Александр Лудов
Повесть о чистом небе

История предков всегда любопытна

для того, кто достоин иметь отечество.

Н.М. Карамзин

© Лудов А.А., 2025

Уважаемые читатели!

Представляю Вам книгу «Повесть о чистом небе», написанную в год восьмидесятилетия Великой победы советского народа в Великой Отечественной войне.

Книга достоверно повествует о буднях советских летчиков, боровшихся с германскими нацистами во время войны. О их мужестве и героизме, проявленных в ходе боев, беззаветном служении Родине, о любви и дружбе, о тяготах и трудностях военной службы, стремлении и способности их преодолевать.

Герои книги являются настоящим примером для всех поколений в готовности пожертвовать собой при защите Отечества и огромной любви к России.

Книга вызовет несомненный интерес и читается на одном дыхании.

Вечная память и поклон участникам Великой Отечественной войны, спасшим человечество от коричневой чумы, подарившим Миру свободу и саму возможность жить.

Президент Российской Ассоциации Героев

Герой Российской Федерации

генерал-полковник В. Шаманов

Н.М. Карамзин.

Глава 1
(Пролог)

17 сентября 1933 года

– Цыц! Тихо… не шебурши ты! – цыкнул Коля Гулаев своему другу Паше и легонько толкнул его острым мальчишеским локтем.

Под покровом ночи две невысокие фигуры миновали пещеры с винными складами. Остановились, заговорщицки огляделись, свернули с пыльной проселочной дороги и, чуть пригнувшись, двинулись в сторону колхозного виноградника.

– Коль, зырь! Вроде и охраны никакой нет, дело-то плёвое, получается, – игриво произнес Паша шепотом, осматривая ровные ряды винограда.

На налитых за лето зрелых плодах темно-синего цвета едва различимыми искорками играли блики лунного света. Сентябрь выдался теплым, хоть и ветреным, поэтому сейчас ребята слышали только трепет пятиконечных резных листьев да гул Гремучих родников, сбегающих по крутому склону в Дон. Виноградник пережил гражданскую войну и достался колхозу станицы Аксайской в наследство от казачьей вольницы. Сколько ему лет и когда он был высажен, никто точно не знал. Старики сказывали, что сия лоза помнила еще атаманов Платова и Мартынова. Тем временем подростки залегли за невысоким кустом с края дороги и аккуратно осматривали сельхозугодья.

– Та гроздь, что нам нужна, во-о-он там, – шмыгнув носом, протянул Коля и указал рукой на дальний край насаждений. – А если ты, Пашка, присмотришься, то заметишь маленькую белую точку, словно бусинку. Это рубаха деда Федьки. Его стеречь подрядили. Дело-то важнецкое, – с серьёзным видом произнес он.

Действительно, дело было нешуточное. Еще летом руководитель Аксайской сельхозартели заприметил необычайно большую гроздь винограда. Лето шло, а гроздь всё росла и наливалась. Вскоре слух о гиганте облетел ближайшую округу. Смотреть на чудо природы приезжали из соседних станиц и даже из Ростова. В итоге на общем собрании артели было принято решение отвезти гроздь на выставку, да не абы куда, не в район или областной центр, а прямиком в столицу СССР. На первую в Союзе Выставку достижений народного хозяйства. Дело оставалось за малым – дать плодам пару-тройку дней для дозрева. После срезать и аккуратно доставить в Москву.

– Ну и зрение у тебя, ей-богу! Я сколько ни смотрю, не вижу, – недоумевал Паша, почесывая затылок. Он попробовал прищуриться, но тщетно: белую бусинку было не разглядеть.

– А теперь? – снова подтолкнул его локтем товарищ, указывая пальцем между рядами.

– Точно, движется что-то белое… как песчинка… во дела… – воскликнул от удивления малец.

– Да тихо ты! – шикнул Коля и продолжил: – Значит так, слухай внимательно и запоминай. Заходишь справа, идёшь вон по тому ряду, третьему от нас. Тихо идёшь, как кот на лапах, а как только деда увидишь, свистишь что есть мочи. Чтобы аж уши вяли. Все одно что Соловей-разбойник. Как он на тебя двинет, сразу улепётывай. Надо, чтобы он за тобой погнался. Остальное – моё дело. Понял? – Коля сдвинул брови и сосредоточенно смотрел на товарища. В минуты предельной концентрации лицо мальчика становилось не по годам серьёзным, словно голова взрослого мужчины каким-то неведомым образом оказывалась на ребяческих плечах.

– Понять-то понял… Но как же влетит нам с тобой, Колька, коли поймают! Может, ну её, эту виноградину? – поникшим голосом молвил парнишка, поджав нижнюю губу.

– Донцы не раки – задом не пятятся, давай вперёд, Паня! – подбодрил друга Гулаев и подтолкнул Павла в спину, а сам нырнул в левый ряд виноградника и, пригнувшись, аккуратно ступая босыми ногами по жухлой траве, пошел вперед.

«Вот Полинка очумеет, – думал про себя Коля. – С утра с перины встанет, потянется… глядь, а на подоконнике гроздь размером с арбуз. Выбежит на крыльцо, а тут я с тростинкой меж зубов. Оперся на забор, да так медленно… нехотя слова вывожу: “Что, Полька, видала, что тебе принес? Для тебя ничего не жалко”», – прокрадываясь сквозь густые лозы, мальчишка улыбался. Он знал, что завоевать сердце станичной красавицы будет не просто. Тем более ему. Лицом не дурен, но и не красавец. Ростом низок. Непослушный кудрявый чуб всё норовил налезть на глаза, придавая его образу, как ему казалось, комичность. Ну, ничего, лихостью возьмем. Такой подарок ей во век не забыть, верно его дед подметил, что такая гроздь «раз в тыщу лет родится»… Так думал про себя Коля, и чем ближе была цель, тем он ниже пригибал голову, чтобы не выдать своё приближение пожилому часовому.

Улыбка исчезла с его лица, только тогда, когда он услышал отчаянный протяжный свист, а следом грозный раскатистый крик. После безмятежной тишины ночи он казался особенно жутким. Дед Федот, видно, перепугавшись, закричал, что есть мочи:

– Анчихрист! Тьфу! Стрельну сейчас! Туды-т твою налево!

Гулаев видел, как старик, несмотря на преклонный возраст, проворно прыгнул в соседний ряд и вскинул ружье. Послышался треск, Пашка от страха стал улепетывать прямо сквозь заросли, боясь попасться деду в прицел. Времени на раздумья не было.

Коля со всех ног бросился к заветному кусту. Прямо на бегу он сорвал огромную гроздь и сунул её под рубаху. Бежать стало неудобно, виноградное пузо тяжело повисло между ремнем и грудью. Добыча на бегу стала подпрыгивать вверх-вниз, скорость заметно снизилась… «Главное не упасть и не подавить ягоду, – думал про себя Колька. – И не попасться, – мелькнула еще одна мысль в голове…

– Ну скотиняки! Потроха собачьи! – слышал он сзади разъярённый крик деда Феди.

– Ба-ба-а-ах! – раздался громкий выстрел.

Сердце в груди неистово заколотилось. Пришлось тоже нырнуть в заросли. Лоза и ветки стали больно бить по лицу. Рукав разорвался, зацепившись за прочный сук. Следом штанина с треском разошлась по швам. Всё вокруг замельтешило: ветки, лозы, звездное небо сменяли друг друга, следом появилась знакомая просёлочная дорога, ведущая в станицу. За спиной остался обширный виноградник, осиротевшая без крупной грозди лоза и тяжело дышавший от ярости и досады старик-часовой. Остановился Коля только спустя минут пять в тот момент, когда уткнулся руками в забор родного куреня.

Тут, в тени каштана, уже поджидал Пашка. Взмокший от пота, с расцарапанным ветками лицом и порванной рубахой он переводил сбившееся дыхание, опершись руками на колени.

Коля вытер рукавом мокрый лоб, с минуту постоял, пытаясь отдышаться после длительного забега, потом достал из пропитанной виноградным соком рубахи то, что осталось от некогда огромной грозди.

– Эх-х, Пашка. Засада, – вздохнул Гулаев и с яростью топнул ногой.

В руках были раздавленные ягоды, превратившиеся в бесформенную виноградную массу.

– Еще какая! – подтвердил мальчишка, осматривая разорванную сорочку и едва сдерживая слезы. – Что я мамке-то скажу? Рукав вон почти совсем отошел, на соплях держится.

– Да не дрейфь ты. Сейчас я тебе свою запасную вытащу. Только тихо. – Николай приложил указательный палец к губам.

– Да на кой она мне? Ты же вон на голову ниже почти, – сокрушался Павел, не обращая внимания на друга, продолжал осматривать одежду, превратившуюся в рваные ошмётки.

– Нехай сойдет, пока твою заштопаем. Не сильно-то ты меня и выше, так вершка на два – не больше.

Коля шмыгнул в калитку и через пару минут вынес свежую белоснежную сорочку. Пашка переоделся. Рукава, конечно, были коротковаты, но деваться некуда. Возвращаться домой без рубахи казалось Паше смерти подобно, тут уже пахло не розгами. Тут уже можно было получить казачьей нагайкой. Боли парнишка боялся сильно, даже при одной только мысли о длинном кожаном кнуте, которым погоняли коней при езде верхом, перед глазами мутнело.

– Ладно, Коль, давай, до завтра! Авось обойдётся, – с надеждой в голосе произнёс Пашка. Друзья обнялись и разошлись по домам.

На следующий день увидеться им было не судьба. С утра мать нашла под крыльцом свернутую рубаху в виноградном соке и помятую растрёпанную гроздь. Отец все понял сразу, еще до того, как по станице разнесся слух о ночном происшествии. Надо заметить, что кожаная казачья нагайка Дмитрия Гулаева, отца Коли, в то утро изрядно поистрепалась. Гулаев-младший же следующие три дня кушал стоя и отказывал себе в удовольствии сидеть на любимой лавочке в тени каштана. Во время того, как нагайка раз за разом опускалась на тело мальчишки рассекая воздух, раздавался резкий свист. Его мать стояла в это время за дверью спальни и тихонько плакала, вздрагивая и кусая губы при каждом щелчке о нежную мальчишескую кожу. Несмотря на нестерпимую боль, расплывавшуюся по всему телу словно ударом тока, Коля не проронил ни слезинки, да и вскрикнул от силы пару раз при самых хлёстких ударах. Малец что есть силы старался сдержаться, чтобы не показывать слабость, хотя кожаный кнут оставлял на теле жгучие багровые полосы. Отец оценил упрямый и твердый сыновий характер и, приложившись крайний раз, довольно усмехнулся в усы.

Дед Иван, тоже слушавший звуки экзекуции неподалёку, отправил Колину маму в соседнюю спальню. Строго погрозив дочери пальцем. «Не хватало, чтобы еще жалели казака, не малец уже», – гаркнул он на женщину. После того как отец вышел из дома и ушёл на работу, дедушка взъерошил внуку волосы и произнёс:

– Добрый казак растёт, наша порода, такую ничем не вытравишь. – Внук в ответ молчал, вытирая рукавом искусанные губы. Дед же положил широкую ладонь на макушку мальчика и добавил: – Лихо ты этот налет устроил. По-нашему, по-казачьи. Федька-сторож до сих пор как мел белый, – старик усмехнулся, приглаживая длинную седую бороду, и вышел во двор.

Выйдя за калитку, он уселся на лавочку и с довольной улыбкой закурил свою старенькую трубку, набитую крепкой махоркой.

* * *

Недели через две после этих событий недобрая слава Кольки Гулаева стала потихоньку стираться из народной памяти. Как назло, его приключения не помогли произвести впечатление на Полину, а скорее наоборот. Девушка даже перестала здороваться при нечастых встречах, а когда здоровался он, прятала черные как смоль глаза и демонстративно задирала нос. Мол, знать тебя не хочу и уже не помню, были мы знакомы али нет. Жила она через две улицы от Гулаевского дома, была на три вершка выше него, на год старше и имела, как думал сам Коля, самую длинную косу во всей станице Аксайской.

«Нужно действовать решительнее!» – сделал вывод Николай и в один из дней подловил Полину на колодце, когда она пришла туда с двумя ведрами и коромыслом, чтобы набрать свежей воды. Юноша подошел к ней и без слов вручил красавице большой букет хризантем, подмигнул озорным глазом, развернулся и, улыбнувшись, пошел прочь с гордо поднятой головой. Но, пройдя всего с десяток метров, Коля услышал сзади громкий раскатистый свист. Следом раздался басистый голос:

– Эй, шкет! А ну-ка постой.

Коля остановился и медленно развернулся. Это был Васька Нагайкин со своим другом Витьком. Они сидели на лавочке в глубине рощи, начинавшейся возле колодца, и Коля, не отрывавший глаз от красавицы Полины, просто не обратил на них никакого внимания.

– Чё за веник ты Польке сунул, а? – задиристо произнёс Нагайкин и двинулся в сторону Гулаева.

Его друг Витька засеменил следом.

– Не веник… а цветы. Да и вообще – не твое это дело, Васька, понял? – ответил Коля и инстинктивно сжал кулаки.

Васька был значительно выше и шире в плечах, а самое главное – ему было семнадцать лет, тогда как Коле шел пока еще только шестнадцатый год. Витек, чувствуя напряжение, повисшее в воздухе, поправил клетчатую кепку и с ухмылкой наклонил голову сначала вправо, потом влево, разминая шею. Это был его всегдашний ритуал, когда крупные кулаки хулигана начинали чесаться.

– Понял. Конечно, понял. Что же ты сразу-то не сказал? – вскинув брови согласно закивал головой Васька, потом вразвалочку подошел к Николаю и, оскалившись, резко ударил его в живот. От неожиданности Коля сложился пополам, жадно глотая воздух, но быстро пришёл в себя. Отскочил на пару шагов от обидчика и выпрямился. Видя это, Васька с надменным видом хотел нанести второй удар. Но не тут-то было: Колька шагнул вперед, выпрямился как пружина и что есть силы вмазал Ваське прямиком в широкий подбородок. Тот слегка пошатнулся, сделал шаг назад, как бы стараясь уцепиться за воздух руками, но устоял на ногах. Витек секунду стоял с открытым ртом, явно не ожидая от мальца такой прыти, а потом кинулся на Гулаева. Тот пытался увернуться, но было поздно. Крепкие руки схватили его за шею. Васька, тоже поначалу ошарашенный, пришел в себя и следом за другом накинулся на обидчика. Досталось казачку изрядно. Получив пять-шесть крепких ударов, он развернулся и что есть мочи стал убегать в сторону дома. Глаза предательски слезились от обиды. Мчась по проселочной дороге, Гулаев оставлял за собой столб пыли. Когда до родного куреня оставалось метров сто, он оглянулся назад, проверив, не преследуют ли его обидчики, и перешел на шаг, опустив голову и сунув руки в карманы. Получить тумаков было не обидно, обидно было то, что эту картину наблюдала Полька. Если бы он смог дать отпор этим верзилам – другое дело. А он? Мало того, что получил, ещё и убежал. Пятками засверкал, как трусливый мальчишка. Николай, подойдя к дому, от досады ударил кулаком о деревянный забор.

– Ну и вид у тебя, внучок.

Возле калитки на лавочке сидел дед Иван. Он прищурился и оглядел приближающегося внука. Приглаживая длинную седую бороду, старик рассматривал кровь под носом, распухшую скулу и губу.

– Где это ты так добро по сопатке получил? – слегка улыбнувшись, спросил он.

Колька вмиг собрался, вытер рукой нос, размазав кровь по щеке, и как можно спокойнее произнёс:

– Да так, с Васькой Нагайкиным чуток поспорили.

– И что же за спор такой у вас вышел? – улыбаясь в усы, поинтересовался дед.

– Да так… Поспорили… про это… как его? Кто больше по весне на Раздорах чебаков словил.

– Ну и кто же больше? – по-прежнему щурясь, вопрошал дед.

– Да ты знаешь, деда… Это же нечестно… Вдвоём на одного. Я так разумею, – не выдержав, воскликнул Коля и с негодованием продолжил: – Да и старше они меня, больше чем на год. Скажи… Это ведь нечестно?

– Скажу, внучок, что ж не сказать… Тут дело нехитрое… Ты только сходи сначала умойся. А то отец увидит тебя с разбитым носом, так в довесок еще и нагайкой отходит. А как утрёшься, так возвертайся. Скажу, что я по этому поводу думаю.

Коля, опустив голову, потопал в сторону дворового умывальника, представлявшего собой цебарку с ковшиком. Через пару минут они уже прохаживались с дедом по саду. Дед внимательно осмотрел одно из деревьев и сорвал спелое наливное яблоко, протянул его внуку.

– Ты кушай, внучок, да слушай. Усёк?

Коля послушно взял спелый крупный плод.

– Усёк, деда. Усёк. Ты лучше скажи… Скажи мне, как этих супостатов побить?

– Первое правило запомни: влез в драку – побеждай. Хуже ничего нет, чем драку затеять и битым выйти.

– Но деда! А если их больше? Если они ещё и сильнее? – Коля поднял глаза на старика, опершегося двумя руками на свою тросточку

– Ты, внучок, где родился, помнишь? В какой семье родился, помнишь? Или пускай тебе батька нагайкой напомнит?

Коля понурил голову и замолчал. Дед же подкрутил ус и продолжил:

– В былые времена казаки выходили с турками и один к пяти, и к десяти… а бывало, и один к двенадцати, и ничего… побеждали. Как ты мыслишь, почему?

– Почему, деда? – внук вновь поднял глаза и захлопал ресницами, с интересом ожидая ответа.

– Потому… Ты выражение слыхал такое: сильный казак?

– Нет… не слыхал…

– Потому что казаки не силой славятся, а удалью и смекалкой, а еще лихостью своей. Потому и кличут казаков удалыми и лихими. Понял?

Коля согласно закивал головой, поправив непослушный чуб.

– Смекалка – твоя главная подруга. Если врагов двое, то голову включай, она подскажет. Вот смотри, – старик обошел внука, встав с другой стороны. – Хорошо меня видишь?

– Не очень… солнце слепит, – Коля стал щуриться.

– А вот я тебя, наоборот, хорошо. Смекаешь?

– А если солнца нет? Или высоко оно?

– Думай… внучок! Если солнце высоко, ты вокруг оглядись, голова-то тебе на что? А самое главное – в бою будь как вихрь: на все иди, враги должны бояться. Не жди, пока тебя ударят, бей первым. Неожиданно бей, неистово, лихо, на кураже… тогда ни один враг не устоит.

– А если все же страшно станет? – понизив голос и вновь опустив глаза, спросил Коля.

– Бояться можно, бояться не стыдно… Но это до драки. А во время драки бояться поздно – это крепко запомни. Казачья смелость порушит любую крепость. Так еще мой дед говорил. Понял?

– Понял, деда.

– И ещё запомни: казак в бою, как беркут в небе, всё видит. И если бьёт, то стремительно и наповал. Беркут хоть и небольшой, а бывает, и волка бьёт… свалится с неба молнией и наповал… не смотрит он, кто сильнее да крупнее…

– Бе-еркут, – протяжно проговорил Колька и мечтательно посмотрел в небо. – Я бы хотел быть беркутом… то есть казаком, – опомнившись, произнёс он.

Старик покачал головой, взял внука за плечи и произнес:

– Вижу огонь в глазах: наш огонь, его не скроешь. Добрый казак будет! Тут меня не проведешь… А теперь иди в хату, обедай. Мать ухи наварила.

Коля приобнял деда и вприпрыжку побежал в сторону дома, по пути несколько раз взмахнув руками, словно широкими крыльями. Дед перекрестил его вслед, потом сложил руки за спину и поковылял следом: запах наваристой ухи уже расплывался по широкому двору казачьего куреня.

* * *

Через пару дней мать послала Колю на рыбалку, разбудив его ранним утром. Накопав червей, взяв удочку, ведро и кукан, он отправился в сторону Дона. Все эти дни, особенно перед сном, слова деда не выходили у мальчишки из головы. Снилась ему теперь не кареглазая Полинка в нарядном платье, как прежде. Снилось казачку, будто он беркутом летает над степью, высматривая волков, и, одолевая их в битве, возвращается домой. Летит высоко-высоко, видит родную станицу Аксайскую, раскинувшуюся на высоком берегу Дона. Видит взбирающиеся по склонам виноградники, сверкающие на солнце налитыми гроздьями. Вдыхает воздух, напоенный ароматом спелых ягод и степного разнотравья. Видит старые, потемневшие от времени, дома с резными наличниками, пропитанные историей многих поколений казаков, живших здесь. Наблюдает с высоты за узкими извилистыми улочками, кое-где вымощенными брусчаткой, которые прорезают зеленый лабиринт садов и упираются в широкие прямые улицы, идущие от Троицкого собора к Успенской и Одигитриевской церкви. Замечает зорким взглядом, как по ним неторопливо бродят куры, устраивающие гвалт из-за проезжающих повозок. Где-то из открытых окон доносятся звуки старинных песен, где-то – задорный детский смех. Ближе к реке Аксай виднеются многочисленные шумные родники и перешёптывающиеся между собой деревья, отбрасывающие на землю густую тень. После таких снов не хотелось просыпаться, и в груди подростка зародилась мечта: мечта летать словно могучая степная птица.

