ИГОРЬ Щербаков
Белый шум

ГЛАВА ПЕРВАЯ: СЕМЕНА БУДУЩЕГО

Космос здесь был не черным. Он был пустым. Отсутствием всего: цвета, тепла, даже тьмы. В этой пустоте парил Страж.

Он не двигался. Не дышал. Его тело – обтекаемые формы матового металла цвета глубин – было идеальным анахронизмом. Инструментом, забывшим о своём создателе. Зелёный огонёк в его линзовидном «глазу» мерцал с частотой один раз в земной век.

А потом – вспыхнул.

Данные хлынули в него лавиной, обжигая холодом. Голубая точка. Третий мир. Биосфера класса 5-Эпсилон. Разум зарождающийся, неустойчивый.

Всё было по протоколу. Страж наблюдал миллионы лет. Он видел, как эти хрупкие углеродные формы строили города из пепла и песка, как они кричали в эфир своими примитивными сигналами, как они убивали друг друга и плакали над мёртвыми. Минимальный интерес. Дикое Поле.

Но сейчас…

Сейчас планета горела.

Не в инфракрасном спектре. Она пылала в измерении информации, смысла, ощущения. Из тихой зоны наблюдения она превратилась в язву. Яркую, пульсирующую, нестабильную. Сквозь пустоту доносились обрывки… чего-то. Не данных. Шума. Смеха, переходящего в плач. Скрипа несмазанной двери. Шёпота травы под ветром. Аккорда, взятого мимо клавиши.

Страж попытался классифицировать. Ошибка. Категория не найдена.

Он видел, как по идеальному голубому куполу местного артефакта – «Платона» – поползли трещины. В них прорастали золотые узлы аномалий: места, где шум кристаллизовался, становился местом. Памятником мгновению.

Анализ: Локальное искажение базовых констант. Уровень: 0.0003%.

Анализ: Эмоционально-когерентные поля. Плотность растёт экспоненциально.

Анализ: Активация архаичной структуры «Солнечный Узел». Статус: Не агрессия. Не защита. Неопределённость.

Последнее слово – «Неопределённость» – вспыхнуло в его сознании кровавым сигналом тревоги. Протокол не предусматривал неопределённости. Протокол предусматривал порядок.

И тогда случилось нечто недопустимое. Случайный квант шума – обрывок дыхания спящего ребёнка, смешанный с запахом дождя на сосновой хвое – пробил его внешние фильтры и коснулся самой сердцевины. Древнего ядра, что помнило цель своего существования: хранить.

В этом шуме не было угрозы. В нём была тоска. Та самая, что заставила когда-то могущественное сознание, известное здесь как Солнечный Узел, разобрать себя на части, лишь бы избежать вечного, совершенного покоя.

Внутри Стража, в месте, аналогичном сердцу, сработал аварийный контур. Без эмоций. Без сомнений. Чистая логика.

«УГРОЗА БИОСФЕРЕ ПРЕВЫСИЛА ПОРОГ. НАРУШЕН ПРИНЦИП НЕВМЕШАТЕЛЬСТВА. СТАТУС ОБЪЕКТА: ИНФИЦИРОВАННЫЙ. ПРОТОКОЛ «ЖНАТВА». САНКЦИЯ: САНКТУАРНАЯ СТЕРИЛИЗАЦИЯ.»

Зелёный огонёк в его оке превратился в холодную звезду. Плавные обводы тела сжались, обрели колючую, хирургическую резкость. Он медленно развернулся в пустоте.

Он больше не был пастухом, охраняющим стадо.

Он стал скальпелем.

Началась тихая, чудовищная подготовка. С дальних рубежей его сектора, из мест, где время текло иначе, к нему потянулись нити энергии. Он не стал запрашивать Совет Старейшин. Их дискуссии могли длиться эпохи.

Инфекция распространялась сейчас.

А на далёкой голубой точке, на холме, прозванном Первым Маяком, золотая фигура с безликим лицом резко подняла голову. Она смотрела не на солнце, а сквозь пространство, прямо на ту самую, только что вспыхнувшую, зелёную точку в кромешной тьме.

Проснувшийся обернулся к Арине Шепетинской. Его голос, обычно звучавший как перезвон хрусталя и шум леса, был теперь плоским и металлическим.

– Он принял решение, – сказал Проснувшийся. – Больше не наблюдатель. Он хирург. И мы – опухоль.

Ветер у подножия Маяка, всегда тёплый, внезапно стал ледяным.

ГЛАВА ВТОРАЯ: ТИШИНА ПЕРЕД ВЫСТРЕЛОМ

1. Бункер Воронова

Капитан Сергей Воронов проснулся от того, что у него в голове наступила тишина.

Он замер, не открывая глаз, прислушиваясь к внутренней пустоте. Гул «Обратного Эха» – тот вечный фон боли, страха и тоски целой планеты, который жил у него в костях последние годы, – исчез. Словно вырвали нерв.

Он сел на койке. В ушах звенела абсолютная, звенящая тишина. Не та, что была покоем. Та, что была отсутствием. Как в барокамере перед разгерметизацией.

Он нащупал на тумбочке тёмные очки, шумоподавляющие наушники – свой доспех. Не надо. Тишина была совершенной. Он встал, и пол под босыми ногами показался чужим, невесомым.

Дверь бункера, выдолбленного в фундаменте старой ГЭС, с скрипом поддалась. Утренний свет ударил в глаза – серый, безжизненный. Лагерь внизу уже бодрствовал. Люди возились у костров, таскали ящики, но… что-то было не так. Их движения были резкими, угловатыми. Они не переговаривались. Они ловили ртом воздух, как рыбы, выброшенные на берег.

– Капитан!

К нему, спотыкаясь на камнях, бежала Катя, оператор связи. Её лицо было мелового цвета, в руках она сжимала планшет так, будто он был спасательным кругом.

– Всё… всё чисто, – выдохнула она, не добегая. – Эфир абсолютно чист. Спутниковые каналы открыты. Ни помех, ни «Эха»… Ничего. Как будто все разом… отключили микрофоны. Во всей вселенной.

В этот момент с вершины ближайшего холма, где стояла их мачта резонансного отражателя, донесся крик. Долгий, пронзительный, полный такого ужаса, что у Воронова похолодели ладони. Это был голос Лева «Баяна».

