия.

За окном раскинулась ночная Москва – сияющая огнями, живая, непрерывно меняющаяся. Город, который Максим помогал строить и перестраивать все эти годы. Город, который был свидетелем встречи с Лизой, короткого счастья, долгой скорби. Где-то там, среди этих огней, возможно, сейчас находилась девушка с мольбертом.

Максим прикрыл глаза, и воспоминания вернулись – яркие, детальные, словно всё случилось вчера, а не сорок лет назад. Первая встреча в выставочном зале на Кузнецком мосту, где проходила выставка молодых художников. Лиза стояла перед своим пейзажем – небольшим, но удивительно живым изображением московского дворика в весеннем цвету.

Максим остановился рядом, делая вид, что рассматривает картину, но на самом деле изучая профиль. Она заметила взгляд, повернулась, улыбнулась улыбкой, которую запомнил на всю жизнь. Разговорились – сначала о живописи, потом о Москве, о меняющемся облике, о старых домах, которые сносили, и новых, которые росли на их месте. Николаев рассказал, что учится в архитектурном. Лиза призналась, что бросила художественное ради работы в Аэрофлоте – нужны были деньги, стабильность, перспективы.

Потом были прогулки по Москве, разговоры допоздна, рассказы о полётах и пассажирах, о проектах и чертежах. Первый поцелуй на Патриарших прудах, под мелким осенним дождём. Смех Лизы, когда Максим, весь вымокший, пытался прикрыть её курткой. Ночи в тесной комнате в коммуналке, где шёпотом, чтобы не разбудить соседей, строили планы на будущее – собственная квартира, свадьба весной, может быть, дети через пару лет, когда встанут на ноги.

Максим помнил, как волновался, провожая на каждый рейс, как считал дни до возвращения, как встречал в Шереметьево, всегда с цветами, всегда с новыми историями о том, что случилось за время отсутствия. Помнил, как Лиза рассказывала о работе – иногда с восторгом от встреч с интересными людьми и новых мест, иногда с усталостью от бесконечных перелётов и требовательных пассажиров. Помнил, как однажды пришла расстроенная, рассказала о каком-то конфликте с командиром корабля, но быстро перевела разговор, не желая погружать в свои рабочие проблемы.

А потом был роковой рейс из Владивостока. Телефон зазвонил в половине третьего ночи. Максим схватил трубку, ещё не понимая, что этот звонок разделит жизнь на до и после.

– Капитан Лосев, линейный отдел милиции аэропорта Красноярска. Елизавета Андреевна Минина числится вашим контактным лицом. Вынужден сообщить о её смерти. Требуется опознание. Вы можете приехать?

Николаев не помнил, как оделся, как поймал такси. Помнил только холодные стены морга в Красноярске, куда перенаправили самолёт, и лицо на металлическом столе – искажённое мукой, совсем не похожее на лицо человека, умершего от сердечного приступа.

И слова врача, которые запомнил на всю жизнь:

– Я не могу это официально подтвердить, но есть признаки, не соответствующие сердечной недостаточности. Больше похоже на отравление. Но начальство настояло на сердце. Знаете, как это бывает… Никто не хочет скандалов, особенно в авиации.

Отравление. Слово, которое Максим гнал от себя все эти годы. Слово, означавшее, что смерть Лизы не была несчастным случаем. Что кто-то намеренно отнял её у него. Но кто? И почему? Эти вопросы остались без ответа, похороненные под официальными заключениями и бюрократическими отписками.

Николаев пытался расследовать смерть, конечно. Искал свидетелей, разговаривал с другими бортпроводницами, летавшими с Лизой. Когда добрался до морга в Красноярске, патологоанатом развёл руками:

– Вскрытия не было. Поступил звонок сверху, тело сразу оформили на выдачу. Я только успел осмотреть внешне.

Везде Максим наталкивался на молчание, на страх. Одна стюардесса шепнула в коридоре аэропорта:

– Не копайтесь в этом. Командир экипажа – человек с серьёзными связями.

Другая, уже выпив на поминках, начала:

– Перед вылетом была такая странная ситуация…

Но тут же осеклась, увидев чей-то взгляд. Со временем расследование зашло в тупик, свидетели разъехались, а документы с пометкой «Сердечная недостаточность» затерялись в архивах.