По пути на рыбалку он вспоминал сладкий сон, изредка прикрывая глаза, и вскоре очутился возле здания магазина. В этот момент из него вышли две знакомые фигуры. Васька Нагайкин достал папиросу, Витька расторопно вытащил спички и дал огонька товарищу. Выдохнув густой сизый дым, Вася зажал папиросу в зубах и засунул руки в карманы широких брюк. Потом лениво повернул голову и широко улыбнулся.

– Смотри-ка? Садовод наш в рыбака переквалифицировался. А ну подь сюды, быстроногий ты наш. – Витёк в такт словам товарища стал вновь разминать шею, весело насвистывая незамысловатую мелодию.

Коля остановился. Кулаки сжались, чуть не сломав удочку. Он выдохнул и пошел навстречу недавним обидчикам.

– Витёк! Ты смотри, какой он грозный. Кулачки сжал, бровки насупил. Видать, урок не усек, малец? Чую, еще чутка подучить придется. – сказал Васька и стал мять ладонью кулак, хрустя длинными пальцами.

На этих словах Витька захохотал, видимо, подобные шутки товарища вызывали у него неподдельную радость.

– Не до конца усвоил. Можно и подучить, коль на то пошло, – неожиданно даже для самого себя произнёс Коля спокойным ровным голосом. В голове уже созрел план.

– Это я запросто! Смотрю, дерзкий ты сильно, – Нагайкин стал медленно закатывать рукава.

– Только удочку с куканом положу, чтобы не поломать… – Коля, глядя на улыбающихся противников, медленно опустил вещи на землю.

Попутно он зачерпнул обеими ладонями рассыпчатый чернозем вперемешку с дорожной пылью. Резко подскочив, швырнул сыпучую массу прямо в лица обоим обидчикам. Это возымело эффект даже лучший, чем задумывалось.

– А-а-а, сучок малолетний, – закричал Васька, песок попал ему в глаза, влетел под веки, папироса выпала изо рта и упала на дорогу.

Витька тоже что-то замычал и стал тереть кулаками глаза. Коля же не терял времени зря. Хрясь! Размашистым ударом он дал Васе в ухо. Попал хорошо, тот взвизгнул от резкой боли. Бац! Следующий удар он нанес носком ботинка в лодыжку Витька. Тот повалился на землю, схватившись руками за ногу, и следом получил ещё один удар уже в живот. Васька стоял на ногах, одной рукой протирая глаза, другой размахивая в воздухе в попытке ухватить соперника. Гулаев поднырнул под руку и что есть мочи коротким ударом снизу вверх дал ему в нос, из которого тотчас же хлынула кровь.

Коля осмотрелся: рядом с дорогой лежал деревянный дрын. Схватив его, он разбежался и с диким криком ринулся на врагов. Те, кое-как протерев глаза, бросились в разные стороны. Коля же не унимался, прибавил скорости и на бегу дал увесистой палкой по спине хромающему Витьку. Тот глухо захрипел и побежал еще быстрее, превозмогая боль в лодыжке, теперь уже схватившись за поясницу. После этого удара Коля остановился, бросил палку и, опёршись на колени ладонями, отдышался, с ухмылкой наблюдая за двумя улепётывающими фигурами в конце длинной улицы.

После этого Николай Гулаев подошел к своим вещам, неспешно отряхнулся, смахивая пыль и песок со штанин и ладоней. Потом небрежно пригладил непослушный кудрявый чуб, поднял ведерко, удочку и как ни в чем не бывало пошел дальше в сторону спуска к реке.

Проходя мимо женщины и двух её молоденьких дочерей, наблюдавших драку с открытой веранды просторного дома, он даже не посмотрел в их сторону. Женщина перекрестилась, а девочки захихикали, что-то шепча друг другу на ухо.

Глава 2

14 мая 1943 года

Аэродром «Правороть» находился неподалеку от Белгорода на окраине села Гостищево. Здесь был расквартирован 27-й истребительный авиационный полк под командованием майора Владимира Ивановича Боброва. Бывалый ас имел колоссальный опыт, он записал на свой счет первые четыре сбитые самолета еще во времена гражданской войны в Испании в 1938 году, когда советские лётчики воевали там против франкистов. Сейчас командир стоял перед строем полка, который заканчивал последние приготовления к смотру. Ему предстояло поделиться накопленным опытом с этими молодыми пилотами, сделать из них настоящих летчиков-истребителей.

В начале мая полк был полностью укомплектован новенькими истребителями Як–1, и больше всего радовало майора то, что несколько самолётов удалось выбить в резерв. Было понятно, что потери в ближайшее время будут нешуточные, поэтому мало обучить бойцов: труды будут напрасны, если летать хорошему лётчику будет не на чем. Последние донесения, дошедшие от разведки до Боброва, были неутешительными: гитлеровцы стягивали в район линии Белгород – Орёл – Курск значительные силы. Помимо танковых и пехотных корпусов, на это направление были переброшены почти две тысячи самолётов люфтваффе. Приближалось время решающей битвы, от которой зависел если не исход войны, то уж точно стратегическое преимущество одной из сторон как минимум на ближайший год.

Командир полка довольно прищурил глаза, осматривая личный состав. Поводов для радости было несколько. Во-первых, наконец-то решился вопрос со снабжением частей, остро стоявший с первых дней войны: хватало и самолетов, и обслуживающего персонала, и запчастей. Во-вторых, были налажены бытовые условия: провианта в достатке, обмундирование новёхонькое, в общем, для жалоб повода нет. Случались, конечно, задержки с поставкой топлива и боеприпасов, приходилось воевать по старой солдатской присказке «Бей так: что ни патрон – то враг!», но штаб дивизии заверил руководство всех авиаполков, что и этот вопрос будет решён в ближайшее время. В общем, можно было воевать, тыл был крепок. Оставалось только произнести напутственную речь перед молодыми офицерами и смело вести их в бой. Вести их к победе, которая была так нужна их Родине.

Череду мыслей майора Боброва прервал его заместитель, подав знак, что к смотру всё готово. Командир полка сделал несколько шагов вперёд, последние из которых постарался отчеканить. После этого он, приложив ладонь правой руки к козырьку фуражки, выслушал рапорт заместителя о том, что личный состав полка к смотру построен. Командир сделал ещё два шага вперёд и как можно громче произнёс:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здр-авия же-лаю тов-арищ май-ор! – пронесся хор десятков голосов над взлетной полосой аэродрома.

Бобров не спеша прошёлся вдоль строя, любуясь выправкой своих бойцов. Не зря всё-таки летчиков-истребителей прозвали «сталинскими соколами». Все как один поджарые, атлетичные, с решительным взором, горящим жаждой поскорее одолеть ненавистных врагов. Любо-дорого было глядеть на этаких отборных молодцов, похожих на былинных витязей.

Командир полка остановился в центре и обратился к личному составу:

– Товарищи офицеры, сержанты и солдаты! Боевые товарищи! Все вы знаете, что мы стоим накануне грандиозных событий. Мы славно потрепали врага, но он всё ещё силён и жаждет реванша. Однако его коварным помыслам не суждено сбыться! Все они разобьются в пух и прах о наш боевой дух, о нашу храбрость, выучку и сплочённость. О нашу непоколебимую волю и крепкое боевое товарищество. О нашу несокрушимую веру в дело Ленина и Сталина. О нашу любовь к социалистической Родине… Я знаю, вы с нетерпением ждёте того часа, когда мы сойдёмся с врагом в смертельной схватке и сокрушим фашистскую гадину. Я знаю, что так оно и будет. Верю в вас, в ваше мужество и героизм. Как сказал наш верховный главнокомандующий товарищ Сталин, «враг будет разбит, победа будет за нами!» Ура, товарищи!

В ответ послышалось раскатистое:

– Ура! Ура-а! Ура-а-а!!!

– Вольно, – сказал Бобров своему заместителю.

– Вольно. Разой-тись, – продублировал команду тот, и строй быстро рассыпался по аэродрому.

Ярко светило майское солнце, разбрасывая зайчики от стёкол кабин новеньких Яков. А кузнечики надрывно пытались перестрекотать птичью многоголосицу. Но почему-то, несмотря на ласковый безмятежный весенний день, на сердце у командира полка было неспокойно. Другой бы на его месте не придал этому предчувствию никакого значения, но Бобров был опытным летчиком-истребителем и знал, что порой природному чутью стоит доверять куда больше, чем сводкам и разведданным. Он направился к своему заместителю, чтобы отдать еще один приказ: поднять первую и вторую эскадрилью в небо для патрулирования прилегающих к линии фронта воздушных квадратов. Тот лишь пожал плечами и отправился исполнять неочевидный приказ командира, тревожность Боброва он, видимо, не разделял. Тем более что разведданные указывали на то, что если в ближайшее время и ожидается удар вермахта, то значительнее севернее от их позиций. Но спорить с командиром подчиненный не стал и уже через несколько минут в воздух стали подниматься один за другим новенькие советские истребители.

Дмитрий Тарасов, заместитель командира роты охраны аэродрома, а заодно и начальник караула, наблюдал за смотром со стороны, недалеко от столовой. Он вместе с нарядом по КПП и дежурными не участвовал в общем построении, их задача была охранять территорию аэродрома. Здесь, около столовой, его и нашла одна из штабных телефонисток Людмила, стройная девчонка лет двадцати, среднего роста и с двумя толстыми косами русых волос. Несмотря на свой веселый характер, сейчас она казалась мрачнее тучи.

– Что? Закончили смотр? – робко спросила она, одергивая гимнастёрку.

– Закончили, – лениво ответил начальник караула, держа в зубах стебелек пырея.

– А Гулаева с губы не отпустили? – задала вопрос девушка как можно спокойнее, пытаясь скрыть волнение в чуть дрожащем голосе.

– Кто ж его отпустит-то? С губы так запросто не отпускают. На то она и губа.

– Я просто подумала, что на смотр могли бы и отпустить.

– Ага. Как бы не так, – старшина с лёгким недоумением посмотрел на телефонистку, почесывая массивный подбородок.

– Слушай, ты же у нас по губе старший? – слегка понизив голос и опустив глаза, спросила девушка.

– Конечно, я. Замком роты охраны как-никак, – самодовольно ответил старшина и поправил пилотку.

– Тогда, может быть, ты… передашь пирожки Николаю? Я слышала, с кормежкой там не ахти, а у него аппетит такой… в общем, сможешь? – и она, запнувшись, протянула ему вкусно пахнущий небольшой сверток.

– Ого. Пирожочки… Пирожки я тоже люблю, – втягивая ноздрями приятный аромат свежей выпечки, ответил старшина, потом на секунду задумался и продолжил: – Хотя Коле…

Начальник караула посмотрел в грустные девичьи глаза, потом на передачку и, наконец, выплюнув на пол травинку, произнес:

– Ладно… В порядке исключения. Так и быть, передам.

– Спасибо тебе, Митя! Спасибо большое, – лицо девушки просияло, – а я тебе еще напеку, обещаю! Честно-честно! Ты какие больше любишь?

– Горячие, – улыбнувшись, ответил старшина и пошел мимо столовой в сторону находящейся за ангарами гауптвахты, сунув сверток себе под мышку.

В каждом полку была своя «губа». Место, где держали штрафников и особо провинившихся бойцов в качестве высшего дисциплинарного взыскания. Сооружать отдельную землянку или капитальное строение под эти нужды было накладно, поэтому под «темницу», как её называли солдаты, переоборудовали все, что угодно: сараи, хлева, небольшие склады и даже маленькие брошенные домики в окрестностях воинской части. В общем, удобством узников командование озадачивалось в последнюю очередь.

В 27-м авиаполку, внутри древнего, но добротного сарая сколотили две двухъярусные кровати, накрыли соломой, да заменили ветхую дверь на тяжелую, сколоченную из новых толстых досок. Для надёжности заменили засов и повесили крепкий навесной замок.

Заместитель командира роты охраны подошел к сооружению, выполнявшему роль изолятора, и поздоровался с часовым, седоватым мужчиной с винтовкой. Охранник, зевавший в кулак, облокотившись на саманную стену, переменился, заметив старшину. Мгновенно вытянулся, приподнял подбородок и изобразил стандартную стойку часового на посту.

– Здравия желаю, товарищ старшина, – отрапортовал тот и отдал честь старшему по званию.

– Как служба, Михалыч? Идёт? – спросил Тарасов, небрежно махнув ладонью к виску.

– Служба идёт, куда ж она денется.

– Как ведёт себя арестованный? Без происшествий? – дежурным тоном поинтересовался Тарасов.

– Тихо. Только иногда песни мурлычет, то про коня какого-то, то про весну… то как Дон разольется. Потом затихнет на часок-другой и по новой свою пластинку заводит…

– Ладно. Давай отойдём в сторонку, перекурим, – Тарасов легонько качнул головой в сторону.

– Не поло-ожено ведь, – растерянно протянул рядовой.

– Да ладно тебе. Давай вон присядем на том бревне возле липы. Тут шагов десять, не больше. Никуда узник твой не денется.

– Ну, так – значит так. С вашего позволения, – пожал плечами часовой.

– С моего, с моего… Закуришь? – Тарасов присел на бревно, достал из кармана мятую пачку «Беломора» и протянул Михалычу.

– Не положено. На посту-то, – смутившись, ответил тот.

– Разрешаю, закуривай. – Старшина небрежно махнул рукой и приземлился на крупное бревно. Часовой улыбнулся и присел рядом.

Они взяли по папиросе и, поочередно чиркнув спичками о коробок, закурили. После этого Тарасов достал ещё пару папирос и протянул часовому.

– Спасибо, не надо, балуете, товарищ старшина. – Смутился старик и замотал головой.

– Да не тебе.

– А кому?

– С трёх раз догадайся. Вот эти пирожки тоже передай, – он протянул рядовому сверток.

– Хорошо. Сделаю, – произнёс часовой, глубоко затянувшись крепким табачным дымом. – Правду, что ли, гуторят про казачка? Ну, про этого Гулаева? – после небольшой паузы спросил Михалыч.

– Смотря что гуторят, – передразнил подчиненного Тарасов.

– Говорят, кирдык ему, – часовой картинно провел указательным пальцем по шее чуть выше воротника.

– Поговаривают и такое. Что есть, то есть. Могут его в пехоту отправить дослуживать, а то, глядишь, и в штрафбат с лишением звания. Это уже каким местом судьба повернется.

– Да-а, – хрипло протянул Михалыч, – дело-то невиданное, чтобы офицера да на губу сажать.

Замком охраны, не докурив папиросу, бросил её на землю и затушил сапогом.

– Жалко его. Рубаха-парень про таких говорят… Да характер чересчур лихой, сгубил его характер энтот! – старшина тяжело вздохнул и продолжил: – Ну, промолчал бы или обматерил в ответ, тогда другое дело. С кем не бывает, повздорили да обложили друг друга… Ан нет, он Чугуну… – Тарасов запнулся и прикусил язык. Потом почесал затылок и продолжил: – Он лейтенанту Чугайнову так дал по репе, что тот часа два еще заикался. В себя прийти не мог.

Старшина вспомнил вчерашнюю потасовку. Как поверженного Николаем летчика обливали водой, потом усадили на стул и долго приводили в чувство. Несколько офицеров, включая командира эскадрильи Павла Чепиногу, пытались замять дело, чтобы оно не дошло до командования полка. Но тут вмешался заместитель командира полка по политической подготовке Пулковский, у которого везде были глаза и уши. Через пару минут после драки он уже был в курсе инцидента. А дальше всё как по нотам: Гулаеву выговор, следом рапорт, потом конвой и губа. Вот и всё. Хриплый голос рядового вытянул Тарасова из воспоминаний.

– А за что ж так? Дал-то? Зачем драться полез? – Михалыч смачно затянулся, с интересом посмотрев на собеседника. Тарасов смерил взглядом рядового и начал рассказ.

– В столовой они вчера сидели, уже к вечеру ближе. Гулаеву недопуск к полетам продлили. И вот сидит он смурной, всё одно как на похоронах, да чай с кружки попивает. Чугайнов же как раз с вылета вернулся. Ну и, как всегда, задиристо и надменно появился, широким шагом вошёл: локти в сторону, плечи в сажень расправил. Как петух на деревенском дворе, в общем. Здоровенная детина этот Чугун, еле в кабину самолётную помещается, ручищи как медвежьи лапы. Он давно с Колькой не в ладах, вот и начал над ним подтрунивать. Привык Чугун, что ему редко кто поперек что-то сказать осмеливается. Ну и начал он говорить, мол, сложный вылет у него был, а, стало быть, такие, как Гулаев, шибко в бой не рвутся. Все по столовым отсиживаются да с телефонистками заигрывают. Гулаев молчит, даже глаз не поднял, сидит себе сахар в кружке помешивает. Чугун раздухарился, заулыбался, почуял слабинку и давай дальше молотить, мол, слыхал, что казаки фрица особо бить не стараются, все больше по кушерям отсиживаются, и смеется. Весело так смеётся, раскатисто. Потом только рот открыл, хотел что-то еще добавить… да не успел. Больше в тот вечер мы от него ничего внятного так и не услыхали.

– Ну а Николай-то что? Почему не успел-то? – с нескрываемым интересом спросил Михалыч и развернулся к старшине, приоткрыв рот.

– Да ничего… Кружкой металлической Коля как припечатал Чугайнову в глаз! У Коли та кружка с начала войны, заводчане ему ростовские подарили, с кем он до войны трудился. Чугун пошатнулся, но на ногах устоял, такого с ходу не прошибёшь. Гулаев тогда подскочил, как пружина стальная, и бац ему в другой глаз уже кулаком. Тут-то громила наш и плюхнулся на пол. Смех да и только! Чугун в столовой на полу лежит, а под обоими глазами фонари. Руками водит вокруг себя, будто на еще один вылет отправился. Вся столовая в хохот, а он что-то сказать хочет, губами шевелит, старается, а как заговорит, так заикается на каждом втором слове. Всё «му» да «хрю» какое-то на выходе.

– Ну и ну-у-у-у – протяжно выдохнул Михалыч, – так что же его тогда к полетам не допускали, Гулаева-то? Коль лихость такая в нём? Чай, не трус какой-нибудь, – Михалыч вопросительно посмотрел на старшину.

Действительно, командир полка оформлял недопуск к полётам по двум причинам. Самая распространённая – недостаточная подготовка пилота. Формулировка, конечно, размытая, все пилоты были выпускниками авиашкол и училищ и, прибывая в полк, уже имели не менее тридцати часов налёта. Но большинство, попав в настоящий воздушный бой, мандражировали, пугались рвущихся снарядов и стрекочущих крупнокалиберных пулемётов. Страх этот нужно было перебарывать постепенно, вылетая с более опытными пилотами. Вторая же причина недопуска была достаточно редкой – дисциплинарная. С такой формулировкой в 27-м полку был отстранён от полётов только один пилот – Николай Дмитриевич Гулаев.

Тарасов тяжело вздохнул и продолжил:

– Да вот в том-то и дело. Больно крут у него нрав, даже чересчур. Командир полка говорит, что дисциплины не достает. В команде летать не умеет. Все в бой рвется – и с приказом, и без приказа. Случай был. Он раз ведомым вылетел. Прикрывал, стало быть, тыл истребителю, – пояснил старшина.

Хотя пояснения тут были излишни. Все обитатели аэродрома, от рядовых до старших офицеров, да что уж говорить, даже поварихи, телефонистки и девушки-официантки знали, что летчики перед боевым заданием делятся на пары. Более опытный зовётся «ведущим», старший в паре. Он выслеживает врага и принимает решение об атаке. «Ведомый» же держится позади и следит, чтобы в тыл напарнику не зашёл противник.

