Александр Солин
После нас

После нас

(Александр Солин)

Человек будущего уже среди нас.

Л.Толстой

Литература – это феномен языка,

а не идей.

В.Набоков

Когда в череп мой вселится ветер,

Когда зелень украсит скелет…

Б. Виан

1

Человек средних лет – очкастый, коренастый, с невыразительным лицом и расчетливой небрежностью в одежде сообщил собравшимся:

– Вот вам для примера отрывок из Набокова.

После чего гримасничая и морща лоб, прочитал:

«Обсаженная среднего роста липами с каплями дождя, расположенными на их частых черных сучках по схеме будущих листьев (завтра в каждой капле будет по зеленому зрачку), снабженная смоляной гладью саженей в пять шириной и пестроватыми, ручной работы (лестной для ног) тротуарами, она (улица) шла с едва заметным наклоном, начинаясь почтамтом и кончаясь церковью, как эпистолярный роман. Опытным взглядом он искал в ней того, что грозило бы стать ежедневной зацепкой, ежедневной пыткой для чувств, но, кажется, ничего такого не намечалось, а рассеянный свет весеннего серого дня был не только вне подозрения, но еще обещал умягчить иную мелочь, которая в яркую погоду не преминула бы объявиться; всё могло быть этой мелочью: цвет дома, например, сразу отзывающийся во рту неприятным овсяным вкусом, а то и халвой; деталь архитектуры, всякий раз экспансивно бросающаяся в глаза; раздражительное притворство кариатиды, приживалки, – а не подпоры, – которую и меньшее бремя обратило бы тут же в штукатурный прах; или, на стволе дерева, под ржавой кнопкой, бесцельно и навсегда уцелевший уголок отслужившего, но не до конца содранного рукописного объявленьица – о расплыве синеватой собаки; или вещь в окне, или запах, отказавшийся в последнюю секунду сообщить воспоминание, о котором был готов, казалось, завопить, да так на углу и оставшийся – самой за себя заскочившею тайной»

Прочитав, человечек картинно перевел дух и изрек:

– Вот яркий пример того, как сегодня не надо писать!

Дело происходило на литературном мастер-классе, куда двадцатичетырехлетнего Федора Разумова заманил за некусачую сумму некий литературный ресурс – один из тех, которые нынче так умело пощипывают струны авторского тщеславия. Перед началом присутствующим раздали листки с текстом и попросили ознакомиться. Федор с крепнущим недоумением пробежал текст и хотел было загрустить, как грустят в предчувствии обманутых ожиданий, но решил дождаться ясности. Прочитал же он, господи прости, следующее:

«Сижу я как-то в парке и жмурюсь от весеннего солнца. Вдруг чувствую – прогнулась скамеечка. Не иначе кто-то подсел. Приоткрыл один глаз, скосил в сторону, вижу – парень. Повернулся ко мне и на меня пялится. Ладно, парень, так парень. Сижу дальше. Только вдруг слышу:

– Дядя, а ты козел.

Я глаз открыл, чтобы поглядеть, кто козел, а парень на меня смотрит, рожу растянул, зубы щербатые выставил, глазки поросячьи щурит и лыбится. У меня зачесался правый кулак.

– Ты чего, урод? В шайбу захотел? – говорю.

– Да, захотел! – отвечает он, но сидит спокойно. А у самого под правым глазом уже синяк красуется.

Смотрю на него – парень не парень, мужик не мужик. Неопрятный, небритый, нечесаный, но довольный. Ждет моих дальнейших действий.

– Ты кто, урод? – спрашиваю я его.

– Никодим Ведьмаков, – отвечает.

– Ну, и чего тебе надо, козлина нечесаная?

– Побазарить за жизнь.

– А с чего ты решил, пидор дешевый, что я с тобой базарить буду?

– А мы уже базарим, дядя.

Тут я задумался. Чувствую – что-то здесь не так. Это какой же козел будет нынче так откровенно на кулак нарываться? Может, в кармане чего прячет сомнительное? Я на всякий случай отодвинулся немного, но про себя знаю, что я ему по-любому башку откручу, чего бы он там не прятал.

– Ладно, – говорю, – продолжай.

– А чего продолжать-то? Вижу, ты, дядя, неграмотный, читать, писать не умеешь, и в личной жизни у тебя полный облом, – щурит он свинячьи глазки.

Я прикинул – врет. И читать, и писать умею, и с личной жизнью все в порядке. Тут уж я смутился, интересно мне стало.

– Горбатого, – говорю, – лепишь! Базарь по делу!

– А еще, – говорит он мне, – ты мудак и педрила.

Тут уж я не выдержал и до него дотянулся. Упал он со скамейки. Лежит. Через некоторое время очухался и снова на скамейку забрался.

– Ну что, – говорю, – сучонок, добавить?

– Пока не надо, дядя, спасибо, – отвечает и за скулу держится.

Сидим. Щуримся. Потом он говорит:

– Ты, дядя, не журись, все нормально. Это хобби у меня такое – людей доводить до белого каления. Получаю от этого неизъяснимое удовольствие. Вроде оргазма. Ты не серчай, ты лучше со мной поговори.