Только в памяти Лиза оставалась такой же яркой, такой же живой. И вот теперь – эта девушка на площади, словно сошедшая с фотографии сорокалетней давности. Совпадение? Или судьба наконец решила дать шанс узнать правду?

Дедовские часы в гостиной пробили десять. Максим вздрогнул и поднял взгляд на потемневший циферблат. Медный маятник качнулся вправо-влево, отражая тусклый свет настольной лампы. Эти часы – единственное, что осталось от коммуналки на Таганке, где родился.

Мать-инженер с вечно усталыми глазами. Отец, так и не простивший сыну отказ от военной карьеры. Архитектурный институт, первые чертежи, первые проекты. Лиза с этюдником на выставке. Кольцо в бархатной коробочке. Телефонный звонок среди ночи. Сорок лет одиночества. Квартира на Пресне, заполненная книгами и чертежами. Седина в волосах, морщины у глаз, больные колени, привычка разговаривать с фотографиями. Шестидесятилетие, отмеченное в ресторане «Пушкинъ» с размахом – хрусталь звенел под тосты коллег, партнёры жали руку, министр вручил удостоверение «Заслуженного архитектора России». Фотографы, шампанское, речи. А потом – возвращение в пустую квартиру. И странные сны о мертвецах, начавшиеся после пятидесяти.

Николаев бережно положил фотографию, поднялся с кресла и решительно направился к двери. Ключ от комнаты памяти скользнул в карман рубашки, ближе к сердцу. Максим вернулся в гостиную, подошёл к окну. Внизу раскинулась ночная Москва – город, который помогал строить все эти годы.

Утро вторника встретило Максима решимостью, которой он не испытывал уже много лет. Ночь прошла почти без сна – воспоминания о вчерашней встрече не давали забыться даже на час. Николаев лежал в постели, глядя в потолок, перебирая каждую деталь, каждый жест, каждую чёрточку лица девушки с мольбертом.

Сомнений не оставалось – сходство было поразительным, словно время остановилось и сохранило Лизу молодой и прекрасной, пока сам Максим состарился на целую жизнь. И теперь, глядя на своё отражение в зеркале ванной – морщины, седые волосы, усталые глаза – принял решение: сегодня же вернуться на ту площадь и найти её снова. Узнать имя. Заговорить. И, возможно, приблизиться к разгадке тайны, которая начала складываться из странных снов об отеле, мёртвых людей в креслах и этой невероятной встречи.

Позвонив в офис, Максим сообщил Алёне, что сегодня будет работать удалённо. Голос звучал спокойно и деловито, но внутри всё клокотало от нетерпения, от странной, почти юношеской тревоги. В шестьдесят лет, после десятилетий профессиональной дисциплины, Николаев вдруг стал похож на школьника, прогуливающего уроки ради первого свидания. Эта мысль заставила усмехнуться, глядя на своё отражение в зеркале лифта, спускающегося в подземный гараж.

– Успешный архитектор, глава бюро с миллионными контрактами, уважаемый член профессионального сообщества – и вот, убегаю из офиса, как подросток, – подумал Максим, садясь в машину.

Но в этой мысли не было ни раздражения, ни стыда – скорее странное, давно забытое чувство азарта, предвкушения чего-то важного и, возможно, прекрасного.

Маршрут до исторического центра был знаком до последнего поворота. Максим машинально вёл автомобиль по знакомым улицам, но всё существо уже было там, на маленькой площади, где вчера произошла невозможная встреча. Что, если не найдёт? Что, если вчерашняя встреча была просто игрой воображения, галлюцинацией усталого разума? Или, что ещё хуже, если девушка была настоящей, но, напуганная странным поведением немолодого мужчины, больше не появится в этом месте?

Максим припарковал машину за два квартала от площади и дальше пошёл пешком. В отличие от вчерашнего тёплого вечера, сегодня в воздухе чувствовалась прохлада, и утреннее небо затягивали лёгкие облака, придававшие городу странную, призрачную атмосферу. Звуки казались приглушёнными, краски – размытыми, словно старая фотография, на которой присутствие прошлого ощущалось сильнее, чем настоящего.