Старшина достал еще одну папиросу, подкурил, с удовольствием затянулся и продолжил рассказ:

– Вышли они, значит, на группу бомбардировщиков, «Юнкерсов» немецких. Ведущий не поверил, что есть возможность атаковать – численный перевес на стороне фашистов был, начал отворачивать, а Гулаев бросил его и напал на фрицев лоб в лоб. Рассеял их, а одного «Юнкерса» подбил…

– Во даёт! Молодчина, лейтенант! – восхитился Михалыч и взмахнул в воздухе кулаком.

– Да не перебивай ты! Дай договорить! – гаркнул на подчинённого старшина. – Что молодец-то, молодец… Но вот ты представь, если бы не подбил? Если бы его сбили? А то, что товарища без прикрытия оставил? Это дело разве? А? То-то и оно. Но это еще что… ты про его первый сбитый самолет слыхал? Про ночной?

– Не, не слыхивал. Расскажи, коль не секрет, да свободная минутка есть. Ох и скучно мне тут в карауле одному куковать… Стало быть, Коля тогда вовсе без опыта был? Раз первый сбитый? – часовой аж поерзал от нетерпения.

– Да-а, – начал рассказ старшина, – без опыта. Хотя слышал я байку, будто под Сталинградом были у него победы, только он с вылетов всегда один возвращался. Там такие бои шли… кутерьма, одним словом. Несколько раз всю пятёрку его сбивали, а он цел. Заговорённым его тогда прозвали. Но, сам знаешь, пока два других летчика не подтвердили, сбитый самолёт противника не засчитывается. В общем, опытный, неопытный – незнамо, неведомо. Но, как говорится, казак молодой, а сноровка старая. Дело было где-то на Волге, его часть там тыловые объекты прикрывала, промышленные предприятия какие-то. Однажды глубокой ночью, да такой темной, что хоть глаз выколи, налетели фашистские бомбардировщики.

Тарасов секунду помолчал, затягиваясь крепким табачком и продолжил описывать в лицах:

– Летуны наши стоят на взлетке, да гул моторов где-то за облаками слухают. Делать-то нечего: ночь, видимость нулевая. Да и боязно взлетать, опять же, приказа не было. Механик один задиристый какой-то тогда раздосадовано так говорит: «Нет у нас соколов, чтоб нечисть погонять». Ну а пилоты ему и объясняют на пальцах, что, так, мол, и так, на «ишаках» ночью взлететь-то можно, дело нехитрое, а вот приземлиться… Прожектора на аэродроме выключены были, чтобы не привлекать внимание врага… Ну и все молчат, и головами покачивают, даже старики бывалые. И вдруг один из молодых, ну сам уже понял, кто – Колька Гулаев – голос подаёт. «Можно, – говорит, – и погонять фашистов, было бы желание». Механик его смерил взглядом: молоденький паренёк, росточка невысокого, а бравады вагон и маленькая тележка. Он улыбнулся и ради смеха его подначивать стал: «Языком молоть все мастаки, а ты вон видишь, “Ишак пятёрка” стоит. Снаряженный, к вылету готов. Лично проверял. Садись-ка и покажи, как надо, раз такой герой». На слабо его, понимаешь, взять хотел. Сам уже лётчиков, кто рядом стоял, локотком пихает, посмеивается, мол, посмотрите, как я мальца приструнил. Но не тут-то было. Гулаев помолчал, потом рукой махнул и побежал к самолету. Поднялся в воздух и с первого захода… Представляешь? С первого захода не абы кого, а «Хейнкеля–111» сбил. После и приземлился удачно. «Ишак» целый, ни царапинки, как с хранения.

– Фу-ты ну-ты, так это ж здорово. Опять же молодец, получается, – удивленно развел руками рядовой и поправил сползающее с плеча ружье.

– Тут та же история… с какого угла глянуть да как посмотреть. Хорошо, что так закончилось. С победой вернулся. А если бы без… если бы при посадке самолёт разбил? Тогда точно в пехоте бы сейчас воевал.

– А сейчас взаправду его в штрафбат могут сдать? – поджав губы и пригладив седые волосы, спросил рядовой.

– Не знаю. Третье дисциплинарное взыскание уже… Короче, не нашего ума дело. Но капитан Чепинога, командир эскадрильи, за него крепко стоит, заступается. Командиру полка заявил, что если Гулаева ведущим поставить, то цены ему не будет. Так и сказал, слово в слово передаю. Сам слышал.

– И что комполка?

– Не знаю. Время покажет. Ладно, Михалыч, заболтался я тут с тобой. Давай заступай, а то мы, как две бабы за вязаньем, лясы точим. Так и вся война пройдет, повоевать не успеем.

Старшина встал, потянулся и зашагал в сторону штаба, а рядовой направился обратно к губе. Не успел он дойти до своего поста, и по привычке первый раз сладко зевнуть в кулак, как раздался протяжный рев сирен. Михалыч посмотрел вверх, но небо было чистым. Весеннее солнце все так же безмятежно освещало аэродром. Часовой отошел от здания гауптвахты, чтобы увеличить угол обзора, – несколько раз он стоял в карауле недалеко от пилотов, проводивших разбор полётов, и запомнил пару забавных выражений. Вроде «угла атаки» и «угла обзора». «Вот и пригодилось, – подумал он про себя, – сейчас посмотрим, откуда опасность».

Опасность он увидел почти сразу, сделав всего пару шагов. Оказывается, и угол обзора можно было не менять. Со стороны юга летела группа немецких бомбардировщиков. Прошло несколько секунд, и земля под ногами начала дрожать, послышались звуки разрывающихся авиационных снарядов. То ли от взрывов, то ли из-за перемены погоды налетел сильный ветер.

Бомбы, словно огромные градины, падали на аэродром, сметая всё на своём пути яркими смертоносными вспышками.

– Открывай! – раздался неистовый крик с гауптвахты.

– Не положено, – Михалыч хриплым голосом пытался перекричать сирену и гул рвущихся снарядов, а потом завалился на землю, прикрыв голову руками.

Еще три «Юнкерса» заходили прямо на них. Посыпались бомбы. Одна из них упала в нескольких метрах от губы: видимо, немцы приняли здание гауптвахты за один из командных пунктов. Земля содрогнулась так сильно, что Михалыч обнял ее руками, боясь, что его подкинет вверх. Стена старенького сарая покосилась, дверь слетела с петель и повисла на одном засове.

Тут же из проема выскочил летчик и одёрнул гимнастёрку.

– Во как складно вышло, и с замком возиться не пришлось! – Гулаев широко улыбнулся и подмигнул лежащему часовому.

Тот не успел и рта раскрыть, а Николай уже вихрем мчался в сторону взлетной полосы. Рядовой по-пластунски отполз под дерево и залег за бревном, на котором ещё пять минут назад безмятежно покуривал халявный табачок. Несмотря на угрозу жизни и перспективу получить нагоняй за упущенного узника, в голове у него крутилась только одна мысль: «Колька-то убежал, а я папиросы и пирожки не успел передать. Нехорошо получилось…»

Взлетную полосу бомбили первой, несколько самолетов были повреждены. Пробегая мимо штаба, Николай заметил нескольких раненых пилотов, которых уже успели оттащить со взлетки. Он подскочил к одному из раненых, молодому белобрысому младшему лейтенанту с окровавленной рукой и лбом. Видимо, посекло осколками от авиабомбы. «Но ничего, жить будет, – подумал Гулаев. – Кровотечение несильное». Николай огляделся: санитарный взвод уже бежал к раненым с носилками.

– Братец, ты как? Живой? – Гулаев взял лётчика за плечи.

– Живой, оглушило только чутка, и руку жжёт… – ответил пилот и поднял голубые глаза на Николая.

– Братец, ненадолго возьму, после полёта верну. Не в службу, а в дружбу, лады?

Раненый пилот закрыл глаза и легонько качнул головой. Николай снял с младшего лейтенанта портупею с пистолетом и сразу же нацепил на себя. Полноценного ответа дожидаться было некогда, нужно было бежать, бежать на взлётку.

«Ну, стервятники, держитесь, если пропадать, то с музыкой!» – подумал Гулаев и подскочил к первому механику, встретившемуся у самого края взлетного поля.

– Какие машины готовы к вылету? – нарочито командным голосом спросил он.

– Вон слева два снаряженных, и там, через поле стоят, – не оборачиваясь на лейтенанта, ответил механик.

Он высматривал в небе очередные бомбардировщики, заходящие на атаку.

– Благодарю за службу, – ответил Николай и ринулся к ближайшему Яку.

– Ты куда? Гулаев, ты что ли?! Не твой самолет! Вернись! – раздался вдогонку заглушаемый воем сирен и рвущимися бомбами голос.

Через минуту самолет уже набирал высоту. Два немецких «Мессершмитта» пролетели навстречу, открыли огонь, пытаясь сбить набирающий высоту Як, но промахнулись. Не попав в истребитель Гулаева, немцы зашли на «штурмовку». Частенько истребители не только сбивали вражеские самолеты, но и атаковали наземные цели, особенно если добирались до аэродромов противника. В это время высоко в небе первая и вторая эскадрильи советских летчиков встретили фашистскую авиацию на подлёте и навязали гитлеровцам отчаянный бой. Но этого было мало: – люфтваффе направила в район Гостищево не одну и не две группы самолётов. На этот участок фронта вылетела целая туча немецкой авиации.

Тем временем, сделав глубокий вираж на низкой высоте, Гулаев заметил группу немецких самолетов, пролетевших над аэродромом и направляющихся в глубь советских позиций. «Та-а-а-к, – подумал про себя пилот. – Три “Юнкерса” под прикрытием “мессеров”. “Мессеров” у нас, значит, раз, два, ага, вон еще два. Четыре. Хорошая группа, летят не на наш аэродром. Мимо. Будут бить по наземке. Понятно, танки хотят жечь, паскуды. Эх, ребята, видит Бог, не сегодня!» Лейтенант стал разгонять самолет на низкой высоте, выжимая максимум из двигателя.

Готовясь к битве по линии Белгород – Курск – Орел, советские войска стягивали в этот район огромное количество бронемашин. Как раз за селом Гостищево стояла одна из танковых бригад. Еще по прибытию в полк всем пилотам доносилась основная задача аэродрома, а, следовательно, и каждого служащего здесь лётчика – прикрытие наземных войск и бронетехники.

Немецкие самолеты, сверкавшие в лучах майского солнца черными крестами, явно не были готовы к неожиданной атаке. Первые вражеские группы и самолёты-разведчики докладывали в радиоэфир, что аэродром подвергся массированной бомбардировке, что советские летчики скованы боем, что путь до наземных целей свободен. Поэтому фашисты шли вальяжно и совершенно не ожидали атаки одиночного истребителя с низкой высоты. По всем правилам воздушного боя нужно было набрать высоту и сравняться с противником перед атакой. Но такую роскошь Николай себе позволить не мог. Счёт до бомбометания и так шёл на секунды. Бить врага он начал сходу, еще при наборе высоты.

«Вот и попался, голубчик», – Гулаев отчетливо увидел в прицел «пузо» пикирующего бомбардировщика. Последовала длинная очередь.

– Тра-та-та…

Выстрелы слегка оглушили пилота, но главное – результат: «Юнкере» задымился. Через секунду показались багровые языки пламени, тяжелая машина свалилась в штопор и понеслась к земле, оставляя за собой шлейф густого черного дыма.

Боевой порядок был нарушен. Вторая пулемётная очередь полетела в следующего фрица, повредив фюзеляж. Противник открыл ответный огонь. Тогда Николай заложил еще один крутой вираж, уходя от пулеметного обстрела, и вышел на третий бомбардировщик. Тот стал разворачиваться, пытаясь отвернуть в обратном направлении. «Мессершмитты» только сейчас заметили Як и стали пикировать сверху, чтобы зайти в хвост советскому истребителю.

Гулаев же, воспользовавшись замешательством пилотов и неразберихой, сам зашел в хвост третьего «Юнкерса», сократил дистанцию, прицелился и нажал на гашетку. Однако очереди не последовало. Еще раз. Тишина. Пулеметы заклинило.

«Все равно не уйдешь, не радуйся», – подумал про себя Николай. Решение пришло само собой, на инстинкте. Як пошел на таран. Набрав скорость, самолет врезался крылом в правую плоскость немецкой машины. Фашистский самолет затрещал по швам и начал буквально разваливаться в воздухе.

Николай попытался удержать трясущийся рычаг управления, выровнять самолет, но безуспешно. Самолёт стало болтать из стороны в сторону, послышался скрежет металла. Сзади уже сыпался град пуль от севших на хвост истребителей. Як свалился в штопор и камнем полетел к земле.

«Выхода нет, один шанс – прыгать. Прыгать вниз…» – пронеслась в голове мысль, сулящая спасение. Лётчик, преодолевая перегрузки, собрал все силы в кулак и выпрыгнул из кабины. В ушах бешено завывал ветер. Земля несколько раз поменялась местами с небом. «Купол. Срочно выпустить купол. Высота мизерная. Нужно вдеть ладонь в кольцо. Дернуть резко», – в памяти всплывал порядок действий при десантировании. Сначала бы его нащупать, это кольцо, куда оно запропастилось?.. Кольца не было. Руки хлопали и водили по простреленной очередью гимнастерке, в бою пилот даже не заметил, что немецкие пули прошли в миллиметре от его груди, повредив новенькую военную форму и слегка оцарапав кожу. Но главное – пуля перебила тросик парашюта. Земля с бешеной скоростью приближалась…

Ситуация безвыходная. До земли не больше минуты. И если нет заветного кольца, то трос не дернуть, значит, и парашют не раскроется, а следовательно, пришла пора помирать лейтенанту Гулаеву. Молнией пронеслись в голове последние мысли. Себя Николаю жалко не было, жалко было мать-старушку, отца, деда… жалко было, что станицу свою больше никогда не увидит, что Дон больше никогда не встанет пред глазами, раскинувшись по пойме своим широким разливом… Война есть война, не зря погибает лейтенант, трех фашистов с собой забрал… На этой мысли правая рука нащупала что-то в районе подмышки – тонкий стальной тросик…

«Вот он ты где, родимый, вон он ты где!» – подумал Гулаев, наматывая короткий обрывок троса на палец. Резкий рывок, широкий купол раскрылся над кудрявой головой Николая. «Фу-у-у-ух», – выдохнул пилот. Но радоваться было рано. Посмотрев вверх, он увидел, как купол парашюта покрывается черными точками – с земли велся пулеметный огонь. В пылу битвы Гулаев не заметил, как, погнавшись за улетающим «Юнкерсом», оказался по ту сторону линии фронта над немецкими позициями. Внизу ждали враги! Умереть – одно дело, тем более смертью героя. Гораздо хуже – попасть в плен к проклятым нацистам.

Глава 3

Двадцать шестая танковая бригада дислоцировалась на небольшом отдалении от аэродрома «Правороть». Личный состав, заметивший приближение к ним фашистских бомбардировщиков, в срочном порядке передал информацию ближайшим противовоздушным соединениям в надежде, что они нанесут упреждающий удар по вражеским воздушным целям. Увы, зенитные расчеты были уничтожены предыдущей группой люфтваффе и не смогли преградить путь фашистам. Гитлеровцы работали по заранее подготовленному плану, состоявшему из нескольких пунктов. Первым делом нужно было выбить противовоздушную оборону – с этой задачей успешно справились две первые крупные немецкие авиагруппы. Второе – блокировать аэродром, несколькими звеньями «Мессершмиттов» и сбросить на взлётно-посадочную полосу россыпь авиабомб, чтобы вывести из строя авиацию противника. И, наконец, третий, и самый главный пункт – нанести точечные удары по скоплению советской бронетехники. Если задуманное воплотить в жизнь, этот участок фронта без нужного количества танков и воздушного прикрытия станет отличным направлением для прорыва линии обороны войсками вермахта. Нанеся удар по южному флангу красной армии, танковыми соединениями можно будет легко разрезать линию фронта и пройти в глубь русских позиций, отрезав снабжение остальных сухопутных частей Красной армии. Но не все пошло по хорошо продуманному плану немецкого командования: советские истребители навязали отчаянный воздушный бой прямо над аэродромом и задержали большую часть бомбардировщиков, но, к сожалению, не всех…

Сейчас, наблюдая за выстраивающимися в небе в боевой порядок «Юнкерсами», танкисты отчетливо понимали: надеяться не на кого. Зенитки уничтожены, самолёты скованы воздушными боями, средства противовоздушной обороны отсутствовали. Авиаудара было не избежать. Приходилось уповать на одно: что бомбы лягут неточно, вразброс, что снизит количество уничтоженных танков и людских потерь. Понятно, что помочь могло только чудо, все знали, насколько точны и выверены фашистские удары, с какой скрупулёзностью они подходят к разведке и выполнению боевых задач, но надежда, как говорится, умирает последней.

– Все в укрытие! – разнеслась над окопами отчаянная команда командира первого батальона, которую по цепочке передали на левый фланг, где дислоцировался взвод под командованием старшего лейтенанта Дмитрия Фугарова.

– Все в окопы, к земле жмитесь! Как к мамке родной жмитесь, головы не высовывать! – продублировал команду командир взвода. Крепкий мужчина средних лет, хромающий на одну ногу и со шрамом от ожога на левой щеке. Сам же он в это время вскочил на броню танка и стал вглядываться в приближающийся строй фашистских бомбардировщиков.

– Товарищ старший лейтенант! Смотрите сюда! – закричал подбежавший сержант Строев, показывая рукой почти на линию горизонта.

Фугаров прищурил глаза, всматриваясь туда, куда указывал сержант. Через несколько секунд он заметил быстро приближающийся советский истребитель. Як, сблизившись с немецкой авиагруппой, начал стремительно набирать высоту и длинной очередью поразил головной «Юнкере», который вот-вот должен был начать бомбометание.

– Вы только поглядите! Во даёт! – закричал сержант, прислонившись к укрытому маскировочной сеткой командирскому танку. – Дима, ты видел?! – обратился он к старшему лейтенанту, который к тому времени перебрался на башню и достал из сумки бинокль.

– Видел, видел, точно ангела-хранителя Бог послал, – с выдохом облегчения ответил взводный.

Когда одинокий истребитель вступил в бой, только несколько самых храбрых бойцов, несмотря на приказ, всё же аккуратно выглянули из укрытий. Еще бы, пикирующие бомбардировщики немцев били предельно четко, оставляя после попадания огромную воронку. Даже если авиабомба чудом ляжет в двадцати метрах от позиций, в лучшем случае можно будет отделаться контузией, в худшем… Впрочем, деваться было некуда, нужно было прижаться к сырой земле на дне окопа и молится. Когда же первый немецкий «Юнкере» загорелся и как подкошенный рухнул вниз, несколько солдат, не сдерживая эмоций выглянули из укрытий, прокричали короткое, негромкое «Ура!». Услышав отчаянный крик радости, остальные пехотинцы в недоумении тоже стали приподнимать головы из окопов.

Через пару секунд шлейф чёрного дыма пустил второй «Юнкере», ликование на этот раз стало всеобщим. Строй фашистских самолётов моментально развалился, и они хаотично стали разворачиваться в обратном направлении. Советский истребитель даже не думал сдаваться или выходить из неравного боя. Напротив, он сделал очередной вираж и предпринял атаку на третий вражеский бомбардировщик. Тот остервенело отстреливался, выпуская град красных молний в сторону преследователя, Як же, несмотря на убойную дистанцию, не открывал ответный огонь.

– Неужто патроны закончились? – пошёл ропот по позициям. – Могло и пушку заклинить. Или боекомплект неполный, – заметил кто-то из бывалых солдат.

Напряжение нарастало. Тогда Як, проворно маневрируя, чтобы не попасть в прицел фашистских пулемётчиков, стал резко набирать скорость, выжимая из двигателя своей машины все возможные резервы. Поравнявшись с бомбардировщиком, он резко положил самолёт на крыло и пошел на таран. В этот момент личный состав танковой бригады и дислоцирующейся рядом восемьдесят девятой гвардейской стрелковой дивизии, не дожидаясь приказа, покинули укрытия. Офицеры, сержанты и солдаты, затаив дыхание, старались не упустить из вида итог этого поединка, который через пару секунд закончился мощным таранным ударом. В воздухе раздался резкий хлопок и скрежет металла, донесшийся до земли едва слышным эхом. «Юнкере» поначалу накренился на один бок, затем как будто чихнул и стал заваливаться на другое крыло, разваливаясь на части. Ещё одна отчаянная попытка удержать курс не увенчалась успехом и бомбардировщик камнем понесся к земле.