– Да о чем с тобой, урод, говорить можно?

– А ты сделай вид, что обиделся, обматери меня, да слова покрепче выбери!

Я думаю: «Ну, попал к психу на прием!», а самому все интереснее становится. Это что же, думаю, за экземпляр неизвестной породы с ярко выраженным извращением? Это до чего же он может дойти и почему жив до сих пор?

– Ты скажи спасибо, – говорю, – что тебе такой добрый человек, как я попался. Другой бы на моем месте давно убил.

– Да, – говорит, – сам вижу – не повезло с тобой. Для моего дела злые нужны. Ну ты, хоть, попытайся! Что ж, я зря сюда явился?

Мне даже не по себе стало. Вижу – мучается человек. Дай, думаю, попробую.

– Ну… козел, – говорю.

– Так…

– Ну, пидор дешевый.

– Это ты уже говорил

– Ну, этот, как его… член, зажаренный в говне…

– О! Хорошо! Еще!

– Е…ый по голове!

– Отлично! Пошло дело!

– Ублюдок отмороженный!

– Не давай слабину, дядя!

– Гнида вонючая!

Он сморщился и говорит:

– Э-э, дядя, с тобой каши не сваришь! Слабак ты по этому делу!

– Ну, не знаю! Может, тебе по е…лу еще раз заехать? – отвечаю я ему.

– Нет, пока хватит! – говорит.

А сам откинулся на скамейку, глаза закрыл и лицо распустил. Я смотрю на него и не знаю, что думать.

– Нормально, – наконец говорит он и открывает глаза. – Есть небольшой приход…

– Ты же больной! – говорю я ему.

– Не скажи, дядя! В каждом деле свой кайф! Вот ты, например, чем увлекаешься?

– Да пошел ты, чтоб я тебе еще докладывал про свои увлечения!

– Вот видишь! Я свои от тебя не скрываю, а ты скрываешь! Выходит, твои еще хуже моих! Вот все вы так – только строите из себя нормальных, а на деле – не дай бог!

– Ну, ты и правда урод! – не выдержал я.

Он удовлетворенно улыбнулся.

– Вот видишь – ты уже разозлился! Ладно, не обижайся, я по-дружески!

– Ты где, урод, друга увидел?

– Ну, ладно, урод так урод, только не сердись! Давай поговорим нормально!

– Что, уже не с кем поговорить? Всех отшил?

– Да я, дядя, с кем хочешь и о чем хочешь говорить могу! Только с кем говорить-то? Кругом же одни козлы!

– Как же ты тогда живешь, мил человек? – поглядел я на него, однако жалеть не стал.

– Так и живу. Раньше, конечно, тяжелее было. Работать приходилось вживую. Не скрою – через это пары зубов лишился, и приобрел переломы отдельных членов. Ну, потом Интернет появился, форумы разные, а это, дядя, скажу тебе, совсем другое дело! Ты думаешь, человека в говно окунуть просто? Не-ет! Тут, дядя, особый талант нужен! Вот я кого хочешь обмакнуть могу! Нет, конечно, не просто так! Я же от этого торчу! Ты вот только представь – они в говне, а я во всем белом! Нет, дядя, тебе это не понять!

– Ты точно больной! – не выдержал я, – и своей смертью не помрешь!

– Это да. Меня даже маманя родная иначе как мудаком не называет и грозится все время убить.

– А чего же ты на природу вылез, если Интернет есть?

– Да так. Иногда по старой памяти тянет вживую поработать.

– Слушай, ты ведь еще хуже, чем пидор! А бабы-то у тебя есть?

– Дядя, да при таких способностях мне никакого секса не нужно! Эх, не понимаешь ты меня, дядя! Давай лучше расстанемся! – потухли его поросячьи глаза и обвисло лицо.

– Ну что ж, – встал я со скамьи, – будь здоров, береги себя. Времена сегодня сам знаешь какие. Нарвешься не на того – весь кайф обломают.

– Иди уже, – потухшим голосом обронил экстра-экстремал и отвернулся.

И я заторопился прочь с таким чувством, будто неосторожно наступил на собачье дерьмо»

В поисках объяснения, Федор обратил глаза на соседа и, обнаружив на его лице родственное недоумение, протянул руку:

– Разумов. Федор.

– Тимофей. Сомов, – с энергичным достоинством подхватил руку сосед.

– Как думаете, что это? – спросил его Федор.

– Не знаю, – пожал тот плечами. – Смс-литература какая-то…

– А наш лектор – он кто?

– Сочинитель из нынешних. Что, первый раз?

– Первый… – признался Федор.

– А я, видимо, последний… – усмехнулся сосед.

Потом появился господин сочинитель, и оказалось, что текст на листках – его рук дело и что если соискатели литературных коврижек хотят, чтобы их читали, писать надо именно так. Федор не выдержал и поинтересовался, что будет, если он станет писать по-своему.

– Не думаю, что это хорошая идея, – усмехнулся мэтр и обвел глазами присутствующих: – Еще вопросы есть?

Вопросов не было, и происходило это 12 сентября 2023 года.