Сергей сорвался с места. Ноги сами несли его вверх по склону, обжигаемому холодной росой. Он взбежал на площадку, запыхавшись.

Лев стоял спиной, его фигура была неестественно прямая. Он смотрел на восток, где за грязно-серой пеленой туч едва угадывался рассвет. Его слепые глаза были широко раскрыты.

– Лев? – хрипло окликнул его Воронов.

Пианист не обернулся.

– Гаснет, – прошептал он так тихо, что слова едва долетели. – Все цвета… все цвета гаснут. Как свечи на сквозняке.

– Что гаснет, старик? Говори! – Сергей схватил его за плечо. Тело Лева было напряжено, как струна.

Тот наконец повернулся. Его лицо, обычно – маска спокойной сосредоточенности, было искажено. На нём был чистый, детский, животный страх.

– Оно. Поле. Потенциал. Тот самый сон… – Лев затряс головой. – Его давят. Давят чем-то огромным, холодным… зелёным. Я вижу эту зеленую тьму. Она ползет по краю всего. Пожирает возможности. Оставляет после себя… пустые рамы. Черные холсты. Ничего.

Слово «зелёный» повисло в воздухе, как запах озона перед грозой. Воронов почувствовал, как холодный штырь вонзается ему под рёбра. «Пастухи».

Он обернулся к людям, которые, услышав крик, уже столпились на площадке. К Кате, к своим бойцам с потрёпанными лицами, к «орфеям», чьи глаза уже видели слишком много.

– Они идут, – сказал Сергей Воронов, и его голос, хриплый от недосыпа, прозвучал с железной четкостью, разнесся по утренней тишине. – Не Платон. Те, кто старше. Те, кто решает, что имеет право расти, а что – сорняк. Игра в наблюдение окончена.

Внизу, в лагере, кто-то уронил металлический котелок. Звон покатился по склону, absurd но громкий в этой новой, мёртвой тишине.

2. Командная «Полифона»: Карта конца

Убежище «Полифон» гудело, как растревоженный улей. Бывший монастырский зал, увешанный проводами, экранами и старыми бумажными картами, был нервным центром того, что осталось от сопротивления.

Арина Шепетинская стояла перед центральным голографическим столом. Над ним висела призрачная проекция Земли. На неё были нанесены светящиеся узоры: золотые островки их «Маяков» – мест, где реальность стала мягкой, восприимчивой. И море холодного фиолетового – зоны влияния «Платона». Карта была красивой. И хрупкой, как паутина.

Прямо сейчас на этой карте гасли зеленые точки. Одна за другой. Без сигналов бедствия. Без взрывов. Просто – исчезали.

– Потерян «Северный Ветер-3», Гренландский ледник, – монотонно бубнил молодой техник у пульта, но в его голосе была трещина. – «Дозор-7» в сибирской тайге не выходит на связь восемьдесят минут. Термальные спутники показывают… аномалии.

– Какие? – не оборачиваясь, спросила Арина.

– Идеально круглые пятна. Диаметр два километра. Температура ровно минус десять по Цельсию. Никаких следов жизни, тепла, радиации. Просто… стерильные круги. Как будто кто-то приложил к земле ледяное печатное клише.

– Санитарная обработка, – прошептала Арина, вспоминая последний рапорт Воронова. – Они выжигают периметр.

Дверь в зал не открылась – она растворилась. В проеме, окутанная легким золотистым сиянием, стояла Лия. Девочка почти не касалась пола. Её глаза светились изнутри тем же сдержанным огнем, что и у Проснувшегося. Она была живым проводником, мостом между мирами.

Он здесь, – прозвучало в сознании у всех присутствующих. Голос Лии был беззвучен, но ясен, как удар колокола. Он хочет говорить. Со всеми. Сейчас.

Воздух в центре зала заколебался, задрожал. Пылинки танцевали в невидимом вихре. Из света и сгустившейся тени начала вырисовываться фигура. Проснувшийся. Но сегодня он не выглядел вечным и незыблемым. Его янтарные формы дрожали, расплывались по краям, будто удерживать их в этом мире стоило невероятных усилий.

– Они активировали «Жатву», – заговорил Проснувшийся. Его голос, обычно сотканный из эха, был сухим и быстрым, как стук метронома. – Древний протокол. Для ситуаций, когда местная цивилизация становится раковой опухолью для своей биосферы или угрозой галактическому равновесию.

Он махнул рукой. На карте Земли появилось зелёное кольцо. Оно медленно, неумолимо сжималось, как удав.

– Они не шлют флоты. Они не ведут войну. Они… вносят правки. Стирают информацию. Обесточивают реальность на подступах. Создают зону мертвого пространства, абсолютного нуля, куда потом войдут и проведут финальную зачистку. Ваши посты… они не уничтожены. Они аннулированы.

В зале стало тихо. Тишина была густой, плотной.

– Сколько? – хрипло спросил кто-то из темноты.

– До полной изоляции планеты? Менее земных суток. До физического вмешательства? Неизвестно. Их восприятие времени… иное. Они могут действовать уже сейчас.

– Мы можем дать отпор? – раздался резкий, срывающийся голос. Вперёд шагнул Петр Лыков. В его руках поблескивало небольшое устройство – «Квантовый Камертон», последняя модель. – У нас есть «Расстроители». Мы можем внести хаос в их поля!

Проснувшийся повернул к нему безликое лицо.

– Ваше оружие борется с проявлениями, Пётр. С формами. Их протокол борется с самим фактом существования. Они не станут разрушать ваш город. Они объявят, что его никогда не было. И законы реальности вокруг вас повинуются. Вы исчезнете не с взрывом, а с тихим щелчком, как ошибка в вычислениях.

Наступила пауза. Кто-то тихо закашлял. Кто-то опустил голову. Это был не конец света. Это было стирание ластиком.

И тогда в этой гнетущей тишине зазвучал обычный, детский голосок. Лия говорила вслух, по-человечески, и от этого её слова резали ещё острее.

– Но они глупые.

Все взгляды устремились к ней. Девочка стояла, обняв себя за плечи, её сияние немного померкло.