Всплеск всеобщего ликования мгновенно разлетелся над замаскированными бронемашинами, командными землянками и бескрайним полем, изрытым сетью глубоких окопов. Рядовые подбрасывали вверх пилотки и обнимали друг друга. Страх и нервное напряжение перед лицом неминуемой гибели вмиг превратились в буйное празднование воздушной победы. Раздавалось громогласное «Ура-а-а!», смех и местами протяжный свист. Но ликование продлилось недолго. Через несколько секунд крики стихли, наступила гнетущая тишина, словно невидимый дирижёр резко взмахнул своей палочкой, отдав строгий приказ замолчать.

До предела напрягая зрение, все ждали, сможет ли советский ас пережить это отчаянное столкновение. Як стал сильно крениться, теряя управление: еще бы, ведь он протаранил самолёт намного крупнее себя и по габаритам, и по весу. Спустя несколько безуспешных попыток выровнять истребитель, у него оторвалась часть крыла, Як, завалившись на бок, устремился к земле.

Все, наблюдавшие за этим резким падением, ахнули, Фугаров в сердцах ударил себя ладонью по колену. Тысячи глаз были прикованы к черной падающей фигуре самолёта на голубом фоне. В головах бойцов крутилась одна и та же мысль – мысль о том, чтобы советский лётчик как можно скорее покинул самолёт. Выпрыгнул из кабины, ведь у всех пилотов есть парашют, всегда есть последний шанс на спасение.

– Прыгай уже! Не мешкай! – громко выкрикнул Строев, не сдерживая эмоций.

Вздох облегчения прозвучал лишь тогда, когда от падающего Яка отделилась маленькая, едва заметная чёрная фигурка пилота. Не улыбнулся в этот момент только старший лейтенант Фугаров, он был опытным бойцом и уже несколько раз видел, как пилоты экстренно десантируются из самолёта и не раз общался с опытными лётчиками. На такой высоте, купол нужно было выпускать сразу же, каждый потерянный миг мог стоить жизни.

– Парашют! Парашют! Дергай кольцо! – многоголосым хором скандировали сотни бойцов. Фугарову на миг показалось, что он оказался на футбольном матче, где болельщики хором подбадривали и гнали к чужим воротам своего любимого нападающего. На миг перед глазами пронеслись картинки из прошлого, когда он на своём любимом стадионе, который часто посещал до войны, с удовольствием и азартом болеет за московское «Динамо». Только сейчас все не болели за именитых спортсменов, все болели за одного единственного молодого лётчика, поставившего на кон свою жизнь, чтобы спасти своих боевых товарищей. Он не знал их имен, никогда не видел их лиц, он просто выполнял свой долг, который на войне часто имеет самую высокую цену.

– Неужто ранен? Может, сознание потерял? – еле приоткрывая губы, потухшим голосом проговорил старший лейтенант, глядя за всем происходящим в бинокль. От напряжения он все крепче сжимал бинокль, как будто это чем-то могло помочь лётчику.

– Есть, раскрылся! – не отводя взгляда от появившегося на фоне синего неба белого купола, воскликнул танкист и, облегчённо выдохнув, осмотрелся по сторонам.

Теперь уже земля стала дрожать не от разрывов авиабомб, а от протяжного выкрика сотен голосов: «Ура-а-а-а!!!» На этот раз ликование стало всеобщим. Пилотки вновь взмыли ввысь, словно стаи возвратившихся в родные края перелетных птиц. Танкисты и стрелки радовались как дети – кричали, свистели, хлопали в ладоши. Не часто им приходилось видеть, как лихо расправляются с фрицами советские асы, а уж наблюдать воздушный таран. Многим казалось, что такие подвиги встречаются только на желтоватых страницах ежедневных армейских газет, таких как «Красная Звезда» или «Сталинские соколы». И если уж случится такой подвиг, то всегда где-то далеко-далеко на далёких фронтах, а не вот так прямо перед глазами.

– Там же немцы! – услышал Фугаров дрожащий голос стоявшего рядом сержанта. Улыбка, едва наметившаяся на строгом лице офицера, вновь испарилась.

– Где немцы? – переспросил он.

– Там, куда наш летун приземляется, – указав рукой в сторону лесополосы, сказал сержант. – Там же у них пулемётные расчёты и укреп позиции, – продолжал нагнетать обстановку Строев.

Фугаров ловко соскочил с танка и со всех ног бросился к землянке командира роты. Ещё издалека прямо на бегу он что есть мочи выкрикнул:

– Связь! Свяжитесь с комбатом! Нашего лётчика надо спасать.

Командир роты, старший лейтенант Макеев понял его с полуслова. И когда Фугаров вбежал в землянку, тот уже запрашивал сеанс связи с командиром батальона.

Оказалось, что комбат лично видел воздушный бой, хоть и не так детально, расстояние было поприличнее, но и бинокль у него был не сродни лейтенантскому. Поэтому он ответил без всяких промедлений.

– Выручайте. Спасти героя! Любой ценой спасти. Если нужно, прорывайтесь с боем под мою ответственность. Комбригу я лично доложу, – послышался из трубки твердый решительный голос.

– Фугаров, ты слышал?

– Так точно.

– Тогда действуй. Твои машины ближе всех к месту приземления.

– Есть! – ответил старший лейтенант и со всех ног бросился обратно к своим танкам.

– Вторая и третья машины! Полная боевая готовность! – ещё издалека закричал он. – Снять маскировочные сети. Выдвигаемся в сторону приземления лётчика. Ориентир сто севернее лесополосы и пятьсот прямо, чуть левее бруствера перед позицией пулемётного расчёта.

Вскочив на танк, он громко скомандовал:

– Пехота на броню! Живо!

– Не маловато будет на двух машинах-то? – спросил сержант, запрыгивая на танк вслед за Фугаровым, – боязно что-то чутка.

– Лётчику не боязно было, когда он один против семерых пошёл, а тебе боязно? Так что ли? Если бы «Юнкерсы» долетели? Где бы мы сейчас с тобой были? А? – рявкнул Фугаров, заняв место в башне и надевая шлемофон.

– Верно говоришь, товарищ старший лейтенант… ох, верно… – сержант подал руку рядовому, запрыгивающему на машину, и помог подняться на корпус танка, который уже начал движение, лязгая тяжелыми гусеницами.

* * *

Гулаеву повезло. Ветер, который как нельзя кстати значительно усилился, одним резким порывом сместил его падение в сторону от пулемётного расчёта фашистов поближе к широкой лесополосе. Приземлившись, он припал на колено и сбросил парашют. Мгновенно осмотревшись, принял решение пробираться к лесопосадке. Медлить было нельзя. Его заметили и открыли огонь. Варианта у его преследователей тут было два: либо попытаются взять в плен, либо уничтожить. Но вернее всего уничтожить. Небось уже выдвинулись на поиски. «Вон они, гады, точно!» – подумал про себя Николай, заметив, как вдалеке немцы, засёкшие место приземления, стали выстраиваться цепью, двигаясь в его направлении. Пробираясь ползком, пытаясь прятаться в невысокой траве, он добрался до лесополосы, в которой только-только начали цвести деревья акации. Залег. Глубоко вдохнул воздух. «Пахнет-то как. Точно как дома», – подумал Николай, пытаясь воспоминаниями из детства успокоить бешено колотившееся в груди сердце. Перед глазами всплыло очертание густой рощи в конце его улицы, сплошь состоявшей из высоких деревьев акации. Этот запах всегда напоминал ему о пришедшей весне, о разлившемся по пойме могучем Доне, о скорой рыбалке на пару с дедом, это был запах беззаботного детства. Впрочем, сейчас он лишь на секунду вернулся в воспоминаниях в родную станицу. Времени на сантименты не было, враг был рядом. Враг тоже видел воздушный бой, враг не будет брать в плен, он идет мстить, идёт его уничтожить. Эта мысль на контрасте с детскими воспоминаниями заставила мгновенно собраться, тело наполнилось энергией, руки вновь налились силой. Истощенный от перегрузок организм выбросил в кровь львиную дозу адреналина.

Николай отщелкнул застёжку кобуры, достал пистолет. Передёрнул затвор чёрного вороненого ТТ. Следом расстегнул портупею и осмотрел раны на груди и посеченную гимнастёрку.

– А-а, царапины, до свадьбы заживёт, – про себя сказал он и, оторвав окровавленный лоскут, отбросил его в сторону. Затаив дыхание, прислушался. Сквозь шелест листвы одинокой берёзы, затесавшейся среди крупных акаций, пение птиц и жужжание насекомых, еле слышались прерывистые фразы переговоров немецких автоматчиков. Он оглянулся назад, расстояние до наших позиций он оценил в пятьсот-шестьсот метров. Далековато. Еще и лесополоса хорошо просматривалась со всех сторон, так как ветки ещё не выбросили листву. Будь сейчас лето, нырнул бы в густые заросли и ищи-свищи пилота. Но деревья были еще голые. Рассчитывать на то, что на этом участке удастся оторваться от фашистов, не приходилось. Бежать даже на полусогнутых было бессмысленно. Верное дело – стать легкой мишенью, по которой любо-дорого пройтись длинной очередью. Тем паче что при приземлении он подвернул левую ногу, которая сейчас неприятно ныла, вызывая острую боль при ходьбе. «В клещи берут, – понял Гулаев, заметив, что с другой стороны лесополосы показалось несколько фрицев с поджарой черной овчаркой. – Когда успели обойти? Видно, вторая группа шла вдоль небольшого оврага с другой стороны поля», – догадался лётчик.

Прижавшись к земле, Николай занял позицию и был готов к схватке. Сосредоточенно глядя на мушку пистолета ТТ, он ждал неизбежного скорого боя с группой гитлеровцев. «Пулемет бы сейчас, и гранат пару, вот это было бы дело», – подумал про себя лётчик и почесал подбородок, который щекотала молодая трава. На ствол его пистолета, как ни в чём не бывало села золотисточерная пчела.

– Что, и тебе повоевать захотелось? – шёпотом спросил он её.

Та в ответ лишь перебирала мохнатыми лапками.

– Ничего, ничего. Еще повоюем, – обращаясь к незваной гостье, сказал Николай и ещё раз огляделся.

Мысль о том, что этот бой может быть последним, резко стукнула в виски. «Так, давай еще раз, – обратился он сам к себе, – оценим обстановку, ага вон там место понадёжнее будет». Николай ловко переметнулся в неглубокую канавку, для маскировки положив на её край несколько сухих веток, затем достал запасную обойму и осмотрел наполненный под завязку магазин, чуть слышно произнёс: «Хоть патронов в достатке, на всех хватит».

Немцы, их было не меньше пятнадцати, вплотную приблизились к месту, где он бросил парашют и остановились, активно переговариваясь между собой. Однако четверо из них отделились от общей группы и продолжали движение вдоль лесополосы ускоренным шагом. Расстояние до них быстро сокращалось. Вторая группа была еще далеко и пока не представляла опасность. Решение пришло интуитивно, когда до ближайшего фашиста оставалось метров тридцать: Николай прицелился и выстрелил. Фриц, идущий первым, как бы споткнувшись, упал, не успев даже вскрикнуть. Вслед за ним трое других автоматчиков рухнули на землю, заняв огневые позиции. Раздалась длинная очередь. Потом вторая, третья. Град пуль со свистом рассекал воздух, косил траву, ветви акаций, впивался в стволы деревьев. Затем наступила тишина. Николай лежал на земле. Нужно было выждать момент, чуть приподняться, прицелиться и снова выстрелить. Главное – прицельно, нужно было поймать момент, когда немцы приподнимутся с земли. По лежащему на земле попасть намного сложнее… Вдруг его размышления прервало странное ощущение легкой вибрации. Он почувствовал, что по земле раскатывается лёгкая дрожь. Такая, как будто несколько всадников мчат во весь опор, пытаясь обогнать друг друга. Но нет, в этот раз Гулаев промахнулся, через пару мгновений дрожь стала перерастать в металлический лязг, немного напоминающий звон маленьких колокольчиков, послышался едва различимый, приглушённый гул моторов. Он приподнял голову и увидел, как немцы на полусогнутых начали быстро ретироваться к своим позициям. Посмотрел влево, вторая группа вовсе нырнула в лесополосу и припустила со всех ног. «Текают, гады. Значит, наши мчат», – пронеслось в голове лётчика. Интуитивно он повернул голову на звук и глянул вправо на заросшую дорогу, идущую вдоль лесополосы. Поднимая в воздух клубы пыли, на полном ходу мчались два советских танка Т–34, двигаясь к месту, где он оставил свой парашют. Выждав, пока расстояние до немцев, теперь уже убегающих во всю прыть, станет безопасным, он вышел на край поля и стал махать шлемофоном.

«Наши, наши подоспели…» – в голове кружились самые лучшие слова на свете, по крайней мере, на войне лучше фразы и придумать было сложно. Очень быстро его заметили. Одна из машин, шедшая первой, устремилась в его сторону, а вторая стала посылать один за другим снаряды в сторону немецких позиций. «Бах-ах… Баба-ах», – раздавались раскатистые выстрелы башенного орудия.

Николай с облегчением вздохнул и, вытерев пот со лба, присел на молодую траву. Недавнее перенапряжение трансформировалось в свинцовую усталость, мгновенно наполнившую мышцы. Вытерев рукавом гимнастерки лицо, он медленно завалился навзничь и устремил взгляд в бесконечную синюю высь. На какой-то миг он забыл обо всём, поглощённый глубиной этого чистого неба. Еще несколько минут назад там шел ожесточённый бой, а сейчас прямо над его носом пролетела уже знакомая ему пчела, устремившаяся к цветкам акации, чтобы собрать очередную порцию медоносного нектара.

Танкисты, заметив лётчика на краю лесополосы, прибавили ходу. Когда танк уже был совсем рядом, с брони соскочили несколько пехотинцев, среди которых был здоровенный мужик. Не молодой уже, около пятидесяти. Он, несмотря на приличный возраст, ловко, в каких-то два прыжка, подскочил к пилоту. Склонился над ним и почти прокричал:

– Ранен? Вижу, что ранен, ничего. Потерпи, сынок! Не двигайся, лежи. – он схватил его крепкими ручищами в охапку и прокричал бежавшим следом бойцам: – Быстрее уходим.

Николай хотел возразить, что не ранен, что может сам идти. Но нерасторопного офицера уже закинули на броню подоспевшие на помощь пехотинцы. Танк резко развернулся на месте и полным ходом помчался в обратном направлении, напоследок выстрелив из пушки. То же самое проделал и экипаж второй тридцатьчетвёрки.

* * *

Через сорок минут руку Гулаеву уже жал прибывший в расположение первой роты 326-го полка Александр Владимирович Кочетков – командир двадцать шестой гвардейской танковой бригады. Высокий, белобрысый офицер так крепко трусил ладонь лётчика, что, казалось, от переизбытка чувств может случайно оторвать её и забрать себе на память.

– Молодец, Коля, ох, порадовал, так порадовал. Знатно ты стервятников потрепал. Много я чего видывал… многого нагляделся. Но такого не припомню. Чтобы вот так вот запросто, в одиночку! Без прикрытия! Раз-два и посыпались «Юнкерсы» как горох из дырявого мешка! Эх, хорош, сокол, ничего не скажешь. – комбриг пригладил светлые волосы и подмигнул пилоту: – Слышал я, конечно, что у Вовки Боброва хорошие лётчики есть. Но чтобы такие лихие… – крепкая рука подполковника не выпускала ладонь Гулаева.

Полковник Кочетков славился на всю дивизию требовательностью и справедливой строгостью. Он обладал необычайно басистым голосом и отчитывал бойцов так, что некоторые даже падали в обморок от нервного перенапряжения. Правда, стоит заметить, что с таким же усердием комбриг любил и хвалить отличившихся солдат и офицеров. От его похвальбы, конечно, подчинённые в обморок не падали, но, бывало, потели изрядно. Такой уж был у них командир, ничего не делал наполовину. Если выговор, то такой, что уши вянут, если похвала, то может так приобнять, что все кости до позвоночника прохрустят. Тем временем он продолжал, глядя на лейтенанта:

– Эх ты! Небось, на лучшем счету в дивизии? Угадал? С доски почёта не слезаешь? – Кочетков наконец-то выпустил лётчика из объятий, сделал два шага назад и, прищурившись, смерил Гулаева взглядом. – Да ладно тебе! Хватит скромничать, все молчишь и молчишь, меня не проведешь, по всему вижу, что гордость полка.

– Не то чтобы прям полка… – перебил разгорячённого полковника Гулаев, потупив взгляд и поправляя растрепавшиеся жесткие кудри.

– Да ладно тебе. У меня глаз намётан. Так, кто тут у нас хозяин? – и полковник окинул собравшихся сержантов и офицеров взглядом.

Капитан Горничар, командир первой роты, первого батальона, 326-го полка. – ответил высокий чернявый офицер с уже обозначившейся, несмотря на молодой возраст, лысиной.

– Так, капитан. Как мы почествуем гостя? Разносолы имеются?

– Наш рацион хоть и скромен, не сродни летуновскому но ради такого случая… – капитан выдержал небольшую паузу и улыбнулся: – В общем, не ударим в грязь лицом. Есть у нас кое-какие припасы. – капитан указал рукой на импровизированный стол, сооружённый под раскидистыми берёзами. Затем немного смутившись, сказал: – Извините, рюмок и стаканов нет, есть только кружки.

– Не беда, – улыбнувшись, пробасил комбриг и обнял Гулаева за плечо, приглашая к столу. Затем обратившись ко всем присутствующим, торжественно произнёс: – За наше фронтовое братство и за скорую победу над проклятой фашисткой гадиной.

Выпив по первой, подполковник сразу же предложил поднять второй тост за отважного советского аса и за бравую советскую авиацию. Не успели офицеры осушить кружки, как тут же вдогонку прозвучал третий тост – вновь за скорейшую и безоговорочную победу, после чего ладонь Гулаева вновь оказалась сжатой в крепкой широкой руке полковника.

– Так, сокол ты наш. В другой ситуации мы бы ещё нашли повод, за что выпить, но сейчас, извини, служба. Так что прощай и впредь бей проклятых стервятников, так как ты умеешь.

Гулаев отдал честь и улыбнулся, три подряд выпетые порции самогона разогнали кровь по жилам, мышцы перестали ныть, а усталость стала не гнетущей и сковывающей, а приятной. Остатки нервного напряжения ушли в небытие. Полковник Кочетков сел в свой джип «Виллис» с открытым верхом и, подняв небольшое облако пыли, лихо погнал по просёлочной дороге. Николай присел обратно за стол и наконец-то закусил салом и варёной картошкой.

– Ну что, ещё по одной? – спросил Гулаева Горничар и плеснул в кружку забористого самогона.

– Нет, братцы. Спасибо. Откажусь. Мне бы до части своей добраться побыстрее. А то меня там уже, наверное, обыскались. – слегка смущённо ответил Николай и показал рукой в направлении аэродрома.

– Ну, как знаешь. Уговаривать не буду, всё понимаю. Служба есть служба. После победы догуляем, – грустно покачал головой Горничар. – Жаль, конечно, так скоро прощаться. Ну, куда деваться, давай, лейтенант. И спасибо тебе от всех нас. Кто его знает, сколько жизней ты сегодня спас, – после чего Горничар крепко обнял Гулаева.

Так же поступил и Фугаров.

– И вам спасибо, братцы, – ответил Николай. – Вы ведь меня тоже спасли, – и ещё раз обнял Фугарова.

Тот ответил:

– Не за что. На войне так и положено. Сам пропадай, а товарища выручай. А сейчас пойдём, я тебя до нашей полуторки провожу, она тут недалеко за пролеском стоит, а на ней ты мигом до своего аэродрома доберёшься. Как говорится, с ветерком, хотя тоже мне нашел, что лётчику рассказывать. Наш ветерок для тебя небось так, и не почувствуешь толком. У вас там в небе, вот это дело. И скорость, и ветер, и вспышки кругом – романтика, – Фугаров завистливо посмотрел на лётчика и, улыбнувшись, взглянул вверх в бескрайнюю голубую даль.

Глава 4

Через полчаса, скрипнув тормозами, полуторка как вкопанная остановилась возле КПП 27-го авиационного полка. Ещё не осела пыль, как к водителю подошёл молодой боец с винтовкой через плечо и, прищурившись, коротко произнёс:

– Куда?

– Да никуда, – парировал преклонного возраста водитель с пышными седыми усами. – Героя вам привёз, а вы тута даже оркестр не организовали. Непорядок.

– Какого такого героя? – вскинув брови, спросил боец.