2

– Ну, и как тебе этот лохматый гуру? – заговорил Сомов, едва они с Федором очутились на улице.

– Полное разочарование! Все это я и в Интернете мог бы прочитать.

– То-то и оно! – подхватил Сомов. – И он еще смеет лаять на Набокова! Вот уж правда: живой пес лает на мертвого льва! А все потому что завидует!

Он подкрепил негодование красноречивой паузой и спросил:

– Торопишься?

– Да вроде нет…

– Тогда не против, если прогуляемся, поговорим?

– Почему бы и нет.

И они, свернув с шумного Невского, двинулись по солнечной стороне канала Грибоедова к Марсовому полю. Сомов – поджарый, среднего роста и возраста, с умным, готовым прищуриться лицом и Федор – чуть повыше, с рассеянной от новизны впечатлений улыбкой и пружинистой кроссовочной поступью.

– Сам-то любишь Набокова? – поинтересовался Сомов.

– Ну так… Читал кое-что, – смутился Разумов.

– «Лолиту»… – предположил Сомов.

– Ну да… – смутился Федор.

– Ну и как? Хотел бы писать, как он?

– Вряд ли у меня получится. Молод еще.

– Ну, почему же! Когда он писал свой первый роман, ему было приблизительно столько же, сколько тебе!

– Значит, он родился писателем. И потом, лектор прав: его стиль не для всех.

– Но «Лолиту» знают все.

– Знают сюжет, а до остального дела нет. По себе сужу. Сам многое пропускал, когда первый раз читал. Это уже потом, когда попробовал писать, стал читать другими глазами…

– Это нормально. Сам через это прошел. Кстати, у меня его «Дар» прочно связан с «Облаками» Джанго Рейнхарда. Знаешь такого?

– Нет, не знаю.

– Был перед второй мировой такой джазовый гитарист. Тут ведь что важно…

Сомов остановился, достал сигареты и предложил Федору.

– Спасибо, не курю, – отказался Федор.

– Молодец! А я подымлю, если не возражаешь.

Сомов прикурил от зажигалки, и они двинулись дальше.

– Да, так вот… – затянувшись и выпустив в направлении их движения тугую струйку дыма, продолжил Сомов: – Тут важно погрузиться в атмосферу описываемого времени. Лично мне помогает музыка. Для меня музыка – квинтэссенция эпохи. Вот я слушаю Джанго Рейнхарда и представляю послевоенную старушку Европу, которая под новые ритмы зализывает раны и старается забыть, что натворила. Пропитанная салонной томностью атмосфера, ритмичный, мелодичный джаз, надушенные платки, розы в мужских петлицах, шампанское, «Шанель №5», набоковские «прелестные, глянцевито-голубые открытки»… Над Европой беспечные облака. Уходят в никуда и навсегда уносят безмятежность. Исчезающая натура с ее поэтическими мелочами вроде ржавой кнопки, удерживающей уцелевший уголок не до конца содранного объявления… Те самые мелочи мирного времени, которые вскоре будут погребены под руинами новой войны. В общем, послевоенное похмелье и канун новой катастрофы, которую никто не ждет. Вот уж правда: «Ах, музыкант, мой музыкант, играешь, да не знаешь…» Кстати! – словно спохватившись, перешел Сомов на обыденный тон. – В русской словесности две крайности – Набоков и Платонов. Эти двое, по сути, определяют ее диапазон – и стилистически, и содержательно. Все остальные сгрудились внутри этого диапазона…

– Я мало читал и того, и другого, но раз вы так считаете… – отозвался Федор.

– Давай на ты, – предложил Сомов.

– Хорошо, – не стал возражать Федор.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать четыре.

– А мне сорок шесть. Женат?

– Пока нет.

– Ты извини, что интересуюсь. Если не нравится – скажи.

– Нет, наоборот. Рад общению с коллегой по писательскому делу.

Сомов щелчком отправил недокуренную сигарету в канал и поинтересовался:

– Давно пишешь?

– Да какое там пишу! – смутился Федор. – Так, балуюсь понемногу…

– Я тоже балуюсь. Не знаю, как тебе, а для меня писательство – сущее наказание: хочется о многом сказать, а слова не даются, – сообщил Сомов.

– Это мне знакомо!

– И не то чтобы удивить кого-то хочу – просто рука зудится! Знаешь, как у Александра Сергеевича: пальца просятся к перу, перо к бумаге…

– Да, да, понимаю, – кивнул Федор.

С молчаливой почтительностью миновали Спас на крови, вышли на Марсово поле, покружили еще с полчаса, и перед расставанием Сомов предложил подкрепить шапочное знакомство творческим. Сказал:

– Пришли мне на почту какой-нибудь рассказ на свое усмотрение, а я тебе свой. Есть у меня одна идея. Посмотрим, может, что и выйдет.

Федор согласился, и они, пожав руки, разошлись.