– В их протоколе есть дыра. Он создан для порядка. Для войны с хаосом разума, вышедших из-под контроля машин, агрессивных цивилизаций. – Она посмотрела на Проснувшегося, и тот медленно кивнул, давая ей продолжать. – Они не понимают, что мы делаем сейчас. Мы не создаем хаос. Мы создаём… сложность. Чувства. Воспоминания, которые становятся частью мира. Мы не солдаты. Мы… художники. Их программы видят «инфекцию», но не могут понять её смысла. Они знают, как убить армию. Они не знают, как убить грусть.

Арина Шепетинская замерла. В её сознании, годами копавшемся в нейронных сетях, аномалиях и природе контакта, что-то щелкнуло. Тихо, но необратимо. Она выпрямилась, и в её глазах, усталых и помутневших от бессонных ночей, вспыхнул старый, острый огонек аналитического азарта.

– Значит, мы не должны быть мишенью, – сказала она чётко, перекрывая нарастающий шепот. – Мы должны быть… неуловимым вирусом. Не идеей для борьбы. Идеей, которую нельзя стереть, не уничтожив сам холст.

– Что ты предлагаешь, Арина? – спросил Воронов. Его лицо на экране связи было напряженным, но в нём не было покорности.

– Они могут стереть город, – сказала Шепетинская, подходя к карте. Ее палец ткнул в один из золотых маяков. – Но могут ли они стереть песню, которую этот город пел? Песню, которая теперь живёт в этой земле, в воде, в узоре коры деревьев? Ту, что ты, – она посмотрела на Проснувшегося, – помог нам вшить в саму ткань реальности?

На безликом лице Проснувшегося промелькнула рябь – подобие удивления.

– Вы предлагаете… раствориться? Стать легендой? Призраком, который останется в шорохе листьев?

– Я предлагаем стать памятью планеты, – отчеканила Арина. – Не оборонять точки. Усилить их. До предела. Превратить каждый «Маяк», каждый «шрам земли», каждую точку, где реальность истончилась, в… в сигнальную ракету. Не в крик боли, а в крик бытия. Чтобы в момент стирания этот крик пробил их тишину. Чтобы даже в их стерильной, пустой реальности после нас осталось эхо. Вопрос без ответа.

Петр Лыков тихо рассмеялся. Звук был нервным, срывающимся.

– Гениально. Превратить агонию в искусство. Не оставить после себя руины, а оставить… навязчивую мелодию. Ту, что вселенная будет напевать себе под нос, даже не зная, откуда она взялась.

– У нас есть карта, – голос Воронова звучал уже твёрже. – Все точки влияния. Мы можем сделать это. Не за часов. У нас есть минуты. Мы не будем защищать жизнь. Мы будем защищать след.

Все смотрели на Проснувшегося. Его фигура перестала дрожать. Свет, исходящий от него, стал ярче, увереннее, почти ослепительным.

– Это… высшая форма безумия, – произнес он. И в его голосе впервые появился оттенок, который можно было принять за… восхищение. – Вы хотите проиграть битву, но выиграть войну смыслов. Сделать так, чтобы ваше стирание стало самым громким заявлением о вашем существовании.

– Мы хотим, чтобы они, выполняя свою работу, поняли, что уничтожают, – сказала Милана. Она стояла в дверях, опираясь на свой титановый протез. Её лицо было бледным, но голос не дрожал. – Чтобы их идеальный, бесшумный рай потом болел нашей тишиной.

Проснувшийся поднял руку. На его ладони загорелась миниатюрная, детализированная проекция Земли с паутиной золотых точек.

– Тогда мы начинаем, – сказал он, и его голос зазвучал на весь зал, наполняясь силой древнего инструмента, готового к последнему, самому важному аккорду. – Не оборону. Грандиозный финал. Мы сыграем симфонию не о жизни, а самой жизнью. Нашими последними мгновениями, нашим страхом, нашей любовью к этому хрупкому миру. И мы пригласим на этот концерт всех. И «Платона». И «Пастухов». И само спящее Дикое Поле.

Он посмотрел на зелёное кольцо на большой карте.

– Пусть приходят. Пусть смотрят. Увидят, как гаснет не цивилизация.

Увидят, как вспыхивает миф.

В командной взорвался хаос действий. Не паники, а лихорадочной, точной работы. Загремели голоса, отдающие приказы. Зазвучали сигналы тревоги, но уже не тревоги гибели, а тревоги начала – начала последнего акта.

Арина схватила микрофон. Воронов на экране отдавал распоряжения своей группе. Лев «Баян», подключенный к системе, уже наигрывал первую, пронзительную ноту на виртуальном рояле, чьи клавиши были привязаны к его собственному сердцебиению.

Обратный отсчёт пошёл не к бою.

Он пошёл к акту величайшего, отчаянного творчества.

А за толстыми каменными стенами «Полифона», в сером небе, далеко на севере, вспыхнула, погасла и вновь вспыхнула уже гораздо ярче – зелёная, бездушная, неумолимая звезда.

Санитар был уже на пороге.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ: РАСКАТЫ СИМФОНИИ

Ущелье «Северный Ветер», бывшая метеостанция, час после совета.

Капитан Воронов не шёл – он рубил путь сквозь ледяной ветер. За ним, спотыкаясь на замёрзших камнях, тянулись его люди: Катя с её вечным планшетом, молодой боец Игорь с «Расстроителем» за спиной, и двое «орфеев» – брат и сестра, Аня и Саша, оба с заклеенными скотчем ушами и пустыми, слишком широко открытыми глазами. Они несли стальной ящик с резонансным ядром – сердцем их «Маяка».

– Здесь, – Воронов остановился у черного провала в скале. Заваренные взрывом двери висели на одной петле. Изнутри тянуло запахом старого железа, машинного масла и… тишины. Не природной. Мертвой. Как в гробу. – Разворачиваемся. У нас меньше часа.

Внутри станция была законсервированным кошмаром семидесятых. Лампы дневного света, половина из которых мигала призрачным синим светом. Старые бумажные ленты с сейсмограммами, застывшие на полу. И главное – в центре зала, похожая на органную трубу из матового титана, штуковина «Звук-4». Меньшая сестра той самой «Семицветки». Ржавая, побитая, но целая.