– Лейтенант Гулаев в расположение части прибыл, – выйдя из-за машины, сказал Николай, прервав беседу рядовых, и после, улыбнувшись, добавил: – После выполнения боевого задания.

Лицо бойца немного перекосилось и, сделав два шага назад, он нервно глянул в сторону будки КПП, возле которой уже появилась фигура дежурного, сержанта Петриченко. Тот, задумчиво почесав гладко выбритую щёку, произнёс:

– Ничего себе, мы тебя второй час всей ротой ищем, а ты на авто раскатываешь? Кто же тебе такое задание выдал? Приказ у нас: как увидим, сразу задержать до выяснения.

Когда Гулаев подошёл к будке, Петриченко уже разговаривал по телефону с командиром роты охраны. После чего он положил трубку и, глянув на Николая, сказал:

– Ожидай, сказали глаз с тебя не спускать.

– Если надо подождать, то подождём, – ответил Гулаев, присаживаясь на деревянную лавочку возле «грибка».

Время шло медленно. Солдаты роты охраны прохаживались неподалеку и в самом деле не отрывали глаз от прибывшего пилота. Водитель полуторки покинул кабину и закурил папиросину, с прищуром наблюдая непонятную для него сцену нерадушного приёма отличившегося пилота. Наконец телефон зазвонил. Сержант выслушал короткий приказ и ответил: «Есть, товарищ старший лейтенант!», потом Петриченко повернулся к лётчику и сухо сказал:

– Сейчас сюда начальство прибудет, тебя лично встречать. Ему уже будешь про боевые задания докладывать.

Гулаев удивлённо посмотрел на сержанта, после чего крикнул водителю полуторки:

– Никанорыч, ты езжай. Сейчас меня наши встретят.

Никанорыч, кивнув головой, пожал плечами, вскочил в кабину и, лихо развернувшись, покатил в расположение своей части.

Через несколько минут к КПП прибыл начальник роты охраны, старший лейтенант Кирилловых и двое бойцов с винтовками. Обменявшись с Гулаевым формальными приветствиями, он уже подчёркнуто официальным тоном отчеканил приказ:

– Сдать оружие, товарищ лейтенант.

Гулаев понял, что пирогами его, видимо, встречать не будут, поэтому молча достал пистолет и положил в руку старшего лейтенанта.

– И портупею, – добавил тот. А это уже было похоже на арест. «Впрочем, по-другому и быть не могло», – успокаивал себя Николай. Ведь формально он находится под арестом. Значит, и все инструкции должны быть соблюдены. Получив портупею, Кирилловых скомандовал:

– Следуйте за мной, – и направился к штабу.

Гулаев, прихрамывая, заковылял следом за ним. Замыкали процессию два конвойных с винтовками.

– Командир полка на вылете, поэтому приказано тебя доставить к замполиту Пучковскому, – сказал старший лейтенант, когда они свернули к штабной землянке. – А вот и он сам, – сказал Кирилловых, заметив Пулковского возле курилки, примыкавшей к командному пункту.

Поровнявшись с ним, начальник караула отрапортовал:

– Товарищ майор, лейтенант Гулаев по Вашему приказанию доставлен.

Замполит Алексей Сергеевич Пучковский, худощавый, долговязый и обладающий хищным змеиным прищуром, на рапорт не отреагировал. Он лишь сжал тонкие бледные губы и бросил небрежный взгляд на Гулаева. Взгляд его не сулил ничего хорошего: к постоянному хитрому прищуру сейчас добавились еще и нахмуренные густые брови. В полку многие недолюбливали замполита за излишнюю чопорность и некоторую надменность в отношении к младшим по званию. Однако если лётчику удавалось выбиться к нему в «любимчики», то стоило непременно ожидать каких-нибудь поблажек или даже продвижения по службе. Представление к награде, к медали, а того гляди и к ордену редко обходилось без ходатайства замполита. Еще не менее важным было то, что с Пучковским связывали проблемы с подтверждением сбитых самолетов, которые нередко пропадали сами собой. Тут всё зависело от настроения майора. В отличие от других заместителей, да и самого командира полка, замполит всегда знал, как правильно написать рапорт и докладную, а самое главное – умел мастерски расставлять акценты в тщательно выверенном тексте. Даже самый безобидный рапорт после его скрупулёзной редактуры мог выставить бойца не в самом лучшем свете перед вышестоящим начальством. Что касается подтверждения сбитых самолетов, все даже желторотики знали: чтобы записать на свой счет воздушную победу, сбить самолет противника – это только полдела. Надо, чтобы этот факт был подтверждён. Либо пилотами, вылетавшими с тобой в группе, либо… что еще надежней – наземными войсковыми соединениями. В идеале, конечно, и теми, и другими. Тогда не подкопаешься. Но когда возникали спорные вопросы, то тут всё зацикливалось на замполите. В роли третейского судьи он искусно переигрывал и командира полка, и начальника штаба.

– Где его оружие? – сухо произнёс замполит, обращаясь к начальнику караула.

– Здесь оно, у меня, изъято, – показывая пистолет, произнёс старший лейтенант.

– Так-так-так, – залязгал языком майор. – Кража оружия у раненого товарища. Несанкционированный вылет. Побег с гауптвахты. Угон самолета. Кстати, где самолёт? – замполит сложил руки на груди и постукивал сапогом по земле в такт своей звенящей речи.

– Самолет? Самолет потерян в бою, – глядя исподлобья, растерянно ответил Гулаев.

– Да-да. И самолёт к тому же профукал. Это, как говорится, вишенка на торте.

– Не профукал, а потерял в бою, – сурово произнёс Гулаев, сверкнув взглядом. – Подбирайте выражения, товарищ майор.

– Всё одно к одному, – оскалился Пулковский. – В любом случае за тобой нарушений целый букет. Теперь уже без вариантов: трибунал тебя ждёт.

При слове «трибунал» по спине Гулаева пробежал неприятный холодок. Нет, за себя он не боялся. Не из таких был Николай Дмитриевич. Страшно было другое – что могут признать «вредителем», а того хуже – «врагом народа». Тогда что ждет его родных? Такое позорное клеймо отпечатывалось намертво. Роняя тень на всех родных. Каково будет матери, отцу, сестре, деду?.. Как на них будут смотреть соседи и станичники? Каково им будет узнать такую весть?.. Хорошего сынка воспитали. Гулаев прикусил губу… Угон, кража, побег, потеря самолёта – слова замполита эхом отдавались в голове пилота.

– Значит, так, дождёмся командира полка, а дальше уже вынесем окончательный вердикт. Но знай, что мой рапорт уже лежит у него на столе, а копия к завтрашнему утру будет в штабе дивизии, – Пучковский достал папиросу и, не предложив никому из присутствующих, присел в курилке и задымил.

Ждать командира полка пришлось недолго. От силы через десять минут он на ходу соскочил с ещё движущегося истребителя. Спрыгнув на землю, майор Бобров быстрым шагом направился к штабной землянке. Когда он проходил мимо курилки, путь ему преградил замполит. По всему было видно, что комполка был не в настроении. Брови насуплены, нос слегка подёргивался, кулаки плотно сжаты. Хотя дерзкий авианалет немцев был отбит, но было потеряно несколько новеньких машин и ранено трое пилотов. Пучковский же, подбрасывая в костёр внутреннего негодования командира дополнительных поленьев, сразу же принялся в красках описывать внештатную ситуацию, расставляя акценты на самых неприглядных местах. Бобров слушал молча, слегка покусывая нижнюю губу. Когда замполит закончил рассказ, он развернулся и двинулся в сторону Гулаева.

– Что, доигрался, ростовский жулик? Допрыгался? С гауптвахты сбежал, оружие украл, самолёт угнал – бандит, а не советский лётчик. Моли Бога, казачок, чтобы штрафбатом отделался! – с ходу выпалил майор Бобров, едва сблизившись с Гулаевым.

Под реплики разъярённого командира из командного пункта вышел подполковник Верховидов. Тучный мужчина слегка за сорок, небольшого роста и с пышными, уже тронутыми проседью, усами.

– Здравия желаю, Михал Николаевич, – произнёс Бобров, махнув рукой к виску и поздоровавшись с начальником штаба.

Верховидов так же отдал честь и пожал руку комполка, подойдя поближе. Бобров сразу же спросил:

– Рапорт майора Пучковского у тебя? Нужно комиссара дивизии известить, дело трибуналом пахнет.

– На столе лежит, аккуратненький, свежеотпечатанный. Лучше всякого романа читается, – усмехнулся начальник штаба, чем вызвал недоумение как у Боброва, так и у стоящего в стороне замполита.

Подполковник поочередно посмотрел на одного и на другого офицера, пригладил усы и продолжил:

– Но не всё так очевидно. Насчет запаха особенно…

– В смысле неоднозначно? Какого ещё запаха? Хватит мне голову морочить, и так проблем хватает. Наше дело маленькое – в дивизию доложить. Пусть сами решают. Дальше уже не наша юризфик… ция – тьфу. Как её? – запнувшись, спросил майор.

– Юрисдикция, – подсказал командиру Верховидов.

– Во-во. Она самая, – согласился Бобров и кивнул головой.

– Не такое простое это дело, думаю, пока повременим с рапортом. Пойдем в штаб, Владимир Иванович. Нужно кое-что по этому инциденту обсудить, – Верховидов указал ладонью в сторону командного пункта.

– Хм-м. Вон оно как… – Бобров недоуменно взглянул на подполковника.

На его лбу появились две параллельные глубокие складки, что говорило о глубокой задумчивости командира. Задумывался он только в тот момент, когда чего-то не мог понять. Случалось это редко, поэтому и складки не успели превратиться в глубокие морщины. Через несколько секунд он ответил:

– Ладно уже. Давай тут говори, что случилось?

– Вас пока не было, комбриг звонил. Следом полковник Кочетков с танкового корпуса, просил связаться, как только вы появитесь. Видно, в рапорте сведения недостаточно полные. Пройдемте, нужно кое-что по поводу его вылета обсудить.

Бобров удивленно поднял бровь. Осмотрел с ног до головы Гулаева, только сейчас заметил прошитую пулеметной очередью гимнастерку. Перевёл вопросительный взгляд на замполита. Тот удивленно захлопал глазами и пожал плечами.

– Ладно, пойдем… – согласился командир полка с подполковником и открыл дверь штаба.

– А я, товарищ майор? – подал голос замполит и сделал пару шагов навстречу командиру, качнув головой в сторону входа в штаб.

– Майор Пучковский, Вы свободны, рапорт я получил, дальше сами разберемся. Благодарю за службу, – кинул командир, заходя в дверной проем.

Замполит остановился на пороге командного пункта, поправил фуражку, заложил руки за спину и пошел в сторону взлетно-посадочной полосы. Следом за ним зашагал начальник караула.

Гулаев остался один на улице, если не считать двух конвойных. Бойцы роты охраны с интересом наблюдали за происходящими событиями и не меньше Николая ждали развязки этой запутанной истории. Минуты казались вечностью, Николай стоял около штаба и смотрел на дверь. Изучая необработанную деревянную поверхность плотно подогнанных друг к другу досок. Она всё не открывалась. Зато внутри слышался оживлённый разговор. Но расслышать хотя бы слово, как лейтенант ни старался, напрягая перепонки, не получалось. Голоса то повышали тон, то удивлённо сникали. Потом послышались запросы сеансов связи у сидящего в соседней комнате дежурного телефониста. Совещание продолжалось довольно долго. Примерно через полчаса из штаба вышел Верховидов.

– Позвать старшего лейтенанта Чепиногу. Срочно, – обратился он к солдату-конвойному.

После повернулся к Гулаеву.

– Как прибудет, вдвоем заходите, – начальник штаба снова открыл дверь, но остановился, хлопнув себя по лбу пухлой ладошкой. Снова развернулся и, подняв указательный палец вверх, добавил: – Да, чуть не забыл. Конвой свободен.

Дверь глухо хлопнула. Николай выдохнул. «Конвой свободен. Что это значит? – думал про себя лейтенант. – Значит, жизнь наша начинает налаживаться, товарищ лейтенант. Хотя радоваться, конечно, рановато, как бы в пехоте не оказаться с такими “наладками”».

Через несколько минут быстрым шагом к штабу подошел старший лейтенант Павел Иванович Чепинога и пожал руку Галаеву. Паша был лучшим выпускником лётного училища и поэтому сразу же по прибытию в полк был назначен командиром эскадрильи, в которую вскоре попал лётчик Николай Дмитриевич Гулаев. Отношения у них были товарищеские, можно даже сказать, дружеские, поэтому Николай не переживал. Может быть, понадобится поручиться за подчинённого или дать характеристику. Паша не подведет, станет горой, в этом Гулаев не сомневался.

– Привет, Коль, как ты? Ты ранен что ли? Осколок от бомбёжки? – первым делом спросил Чепинога, сразу же заметив ошмётки гимнастёрки на груди товарища.

– Да нет, так, царапина, – ответил Николай, уклонившись от прямого ответа.

– Понял. А тут у нас уже по полку небылицы про тебя ходят. Пучковский говорил, что ты с «губы» сбежал, похитил оружие у раненого товарища, угнал самолет и улетел. Я, конечно, не поверил. Ерунда какая-то. Потом бац! и ты на КПП, только уже на «полуторке» и без самолета. Видели, как тебя вели… под конвоем…

– Всё так, Паша… примерно. Пошли в штаб, после обсудим… Я тут уже устал в ожиданиях маяться.

«Либо грудь в крестах, либо голова в кустах», – в голове лётчика всплыла старинная дедовская пословица.

В землянке, которая приходилась штабом двадцать седьмому истребительному полку, стоял большой командирский стол, за которым сидел Бобров и еще один приставной. Рядом точка радиосвязи, на стене висели карты, исчерканные красно-синими пометками. В углу стоял стол поменьше, являвшийся рабочим местом начальника штаба. Единственную комнату командного пункта Бобров и Верховидов делили напополам, иногда вызывая к себе дежурного телефониста.

– Здравия желаю, товарищ майор. Старший лейтенант Чепинога по Вашему приказанию прибыл, – доложил командир эскадрильи, отдав честь.

– Вольно, – выдохнул Бобров и откинулся на спинку стула. Потом обыденным тоном поинтересовался: – Старший лейтенант, сколько сегодня сделал боевых вылетов?

– Два боевых вылета! Сбил один самолет противника. Пикирующий бомбардировщик «Юнкере», – Павел сказал это особенно громко, может, даже и непреднамеренно.

Это был его первый сбитый самолет. Несмотря на отличную выучку и успехи в тренировочных полётах, до сегодняшнего дня записать сбитый самолёт на личный счет у офицера не получалось.

– Хвалю, Паша, хвалю. Молодец. Я тоже один «Юнкере» сегодня сбил за три боевых вылета. А Гулаев? Сколько Гулаев сбил, знаешь? – Бобров достал пачку «Казбека» и закурил папиросу.

– Никак нет, товарищ майор. Не могу знать, – ответил пилот и удивлённо покосился на недавнего конвоируемого.

– Три, – Бобров выдохнул густой дым. Запах крепкого табака сизым туманом стал растекаться по небольшому помещению. – Три «лаптёжника». За один боевой вылет… без ведомого… без группы… вот так вот запросто. Засчитаем мы, конечно, только два самолета: один хоть и был подбит, но ушел на территорию противника…

Глаза Павла Чепиноги округлились. «Лаптёжниками» пилоты называли немецкие пикирующие бомбардировщики «Юнкерсы» за характерную форму неубирающихся шасси, похожих на деревенские лапти. Удивительным было другое – три победы. За один вылет. У многих пилотов больше одного сбитого за месяц не выходит, другие раз в два месяца победу отмечают. А тут на тебе, три разом.

– Ничего себе… – только и смог выдавить из себя Чепинога.

– Так еще как сбил, – продолжил командир, вновь выдохнув очередную порцию густого дыма, – по-геройски, один из них тараном. Самое главное, что этим своим вылетом он задал мне очень сложную задачку. Сейчас мы её разгадывать будем. Сможем, лейтенант? – майор взглянул вопросительным взглядом на Гулаева

– Не могу знать, – отозвался Николай, в недоумении переводя взор со строгого командира на довольно улыбающегося начальника штаба.

Верховидову, судя по всему, диалог нравился, и он, сложив руки на округлом животе, с интересом следил за реакцией пилотов.

Командир полка тем временем поднял с поверхности стола свежеотпечатанный замполитовский рапорт. Встал со стула, прошёлся по кабинету и подошёл к небольшому окну, находящемуся почти под потолком. Открыл деревянную раму и землянку стал наполнять свежий весенний воздух, подгоняемый легким ветерком.

– Согласно этому документу, я и майор Пучковский отправляем твоё дело на суд военного трибунала. Но… – Бобров погрозил пальцем двум лётчикам и снова уселся за свой стул, не выпуская папиросу из зубов и лист с рапортом из правой руки.

– Есть еще распоряжение командира дивизии, – Бобров указал свободной рукой на телефонную трубку, словно показывая источник распоряжения. – Требуют повысить тебя в должности до заместителя эскадрильи. Так еще есть и представление полковника Кочеткова о вручении тебе ордена. Ох уж и хлопочут за тебя танкисты. Как быть, товарищ лейтенант? – командир полка поднял тяжелый взгляд на подчинённого. Верховидов, сидящий за соседним столом, даже придвинулся поближе, шаркнув ножками деревянного стула, видимо, чтобы не прослушать ответ Гулаева.

– Считаю первостепенным выполнение приказа старшего по званию, товарищ майор, – отрапортовал Гулаев и отдал честь, от переизбытка чувств он даже цокнул каблуками.

Бобров улыбнулся. Затушил папиросу. Небрежно бросил рапорт на край стола и стал барабанить пальцами по деревянной поверхности, будто вынося непростое решение. Начальник штаба же едва заметно подмигнул лётчикам, по всему было понятно, что решение они вынесли еще до входа подчинённых в штаб. Наконец, выдержав паузу, командир полка всё-таки ответил:

– Заметь! Ты это сказал. Не я, и правильно сказал. Я считаю точно также, нужно соблюдать супортинацию. Супорти… тьфу ты. Как её?

– Субординацию, – подсказал Верховидов.

– Вот-вот. Её самую, – согласился командир полка. – Поэтому ты, лейтенант Гулаев, зачисляешься в эскадрилью старшего лейтенанта Чепиноги на должность заместителя командира эскадрильи. Слова свои помни, он по званию повыше тебя будет, поэтому следовать его указаниям будешь беспрекословно. Усвоил?

– Есть, товарищ майор! Так точно! Усвоил! – радостно почти выкрикнул Николай.

– И смотри у меня: до первого залёта! Малейшее дисциплинарное взыскание, я этот рапорт сызнова подниму Ясно? – Бобров грозно постукивал указательным пальцем по лежащей на столе бумаге.

– Ясно, товарищ майор. Буду безукоризненно соблюдать субординацию, – отчеканил Гулаев, сдерживая улыбку.

«Тем более соблюдать субординацию всё одно попроще, когда ты уже заместитель командира эскадрильи», – подумал про себя Николай. До этого момента он ни разу в жизни не занимал командную должность.

Всё, иди уже от греха подальше, Гулаев. Иди! – Бобров махнул ладонью в сторону двери. Потом, посмотрев на второго пилота, добавил: – Паша, а ты задержись на пару минут.

После того как Николай вышел, майор жестом пригласил старшего лейтенанта сесть за стол и продолжил:

– Такие лётчики, как Коля, нам сейчас очень нужны. Мастерство своё и отвагу он сегодня продемонстрировал. Получается у него драться, – Бобров сделал паузу, задумчиво потирая подбородок, – в воздухе, я имею в виду. Так что, – бери к себе на поруки. Дисциплину ему нужно подтянуть. Пыл утихомирить. Возьмешься за товарища? Справишься?

– Так точно, товарищ майор. Справлюсь. Разрешите выполнять? – улыбнулся Павел.

– Разрешаю, Паша. Ступай. – Хлопнула тяжелая деревянная дверь. Бобров остался наедине с начальником штаба, который с ухмылкой просидел за угловым столом весь разговор.

– Что скажешь? Молчишь как рыба, аж тошно, – обратился командир к Верховидову.

– Что тут скажешь? Три самолета в одиночку. Я такого не припомню. Даже два за раз – редкость большая. Да ты сам, по-моему, два только в группе бил за раз. Тут ничего не скажешь, повезло молодому…

– Повезло, не повезло – это время покажет. Распорядись, пусть механики ему новый Як выдадут из резерва. Пущай летает. Раз так хорошо у него получается. Как раз и проверим, повезло ему или нет. Может, он ещё за раз четыре собьет или пять? Чуйка у меня, а она меня ещё ни разу не подводила, потому еще и живой до сих пор.