3

Придя домой, Федор отобрал среди своих немногочисленных опусов наиболее, как ему показалось, подходящий и отправил Сомову по подоспевшему адресу. Вот этот рассказ:

«Часто ли вы смотрите из окна своей квартиры? Не ломайте голову, я вам отвечу. Во-первых, утром, чтобы узнать, какая на улице погода. Во-вторых, находясь в нетерпеливом ожидании тех, видеть кого вы так желаете. Ну и еще, может быть, когда бросаете туда раздраженные взгляды в поисках ответа на требовательные вопросы родителей, если они застали вас именно у окна. То есть, исключительно в утилитарных целях. Это – когда смотрите вы. Но не я.

…История началась, когда мне было восемь лет.

Грипп без разбора укладывал людей направо и налево. Уложил и меня. Когда через несколько дней я, наконец, покинул постель и стал искать, чем развлечься, в одном малодоступном ящике мне под руку попался отцовский бинокль. Находка имела выдающиеся свойства, о существовании которых я даже не подозревал. Конечно, такое невежество было недопустимо для мальчишки моего возраста. Тем крепче я в него вцепился. Освоив находку, я прилип к окну и со своего пятого этажа подробно обследовал двор, который открылся мне с совершенно новой стороны. Дворовое хозяйство приблизилось на расстояние вытянутой руки, а люди копошились под самым носом. Я, естественно, захотел раздвинуть горизонты, однако мои попытки буквально уперлись в дом напротив, который эти горизонты собою заслонил. Делать нечего, и я стал водить биноклем по окнам дома. Перед моим взором заскользили шторы, занавески, горшки с цветочной зеленью, заставляя меня испытывать непреходящее изумление от того, что привычно далекое может стать таким близким.

Вдруг в череде безликих картинок мелькнуло чье-то лицо. Вернувшись чуть назад, я обнаружил окно, из которого, поставив на подоконник локти и подперев кулачками лицо, прямо на меня глядела девочка. От неожиданности я отпрянул и чуть не выронил бинокль. Мне стало стыдно, будто меня уличили в чем-то нехорошем. Неужели она видит, как я гляжу на нее? А, может, она думает, что я подглядываю? А если она кому-нибудь расскажет? – переживал я, стоя за занавеской. Мало-помалу я успокоился, и мне снова захотелось посмотреть, там ли еще эта девочка. Пристроившись так, что над подоконником торчала только моя ушастая голова, я со всеми предосторожностями отыскал ее окно. Оно располагалось, как и у меня, на последнем этаже, почти напротив моего. Девочка по-прежнему находилась у окна. Приглядевшись, я с облегчением понял, что она всего лишь смотрит вдаль и о чем-то мечтает, как и все девчонки. Но самое удивительное заключалось в том, что прямо над ее окном, на краю крыши сидел кудрявый мальчишка в длинной белой рубашке ниже колен и болтал босыми ногами, а из-за спины у него с двух сторон торчали белые крылышки! Раскрыв рот, я смотрел на эту пару до тех пор, пока девочку не позвали и она не убежала. Тогда я спрятал бинокль и никому не стал рассказывать о том, что видел.

На следующий день, оставшись один, я снова достал бинокль и навел на то же окно. Девочка несколько раз подбегала к окну и застывала, глядя вдаль. В конце концов, она убежала и больше не появлялась, зато мальчишка в рубахе продолжал сидеть на крыше, все так же болтая ногами. Еще через день меня пришел проведать мой одноклассник. Я решил его удивить и, достав бинокль, рассказал ему про девочку и мальчишку на крыше. Убедившись, что они на своем месте, я передал бинокль другу. Он долго изучал дом напротив и, наконец, сказал, что девочку видит, а мальчишку – нет. Мы стали спорить и чуть не подрались, и он ушел обиженный, считая, что я его обманул. Это было странно. Потом я выздоровел и вскоре увидел девочку во дворе и услышал, как какая-то тетя назвала ее Аней. Девочка была такая же, как все, только глаза у нее были большие.

Через год Аня появилась в моей школе. Я посмотрел на нее свысока, как и полагается солидному пацану – она же не обратила на меня внимания. Время от времени бинокль все же попадал мне в руки, и я первым делом целился им в соседний дом. Видимо, у девочки стало больше забот, и я редко видел ее у окна. Но странный мальчишка всегда был на своем месте.

Время шло, мне исполнилось четырнадцать. Однажды весной в гости ко мне заглянул тот самый одноклассник, с которым мы когда-то чуть не подрались из-за мальчишки на крыше. Теперь он был моим лучшим другом. Чтобы как-то его занять, я достал бинокль и сунул ему в руки. Он уперся им в соседний дом, а затем сказал:

– А твоя соседка – ничего!

Я сразу понял, о ком он говорит, взял у него бинокль и навел на нужное место. Моя соседка стояла у окна, освещенная солнцем, с гладко зачесанными волосами, в футболке и, как всегда, о чем-то мечтала. Мальчишка над ее окном крутил головой по сторонам и привычно болтал ногами.

– Что же это за парень у нее на крыше? – задумчиво произнес я.

– Какой парень? – переспросил дружок, подозрительно глядя на меня.

Я посмотрел на него и рассмеялся:

– Шутка!

Больше я ни с кем и никогда о мальчишке не говорил.