Выйдя на площадь, Максим сразу увидел её. Девушка стояла почти на прежнем месте, но теперь мольберт был повёрнут в другую сторону, и она рисовала другой ракурс старинного особняка с лепниной и эркером. На ней было пальто цвета охры, потёртые джинсы, цветная бандана, удерживающая волосы. И знакомые движения – уверенные, точные, с паузами для критического взгляда на рисунок, с характерным наклоном головы, который Максим так хорошо помнил.

Пульс участился, во рту пересохло. В эти секунды, наблюдая издалека, Николаев был готов поверить в любые невозможные теории – в переселение душ, в параллельные миры, в нарушение законов времени. Реинкарнация? Двойник? Потомок, в котором гены проявились с невероятной точностью? Или то, о чём даже не осмеливался думать – что каким-то необъяснимым образом сама Лиза вернулась из прошлого, молодая и прекрасная, какой запомнил сорок лет назад?

Максим глубоко вдохнул, пытаясь успокоить нервы. Нужно было подойти. Заговорить. Вести себя нормально, не пугать странностями. Николаев сделал несколько шагов, остановился, поправил шарф, снова двинулся вперёд. В эти минуты уверенный в себе архитектор чувствовал себя неуклюжим подростком, не знающим, куда деть руки и как начать разговор.

Девушка, погружённая в работу, не замечала приближения. Максим остановился на расстоянии нескольких шагов, разглядывая рисунок через плечо. Это был набросок углём – стремительный, энергичный, но удивительно точный. Особняк на бумаге казался более живым и выразительным, чем настоящий, словно художница видела в нём то, что было скрыто от обычного взгляда.

– Прекрасная работа, – произнёс Максим, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и доброжелательно. – Вы отлично чувствуете пространство и перспективу.

Девушка вздрогнула и обернулась. Их глаза встретились, и Максим снова почувствовал этот удар. Серо-голубые глаза, разлёт бровей, линия скул, даже маленький шрамик над левой бровью. И взгляд – внимательный, изучающий, с затаённым вопросом.

– Спасибо, – ответила она, и голос – боже, даже голос! – был с лёгкой хрипотцой, которую он помнил. – Вы разбираетесь в рисунке?

Максим сглотнул, чувствуя горловой спазм.

– Я архитектор, – сказал он, находя спасение в профессиональной теме. – Работаю с историческими зданиями. Ваш рисунок очень точно передаёт дух этого особняка.

Незнакомка улыбнулась, и эта улыбка – с лёгкой асимметрией, с чуть более приподнятым левым уголком губ – почти лишила его самообладания.

– Я Максим Николаев, – представился он, протягивая руку. – Руководитель архитектурного бюро.

– Елизавета Минина, – просто ответила она, пожимая руку. – Можно просто Лиза. Я художница, в основном работаю на улице, делаю зарисовки старой Москвы.

Елизавета Минина. То же имя. Та же фамилия. Не просто похожа, а полная тёзка. Максим почувствовал головокружение, словно реальность вокруг приобретает зыбкость сна. Неужели всё ещё спит? Неужели это продолжение того странного сна с отелем и мёртвыми людьми в креслах?

– Очень приятно, – выдавил Николаев, надеясь, что лицо не выдаёт бурю эмоций. – Вы часто рисуете здесь?

– Последние несколько недель почти каждый день, – кивнула Лиза, возвращаясь к работе, но продолжая разговор. – Меня заинтересовала эта площадь. Здесь словно сохранился кусочек старой Москвы, такой, какой она была… давно.

Рука уверенно двигалась по бумаге, добавляя детали к рисунку. Максим не мог оторвать взгляда от пальцев, от карандаша, порхающего над бумагой.

– Ваши работы… они где-то выставляются? – спросил он, судорожно пытаясь поддерживать разговор, не выдавая своего потрясения.

– У меня была небольшая выставка в галерее на Чистых прудах месяц назад, – ответила она, не отрываясь от рисунка. – А вообще я продаю через интернет, у меня есть страница. Но основной заработок – это уличные зарисовки на заказ. Туристы любят увезти с собой кусочек старой Москвы.

– Не продадите ли один из ваших рисунков мне? – спросил Максим, указывая на папку, где лежали уже законченные работы. – Особенно интересуют исторические здания.