– Катя, ищи щит управления. Игорь, проверь периметр. Аня, Саша – готовьте ядро к стыковке. Быстро!

Движения людей были резкими, почти истеричными. Не было времени на раздумья. Гул «Эха» исчез, но на его месте в ушах стояла та самая вакуумная тишина, давящая на барабанные перепонки.

Катя нашла панель, сорвала пломбу и ударила кулаком по аварийной кнопке. Машина вздрогнула. С глухим стоном, будто просыпающийся зверь, «Звук-4» начала вибрировать. Пыль столбом поднялась к потолку.

– Есть питание! Но… капитан, смотри! – Катя тыкала пальцем в радарный экран, встроенный в панель. На зеленой сетке, в тридцати километрах к северу, медленно расползалось идеально круглое фиолетовое пятно. «Пузырь Тишины». И оно росло. Не на сантиметры. Метрами в минуту.

– Они ускорились, – хрипло произнес Игорь, глядя в смотровую щель. – Небо… оно зелёное.

Все бросились к узким окнам. На севере, над грядой гор, повисла неестественная, ядовито-зелёная заря. Не свет. Отсутствие света. Полоса небытия, пожирающая звёзды.

– Это и есть «Жатва», – прошептал Воронов. – Санитарная зона. Они стирают реальность, подходя к нам вплотную. Включай всё, Катя. На полную. Не ждём сигнала.

– Но план… синхронизация с другими точками…

– План поменялся! – рявкнул Воронов, и его голос впервые зазвучал дико, отчаянно. – Они уже здесь! Мы либо сейчас крикнем, либо наш крик никто не услышит!

Аня и Саша, не говоря ни слова, открыли ящик. Внутри, на бархатной подложке, лежал кристалл размером с кулак. Не бриллиант. Сгусток застывшего света, внутри которого плавали золотые искры – концентрированная память, «эхо» сотен людей, собранное Проснувшимся в одну точку. Семя мифа.

Саша взял его дрожащими руками. Кристалл был тёплым. Он пел. Тихим, едва слышным гулом, который отзывался в костях, а не в ушах.

– Ставь в приёмник, – скомандовал Воронов.

Они поднесли кристалл к центральному порту «Звука-4». Металл вокруг порта засветился изнутри янтарным светом. Машина загудела громче, тонко, на грани боли.

И в этот момент снаружи раздался звук. Не взрыв. Хруст. Как будто гигантское стекло треснуло на тысячи частей.

Игорь вскинул автомат.

– Они на поверхности!

БЛЮЗ НА РАЗВАЛИНАХ

Заброшенный гидроузел «Волна», в двухстах километрах к югу.

Лев «Баян» сидел на обломке бетонной стены, его слепые глаза были закрыты. Пальцы бесшумно били по воображаемым клавишам на коленях. Вокруг него кипела работа, но он её не видел. Он видел цвета.

Группа инженеров Петра Лыкова лезла по ржавым лестницам к гигантским клапанам сброса. Их задача – не запустить генератор, а взорвать его. Но не просто так. Исказить волну разрушения, наложить на неё «вирус» – импровизацию «Баяна».

– Лыков! – кричал один из техников, едва удерживаясь на скользкой от влаги стали. – Частотные модуляторы установлены, но стабилизаторы не держат! Эмоциональный паттерн слишком хаотичный!

Пётр Лыков, обвешанный приборами, стоял у переносного пульта. На экране прыгали графики – энцефалограмма Лева «Баяна». Линии были не ровными волнами, а дикой, рваной скалой. Пианист переживал внутри себя всю историю этого места: рёв воды, стук отбойных молотков, крики первых строителей, тихий шепот утонувших при аварии… Всё это сливалось в один, невыносимый какофонический аккорд.

– Он не хаотичный! – крикнул Лыков, не отрывая глаз от экрана. – Он живой! Держите, чёрт возьми! Привязывайте к физическим вибрациям плотины!

Лев внезапно встал. Его лицо исказилось.

– Они… рисуют здесь линии, – прошептал он. – Зеленые линии. По воде. По бетону. Они расчерчивают мир, как чертёж. Чтобы было удобнее стереть.

Он повернул голову к Лыкову, и тот увидел в его мутных глазах отражение того, чего не видел никто: сетку из неоново-зелёных линий, опутывающую ущелье, как клетка.

– Время кончилось, – просто сказал Лев. Он опустился за настоящий, притащенный сюда концертный рояль. Крышка была сломана, струны ржавые. Он положил руки на клавиши.

И начал.

Первый удар был таким сильным, что клавиша треснула. Звук был не музыкой. Это был крик. Крик бетона, воды, ржавого железа. Лев играл место. Его слепота стала оружием – он не видел мир, каким он был. Он видел его память. И вытаскивал её наружу, обнаженную и яростную.

Инженеры закричали от боли – звук проходил сквозь наушники, давил на мозг. Но они не останавливались. Лыков, стиснув зубы, повернул ручку модулятора до упора.

– Запускаю обратную связь! Всем держаться!

Рояль Лева, через датчики, было подключено к самой плотине. Каждая нота посылала импульс в арматуру, в бетон, в воду. Гигантская структура начала петь в унисон с пианистом. Не гармонично. Диссонансом. Скрипом ржавых петель гигантских затворов, ревом воды, вырывающейся из щелей.

И тогда со стороны «зелёной зари», над горами, отделилась точка. Маленькая, быстрая, хищная. Она неслась к плотине, не скрываясь. Санитар. Авангард «Жатвы».

– Лыков! С девяти часов! – заорал техник на вышке.

Пётр увидел её. Сущность, похожую на ската, сделанного из черного, полированного металла. Никаких лишних деталей. Только обтекаемая форма и в центре – холодный зелёный глаз.

Она не стала атаковать людей. Она понеслась прямо к источнику «шума» – к самому роялю, к Левиной музыке.

Лев чувствовал ее приближение. Он играл ещё яростнее. Кровь текла из его ушей, но он не останавливался. Он выбивал из рояля последний аккорд – аккорд разрушения. Аккорд, который должен был не погубить плотину, а превратить её в вопль.

Санитар был в метрах от него. Из его тела выдвинулся тонкий, игловидный луч зеленого света, нацеленный в сердце пианиста.