Бобров поднял со стола рапорт, порвал на мелкие кусочки и выкинул в ведро. Верховидов лишь усмехнулся в усы. Пять или даже четыре самолёта за день сбить было невозможно, это знал любой зелёный выпускник авиашколы.

Глава 5

Из штаба Гулаев вышел в отличном расположении духа. Солнце, пробиваясь сквозь редкие облака, слепило глаза. Лётчик поднял голову и слегка прищурился, ласковые весенние лучи мгновенно растопили своим теплом сковывающее ледяное напряжение. В мыслях Николай вспоминал свой бой, свою победу и искренне радовался, что наконец-то оказался на передовой. Последний год перед переводом в 27-й авиаполк молодой лётчик провел в войсках ПВО, дислоцирующихся вдали от фронта. Он искренне завидовал пилотам, которые бились с врагом на самом острие советского контрнаступления, и день за днём писал рапорты командованию с просьбой перебросить его в прифронтовые авиационные соединения. Охранять тыловые предприятия было делом, несомненно, не менее важным, но всеми жилами пилот чувствовал, что это не его. С самого первого дня войны он знал, что его место здесь, на самом острие боевых действий, где главная задача – каждый день бить триклятых захватчиков его родины. Теперь всё наконец-то сложилось именно так, как он мечтал. Отныне он будет летать ведущим, в ранге замкомэска. Высматривать в небе фашистские самолёты и драться… драться… драться. Моментально из памяти стёрлись и «губа», и выговоры. Все мысли поглотила жажда боя. Несмотря на то, что большинство пилотов в ожидании предстоящих воздушных сражений чувствовали тревогу и лёгкий мандраж, на душе Гулаева впервые за несколько месяцев стало тепло и спокойно.

Сейчас первым делом нужно зайти в медсанчасть, обработать рану, потом в хозчасть, получить новую гимнастерку, после забрать с хранения своё оружие. «Хотя…» – в голове мелькнула другая мысль. Проходя мимо узла связи, примыкающего к штабу, он резко свернул и прошел мимо стола дежурного в комнату, где располагались рабочие места телефонисток.

За одним из столов сидела Людмила Клочкова. Склонившись над оперативным журналом, она не заметила, как к ней со спины подкрался лейтенант.

– Здравия желаю, товарищ Людмила! – громко отрапортовал он, вытянувшись по стойке смирно.

Девушка вздрогнула. Резким движением поднялась со стула. Впилась в молодого офицера огромными голубыми глазами, которые сразу же заблестели слезами. Её светло-голубые глаза резко контрастировали с чёрными бровями и тёмно-каштановыми волосами, делая внешность молодой девушки какой-то необычайно волшебной. Как выразился однажды подполковник Верховидов, «девка живописная, хоть картину пиши». Сейчас Людмила робко осмотрела пилота, потом сделала несколько неуверенных шагов к нему навстречу. Казалось, хотела обнять. Но на полпути остановилась, оглянулась по сторонам. Девушки за соседними столами прыснули.

– Николай, Вас отпустили? Что случилось? Тут весь полк Ваш побег обсуждал, – сказала она, придавая своему голосу как можно более официальный тон.

Действительно, после дерзкого авианалета люфтваффе «побег» молодого офицера был одним из главных поводов для всевозможных слухов и домыслов среди лётчиков и ещё больше среди персонала аэродрома.

– От тебя это слышать ох как обидно. Как же я мог сорваться на побег? Ты же точно знала, что без тебя я никуда не побегу. Верно? – ответил Гулаев, улыбнувшись и понизив голос, завсегдашняя озорная широкая улыбка сменилась той особенной, нежной, обезоруживающей улыбкой, которую среди всех обитателей авиаполка могла наблюдать только она, Людмила Клочкова.

– Так… Предполагала… – застенчиво произнесла Людмила и стала инстинктивно поправлять волосы. Сейчас стоя с ним рядом, смотря глаза в глаза, ей вспомнилась их первая встреча, когда около месяца назад очередное пополнение новых пилотов привезли в полк. В тот день вновь прибывшие лётчики строем шагали в сторону штаба от КПП, девушки-радистки как раз обедали в столовой. Официантки на время прекратили обслуживание и с интересом провожали взглядом строй желторотиков. Несколько молодых парней присвистнули и крикнули что-то фривольное в сторону девушек. Весь строй засмеялся, кроме одного – её Николая. Он, наоборот, так дал локтем идущему впереди свистуну, что у того сбилось дыхание. Все остальные, как по команде, тоже перестали смеяться и притихли. Она запомнила тогда его слова: «Смелость и лихость свою в воздухе надо показывать с фашистами в бою, а не здесь, с девушками». Его голос отозвался звенящей сталью. Лейтенант Гулаев хоть и был в полку почти самым низким по росту, но гордая выправка, широкие плечи и какая-то необычная уверенность и выверенность в каждом движении придавали его облику что-то неуловимо благородное. Стрижка у него тоже была необычная: сзади и по бокам под ноль, а спереди отпущены длинные кудрявые пряди. Когда он откидывал непослушные волосы со лба, получалось эффектно. В общем, он сразу запал ей в сердце, так как не западал еще ни один мужчина. Конечно, у стройной голубоглазой красавицы Люды хватало ухажёров: чего только стоил один замполит Пучковский, который уже два месяца оказывал ей различные знаки внимания. Она даже пару раз сходила с ним на коротенькие свидания. Но куда майору было до молодого вновь прибывшего летчика, – который, казалось, прибыл в полк, чтобы перевернуть не только ход войны, но и весь земной шар. Настолько сильна и раскатиста показалась ей его энергетика, его неподдельная уверенность в собственных силах и в каждом своём поступке.

– Знаешь, почему ты лучше всех в этом должна была быть уверена? – сказал ей почти шепотом Николай, и его голос вернул её из воспоминаний.

– Почему именно я лучше всех? – словно завороженная, недоумённо повторила она следом.

– Потому что без тебя я бы ни за что бежать бы не стал, – Гулаев улыбнулся.

Людмила покраснела и стала переводить разговор на другую тему. Она почувствовала, как её подружки навострили уши, пытаясь расслышать каждое слово их беседы. «Ох уж девки, – подумала она, – как что серьезное, служба или учёба, это им не больно интересно. А вот о чём Людка шепчется с пилотом, тут хоть краем уха, да хоть и полслова, но услышать надо. Верно в народе говорят: “Три женщины – четыре сплетни”».

– Ты, наверное, есть хочешь? У меня, как назло, ничего с собой нет. Только шоколад «Шококола» и, представляешь, конфеты «Раковые шейки». Будешь?

– Не-е-е… мужицкой еды мне надо, до столовой авось доберусь и там с голодом поборюсь.

Действительно, сначала в пылу битвы, потом в напряжении от угрозы трибунала офицер совершенно забыл про голод. Сейчас желудок как будто опомнился и настойчиво потребовал пищи.

– Тогда после забегай, ближе к шести, – подмигнула ему девушка.

– Не, давай уже завтра. На сегодня уж слишком много приключений пришлось. К тому же я не в форме, – и Николай ткнул пальцем в продырявленную гимнастёрку, и виновато улыбнулся.

Людмила сразу заметила разорванную гимнастёрку и хотела первым делом спросить, как он, но пилот всем видом показывал, что в порядке, да и девушка решила, что для расспросов сейчас не время… и не место.

– А вот завтра… Завтра, пожалуй, можно… – мечтательно протянул Николай, чуть наклонив голову. – Не буду обещать, но постараюсь договориться с нашими музыкантами организовать танцы. Ты не слышала? У нас в третьей эскадрилье трубач обнаружился. Не то чтобы прям трубач, но кое-чего могёт. Представляешь, к баяну и скрипке – да ещё и трубач! Будет почти как в Ростовском парке по выходным, – и Николай сложил губы трубочкой и, перебирая в воздухе пальцами, изобразил игру на духовом инструменте.

– Кстати! – быстро спохватился он. – Откуда «Раковые шейки»? Московские? Дефицитная штука.

– Алексей Сергеевич подарил. Я его с замполитом дивизии связывала, он и подарил. Говорит, досталось по случаю, а сам он такое не ест. И шоколад «Шококола» тоже ему не пригодился.

– Ничего себе у замполита случаи случаются, не то, что у меня, – задумчиво произнес Николай, но потом задорно добавил: – Ладно, Людмила, давай до завтра, – Гулаев едва заметно прикоснулся к её длинным белым пальцам правой руки и пошагал в сторону столовой.

– Давайте, Николай… Дмитриевич, до завтра, – помахав рукой, бросила ему вслед Людмила и села за стол. Склонилась над оперативным журналом. Затем посмотрела на часы, висевшие над входом. До конца смены оставалось сорок минут, она мечтательно подняла глаза. Возвращаться к работе совершенно не хотелось.

* * *

Летняя столовая представляла собой большую палатку с деревянными столами на шесть человек каждый и грубыми сколоченными скамейками, на входе стояли две официантки в синих фартуках. Издалека завидев Гулаева, который уже обзавёлся новой гимнастёркой, девушки без лишних разговоров поставили на стол борщ, варёную картошку с тушёной свининой, солёный огурец, компот из сухофруктов и хлеб.

– Спасибо, девочки, – кивнул офицер и хищно накинулся на еду.

Ел он с большим аппетитом: когда тарелки с наваристым борщом и картошкой с мясом опустели, он хотел было приняться за третье, но в этот момент послышался грозный окрик официантки:

– Ты куда прёшь, пехота?!

Повернув голову, он увидел улыбающееся лицо Михалыча – часового с гауптвахты.

– Да мне вот тут… к товарищу лейтенанту надо, – смущённо проговорил пехотинец.

– Михалыч, ты что тут? Соскучился уже? Меня вроде как на волю отпустили, – улыбнувшись, произнёс Гулаев и жестом предложил Михалычу пройти.

Официантки недовольно фыркнули, но пропустили рядового внутрь офицерской столовой.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – робко произнёс Михалыч. – Приятного Вам аппетита. Рад видеть Вас в полном здравии и вот… – он положил на стол свёрток.

– Спасибо, спасибо. А что за подарок ты мне принёс? – сказал Гулаев, указав на свёрток.

– Да тут такое дело, не успел я… передать… просили Вам… в общем, вот… – рядовой, запинаясь, улыбнулся и положил рядом еще две папиросы.

– Благодарю за заботу. Кто передал-то? Хотя сам знаю… можешь не рассказывать, – лейтенант ловким движением разорвал бумажный пакет и достал румяные пирожки.

Откусил от первого попавшегося большой кусок и попросил у официанток еще стакан компота. В свёртке оказалось шесть румяных пирожков, три из которых лейтенант с улыбкой передал рядовому. Михалыч довольно улыбнулся, подкрутил ус и, кивнув, спрятал лакомство за пазуху.

– Ладненько, задачу свою выполнил, до встречи, товарищ лейтенант. Побёг я, – рядовой отдал честь и, развернувшись, поковылял к выходу.

– И тебе не хворать, Михалыч. Только это… ты у меня единственный, от кого «До скорой встречи» не хочется слышать. Так что просто пока, – Гулаев весело рассмеялся, караульный гауптвахты в ответ тоже улыбнулся в пышные усы и ответил:

– Ну, тогда всего доброго, дай Бог только по хорошим поводам пересекаться.

– Точно говоришь, главное – не по службе, – Николай поднес к губам стакан душистого компота и осушил одним глотком.

* * *

На следующий день ранним утром Николай первым из своей эскадрильи прибыл на взлётно-посадочную полосу и стал ожидать прибытия своего механика Ивана Зубкова. Он знал, что механики и оружейники появляются в расположении части с рассветом и приступают к обслуживанию техники. Хотелось как можно скорее вместе с Ваней получить свеженький, вчера обещанный командиром полка, истребитель. Он знал, что резервные Яки стояли в конце аэродрома под несколькими слоями маскировочной сетки. Один из них уже не просто стоял, а дожидался; дожидался Николая Гулаева – своего нового хозяина.

Он одернул свою новенькую гимнастерку и вдохнул полной грудью прохладный утренний воздух. Первые лучи только недавно показались из-за горизонта и розовый рассвет мягко освещал гладкую поверхность «взлётки». Николай чувствовал себя отлично, рана действительно оказалась царапиной и уже не беспокоила. Выспался он отлично, ещё бы: – лег из-за накопившейся усталости еще за светло. Правда, ближе к девяти часам его сон прервали сослуживцы, благо что ненадолго. Первая эскадрилья полным составом ввалилась в его домик, в который его расквартировали с еще двумя лётчиками – Мишей Лусто и Ваней Шпаком. Офицеры по очереди стали поздравлять Гулаева с назначением на должность заместителя командира эскадрильи, быстро накрыли во дворе небольшую «поляну», нарезали сало, достали пару крупных лучин, по кружкам разлили самогон. Николай выслушал пару тостов, сам поднял кружку за товарищей и Красную армию и тут же откланялся, сказав, что повод хороший, но усталость и ранение дают о себе знать. Сослуживцы спорить не стали и отпустили новоиспечённого замкомэска обратно в объятия Морфея. Сами же постояли ещё с час, выпили, закусили, но уже без прежнего энтузиазма. Без виновника торжества мероприятие затихло, и все разошлись по своим деревенским хаткам. Воспоминание о вчерашнем дне прервалось, когда Николай заметил первых девушек-оружейниц, начавших осмотр истребительных орудий.

Через пару минут появился и Ваня, они поздоровались и вместе наведались к начальнику штаба. Благо Верховидов был тоже ранней пташкой и появлялся в командном пункте с первыми лучами рассвета. Он быстро написал распоряжение и передал бумагу для начальника обеспечения. В общем, бюрократические процедуры заняли не больше двух часов, и уже к девяти часам Николай и Ваня вместе с ещё несколькими механиками докатили новенький Як до взлётно-посадочной полосы. Впереди была сложная процедура первичного обслуживания, нужно было смазать и проверить все агрегаты. Прокрутить болтовые соединения, проверить герметичность топливопроводов и ещё много-много других штатных технических манипуляций.

К моменту, когда истребитель Гулаева появился на взлётном поле, здесь уже собралась вся первая эскадрилья. С минуты на минуту лётчики должны были отправиться на боевой вылет, правда пока, к сожалению, без своего замкомэска. Новый самолёт механики обещали подготовить только к вечеру.

– Когда снова в небо? – почти хором спросили пилоты после построения, направляясь по кабинам своих истребителей.

– Да пока не знаю. Механики ничего конкретного не говорят. Но вы готовьтесь. Уж я вас загоняю, как Сидоровых коз, – ответил лейтенант с доброй усмешкой и подмигнул боевым товарищам.

– Эх… ну тебя, погонщик, – пилоты улыбнулись и разбежались каждый к своему самолету.

До обеда Гулаев помогал механикам снаряжать новенький Як–1. Своим пытливым взглядом он старался проконтролировать всё вплоть до винтика. Особое внимание было приковано к работе мастера по вооружению. Отказ пушки в предыдущем бою доказал простую истину: будь ты хоть трижды искусным асом, без надёжной техники в небе делать нечего. Крутясь вокруг механиков, он как бы между прочим задавал всякие разные вопросы на отвлечённые темы. Расспрашивал о том, что они знают о немецких самолётах: где у них находятся баки, двигатели, уязвимые места. С первого дня службы Николай старался как можно больше узнать о вражеской технике, поэтому любил расспрашивать самых опытных механиков, мотая на ус каждое слово.

– Говорят, «фоккеров» сейчас много в небе будет… новая машина, страшная… – начал отвечать на очередной вопрос самый сведущий и возрастной из технарей, которого все в полку просто называли дядей Серёжей. – У машины у энтой под капотом два пулемёта 7.92, в крыле у фюзеляжа – две 20-миллиметровые синхронные пушки; ладно это, ещё и две двадцатки дальше по крылу навешаны. Страшенная огневая мощь – в лобовую вообще смысла нет идти. Спереди бронирован, как танк… только сзади и можно его поразить и то только при большой удаче.

– «Фокке-Вульф 190» слыхал, слыхал… правда, не видел ещё… Самое слабое место, значит, сзади? Впрочем, оно у всех слабое, – пилот подал механику ключ, придерживая масляный радиатор.

– Не, сзади тоже броня имеется, хоть и не такая как спереди. Самое слабое у него пузо, тама вообще брони нету, но туда разве подберешься? Смех один, – ответил дядя Серёжа и смахнул пот с морщинистого лба.

– Дай срок, отец. Подберёмся. Почему ж не подобраться… – ответил лётчик и стал обходить вокруг своего истребителя, любуясь проделанной работой. Дядя Серёжа с ухмылкой провожал взглядом самонадеянного пилота. Зайти «в пузо» такому маневренному противнику было делом практически невыполнимым.

Дело оставалось за малым – проверять баки и топливопровод. Механики параллельно наперебой рассказывали всё, что знали о вражеских машинах, пытаясь припомнить все детали конструкции многочисленных бомбардировщиков и истребителей Третьего рейха. Так, словно в один миг, подошло время обеда.

Механикам пришелся по душе лейтенант. Не всегда отношения к техническим работникам со стороны пилотов было такое тёплое. Зачастую некоторые лётчики холостые вылеты пытались списать на какие-нибудь проблемы с самолётом. Мол, двигатель недоглядели или вооружение недосмотрели. Что касалось Гулаева, то к своим механикам он всегда относился с уважением, хотя иногда и использовал крепкие словечки. Технарей в лейтенанте подкупало то, что он искренне и без дураков ценил их труд, притом не меньше, чем заслуги пилотов-асов.

Ещё не закончился обед, как на аэродром «Правороть» приземлился самолет заместителя командира дивизии. Встречать крупного коренастого подполковника вышел Бобров вместе с начальником штаба. После небольшого перекура троица высокопоставленных офицеров встала прямо на краю лётного поля и что-то долго обсуждала. Затем Бобров скомандовал построение личного состава, свободного от несения службы. После того как пилоты выстроились в ровные ряды и поприветствовали зам-комдива, прозвучала команда Боброва «Лейтенанту Гулаеву выйти из строя!» Сердце тревожно забилось, тепло разлилось по телу мягкой волной. Повод для волнения, конечно же, был: высокопоставленные командиры прилетают в часть не так уж и часто, а вызов лётчика перед строем сулит только одно – награду. Притом, судя по званию прибывшего офицера, награду нешуточную. Медалями награждали без пафоса, незатейливо – обычно это делал Бобров или Верховидов и не перед строем, а рутинно, вручая награду в землянке командного пункта.

Заместитель командира дивизии подошёл к Николаю и, повернувшись к строю, объявил громким басистым голосом, похожим на рёв горна:

– Здравия желаю, дорогие товарищи! Рад сообщить вам, что за проявленную храбрость и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками… за два уничтоженных самолета противника, один из которых был сбит тараном… рискуя собственной жизнью, во славу нашей великой Социалистической Родины. Приказом командира корпуса генерал-майора авиации Климова Ивана Дмитриевича лейтенант Гулаев Николай Дмитриевич награждается… орденом боевого Красного Знамени. Надеюсь, что его подвиг будет примером для всего личного состава полка.

– Служу Советскому Союзу! – громко отрапортовал лейтенант, повернувшись к строю, и отдал честь.

Над аэродромом расплескались громкие аплодисменты. Ликование сослуживцев было неслучайным: орден Боевого Красного Знамени являлся вторым по значимости орденом Советского Союза. Выше был только орден Ленина. Выше же всех орденов, конечно же, было звание Героя Советского Союза, но такой награды не было ни у одного офицера в 27-м авиационном полку.

После этого замкомдив прикрепил орден к груди Гулаева и крепко пожал ему руку широкой, похожей на клешню краба, ладонью. А затем добавил, окинув взглядом строй бравых летчиков:

– Уже завтра «Боевой листок» с описанием подвига Николая Гулаева будет разослан во все подразделения дивизии. На этом разрешите пожелать вам боевых успехов в борьбе с фашистскими гадами. Бейтесь, соколы, приближайте нашу победу. Вне всякого сомнения, как говорит товарищ Сталин: «Наше дело правое. Победа будет за нами».

– Ура, товарищи!

В ответ прозвучало троекратное раскатистое «Ура-ура-а-ура-а-а!»

После внеочередного построения прозвучала команда: «Вольно!» и «Разойтись!». Высокий начальник попрощался с Верховидовым и командиром полка, сел в свой самолет и стал разгонять истребитель по взлётной полосе. Оторвавшись от земли, набрал высоту и взял курс на расположение штаба дивизии.