Лиза приостановила работу, взглянула с лёгким удивлением, словно не ожидала такого предложения от случайного прохожего. Затем кивнула и наклонилась к стоявшей рядом сумке, достала плотную папку.

– Вот, можете посмотреть, что есть, – сказала она, протягивая папку Максиму. – В основном это зарисовки зданий вокруг этой площади и на соседних улицах.

Максим принял папку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Открыл и начал перелистывать рисунки. Каждый был выполнен с удивительным мастерством – чёткие линии, выверенные пропорции, тонкая игра света и тени. Но дело было не только в технике. В этих рисунках чувствовалась душа – так видела город прежняя Лиза. Будто одна и та же рука водила карандашом, одни и те же глаза видели красоту в облупившейся штукатурке и потускневших от времени деталях.

– Вот этот, – Максим остановился на рисунке особняка с мезонином, который стоял в начале переулка. – Прекрасная работа. Сколько стоит?

– Пять тысяч рублей, – ответила Лиза, назвав сумму, которая для архитектора его уровня была просто символической.

Максим достал бумажник, извлёк пять тысячных купюр.

– Беру. И ещё вот этот, – он указал на другой рисунок – внутренний двор-колодец с аркой и старой липой посередине. – Обожаю эти московские дворики, они хранят столько историй.

Лиза, казалось, была удивлена щедростью, но спокойно приняла деньги и аккуратно извлекла выбранные рисунки из папки, завернув в плотную бумагу для защиты.

– Вы хорошо знаете Москву, – заметила она, передавая свёрток. – Профессиональный интерес?

– И профессиональный, и личный, – кивнул Максим, осторожно принимая рисунки. – Я всю жизнь работаю с московской архитектурой. Реставрация, реконструкция, интеграция исторических зданий в современную среду.

– Это сложно, наверное, – сказала Лиза с неожиданным пониманием. – Сохранять душу места, не превращая город в музей. Особенно с учётом того, сколько утрачено. Вот взять хотя бы дом Наркомфина – до сих пор не могу смириться с тем, как изуродовали первоначальный фасад.

Максим замер. Дом Наркомфина был реконструирован совсем недавно, всего несколько лет назад. Но она говорила о нём так, словно помнила оригинальный вид, созданный в 1930-х и значительно изменённый уже в советские времена, задолго до рождения этой девушки.

– Вы интересуетесь конструктивизмом? – осторожно спросил Николаев, наблюдая за реакцией.

– Да, очень, – оживилась Лиза. – Но ещё больше меня привлекает модерн начала века и, конечно, классическая архитектура. Знаете, что меня всегда поражало? Этот дворик на Сретенке, где был удивительный фонтан с амурами, его снесли в семидесятые, а ведь это было настоящее произведение искусства.

Теперь Максим был уверен: она говорила о дворике, который действительно существовал, но был уничтожен при реконструкции задолго до её рождения. О нём не писали в книгах по архитектуре, не упоминали в путеводителях. Это были детали городской среды, которые знали только старожилы или специалисты вроде Максима, десятилетиями изучавшие архивные материалы.

– Я помню этот фонтан, – сказал он, внимательно наблюдая за её лицом. – Мраморная чаша, бронзовые фигуры. Редкая красота.

– Да-да, именно! – Лиза воодушевилась, глаза заблестели. – И вокруг была такая удивительная чугунная ограда с виноградными лозами, до неё ещё можно было дотронуться, и в жару металл обжигал пальцы.

Она говорила так, словно сама прикасалась к той ограде, сама видела тот фонтан. Но это было физически невозможно – девушке перед ним было не больше двадцати лет, а фонтан исчез полвека назад.

Максим чувствовал, как реальность вокруг становится всё более зыбкой, как привычный, понятный мир расползается на части, позволяя заглянуть в какую-то иную вселенную, где действуют другие законы. Где возможно то, что видит сейчас перед собой – девушка с лицом, голосом, жестами и даже именем погибшей невесты, говорящая о вещах, которых не может помнить.

– А вы откуда знаете про этот фонтан? – спросил Николаев, стараясь, чтобы вопрос прозвучал непринуждённо. – Изучали архивные материалы?