Мы ходили с ней одними школьными коридорами, иногда пересекаясь. Она шла в окружении подруг, высокий лоб, гладкие волосы, большие глаза, и видела там, далеко, что-то такое, чего не видели другие. Подружки бежали рядом и заглядывали ей в лицо. Проходя мимо, я отводил глаза и говорил себе, что у старшеклассника не может быть отношений с малолеткой, тем более с отличницей. Однажды я вышел из школы и больше туда не вернулся. Теперь ее окно стало для меня напоминанием об удивительной поре моей жизни, лучше которой нет. Изредка, когда выпадала свободная минута, я доставал бинокль, словно желая убедиться, что там, напротив, все в порядке. Иногда заставал ее у окна, иногда нет, но парень на крыше был всегда на посту. Я откладывал бинокль и возвращался на грешную землю.

Я никогда не искал с ней встреч, но почему-то мой путь от дома к городским просторам пролегал мимо ее подъезда, хотя были пути и покороче. Как-то раз, когда мне было девятнадцать, я, направляясь в институт, обнаружил, что мы идем навстречу друг другу и вот-вот поравняемся. Когда между нами оставалось метра два, она мне предупредительно улыбнулась. Я улыбнулся в ответ, и мы остановились. Не могли не остановиться: ведь мы с ней были из одной школы. Я покровительственно спросил, как дела в школе и она ответила, что хорошо. Она спросила, где я сейчас учусь и я ответил, что в институте. Она сказала, что тоже собирается поступать. Я сообщил среди прочего, что живу в соседнем доме. Последовало вежливое удивление. Впервые я видел ее лицо так близко – оно было премилым, а в больших серых глазах жили мечта и предчувствие. Еще две-три фразы, и мы расстались.

Постепенно моя жизнь набирала обороты. Последующие три года, включая окончание института, были для меня весьма бурными. Вряд ли там нашлось бы место для тихой девочки с мечтательным взглядом. Она тоже поступила в институт и, в отличие от меня, прилежно его посещала. Об этом я мог судить по утрам, стоя с больной после очередной пирушки головой у окна и наблюдая, как она в одно и то же время покидает свой подъезд. Ее парень на крыше мог быть ею доволен. В один из вечеров, когда, устав от непрекращающегося предвыпускного веселья, я решил побыть один, меня привлек яркий свет ее окна. Привычно наведя бинокль, я обнаружил мою соседку на обычном месте. Она была одета в платье со скромным вырезом. Одной рукой держа перед собой тонкий длинный бокал, она другой поддерживала его снизу. В этот момент из глубины комнаты выплыл лохматый верзила, встал позади нее и принялся нашептывать ей что-то на ухо. Аня слушала и улыбалась, не поворачивая к нему головы. Я непроизвольно напрягся и, вдруг, понял, что моя девочка выросла. И тут я впервые испытал ревнивое чувство. Мальчишка на крыше, как ни в чем не бывало, болтал ногами, и я предупредил его злым, свистящим шепотом:

– Смотри, доболтаешься!..

Так оно и получилось. Через некоторое время Аня вышла замуж, и на ее крыше появился еще один парень с крыльями. Он целыми днями где-то пропадал, а ночью либо спал, привалившись к печной трубе, либо бегал по крыше. Иногда он подходил к моему мальчишке и садился рядом. Тогда мой мальчишка отводил глаза и переставал болтать ногами. Через год залетный парень исчез окончательно, а через два месяца Аня родила девочку, и на крыше рядом с мальчишкой появилось еще одно крылатое создание. Сидя бок о бок, они стали болтать ногами вместе.

Когда она выходила во двор с коляской, я спешил туда же и разыгрывал удивление от якобы случайной встречи. Мы здоровались, некоторое время беседовали, и я жадно вглядывался в благородную прелесть ее лица и в затаившуюся в серых глазах печаль. В окно она теперь не глядела, и бинокль стал бесполезен. Но словно взамен у меня появилось ощущение Аниного присутствия. Однажды я забеспокоился, добрался до прибора и в тревоге к нему прильнул. Мальчишки и крохотного создания на крыше не было. Напрасно я в растерянности обшаривал ее закоулки: везде я видел только бездушное железо. Их не было и на следующий день, и через день, и еще, и еще. Прошло три месяца, и я смирился. Целый год я жил с затаившейся душой, пока однажды утром не проснулся от толчка. Схватив бинокль и сгорая от нетерпения, я прильнул к окулярам и увидел моих ребят на прежнем месте. Только теперь их было уже трое. Я смотрел на них и глупо улыбался. Весь вечер я проторчал у окна, пока не увидел, как Аня выходит из подъезда. Я пулей выскочил во двор и будто невзначай окликнул ее. Мы проговорили полчаса. Оказалось, что она вторично вышла замуж. Муж – военный, достойный человек и сейчас за границей. У нее любимая работа и есть возможность следить за литературой, и прочие новости. Я слушал, смотрел в ее возрожденные глаза и успокаивался: она здесь, она рядом.