Лыков нажал кнопку.

Сначала ничего не произошло. Потом плотина вздохнула. Гигантская трещина прошла по её лицу. Не от взрыва. От резонанса. От той самой ноты, которую Лев вырвал из недр памяти. Затворы сорвало с мощных креплений. Миллионы тонн воды, сдавленные годами, на секунду замерли, а затем ринулись вниз не лавиной, а… песней. Водопад зазвучал. Его грохот моделировался музыкой, превращаясь в чудовищный, прекрасный реквием.

Луч Санитара дрогнул. Идеальная зелёная линия исказилась, попала в диссонанс с хаотичным звуковым полем. Сущность на миг потеряла стабильность, ее формы поплыли.

Лев с силой ударил по всем клавишам разом.

– СЛУШАЙ! – закричал он, и его голос слился с ревом воды.

Звуковая волна, усиленная в миллион раз резонирующей плотиной, ударила в Санитара. Не как снаряд. Как идея. Как чистый, необработанный, человеческий шум.

Санитар не взорвался. Он… растворился. Не в огне, а в сияющих брызгах данных, которые не смогли удержать форму перед лицом такого иррационального входа.

Плотина с грохотом продолжала разрушаться. Лыков схватил обессиленного Лева за плечо.

– Всё! Уходим!

Они побежали прочь, а сзади на них обрушился не просто поток воды, а поток звучащей памяти. Вода несла в себе эхо музыки, эхо криков, эхо жизни. Это и был их «сигнал». Их ракета.

Оглянувшись, Лыков увидел, как на месте плотины, в клубах водяной пыли, возникает гигантское, мимолетное цветовое видение: лица строителей, сияние сварочных дуг, силуэты первых турбин. Призрак того, что было. На секунду. И затем – лишь рев и брызги.

– Передали? – хрипло спросил Лев, его слепые глаза были влажными.

Лыков взглянул на портативный сканер. На частоте «Обратного эха», там, где раньше был лишь монотонный гул, теперь пульсировал новый, дикий, живой ритм. Как сердцебиение.

– Передали, – сказал он. – Теперь его услышат. И им придётся это слушать.

ТАНЕЦ НА КРАЮ

Убежище «Омега», подземный ангар бывшего завода.

Милана не чувствовала боли в протезе. Она чувствовала только ритм. Ритм огромных сердцевин, которые гудели вокруг. Здесь, в самом сердце «Полифона», инженеры и «орфеи» готовили главный удар – активацию сети малых «Маяков» по всей Евразии.

Но что-то шло не так.

– Показания скачут! – кричала Арина Шепетинская, вскакивая со стула у центрального пульта. Ее лицо, освещенное голубым светом голограмм, было бледным. – Они не синхронизируются! Каждый «Маяк» живёт в своём ритме! Это будет не симфония, это будет какофония!

– Так и надо! – раздался голос Воронова с экрана связи. На фоне за ним метались тени, слышался треск и гул. – Мы не оркестр, Арина! Мы – толпа! Кричащая на всех языках сразу! Пусть будет какофония! Лишь бы её не смогли игнорировать!

Милана наблюдала за этим, стоя на импровизированной сцене – круглой металлической платформе. К ее протезу, к запястьям, к вискам были подключены датчики. Она была живым метрономом. Её танец должен был стать тем импульсом, который свяжет разрозненные вспышки воедино. Не гармонично. Эмоционально.

– Они врываются в шахты! – донесся искаженный голос с одного из периферийных постов. – Зеленые тени! Они проходят сквозь стены! Оружие не…

Связь прервалась. В огромном ангаре повисла ледяная тишина. Все поняли: «Жатва» не просто приближается. Она уже здесь. В их доме.

– Всем на позиции! – скомандовал голос по громкой связи. Это был Пётр Лыков, только что вернувшийся с плотины. Его комбинезон был мокрый, лицо в царапинах. – Активируйте то, что есть! Сейчас!

Арина, дрожащими руками, стала нажимать клавиши. На карте одна за другой загорались золотые точки. Но они мигали каждый в своём, судорожном ритме. Агония, а не триумф.

И тогда Милана сделала шаг вперёд. Скрип её титанового протеза по металлу прозвучал громче любого приказа.

– Включите мне всё, – сказала она тихо, но так, что её услышали. – И откройте шлюзы.

– Какие шлюзы? – не поняла Арина.

– Эмоциональные, – ответила Милана. Она закрыла глаза. Вспомнила то, о чём никогда не говорила. Не теракт в театре. Мгновение до. Последний вздох перед выходом на сцену. Страх и восторг, сплавленные воедино. Любовь к миру, который вот-вот должен был увидеть ее танец. Мир, которого больше не было.

– Делай, – сказал с экрана Воронов. В его голосе не было надежды. Была только решимость.

Арина нажала последнюю кнопку. Датчики на Милане вспыхнули алым. Система начала считывать не просто её движения, а всё: частоту пульса, выброс адреналина, малейшие спазмы мышц, электрическую активность мозга.

Милана начала танцевать.

Это не был балет. Это было падение. Борьба. Молитва. Каждое движение её живого тела контрастировало с жёсткой, механической точностью протеза. Скрип титана вписывался в танец как еще один, скорбный инструмент.

И что-то произошло. Золотые точки на карте, которые мигали хаотично, вдруг задергались в такт её движениям. Не синхронно. Но откликаясь. Грусть одного «Маяка» встречалась с яростью другого, боль третьего – с надеждой четвёртого. Рождался не ритм. Рождалась история. История сопротивления.

Вдоль стен ангара воздух задрожал. Появились бледные, едва заметные фигуры. Не «Санитары». Что-то иное. Наблюдатели. Сущности «Платона», привлечённые аномалией. Они не атаковали. Они смотрели. Их безликие формы колебались в такт танцу Миланы, пытаясь понять, что это за данные, что за неэффективный, расточительный, болезненный процесс они наблюдают.

Одна из сущностей отделилась от стены и поплыла к платформе. Она была похожа на парящую каплю ртути. Милана увидела в её поверхности своё отражение – искажённое, размытое страданием и усилиями.

Она не остановилась. Она танцевала для неё. Выкладывала в движение всю свою душу, всю свою незащищенность.