Лиза на мгновение запнулась, словно её поймали на чём-то недозволенном. В глазах промелькнула тень растерянности, потом она пожала плечами:

– Да, наверное. Я много читаю об истории Москвы. Или, может быть, видела старые фотографии. Иногда мне кажется, что я помню вещи, которые на самом деле просто где-то увидела и представила так ярко, что они стали как воспоминания.

Она рассмеялась, и этот смех – лёгкий, с тихим придыханием в конце – был настолько знакомым, что Максиму захотелось закрыть глаза и просто слушать, вспоминая все моменты, когда смеялась прежняя Лиза.

– У меня тоже так бывает, – сказал Николаев, чувствуя себя одновременно семнадцатилетним юношей и шестидесятилетним стариком. – Профессиональная деформация архитектора – иногда кажется, что помнишь здания, которых никогда не видел.

Говорили ещё минут двадцать – о Москве, о старых зданиях, о меняющемся облике города. И с каждой минутой Максим замечал всё новые совпадения: характерный жест, когда она заправляла выбившуюся прядь волос за ухо; привычку слегка прикусывать нижнюю губу, когда задумывалась; движение рукой, когда что-то эмоционально объясняла. И взгляд – взгляд, которым смотрела Лиза перед последним рейсом, когда они прощались в аэропорту. Неужели такое возможно? Неужели совпадения могут быть настолько полными?

– Знаете, – сказал наконец Максим, чувствуя, что если сейчас не сделает шаг вперёд, то упустит шанс разгадать эту тайну, – я сейчас работаю над проектом реконструкции старого московского двора в районе Хамовников. Там сложная историческая среда, много нюансов. Мне очень интересно было бы узнать ваше мнение – взгляд человека, который так чувствует город. Может быть, вы согласились бы встретиться и обсудить? Я мог бы показать вам планы, эскизы.

Это был совершенно прозрачный предлог, но Максим не мог придумать ничего лучше. Николаев ждал ответа, ощущая напряжение во всём теле.

Лиза посмотрела задумчиво, словно пытаясь понять, что скрывается за этим приглашением. Потом чуть улыбнулась:

– Почему бы и нет? Мне интересно, как работают настоящие архитекторы. Только я не уверена, что смогу дать какой-то полезный совет.

– Иногда свежий взгляд – это именно то, что нужно профессионалу, – сказал Максим, чувствуя прилив тепла. – Особенно взгляд человека, который так тонко чувствует пространство и историю.

Обменялись контактами – Максим дал визитку, Лиза записала свой номер телефона на обратной стороне листка, оторванного от альбома для набросков. И каждое движение, каждый жест, каждый взгляд были знакомыми, словно виденными тысячу раз.

– Тогда до связи, – сказала Лиза, протягивая руку для прощания. – Спасибо за интерес к моим рисункам.

Максим пожал руку – тёплую, живую, с мозолями от карандашей на пальцах – и почувствовал покалывание, как при первой встрече.

– До встречи, – ответил Николаев, с трудом заставляя себя отпустить руку и отойти. – Я позвоню вам на этой неделе.

Уходя с площади, Максим не оборачивался, хотя всем существом чувствовал взгляд, следящий за ним, пока не скрылся за углом здания. И только тогда, оказавшись вне поля зрения, позволил себе остановиться, прислониться к стене и глубоко вдохнуть, пытаясь справиться с бурей эмоций.

Елизавета Минина. Одинаковые имя и лицо. Похожие движения. И знание вещей, которых не могла знать. Или всё-таки могла? Если предположить невозможное – что каким-то образом часть души, памяти, сущности прежней Лизы переселилась в эту девушку. Или что она сама и есть прежняя Лиза, каким-то непостижимым образом вернувшаяся из прошлого. Или…

Максим тряхнул головой, прогоняя бесплодные фантазии. Нужно было двигаться вперёд. Шаг за шагом. Встретиться снова. Узнать больше. И, возможно, найти ответы на вопросы, которые сорок лет оставались без ответа. Что случилось с Лизой на том рейсе? Кто был виновен в её смерти? И почему сейчас, после стольких лет молчания, прошлое вдруг вернулось в образе молодой художницы со знакомыми глазами?

Глава 4

Максим перебирал галстуки с методичной неуверенностью человека, внезапно вспомнившего, что тако

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.