Потом пришла нерадостная весть о гибели ее мужа. Он оказался действительно достойным человеком. Мальчишка в длинной рубахе с двумя крылатыми созданиями снова поселился на ее крыше. Стыдно сказать, но я был этим доволен. Потеряв совесть, я при всякой возможности старался попасть ей на глаза, пока не приобрел статус старого знакомого. Круг тем, которые мы обсуждали при наших "случайных" встречах, расширялся, но оживления в ее глазах я при этом не наблюдал. И наступил день, когда крыша вновь опустела.

Я затосковал. Вернее, я жил, улыбался, ходил на работу, в гости, но душа моя не омертвела только потому, что там хранились воспоминания об Ане. Сегодня я живу там же. Напротив моего дома по-прежнему находится ее дом, закрывая от меня другие горизонты. Я жду. Я верю, что когда-нибудь она появится вновь. И возвестит мне об этом кудрявый мальчишка в длинной рубашке ниже колен и со смешными крыльями за спиной»

Через пару часов Федор заглянул в почту и обнаружил там письмо Сомова с одним предложением:

«Наше тебе алаверды»

К письму прилагался текст:

«Модеста Рябкина, несовременного писателя и холостяка, одолела хандра.

Бывает так, что идешь по зеленому душистому лесу, окруженный его рослыми, дружелюбными обитателями, и чувствуешь, что между вами полное согласие. Можешь подойти и положить ладонь на гладкую, теплую кожу сосны или березы и сказать им "Ах вы, мои дорогие!". Или участливо провести рукой по струпьям ели и унести, как знак признательности, горючие слезы смолы. Или наклониться к тихой перепутанной траве и наблюдать невидимую с высоты человеческого роста муравьиную жизнь. Сверху тепло приговаривает солнце, в воздухе толпятся ароматы лесного дыхания, и все это соткано из единого полотна и невозможно прекрасно. Ты знаешь свой путь через лес и следуешь ему, не торопясь и любуясь.

Но вот, увлеченный и неосторожный, ты как вошь из бороды вылетаешь на опушку и застываешь: перед тобой дикое поле, заросшее колючими коричневыми стеблями в обнимку с помертвевшим сухостоем. Вся эта "радость" стелется насколько видит глаз, и только где-то там, вдали ждет тебя призрачный, как торопливое обещание, лес. Ты беспомощно оборачиваешься, но деревья позади тебя уже сомкнулись, сплоченные и молчаливые. А это значит, что надо идти и пересечь злое колючее поле, чтобы ступить в тот другой, неведомый лес и испытать новый восторг. Но это потом. А сейчас ты, одинокий и пустой, стоишь на пороге своего открытия, не в силах сделать первый шаг.

Приблизительно так чувствовал себя Модест Рябкин после того, как вылез из-за компьютера, прошел к буфету, достал бутылку водки, налил и выпил полный стакан, не закусывая.

…А за два дня до этого он отнес в редакцию очередную повесть вымышленных лет. Там к нему хорошо относились, но никогда не печатали. Вот и в этот раз редактор Наташа со вздохом приняла рукопись, ушла на пятнадцать минут за дверь, возвратилась и вернула рукопись с тем же вздохом.

– Что? – тревожно спросил Рябкин.

– Ну, Модест Петрович, ну, голубчик! Я же вам сто раз говорила, что так нынче не пишут! Это несовременно!

– Но как же так, Наташенька? – заволновался Рябкин. – Ведь я еще с прошлого раза учел все ваши замечания!

– И все равно несовременно! Мы знаем нынешние вкусы и не можем пойти на риск вас печатать! Ведь говорила я вам в прошлый раз?

– Говорила… – растеряно согласился Рябкин. И обреченно спросил: – Но хоть какие-то художественные достоинства присутствуют?

– Присутствуют, конечно, присутствуют! В начале прошлого века вас обязательно бы напечатали!

– Э-э, куда вы меня! – расстроился Рябкин.

– Вы знаете, что? Вы сделайте вот что, – вдруг оживилась Наташа. – Компьютер у вас есть?

– Есть. Правда, старенький, – ответил Рябкин, зараженный ее энтузиазмом.

– Ну вот! Там есть сайты, где публикуют современную прозу. Адреса я вам напишу. Непременно почитайте! Может, какие-то новые идеи появятся!

И, не дожидаясь согласия, убежала за дверь, откуда появилась через минуту с клочком бумаги.

– Вот. Я тут все написала. Посмотрите на досуге. Хорошо?

– Хорошо, – уже без энтузиазма согласился Рябкин и покинул редакцию.

По дороге домой он размышлял, как ему подступиться к новому для него делу. Еще в юные годы он как склонился перед певцами погубленной России, так с тех пор с колен не вставал и в современности нужды не испытывал. Но обстоятельства вынуждали, и он решил им подчиниться.

Придя домой, он расположился у компьютера, набрал первый адрес и вошел в Интернет. Чтобы узнать современную прозу, ему хватило четырех часов.