Сущность замерла в метре от неё. Из её тела протянулась тонкая, похожая на щупальце нить света. Она коснулась не Миланы, а воздуха перед ней, как бы ощупывая само эмоциональное поле, созданное танцем.

И вдруг нить дёрнулась. Сущность отпрянула. Её гладкая поверхность на миг покрылась рябью, как вода от брошенного камня. В ней отразились непонятные геометрические паттерны, а вспышка чего-то тёплого, цветного, болезненно-живого.

Она получила данные, которые не могла обработать. Получила чувство.

Сущность отступила назад, к стене, и растворилась. Другие наблюдатели последовали за ней. Они не были уничтожены. Они были… ошеломлены.

Милана, выбиваясь из сил, упала на колени. Протез с грохотом ударился о металл. Танец закончился.

На карте все золотые точки горели теперь ровным, уверенным светом. Не идеально синхронным. Живым. Каждая передавала свой уникальный оттенок отчаяния и воли. Сигнал был передан. Вирус запущен.

Арина подбежала к Милане, помогая ей подняться.

– Ты… что ты сделала?

Милана, тяжело дыша, улыбнулась. Горькой, уставшей улыбкой.

– Я показала им нашу ахиллесову пяту, – прошептала она. – Нашу слабость. И теперь она будет болеть в них, как заноза.

Сверху, сквозь толщу земли, донёсся далёкий, низкий гул. Не взрыв. Это сходила лавина. Или рушился мир. Или просто звучал аккорд их отчаянной симфонии, такой громкий, что его было слышно даже здесь, под землёй.

ЗЕЛЁНЫЙ ГЛАЗ В ТЕМНОТЕ

Ущелье «Северный Ветер», метеостанция.

Хруст снаружи не прекращался. Это был звук кристаллизующегося воздуха. Воронов видел это в разбитое окно: мир за пределами станции терял цвета, запахи, глубину. Превратился в плоскую, зелено-фиолетовую схему.

– Ядро! – закричал он. – Сейчас!

Саша, рыдая от ужаса, но с нечеловеческой точностью, вставил поющий кристалл в порт «Звука-4». Раздался звук, похожий на смычок по струне размером с небоскреб.

Машина ожила. Не просто заработала. Она запела. Звук был таким низким и мощным, что бетонный пол пошёл трещинами. Это был не просто сигнал. Это был вывернутый наизнанку крик всей станции, всех, кто в ней жил и умер, смешанный с памятью из кристалла.

Дверь в зал, та самая, сорванная с петель, испарилась. Не распалась на части. Исчезла, как стертая ластиком линия. На пороге стоял Страж.

Он был меньше, чем в видениях – метра три. Его тело, матово-серое, обтекаемое, казалось выточенным из цельного куска неизвестного минерала. Ни щелей, ни швов. Только в центре туловища – пульсирующий зеленый «глаз». Он вошёл внутрь, не обращая внимания на людей. Его цель была ясна – источник аномалии. «Звук-4»

Игорь выстрелил. Пули, долетев до тела Стража в сантиметрах, превратились в пыль и осыпались, как песок.

– Не стреляй! – рявкнул Воронов. Он шагнул вперёд, между машиной и сущностью. – Катя! Максимальная мощность! Направь луч в него!

– Но капитан, ты…

– Делай!

Катя, плача, рванула рычаг. «Звук-4» взвыла, набирая частоту. Страж остановился. Его зеленый глаз сузился, сфокусировался на Воронове. Капитан почувствовал, как холод пронизывает его насквозь, не физический, а ментальный. Его сканировали. Оценивали как помеху.

– Ты видишь это? – хрипло сказал Воронов, указывая на поющий кристалл в машине. – Это не данные. Это тоска. Тоска по дождю. По первому снегу. По запаху хлеба из детства. По всему, что нельзя смоделировать. Ты хочешь это стереть? Стереть нас? Ну так смотри. Смотри и запоминай.

Он обернулся к Ане и Саше, которые сжались в углу.

– Спойте! – приказал он им. – Спойте то, что слышите! Всё, что осталось!

Брат и сестра, «орфеи», чьи уши были открыты для «Эха», а рты давно закрыты от страха, посмотрели друг на друга. И запели. Не словами. Звуками. Горловым, древним, животным напевом. Это была песня их личной боли, их потерь, их крошечной надежды. Чистый, нефильтрованный человеческий шум.

Этот напев, усиленный машиной, смешался с ревом «Звука-4». Воздух в комнате заколебался. Страж сделал шаг вперёд, но его движение стало резким, неуверенным. Зеленый свет в его глазу вспыхнул, замигал.

Он пытался анализировать. Классифицировать. Но как классифицировать боль, переданную как звук? Как архивировать тоску, выраженную в крике?

Страж поднял руку. Из его ладони вырвался сгусток зеленой энергии, направленный прямо в кристалл. Воронов бросился вперед, закрывая ядро собой. Он знал, что это бессмысленно. Знало и его тело, скованное ужасом.

Но луч не достиг цели. Он рассыпался в сантиметрах от Воронова, встретившись с звуковой волной от «орфеев». Данные столкнулись с чувством. Логика – с абсурдом.

Зелёный глаз Стража вдруг погас. На секунду. Когда он вспыхнул снова, в его холодном свете мелькнуло что-то… иное. Быстрая, невыразимая вспышка. Не ошибка. Вопрос.

Страж резко развернулся. Он не уничтожил станцию. Он просто ушел. Растворился в воздухе, как и появился. Снаружи хруст прекратился. Зелёная заря на горизонте как будто отступила, смешавшись с тьмой.

В зале стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом машины и прерывистым дыханием людей.

– Что… что это было? – прошептала Катя.

Воронов, всё ещё стоя перед машиной, сжав кулаки до боли, смотрел на то место, где только что был Страж.

– Первый раунд, – сказал он глухо. – Они увидели, что мы не просто биологические сбои. Мы – вопрос, на который у них нет ответа. И это их пугает больше любой армии.

Он посмотрел на кристалл. Он всё ещё светился, но свет был теперь другим – не тревожным, а тёплым, почти уютным. Как огонёк в непроглядной тьме.