Гулаев и Бобров проводили его истребитель взглядом, после чего Николай, повернувшись к командиру спросил:

– Товарищ майор, почему в приказе указано два, а не три самолёта?

Бобров хитро посмотрел на него и, прищурив один глаз, с ухмылкой ответил:

– А ты что хотел, чтобы твой «друг» Пучковский вот так запросто в один миг позволил тебе стать асом? – Николай нахмурил брови. Действительно, формально он уже мог именоваться асом. Асами называли лётчиков-истребителей, которые одержали не меньше пяти воздушных побед. Как раз пятая победа, как оказалось, Николаю не была засчитана. Тем временем Бобров продолжил:

– Так что вот так вот. Замполит нам вчера до пены у рта доказывал, что третий самолёт хоть и загорелся, но момент, когда он разбился, зафиксирован не был. Он же за линию фронта рухнул. Вот тебе урок: сбивай над нашими позициями. – Бобров рассмеялся, но после, заметив каменное выражение лица лейтенанта, продолжил уже серьёзно: – Хочешь почестей, налаживай отношения с Пучковским. А иначе он тебе житья не даст. Я его знаю. Хотя в твоём положении надо благодарить судьбу, что вместо штрафбата ты орден отхватил. А самолёты, если умение есть, это дело наживное, – комполка похлопал Гулаева по плечу и пошёл в направлении штаба.

Оставшись один, Николай приложил руку к груди, где находился недавно появившейся на его гимнастёрке орден. Удивительно, как холодная металлическая награда могла греть сердце. Она, родимая, была спасительницей от темницы и от трибунала. Спасибо командирам, особенно Кочеткову. «То есть, получается, если бы в тот момент на земле не было бы танкистов, то всё, пиши пропало? – подумал про себя Гулаев. – Пучковский бы потом вообще доказал, что все три самолёта загорелись, развалились, но не были сбиты? Награды тут ни при чём, не за то воюем, – крутилось в голове замкомэска. – Несправедливость это. Так не делается».

Размышления лейтенанта прервались, когда он увидел в небе самолеты своей эскадрильи, возвращавшиеся с боевого задания. Гулаев заметил их одним из первых, а вслед за этим услышал, как дежурный вызвал на лётное поле санитаров и пожарный расчет. Один из истребителей, заходя на посадку, оставлял за собой чёрный шлейф дыма на фоне ясного голубого неба. Это был самолет командира эскадрильи Павла Чепиноги. Неужто ранило? – Николай рванул к приземлившемуся дымящемуся самолёту. Одним ловким прыжком запрыгнул на крыло, помог командиру выбраться из кабины.

– Знатно мы фашистов погоняли, Коля. Ранило чутка, правда, но так, царапина, – слабым голосом произнёс Чепинога, опираясь здоровой рукой о плечо товарища, вторая рука была по локоть в крови, стекающей по запястью и капающей на плоскость истребителя частыми липкими каплями.

Двое механиков и подоспевший санитар подхватили раненого, попытавшегося спуститься с крыла Яка. Гулаев спрыгнул следом. Окровавленного лётчика тут же уложили на землю, над ним склонилась санитарная бригада.

– Царапина не царапина, а в госпитале полежать придётся, – произнёс врач, разрезая ножницами рукав гимнастёрки и осматривая рану.

Врач наложил жгут и рявкнул нерасторопному санитару:

– Что стоишь? Хлорамина пузырёк давай и шприц с ампулой пенициллина.

Санитар закопошился в ящике с медикаментами.

Чепинога тем временем махнул рукой Гулаеву, чтобы подошёл поближе. Потеря крови сыграла свою роль: голос заметно слабел с каждой минутой.

– Видишь, как всё сложилось, – почти прошептал раненый командир эскадрильи. – Не удалось нам вместе повоевать. Ты остаёшься за главного. Не подведи.

Николай качнул головой. Кровь остановилась, как только резиновый жгут обхватил руку пилота и врач стал обрабатывать ранение. Пуля насквозь прошила предплечье лётчика, но кость, к счастью, не повредила. В руку вонзился шприц с антибиотиком. Николай прикоснулся к плечу товарища и произнёс:

– Не подведу, Паша, поправляйся скорее. Ещё повоюем, в паре вылетать будем! Нам долго без командира нельзя, выздоравливай побыстрее и в строй.

Сзади раздалось резкое шипение, Гулаев резко повернул голову: шумел пожарный расчёт. Несколько рядовых тушили двигатель горящего истребителя. Через пару минут Чепиногу погрузили в автомобиль с красным крестом на кузове и повезли прямиком в тыловой госпиталь. Николай же поочерёдно встречал приземлявшихся один за другим боевых товарищей на хищных стальных птицах. Они наперебой рассказывали про отчаянный бой, где командир получил ранение, но не дал спуска «мессерам». Про то, что уничтожили один «Юнкере», уже заходящий на прицельное бомбометание. Про то, что Миша Лусто сделал на спор три бочки подряд. Ну и, конечно же, все интересовались здоровьем командира, отправившегося на лечение на автомобиле медсанчасти. Только после этого лётчики заметили на груди замкомэска новенький, блестящий красным пламенем орден. Начались поздравления и крепкие мужские объятия.

Шпак предложил сразу же обмыть награду, достав из оставленного на поле рюкзака фляжку.

– Вечерком обмоем, все вместе. Звено ещё одно не вернулось, – возразил Гулаев.

Ветер трепал у пилота непослушный чуб. Самолеты вновь заходили на посадку. Он остался старшим в эскадрилье из двенадцати истребителей. Он завтра поведёт их в бой. Сердце вновь учащённо забилось, забилось сильнее, чем при вручении награды и даже сильнее, чем при слове «трибунал» вчерашним днём. Но это было приятное волнение. Предвкушение высоты, предвкушение полёта, предвкушение боя.

Когда последние пилоты приземлились, Николай отправился в сторону штаба. Нужно было доложить о ранении командира и получить боевую задачу на завтра. Нужно было официально принять командование эскадрильей на правах заместителя.

Бобров встретил Николая с улыбкой:

– Орденоносец наш пожаловал. Заходи, Коля, садись. Честно скажу, соскучиться не успел. Но знаю, не просто так притопал, по делу. Мне за Пашу уже доложили, ребятам скажи, переживать не за что. Доктор голову на кон поставил, сказал, ранение не опасное. Месяц-другой и будет, как новенький. Что же с вашей эскадрильей теперь делать? Кто у нас там остался из «стариков»?

Бобров перевел взгляд на начальника штаба, сидевшего за соседним столом и лениво разглядывающего карту.

– Не густо у них. Чтобы прям «стариков-стариков», вовсе нету. Гулаев, Королёв, Шпак с хорошим налётом, Лусто хороший боец, но опыта кот наплакал. Остальные так, желторотики. Слабоватая эскадрилья… Нужно временно командиром кого-то ставить. Ах-х, – Верховидов зевнул в кулак и стал барабанить по столу короткими пальцами.

Гулаев в ответ молчал. Знающий его человек легко бы понял, что немигающие глаза, спокойное сосредоточенное лицо и еле заметно играющие желваки были сродни затаившемуся тигру, готовому к прыжку.

– Да хватит тебе фантазировать, и так опытных пилотов не хватает, – выпалил Бобров. – Значит, так. Пока Чепинога раны не залижет, будешь командовать эскадрильей. Займетесь патрулированием, дело нехитрое. На прикрытия и штурмовки пока летать не будете. Как раз опыта поднаберётесь, слаживание боевое подтяните. Выполняйте, замкомполка утром выдаст квадраты патрулирования.

– Есть, товарищ майор, – ответил Гулаев, отдал честь, развернулся и вышел из штаба.

Едва дверь за ним закрылась, он сделал несколько пружинистых шагов и, подпрыгнув, цокнул каблуком о каблук в воздухе. «Ну и начальник штаба, ну и лиса, небось специально нервы хотел потрепать, – подумал Николай. – Слабенькая, мол, эскадрилья. Ну, посмотрим, посмотрим. Шпак у нас глаз-алмаз, снайпер, каких поискать; Лусто хоть и маленький, зараза, зато юркий и отчаянный. «Король» (так называли в полку лейтенанта Королёва) тоже сто очков вперед любому даст. Да и я, глядишь, чего-то да стою. Николай довольно ухмыльнулся, присвистнул и погладил рубиново-багряное знамя, красующееся на груди.

Глава 6

Дни медленно тянулись, сменяя друг друга. Патрулирование проходило по одному и тому же обыденному сценарию: с утра замкомполка обозначал Николаю два воздушных квадрата. В первый эскадрилья вылетала до обеда, во второй – после. Пользуясь избытком свободного времени, Гулаев несколько раз проводил импровизированные воздушные бои между пилотами. Отрабатывал полёты в паре, делил лётчиков на группы и проводил совместное пикирование на воображаемого противника с разных высот. Спокойствие во вверенных квадратах объяснялось, как выразился начальник штаба Верховидов, «затишьем перед бурей». Разведка докладывала, что на Курское и Белгородское направления немцы стягивают до двух тысяч боевых самолетов для нанесения массированных ударов. Во время передислокации они ограничивались лишь отдельными вылетами небольшими группами по десять-двадцать самолетов. Эскадрилья Гулаева насчитывала двенадцать истребителей и легко могла противостоять такому числу противников.

Через неделю каждодневных вылетов произошёл первый воздушный бой. Радиомолчание, обязательное при патрулировании, прервал Николай.

– Всем пилотам, внимание! С юго-запада приближается воздушная группа. Набираем высоту.

– Никого не вижу, командир, – отозвался Лусто и потянул рычаг на себя, выполняя приказ, – может, показалось?

– Сейчас увидишь. Подожди, – уверенно ответил Николай, резко потянув рычаг управления на себя.

Через минуту все пилоты заметили созвездие чёрных точек, которые двигались в их направлении. Они становились всё крупнее, вскоре уже можно было разглядеть пять «Юнкерсов» под прикрытием шести истребителей «Мессершмитт».

– Ну и зрение у Вас, товарищ лейтенант. Я бы ни за что не углядел, волшебство прям какое-то, – удивлялся Лусто.

Гулаев ничего не ответил на хвалебную реплику подчинённого, а лишь отдал следующий приказ:

– Эскадрилья! Слушай мою команду. Делимся на три группы по четыре самолета. Шпак, со своим звеном набирай высоту, встречаешь сверху. Лусто, на вираже заходи слева. Я справа. Выполняем.

– Принято, – послышалась череда голосов в шлемофоне.

Через минуту строй фашистких самолётов врезался в разделившуюся на три звена советскую эскадрилью. Бой был скоротечный, часть «мессеров» попыталась уйти по вертикали, но были встречены плотным огнём группы Шпака. Лусто сбил «Юнкере» со второго захода. Гулаев же, положив машину в глубокий вираж, с первого манёвра зашёл в хвост пикировщику и уничтожил его. На выходе из атаки послышался голос Шпака:

– Гулай, как слышно? «Мессер» бьет! Пристроился к хвосту, не отлепишь. Не могу уйти.

Николай запрокинул голову и заметил фашистскую машину, преследовавшую Як. Гулаев начал набор высоты. Второй «мессер» попытался пресечь атаку командира, но на вираже не смог выйти на огневую позицию.

– Не дрейфь. Уходи резко влево, – скомандовал Николай.

Преследуемый немцем Як послушно заложил левый вираж. «Мессер» последовал за ним и открыл огонь. Ещё секунда и самолет Шпака изрешетила бы длинная очередь, но этой секунды у фашиста не было. Когда немецкий истребитель ушёл влево, увлечённый целью, командир эскадрильи чётко вышел ему в хвост и расстрелял практически в упор. Пули и снаряды прошивали корпус «Мессершмитта», словно иглой швейной машинки. Повалил густой чёрный дым. Раздался взрыв. Обломки немецкого самолёта полетели к земле плотной металлической россыпью.

– Лусто! Разворачивайся на вираже и заходи на атаку, – послышалась очередная команда командира эскадрильи.

– Да некого уже атаковать. Текают, гады, – со смехом ответил пилот.

Эскадрилья вышла из этого боя без потерь, мало того, ни один самолёт даже не был повреждён. Вернувшись на аэродром, весь личный состав окружил Гулаева, все смеялись и даже предлагали качать командира. Но тот неожиданно для многих стал серьёзен и, нахмурив брови, скомандовал:

– Эскадрилья, отставить разговоры. Прямо сейчас проведём разбор воздушного боя.

Смех притих, пилоты послушно окружили командира плотным кольцом.

– Первое: Маслоков во время выхода из атаки ушёл вверх по вертикали. Грубейшая ошибка. Подставил под удар корпус самолёта – чудо, что тебя не сбили. Королёв – та же ошибка. Хорошо, что мы с первого захода расстроили их боевой порядок. Всем повторяю: всем во время боя быть предельно внимательными. Головой вертите во всех направлениях беспрестанно. Запомните главное: немцы – очень организованные дисциплинированные бойцы. Недооценивать их мастерство не следует. Иногда лёгкая победа хуже ранения. В любом бою наш шанс на победу только один, – внезапная яростная атака. С первой. Повторяю! – Николай поднял указательный палец вверх и грозно обвёл взглядом лётчиков: – Именно с первой атаки мы должны выбить хотя бы один, а ещё лучше два самолёта противника. Расстроить их ряды. Желательно посеять панику. По-другому враг задавит нас умением. Это понятно? – все пилоты закивали в ответ, в голосе командира была та нотка звенящей стали, которая заставляла слушать его внимательно и максимально сконцентрировано.

– Разрешите Вас на пару слов, товарищ лейтенант, – дождавшись окончания реплики замкомэска, произнёс Бобров.

Пилоты только сейчас заметили командира полка, подошедшего к ним со стороны ангаров.

– Конечно, товарищ майор, – ответил Гулаев.

Бобров похлопал его по плечу и отошёл в сторону. Николай последовал за ним.

– Грамотные вещи говоришь, замкомэск, хоть самому на твои разборы полётов ходи, уму-разуму набирайся. Откуда такие знания по боевой тактике? – Бобров произнес эти слова без улыбки или вызова, было понятно, что говорит он на полном серьёзе.

– Да ладно Вам, товарищ командир. Какие там знания. Тут наука простая: там же в воздухе всё так же, как и на земле. Как в жизни. Если враг умелый и организованный, другого варианта нет. Нужно его дезорганизовать. А лучше, чем резкий неожиданный удар, ничего нет.

– Молодец, Гулай. Всё понимаешь. Всё схватываешь. Как бой прошёл-то? – майор кивнул головой вверх, намекая на то, что уже в курсе про их столкновение с немецкой ударной авиагруппой.

– Без потерь с нашей стороны. Сбито три самолета противника. Два «Юнкерса», один «Мессершмитт». Немцы, понеся потери, ретировались в обратном направлении, не нанеся удар по нашим позициям, – форменно, словно для официального рапорта, отчеканил Гулаев.

– Молодцы, соколята. Ничего не скажешь. Я, как вы приземлились, слышал по крикам, что три цели уничтожили. Два тобой лично?

– Так точно.

– Лихо, товарищ лейтенант. Ладно, позже расскажешь подробности. Ты мне лучше скажи, что на тебя замполит зубы скалит? Не унимается Пучковский, всю плешь мне проел, – Бобров испытывающим взглядом посмотрел на подчиненного.

– Не могу знать, товарищ майор, – Николай пожал плечами и помотал головой.

– Ладно, разберёмся. Только, смотри, больше без дебошей и драк. Повода ему не давай. Это как у Маяковского, помнишь?

Бобров поднял глаза вверх и стал беззвучно шевелить губами, вспоминая строчки стихотворения. Потом посмотрел на подчинённого и зачитал по памяти:

– Знай и английский, и французский бокс,

Но не для того, чтобы скулу сворачивать вбок. А для того, чтоб, не боясь ни штыков, ни пуль, Одному обезоружить целый патруль.

Николай улыбнулся и, не сдержав эмоций, похлопал в ладоши.

– Здорово, товарищ майор, я раньше не слышал. Я просто больше по песням народным, казачьим, в основном, из поэтов только Есенина и Пушкина читал.

– А я, кроме Маяковского, других поэтов не признаю, он один нашей породы. Бойцовской. Ну да ладно. Чуть не забыл, тебя же поздравить можно? Ты теперь ас у нас, получается? Побед-то у тебя шесть теперь? Так держать, Коля. Так держать. Не отвлекаю больше, иди к своим, – командир полка крепко хлопнул пилота по плечу и пошёл в сторону командного пункта. «Точно, – подумал про себя Гулаев, – вот теперь никакой Пучковский не подкопается. Шесть сбитых самолётов. Как ни крути, ас, получается, с этого дня лейтенант Николай Дмитриевич Гулаев».

Неофициальное звание аса пилот получал после пятого сбитого самолёта противника. Это звание хоть и было неофициальным, но ценилось в среде лётчиков повыше некоторых орденов и тем более медалей. Механик Иван стоял неподалеку и лениво посматривал по сторонам, ожидая, когда офицеры закончат разговор.

– Товарищ лейтенант, разрешите приступать? – Иван улыбнулся и показал Гулаеву банки белой и красной краски.

– К чему приступать, Вань? Красить что-то собрался? – в недоумении посмотрел на него замкомэск.

– Не красить, а рисовать. Трафарет только у ребят одолжу. Звёздочки рисовать буду: больше пяти – уже на фюзеляже положено рисовать, обычай такой. Каждая звёздочка – сбитый самолёт, – Иван улыбнулся, вырисовывая в воздухе пятиконечную звезду новенькой кистью. Гулаев сначала улыбнулся, потом задумчиво нахмурил брови и ответил:

– Это надо у командования спросить, можно или нельзя. Я сейчас на испытательном сроке, так сказать. Подумают, рисуюсь в прямом и переносном смысле. – Николай почесал подбородок, не отрывая глаз от сияющего техника. Механики имели особое отношение к своим «подопечным», так они называли обслуживаемые ими самолёты, и радовались победам железных истребителей не меньше самих пилотов.

– Э-э-э, командир, – протянул в ответ Иван, – у начальства можно не спрашивать. Меня, думаете, кто за краской послал? Майор Бобров лично распорядился пять минут назад. Ещё до того, как к Вам подошёл.

– Тогда можно, приступай, Ваня, – выдохнул Гулаев и улыбнулся.

Дела начинали налаживаться. «Осталось только с замполитом разобраться, раз сам Бобров за его происки беспокоится», – подумал Гулаев и расстегнул верхние пуговицы гимнастёрки. Ветер стих и на улице стало душно.

* * *

Старший лейтенант Чепинога лежал в просторной палате бывшего дома культуры, переоборудованного в госпиталь. Большой зал заставили больничными койками в четыре длинных ряда. Молодые девочки-санитарки чувствовали, как пилот хотел вернуться к боевым товарищам, поэтому старались почаще обрабатывать рану. К сожалению, это не помогало, рана оказалась рваной и достаточно глубокой, заживала плохо и часто ныла, особенно по ночам.

На соседней койке расположился младший лейтенант Сергей Акиншин, однополчанин Павла, которого одним из первых ранило во время атаки аэродрома. Ему так же ранило руку, но, в отличие от соседа, осколки ещё и посекли правую ногу. Недавно лечащий врач сказал Сергею, что ранение его затягивается хорошо, и через два месяца он сможет вернуться на службу.

В момент, когда майор Пучковский подошел к их кроватям, Сергей и Павел играли в шашки. Плюсом дома культуры в качестве госпиталя было наличие в закромах учреждения огромного количества шашек и шахмат. При желании досок и фигур хватило бы почти на всех обитателей медучреждения.

– Здравия желаю, товарищ майор, – синхронно произнесли пилоты, прервав партию, и приложили руки к непокрытой голове, отдавая честь замполиту.

– Вольно, товарищи. Вольно. Идёте на поправку, я посмотрю? Бодрые и улыбки на лицах! – Замполит и сам широко улыбнулся и, не дождавшись ответа, протянул сверток: – Вот тебе, Сергей, тут чай, папиросы, сгущёнка – всё, что нужно для молодого организма, как говорится. Это от руководства полка и от меня лично.

– Спасибо большое. Поправляемся, – протянул Акиншин, неловко взяв пакет и положив его на тумбочку.

– Тут ещё формальность одна нарисовалась. Подпись твоя в протоколе нужна. Черкани. Не в службу, а в дружбу. – Майор достал бумагу и ручку и аккуратно положил на прикроватную тумбочку.