Первое, что бросилось ему в глаза – цепкие самоуверенные заголовки и их количество. Они дразнили голодное любопытство, как меню ресторана "Южный крест". Рябкин поколебался и ткнул курсором в название "Чтоб мне так жить". Перед ним открылся опус неизвестного, но, без сомнения, современного автора со странным именем "Крокодил Чуня". Предвкушая знакомство с новым гением, Рябкин опус прочитал. Сначала с пристрастием. Потом без предвзятости. Затем набравшись терпения. И, наконец, с недоумением. Опус литературного крокодила едва тянул на школьное сочинение на тему "Как я провел лето". Рябкин решил, что ошибся адресом и выбрал автора под именем "Пи-д’ор". Потом были "Гребаная Буся", "Чмокнутый", "Падла буду" и тому подобное с сочинениями того же качества. Рябкин стушевался.

"Зачем? Зачем Наташа меня сюда направила? Ведь она явно хотела принять во мне участие! Зачем же она так сильно пошутила? – страдал он. – Разве можно так писать после таких исполинов, как…" – и перечислил имена слишком известные, чтобы повторять их вслух.

"Одно из двух: либо авторы забавляются, либо я ничего не понимаю в современной прозе!" – заключил Рябкин.

Он прочитал еще несколько текстов, стараясь выбирать авторов не по кличкам, а по именам и фамилиям. Результат был тот же. Правда, попались среди них двое или трое, о которых можно было сказать, что пишут складно. Но не более того. И тогда Рябкин принялся читать, что думают авторы о себе и о других. Он обнаружил, что здесь преуспели многие. И если чаще всего писать они не умели, то читали и знали чересчур. У Рябкина в глазах рябило от умных слов, авторитетов и цитат. Авторы тонко умничали, жонглировали начитанностью и демонстрировали скрытое превосходство. Он отчетливо представил их, пригвожденных к компьютеру, полуодетых и растрепанных, с горящими глазами, чашкой кофе и сигаретой, не способных оторваться от того, что стало им жизнью и досугом.

Однако настоящий шок ждал Рябкина, когда его навигатор уткнулся в архипелаг, где не скрывающие наготы туземцы бегали на виду у публики, тискали друг друга за разные места, сливались в поцелуях и конвульсиях и занимались черт знает чем. Успех таких сцен был бешеный, если не сказать, патологический, а их авторы признавались творцами эмоционального пространства национального масштаба. Достижения современной прозы в этой области потрясли Рябкина до основания, и он в полной мере ощутил свою несовременность.

Рябкин действительно застрял в том времени, где девушки в белом платье с книгой в руке, сидя в беседке и вдыхая аромат сирени, мечтали в ожидании любви. Где на веранде загородного дома по вечерам пахло земляникой и жасмином, а мужчины и женщины за столом негромко и с достоинством произносили умные слова. Где скрипели портупеи и блестели начищенные погоны, где звуки рояля были единственным саундтреком счастья и упований, верность и честь – нормой и мерилом, а жизнь, поддерживаемая любовью, брела по темным аллеям через сумрак терзаний и сомнений к неизбежному. Теперь же он обнаружил, что в его любимых темных аллеях установили софиты и осветили ими все углы и закоулки, а на скамейках там извиваются витии, пииты и прочие шарлатаны, заправляя свои бойкие языки во все чихательные и пихательные места, гордясь домашними заготовками и приглашая поучаствовать в анально-оральных окончаниях.

"Присоединяйтесь! Будьте, как дома! – зовут они свое стадо за красные флажки. – Это хорошо, это нужно, это можно!"

Они ведут себя, как холопы, у которых старый барин помер, а новый еще не приехал и не начал их колотить. Они делают то, что делали их недалекие предки в далеком семнадцатом году, когда на несколько дней получили в свое распоряжение Зимний и превратили его в отхожее место, мстя поверженной культуре за ее недоступность. Теперь их недалекие потомки творят с ней то же самое. Капли слез на девичьих губах они заменили каплями спермы. Постеры с женскими губами, тянущимися к глянцевой поверхности пениса, они хотели бы видеть в детских садах и школах. Литература, по их понятию, это не путь души, а пот голого тела. Развязные и похотливые, они уверены, что за ними будущее.

"Присоединяйтесь! Будьте, как дома! Это хорошо, это можно!" – уговаривают они, и души их – заброшенные колодцы, откуда тянет запахом разложения.

Модест Рябкин почувствовал, что своими грязными руками и мыслями они коснулись самого сокровенного, что у него было, и если не совратили его, то заразили…

Природа стыдлива. Береза, прикрывая тело косами с калиброванной красотой, смущается своей стати. Осина, дрожа от стыда, прячет глянец листьев за матовой поверхностью изнанки. Ель и сосна уколами оберегает свою вечную молодость от нескромных прикосновений. И все остальные прячут голое тело за нерушимой одеждой коры.

Природа бесстыдна. Рябина источает по весне приторный запах шлюхи, готовой к употреблению и отпугивает свою осень ярким нарядом нарумяненной старухи. Тополь раз в году толкает свое семя вам в рот. Всевозможные цветы и соцветия подставляют детородные органы любому, кто может их оплодотворить. Но это бесстыдство ради жизни. Чем же можно оправдать бесстыдство рукотворное – тупое и назойливое, как солнце на Северном полюсе?