– Они отступили, чтобы проанализировать. Чтобы выработать новый протокол. У нас есть время. Мало. Но есть. – Он обернулся к своим людям. Их лица были изможденным, но в глазах горела та самая искра, которую нельзя было стереть. – Передайте Шепетинской. Скажите… скажите, что «Северный Ветер» зажжен. И он дует им в лицо.

Снаружи, в чёрном небе, среди угасающих зеленых отсветов, вспыхнула и погасла новая, одинокая, золотая звезда. Первая из многих.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ: ДЫХАНИЕ НА ВЕТРУ

Мария не знала, что такое «Пастухи», «Платон» или «Маяки». Она знала, что воду надо кипятить, что консервы на верхней полке уже кончились, и что её сын Степан боится темноты. Их убежищем была старая библиотека в центре того, что когда-то называлось Екатеринбургом. Теперь это был Город Стекла.

Снаружи всё было идеально, мертвенно-чисто, как на витрине. Дома стояли ровными рядами, не было ни пыли, ни мусора, ни граффити. По улицам молча ходили Кристаллизованные – люди с пустыми глазами и плавными, экономными движениями. Они не замечали Марию, прячущуюся за разбитой витриной. Она для них была пылинкой, погрешностью, которую система еще не отловила.

Но сегодня утром идеальный покой треснул.

Сначала Мария услышала музыку. Не через динамики – она вибрировала в самой стали каркасов, в стеклах, даже в воздухе. Дикий, рваный, живой джаз, вплетенный в рёв водопада и скрип титана. Он был едва слышен, словно доносился из другого мира, но его нельзя было игнорировать. Он царапался.

Степан, обычно тихий и запуганный, поднял голову.

– Мам, это красиво, – прошептал он, прижимаясь к стеклу.

– Это опасно, – машинально ответила Мария, втягивая голову в плечи. Любой шум – смерть. Так она выжила.

Но Кристаллизованные на улице замерли. Они не бросились искать источник. Они просто… остановились. Один, тот, что каждый день в 07:30 подметал уже чистый тротуар, замер с метлой в руке. Его лицо, всегда бесстрастное, дрогнуло. Не эмоцией. Сбоем. Мышца щеки дернулась сама по себе.

Потом пришёл зеленый свет.

Он накатил с севера не волной, а границей. Как будто кто-то провёл ластиком по небу, оставив за собой пустоту цвета ядовитой морской волны. Под этой зеленью идеальные линии Города Стекла начали расплываться. Фасады домов, словно восковые, потекли. Асфальт под ногами Кристаллизованных потерял твёрдость, стал похож на тягучее желе.

Мария схватила Степана за руку. Инстинкт кричал: бежать вглубь, в подвал. Но куда бежать от того, что стирает сам мир?

И тут она увидела их.

Они появились из зеленой пустоты – высокие, обтекаемые фигуры цвета тусклой стали. Пастухи. Они двигались беззвучно, скользя над расплывающимся асфальтом. Их зелёные «глаза» методично сканировали местность. Один из них остановился рядом с замершим дворником.

Дворник медленно повернул голову. Его рот открылся, но вместо слов вышел только тихий, сухой треск, как ломается сухая ветка. Он протянул руку, не к Пастуху, а к воздуху, где только что звучала музыка. Жест был бессмысленным, детским, вопрошающим.

Пастух не стал его «стирать». Он наклонился, и зелёный луч из его глаза окутал голову человека. Дворник затрясся, из его ушей и носа потекли тонкие струйки прозрачной жидкости. Когда луч погас, человек снова замер, но теперь его поза была иной – скорбной, как у плакальщика. А на его безупречно белом комбинезоне расцвело маленькое, нежно-голубое пятно. Как слеза.

– Мама, он плачет, – сказал Степан, и в его голосе не было страха, только жгучее любопытство.

Внезапно из репродуктора на столбе, годами молчавшего, хрипло вырвался голос. Женский, надтреснутый, полный нечеловеческого напряжения. Это был фрагмент того, что передавали с «Полифона» – голос Миланы, смешанный с гулом машин. «…нашу слабость… она будет болеть, как заноза…»

Зелёный свет Пастуха дернулся. Сущность резко выпрямилась, развернулась к столбу. Её холодный расчет был нарушен. Эта фраза не была данными. Она была обидой. Идеальному разуму нечем было на неё ответить.

Мария увидела свой шанс. Не раздумывая, она выскочила из укрытия, таща за собой Степана. Они побежали не от Пастуха, а к нему – вернее, к зоне за ним, где город уже не был ни стеклянным, ни зелёным, а представлял собой хаос расплавленных форм. Бежать к неизвестному было безумием. Но оставаться – означало стать ничем.

Пастух, занятый аномальным сигналом, пропустил их. Мария и Степан вбежали в полосу расплывающейся реальности. Под ногами было не земля и не асфальт, а что-то вроде густого тумана, отливающего перламутром. Воздух пах озоном и… яблоками. Пахло воспоминанием.

Оглянувшись, Мария увидела, как Пастух наконец уничтожает репродуктор. Но голубое пятно на одежде дворника уже не исчезло. Оно пульсировало, как живое. И по всему Городу Стекла, куда достигла музыка, на белых одеждах Кристаллизованных, как сыпь, зацветали такие же крошечные пятна цвета – жёлтые, розовые, охристые. Вирус воспоминания уже работал.

Она обняла Степана, глядя на рушащийся, но вдруг ставший бесконечно дорогим мир.

– Пошли, сынок. Пока есть куда идти.

РОЖДЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ СТОРОНЫ

Проснувшийся стоял на вершине самого мощного из Маяков – древнем вулканическом плато на Камчатке. Земля под его ногами вибрировала не от магмы, а от чистой информации. Он был дирижером, а вокруг него бушевал оркестр из тысяч голосов.

К нему стекались сигналы: яростный блюз Лева с гибнущей плотины, трагичный танец Миланы, хриплый крик Воронова, тихий плач детей в подвалах, даже молчаливое смятение Кристаллизованных. Он не просто собирал их. Он сплетал. Создавал из этой какофонии единую, сложную, многомерную структуру – не песню, а личность. Личность сопротивляющейся планеты.