Рябкин встал, прошел к буфету, достал бутылку водки, налил полный стакан и выпил, не закусывая. Перед ним, раздвинув ноги, лежало дикое, в буграх и колдобинах поле, заросшее колючими коричневыми стеблями в обнимку с помертвевшим сухостоем. И было ему имя "современная проза". Воздух над полем пах желтым листом, родом с помойки, и ветер, зажимая нос, торопился миновать его стороной. Вся эта "радость" простиралась насколько видел глаз, и только где-то там, вдали, виднелся призрачный, как несбыточное желание лес с исполинами, великанами и эталонами ростом с небо. Спасаясь от видения, Рябкин зажмурился, и в следующую секунду водка открыла ему горькую истину: он никогда не увидит свою книгу и не вдохнет ее запах – живительный и целительный, как запах долгожданной женщины.

И тогда Модеста Рябкина, несовременного писателя и холостяка, неисправимого идеалиста и просто уставшего человека одолела хандра. Он поправил галстук, вышел на балкон, перелез через перила и, глянув в синее небо, сиганул вниз.

…Ему крепко повезло: он упал на дерево и сломал всего два ребра, а когда выздоровел, то стал писать, как все»

Часов в десять вечера позвонил Сомов и предложил завтра встретиться, когда будет удобно. Договорились на шесть вечера, выбрав местом встречи угол канала Грибоедова и Дома книги. На том и распрощались.

4

– Нет, конечно, в чем-то он прав, этот вчерашний гуру, – начал с места в карьер Сомов, когда они, встретившись на следующий день, отошли после рукопожатия к гранитной тумбе обрешеченного канала. – Я тут вчера перечитал отдельные места из «Дара»… Ну, например, вот это…

Сомов извлек из внутреннего кармана демисезонной куртки листок и прочитал:

«Забавно: если вообще представить себе возвращение в былое с контрабандой настоящего, как же дико было бы там встретить в неожиданных местах, такие молодые и свежие, в каком то ясном безумии не узнающие нас, прообразы сегодняшних знакомых; так, женщина, которую, скажем, со вчерашнего дня люблю, девочкой, оказывается, стояла почти рядом со мной в переполненном поезде, а прохожий, пятнадцать лет тому назад спросивший у меня дорогу, ныне служит в одной конторе со мной. В толпе минувшего с десяток лиц получило бы эту анахроническую значительность: малые карты, совершенно преображенные лучем козыря. И с какой уверенностью тогда… Но, увы, когда и случается, во сне, так пропутешествовать, то на границе прошлого обесценивается весь твой нынешний ум, и в обстановке класса, наскоро составленного аляповатым бутафором кошмара, опять не знаешь урока – со всею забытой тонкостью тех бывших школьных мук…»

– Не всякий, продравшись через эти словесные заросли, не оцарапает свои ожидания легкой прогулки! – заключил он. – Вот тут тебе и ответ на вопрос, как и для кого сегодня писать…

– Когда это написано?

– Сто лет назад.

– Давно…

– Давно, – согласился Сомов.

– По-моему, конфликт старого с новым очень хорошо описан в твоем рассказе! – направил Федор разговор в сторону ответной похвалы.

– Хорошо или плохо – это дело вкуса, – отозвался Сомов и, закурив, продолжил: – Вот, например, для меня Набоков – ворожба словесной вязи, а для кого-то – самое настоящее рвотное. А всё потому что в нашем аквариуме уже не вода, а какой-то непонятный физраствор, и кто в нем водится уже и не поймешь.

И далее, не мудрствуя лукаво:

– Мне твой рассказ понравился. Знаешь, для меня важно не то, что написано, а как написано. Так вот у тебя слова стоят на своих местах, а это очень важно. В этом суть литературной речи. В ней слова, как ноты должны знать свое место, и тогда услышишь музыку.

– Спасибо, приятно слышать, – смутился Федор.

– Ты на каком сайте обитаешь?

– Как и все графоманы – на «Прозе»…

– Я там же. А насчет графоманов ты зря. Графоман – это зерно, имеющее все шансы прорасти. В любом случае графоман честнее профессионала, который пишет за деньги. Как ни странно, мы ближе к искусству, чем они, потому что у нас бескорыстные мотивы. Сейчас, подожди…

Сомов достал телефон, полистал и нашел нужную страницу:

– Вот смотри, как объясняет наши мотивы такой же бедолага, как мы с тобой:

«Речь идет о тайной, как омут, темной и губительной страстишке – суетливом сотворении внутри себя мира письменного, мелкого, эфемерного по образу и подобию мира внешнего, глубокого и грубого. Занятие столь же притягательное, сколь и небезобидное. Посудите сами – что за наклонность, вперив сосредоточенный взор в окружающее пространство, воровать и складывать в одном месте его случайные черты, выдавая их недоумение за гримасу сущего и умиляясь правдоподобной обитаемости того, что поселяется на бумаге! В чем, скажите, прелесть браться за портрет вашего арендодателя, чтобы представить его в искаженном и оболганном виде? Что за радость примерять на себя заведомо неподходящую размером одежду? В чем тут удовольствие – иметь приятное отношение к компании людей неуравновешенных и никчемных? А в том, что всё здесь в противоположность миру реальному зависит только от воли вашей извращенной фантазии и тротилового эквивалента ваших слов…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.