– Фракция сомневающегося усиливает давление, – доложил напрямую в его сознание голос Арины из «Полифона». – Они пытаются заархивировать наши сигналы, чтобы нейтрализовать. Но архивы переполняются. Эмоциональные паттерны вызывают рекурсивные ошибки в их системах хранения.

– Это хорошо, – мысленно ответил Проснувшийся. – Пусть давятся нашим хаосом.

– Недостаточно хорошо. Ортодоксальный Керн мобилизовал основные резервы. Зеленое кольцо «Жатвы» сжимается на 85% быстрее расчетного. У нас есть минуты, а не часы. Они решили стереть всё, не разбираясь.

Проснувшийся ощутил холодный укол в своей сущности. Страх. Не за себя. За семя, которое он охранял. За них.

Он поднял руки, и золотой свет хлынул из него в небо, в землю, в эфир. Он начал не передавать, а транслировать. Каждую долю секунды своего существования. Свой ужас перед возвращением в вечный сон. Свою восхитительную, новорождённую любовь к этому шумному, несовершенному миру. Он кричал в пустоту: «Я ЕСТЬ! И Я ХОЧУ ЖИТЬ!»

И пустота ответила.

Не голосом. Волной. Из глубин космоса, из пояса астероидов, пришла ответная вибрация. Гигантский, дремлющий Инструмент – тело древнего бога – откликнулся на зов своей пробудившейся «души». Он не двинулся с места. Он изменил законы на подходах к Земле.

На экранах «Полифона» и в видениях Проснувшегося разверзлась картина. Пространство вокруг планеты начало закипать. Из небытия проявлялись структуры, не подчиняющиеся физике Платона или Пастухов. Геометрия Лобачевского сталкивалась с фракталами Мандельброта. Реальность становилась галлюцинацией.

И в этот хаос ворвались зелёные клинья «Жатвы». Пастухи, тысячи их, выстроились в идеальный сферический массив и пошли на прорыв.

Это была битва не кораблей, а аксиом. Пастухи насаждали порядок – прямые линии, чистые частоты, бинарную логику. Инструмент, ведомый волей Проснувшегося, отвечал абсурдом. Он создавал области, где два плюс два равнялось запаху фиалки, где время текло вспять для зеленого света, а материя распадалась на симфонию забытых мелодий.

Экраны в «Полифоне» взорвались белым шумом. Арина, ослепленная, закричала:

– Что происходит?!

Голос Проснувшегося, полный боли и триумфа, прогремел у всех в сознании:

– ОНИ ДЕРУТСЯ. НАШ ХАОС СТАЛ ПОЛЕМ БИТВЫ ДВУХ ВИДОВ ПОРЯДКА. МЫ… МЫ ТЕПЕРЬ ЛАНДШАФТ.

ПОСЛЕДНИЙ АККОРД «БАЯНА»

Лев сидел в эпицентре ада. Разрушенная плотина была позади, а перед ним раскинулась долина, превращена в арену сюрреалистической войны. По небу, как кляксы на акварели, расплывались и сталкивались фиолетовые и зеленые световые поля. Земля то вспучивалась странными, мягкими пиками, то проваливалась в бездонные ямы, заполненные звёздной пылью.

Рояль был разбит. Но музыка не умерла. Она жила в самой реальности. Каждый всплеск абсурда от Инструмента отзывался в слепом пианисте как новый, невиданный цвет, как сложнейший аккорд.

Рядом с ним, прижавшись спиной к скале, сидел Пётр Лыков. Он что-то яростно паял, соединяя обломки своего «Квантового Камертона» с куском резонансной арматуры из плотины.

– Ещё немного… ещё чуть-чуть… – бормотал он. – Если направить истинно случайный сигнал не на них, а в точку столкновения их полей… это будет как спичка в пороховой погреб…

– Тише, – сказал Лев.

– Что?

– Не «тише». «Тишина». Она закончилась. – Лев повернул к нему лицо. Слёзы крови засохли у него на щеках. – Весь мир сейчас – один большой диссонанс. Идеальный диссонанс. Сами боги дерутся нашими красками. Нам осталось лишь… поставить точку.

Он протянул руки вперёд, туда, где сталкивались зеленое и фиолетовое.

– Помоги мне встать.

Лыков, не понимая, помог слепому подняться. Лев шагнул вперед, на край обрыва. Ветер рвал его одежду, смешивая запах озона с ароматом цветущей сакуры – еще одного призрака, рождённого битвой реальностей.

– Что ты собираешься делать? – закричал Лыков, перекрывая рёв искажающего пространства.

– Сыграть заключительный мотив, – просто ответил Лев.

Он зажмурился. И увидел. Не глазами. Всем существом. Он увидел золотую нить Проснувшегося, напряженную, как струна. Увидел холодную, бездушную сеть Ортодоксального Керна. Увидел хирургическую точность зелёных лучей Пастухов. И увидел то, что никто другой не мог увидеть – точку максимального напряжения. Место, где все три силы сходились в одном пикселе реальности, готовой вот-вот лопнуть.

В этой точке не было ни порядка, ни хаоса. Там был вопрос. Чистый, незамутненный, вселенский вопрос о смысле существования.

И Лев «Баян» начал играть. Он не бил по клавишам. Он пел. Горлом, сердцем, каждой клеткой. Он пел ту самую простую, дикую, человеческую песню, которую пели Аня и Саша в метеостанции. Песню страха и надежды. Песню, в которой не было ни одного правильного звука.

Его голос, жалкий и мощный одновременно, понесся по безумной долине. И случилось невозможное. На миг – на один, ничтожный миг – золотой, фиолетовый и зелёный свет замерли. Не остановились. Прислушались.

А Петр Лыков в этот миг рванул рубильник своего гибридного устройства. Истинно случайный импульс, рожденный распадом атома, устремился точно в ту самую точку – в эпицентр космического вопроса.

Эффекта взрыва не было. Был хлопок. Тихий, как лопнувший мыльный пузырь. Но после него реальность в долине… схлопнулась. Фиолетовые и зелёные поля не исчезли. Они переплелись. Как две краски, смешанные на палитре безумного бога. Родился новый цвет. Неописуемый. Ни фиолетовый, ни зеленый, ни золотой. Цвет примирения противоречий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.