– Что это? – Акиншин взял листок и бегло пробежал глазами ровные строчки докладной.

– Там я уже всё расписал. Это по поводу кражи твоего личного оружия. Подписать осталось. Формальность, – Пучковский внимательно следил за лётчиком, который стал заново, уже внимательнее, перечитывать протокол. Сергей был одним из самых молодых лётчиков полка. Девятнадцатилетний парень сразу после училища присоединился к авиаполку майора Боброва. Первый месяц на службе и сразу досадное ранение, притом какое: не полученное в воздушном бою, а осколок. Осколок разорвавшейся авиабомбы при налёте немецких бомбардировщиков.

– Что ты там вычитываешь? Говорю же: простая формальность. Подписывай… – майор с раздражением поднял с тумбочки ручку и сунул Сергею. Чепинога, наблюдавший эту сцену, стал покусывать нижнюю губу.

– Не буду, – сухо отрезал Акиншин.

– Что значит «не буду»? Младший лейтенант? Может, я что-то неправильно написал? Может, написать, что Вы за бутылку пистолет продали? Так вернее будет? – вытянутое лицо майора стало покрываться багровыми пятнами.

– Не так было. Я ранен был, оглушён. Возможно, пистолет выпал, Гулаев увидел и подобрал, чтобы вернуть потом. Он не мог точно знать, чьё это оружие. Кражи не было, – твердо произнёс Акиншин и посмотрел в сторону, не поднимал глаз на изрядно покрасневшего майора.

– Уверен, младший лейтенант? Как бы тебя под вредительство за такое отношение к оружию не подвели.

– Уверен. Подписывать не буду, – вновь с ещё большей уверенностью в голосе повторил пилот.

– На неприятности нарываешься, младший лейтенант Акиншин? На карандаше теперь будешь, как неблагонадежный. Понял? – майор повысил голос и посмотрел на подчиненного испепеляющим взглядом. От его резкого голоса несколько больных с соседних коек и дежурные санитарки с тревогой посмотрели в их сторону.

– Так точно, товарищ майор. Понял, – ответил Сергей, глядя, как майор поднял с тумбочки лист и ручку, а после и принесённый свёрток.

Пучковский, сверкнул своими всегда прищуренными глазами и, не попрощавшись, пошел к выходу из палаты. Чепинога проводил майора взглядом до выхода и восторженным взглядом уставился на соседа. Потом с нескрываемым восторгом произнёс:

– Молодец, Серега. Дай руку тебе пожму, – Павел протянул неповрежденную левую руку, Сергей же в ответ – свою здоровую правую.

– Давай лучше рукопожатия до выписки оставим. Запомним, сколько раз нужно пожать, потом разом и пожмём, а то больно неудобно у нас получается, – улыбнувшись своей обычной широкой и бесхитростной улыбкой, ответил Сергей.

– Точно. Так и сделаем! – оба пилота рассмеялись и продолжили игру в шашки.

Чепинога, старший и по возрасту, и по званию, взглянул на ещё совсем юного желторотика другими глазами. Щуплый такой, невзрачный, глазу зацепиться не за что, а стержень есть. Майора как уделал, даже «старики» замполиту перечить боятся, а тут на тебе. Молодец, Серега, ничего не скажешь.

– Раз, два – и в дамки, – Акиншин двинул свою шашку, перескочив через две чёрных, и опустил её на край доски.

– Точно. Как я проморгать умудрился? Победа за Вами, младший лейтенант. Жму руку. Вернее, записывай ещё одно рукопожатие на будущее, – оба пилота снова рассмеялись и стали заново расставлять шашки на деревянную доску.

* * *

– Пойдём, пойдём. Ещё немного осталось, – Гулаев взял Людмилу за руку и повёл по просёлочной дороге, уходящей от деревни в сторону отдельно стоящей хаты с несколькими сараями.

– Куда мы идём, Николай, что за режим секретности? – произнесла Люда уставшим голосом. После обеда они вдвоем сбежали со службы. Телефонистка пожаловалась начальнику узла связи на головные боли и попросила отлучиться со службы. Как и у кого отпросился лейтенант, она не знала. За полчаса ходьбы до деревни она натерла ногу, волосы растрепались и, хотя она несколько дней подряд только и думала, что о встрече с Николаем, сейчас ей хотелось просто отдохнуть.

Тем временем Гулаев оставил её на лавочке перед калиткой деревенского дома, а сам зашёл во двор. В голове девушки крутилась фраза, сказанная ей Николаем, когда они только вышли на дорогу, ведущую к деревне: «Поверь мне на слово: на всю жизнь этот день запомнишь. Обещаю. Такую красоту покажу – только с тобой сравниться может». Пока что напоминанием об этом дне на ближайшее время точно будет натертая мозоль на мизинце. Прошло минут пять, когда следом за топотом копыт послышалось ржание лошади и из распахнувшихся ворот на дорогу, поднимая пыль, выскочил всадник на вороном в серое яблоко коне. Это был Николай. Он проехал по дороге несколько десятков метров, развернул коня и поднял его на дыбы. Картина вышла эффектная, даже, можно сказать, кинематографичная. Конь снова заржал и, опустив передние ноги на землю, несколько раз ударил дорогу копытом, поднимая вверх облака пыли. Гулаев медленно подъехал к лавочке.

– Давай не бойся. Я же знаю, что ты не из робких, – Гулаев протянул девушке руку, не слезая с коня. Люда удивлённо захлопала длиннющими ресницами.

– Коля, но я раньше никогда не… – она не успела договорить, неуверенно протянув руку. Тут же Гулаев, словно перышко, поднял и усадил девушку на коня впереди себя. Плотно прижал ноги к бокам животного, и они понеслись. Они объехали деревянную ограду и помчались через зелёный ровный луг в сторону пригорка. Ветер дул в лицо – волосы окончательно растрепались. Но какой же здесь был воздух! То ли оттого, что день выдался нежарким, то ли это был запах луговых цветов, но свежесть обдувала всадников приятной прохладной чистотой. Она закрыла глаза. Как было здорово скакать вперёд! Чувствовать, как в волосы ласкает степной ветер. Ощущать бескрайний простор вместо тесной телеграфной комнаты. Тем временем они уже перескочили косогор, Николай остановил коня и шепнул ей на ухо:

– Смотри…

Она открыла глаза. Это было настоящее чудо. Такие пейзажи до этого ей приходилось видеть только на почтовых открытках. Возможно, потому что она выросла в Ленинграде – большом городе, где пространство всегда было ограничено многоэтажными домами, открывающийся с пригорка вид показался ей особенно фантастическим. Вниз и до самого горизонта поле покрывали ярко-алые цветущие маки. Закрывая своими головками зелёное покрывало луга, они под лёгким ветерком слегка покачивались. Казалось, что они стоят на берегу багрового моря. Людмиле вспомнился старенький ковер в красных маках, висевший в квартире её бабушки. Больше всего сейчас ей хотелось вернуться в беззаботное детство. Мир сказочного волшебного моря, в котором не было войны, не было смерти, голода и слёз, а красный цвет был не цветом крови и людского горя, а цветом безграничной гармонии цветочного океана. Неожиданно для себя самой она почувствовала, как слезы скатываются по её щекам.

– Ты что, Люда? Почему плачешь? Не понравилось? – Николай, державший одной рукой повод коня, подошел к ней и утёр слезинку, стекавшую с черных густых ресниц.

– Нет-нет, что ты. Это, наоборот, от счастья. С этой войной проклятой уже забыла, когда видела что-то по-настоящему красивое, – Люда достала платок и стала вытирать слезы.

Николай с удивлением смотрел на девушку. «Вроде бы нет ничего проще – смейся, когда радостно, плачь, когда грустно», – подумал он про себя, хотя для него уже давно стало понятно, что у женщин всё наоборот. Часто тоску и горечь они заглушают смехом, а в самые счастливые моменты жизни пускают слезу.

– В этом плане мне, конечно, намного легче, чем тебе, я красоту намного чаще вижу, – сказал Гулаев и улыбнулся, прикоснувшись пальцем к кончику носа Людмилы.

– Конечно, ты летаешь. Тебе сверху там такие просторы открываются… – она вновь прикрыла глаза, представив на миг, как это луг выглядел бы с высоты плывущих в вышине белых облаков.

– Дурашка ты. Тебя я вижу часто. Поверь мне: как высоко не взлетай, а ничего красивее не найдешь, – одной рукой он приобнял её.

Она прижалась к его груди. Людмиле стало так спокойно. Так тепло. Как ещё никогда в жизни. Сколько они так простояли, она не заметила. Вспомнилась фраза знаменитого классика: «Счастливые часов не наблюдают». Солнце стало клониться к закату, его лучи мягко падали на маковое поле. Конь встрепенулся и погладил носом спину Николая.

– Тоже ластится, – улыбаясь подметила Людмила. – Ты где так скакать научился? В кавалерии раньше служил, что ли? – она хохотнула и погладила коня по пышной черной гриве.

– Я с пяти лет в седле. Принято у нас так. Обычай. Я же с казачьей станицы…

Гулаев взял девушку за руку и посмотрел на закат. Ему тоже вспомнилось детство. Как батя впервые посадил его на коня.

Как он сначала недовольно взбрыкнул, а потом, тряхнув гривой, успокоился и легонько топнул копытом. «Крепким будь, сын, ничего не бойся. Фамилию береги, род свой казачий. Храбрость и удаль в себе воспитывай, а трусость прочь гони. Вот тогда всё у тебя будет хорошо, будет тебя Господь наш хранить и Богородица. Главное – будь воином, будь мужчиной: остальное пустое», – в голове Николая всплыл из воспоминаний твердый голос его отца.

Они ещё долго молча простояли, заворожённые великолепным видом, держась с Людмилой за руки, пока последний луч солнца не опустился за горизонт. Потом запрыгнули на коня и рысцой поскакали обратно. Гулаев её не обманул: этот день девушка будет помнить до конца своей жизни.

Глава 7

В утренние часы начала июля на село Грушка спускался густой туман. Аэродром «Правороть», расположенный неподалеку, в рассветные часы окутывала плотная молочная пелена, которая стелилась по земле, обволакивая стоящие наготове самолёты. Но с восходом солнца картина менялась. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь толщу тумана, постепенно прогревали землю и воздух. Ртутный столбик термометра поднимался к двадцати градусам, и туман, словно увядающий призрак, рассеивался.

Пятого июля ранним утром над взлётной полосой взлетела красная ракета. Раздался пронзительный рёв сирен. Весь личный состав выстроился по тревоге и получал боевые задания. На рассвете фашистские танковые бригады начали массированное наступление. Советская артиллерия отчаянно била врага на дальних подступах, пытаясь задержать войска вермахта. Танковые и пехотные бригады готовились принять бой. На Белгородско-Курское направление немцы стянули фантастическое количество бронетехники: около двух тысяч танков и почти миллион пехотинцев. С воздуха эти войска прикрывали две тысячи самолетов люфтваффе.

Бобров, смахивая со лба скопившийся от напряжения пот, выдавал поочередно боевые задания вверенным ему соединениям. Наконец дал команду на взлёт и лично сел в свой самолет и повёл в бой две эскадрильи на перехват групп немецких бомбардировщиков. Гулаев со своей группой получил от командира полка другую боевую задачу. Им предстояло прикрывать группу советских штурмовиков и бомбардировщиков. Тяжёлые самолеты должны были нанести удар по наземным частям вермахта, чтобы замедлить их стремительную атаку Это было возможно только в одном случае – если истребители смогут расчистить путь до нужного квадрата. Двенадцать экипажей Як–1 поднялись в воздух. Дождавшись бомбардировщиков недалеко от линии фронта, они выстроились в единый боевой порядок и устремились к цели.

Немецкое командование заранее предусмотрело такое развитие событий и ожидало воздушный удар. Поэтому вскоре впереди показались немецкие самолёты, целью которых было отразить атаку советских бомбардировщиков. Девять «Юнкерсов» под прикрытием двенадцати «Мессершмиттов» группировались в боевой порядок, готовясь вступить в схватку.

– Шпак, как слышишь? Готов? – Гулаев готовился выполнить манёвр, который они отрабатывали и детально проговаривали в последние две недели.

– Конечно готов, товарищ командир. Начинаем? – в эфире послышался звонкий голос Ивана: несмотря на старание пилота скрыть волнение, голос всё же предательски дрогнул.

– По моей команде.

Гулаев внимательно смотрел на приближающиеся немецкие машины. Нужно было чётко рассчитать момент для начала атаки. Шпака командир назначил старшим в так называемой «сковывающей группе» из четырёх Яков. Его задачей было набрать высоту и сверху атаковать «мессеры»: важно было отвлечь их, используя плотный огонь. Рассеять противника. Не дать группироваться попарно. Шпак, как никто другой, подходил на эту роль: прирождённый пилот обладал феноменальной точностью. Он единственный, кто мог поражать цель с расстояния больше, чем двести метров. Однажды поспорив с Мишей Лусто на тренировочном полёте, он снизился и с дальней дистанции поочередно снёс верхушки трёх высоких елей. Притом на все три у него ушло три пулемётных патрона. Повторить такой трюк после не смог ни один пилот из их авиаполка. «Чутка опыта и уверенности – и равных ему не будет», – думал про себя Николай на тренировочных вылетах, уделяя повышенное внимание подготовке именно Шпака. Тем временем Николай, пока «сковывающая группа» отвлекает немецкие истребители, во главе «ударной группы» должен был атаковать «Юнкерсы» и ближайшие «Мессершмитты». План был простым на словах и в то же время довольно сложным на деле. Важна была точность и скорость, а ещё – предельная слаженность двух групп.

– Шпак, пошел. С Богом! Набирай высоту, – скомандовал Гулаев, а сам, дав команду группе разделиться на два звена для одновременной атаки с выходом из правого и левого виража, стал заходить на ударную позицию по ближайшим «лаптёжникам». Бой начался. Пулемётные очереди летели со всех сторон, пронизывая воздух свистящими яркими линиями. В шлемофонах творилось что-то невообразимое. Крики вперемешку с бранью сливались в единый рёв, заглушаемый гулом моторов и пушечными выстрелами. Разобрать хотя бы слово было невозможно. Включились инстинкты. Шпак отработал предельно чётко. Накрыл противника плотным градом пулемётного огня. Немцы потеряли боевой строй, ведомые «мессеры» в суматохе боя упустили из виду своих ведущих и стали хаотично двигаться по вертикалям. Гулаев зашёл в хвост «Юнкерсу» со свежевыкрашенными черными крестами на плоскостях и с первой очереди выбил стрелка.

– Мишка! Лусто! Добивай паскудину! – выкрикнул Николай в радиоэфир, оставляя первую цель на своего ведомого. Он накренил самолёт, отвлекаться на его преследование не было времени; во время атаки он заметил одиночного немецкого истребителя, заходящего в хвост советскому бомбардировщику. Рычаг до отказа вправо – и натужно завыл двигатель. Глубокий вираж и Як чётко вышел в хвост «мессера». Очередь. Яркая вспышка. Взрыв. Фашистская машина разлетелась на куски. На выходе из виража снова удобная позиция: «Юнкере» подставил «пузо», главное – поймать нужную долю секунды. Бить на упреждение. Очередь. Снова удача. «Юнкере» задымил. Баки были пробиты. Секунд а-другая и машина загорелась ярким багровым пламенем.

Выйдя из виража и пролетев сквозь столб черного едкого дыма, Гулаев заметил, что сзади сыплется град пуль: вражеский истребитель пристроился в хвост, спасало то, что немецкий лётчик стрелял с дальней дистанции. Между ними было не меньше двухсот метров. Николай потянул рычаг, резко вильнул в густое облако, и сбросил скорость, пропустив противника вперёд. Несколько секунд – и теперь он уже сам заходил ему в хвост. Немец попытался, маневрируя, сбросить преследователя – не тут-то было. Советский пилот не отставал. Расстояние между истребителями стремительно сокращалось. Помогало то, что, закладывая вираж, фашист аккуратничал, видимо, по неопытности слегка сбавляя скорость. Гулаев же, напротив, выжимал из двигателя Яка всё возможное. Когда до самолёта, казалось, уже можно было достать рукой, Николай нажал на гашетку. Пули в мгновение ока изрешетили фюзеляж, хвост, пробили кабину. «Мессер» качнуло, он стал терять скорость, клюнул носом и камнем понесся к земле.

Гулаев стал набирать высоту: нужен был обзор. Слегка накренив самолёт, он быстро оценил ситуацию. Немцы бросились врассыпную, им было уже не до боя, не до боевого порядка, сейчас они все как один пытались дотянуть до своего аэродрома, пытались спасти свои жизни. С высоты лейтенант заметил одиночного «Юнкерса» и, словно хищная птица, стал пикировать на него сверху. Прицелился, выпустил длинную очередь и прошил кабину пилота, стекло разлетелось, пилот был убит. Потеряв управление, пикировщик понёсся к земле. Гулаев резко потянул рычаг на себя и снова набрал высоту. Советские бомбардировщики пролетели вперёд и стали бомбить немецкую танковую колонну. Но любоваться точно пикирующими на вражескую технику авиабомбами времени не было. Николай вертел головой, выискивая силуэты советских истребителей. «Так! Один, два, три…» – Гулаев стал про себя считать Яки: сейчас больше всего ему хотелось знать цифру оставшихся в строю пилотов. Он считал. Считал самолёты своей эскадрильи. «Девять, десять, одиннадцать. Двенадцатый… где двенадцатый?.. – потом пилот впервые за последние два часа улыбнулся и сказал про себя: – Ты что, командир? Перегрелся? Ты же двенадцатый… все целы…» Он набрал полные лёгкие воздуха и медленно выдохнул. Яки неспешно разворачивались. Пролетая мимо друг друга, покачивали крыльями. На языке лётчиков это означало приветствие или благодарность. Шпак умудрился даже сделать бочку, перевернувшись через крыло в воздухе.

– Ты что, Ванька, на выговор напрашиваешься? – спросил Николай Шпака по радиосвязи.

– Никак нет, товарищ лейтенант, просто на радостях, так сказать… – в эфире послышался понурый голос Шпака. Подобная самодеятельность каралась в авиачастях дисциплинарными взысканиями.

– Получишь строгий выговор как пить дать! За нечетко выполненный элемент высшего пилотажа, – Гулаев рассмеялся в радиоэфир и сделал три бочки подряд.

В шлемофонах послышался дружный смех всей эскадрильи. Советские самолёты вновь построились рядом с возвращающимися с налёта советскими бомбардировщиками и взяли обратный курс. Внизу дымились две фашистские танковые колонны, разбомбленные советскими бомбардировщиками. Новенькая тяжелая техника превратилась в груду раскуроченного металла. Гулаеву хотелось спуститься на штурмовку и добавить гитлеровцам из своих орудий, но боевая задача требовала ни на миг не выпускать из виду сопровождаемые самолёты.

Спустя примерно четверть часа, приземлившись на аэродром, Гулаев собрал эскадрилью. Несмотря на напряженный бой, все были в приподнятом настроении: ещё бы, выполнили боевую задачу и сбили – скажи кому, не поверят – сбили пятнадцать самолётов противника.

– Ну, командир! Ну, зверь! Как дрался! – кричал Миша Лусто, он последний выбрался из кабины и подбежал к товарищам. – Думал, я на рекорд иду, когда одного завалил и за вторым «мессером» стал пристраиваться. Но за Вами, товарищ лейтенант, не угонишься. Четыре самолета за раз. Это рекорд полка.

– Главное – боевая задача выполнена, и все вернулись обратно, – спокойным голосом ответил Гулаев. – Да и не рекорд вовсе! Ванька не меньше сбил.

Гулаев обнял стоявшего рядом Шпака и взъерошил ему густые русые волосы. Тот довольно улыбнулся, слегка смутившись. Потом Николай обвёл взглядом всю эскадрилью и добавил:

– А вообще все молодцы, соколы! Я горд, что летаю с каждым из вас.

– А ну-ка, братцы! Качать командира! – Королёв и Шпак подбежали к замкомэску следом подтянулись и остальные пилоты, хватая его в объятья.

– Отставить! Я сказал, отставить! – кричал Николай, но его уже никто не слушал.

Одиннадцать лётчиков подкидывали его в воздух и ловили почти у самой земли. Кто-то кричал «Ура!», кто-то просто заливался заразительным хохотом. В итоге то ли от нервного перенапряжения, то ли от переизбытка чувств Николай тоже стал во весь голос смеяться:

– Да хватит, ребята! Полно! Ставьте уже на землю.

– Личный состав! Обеспечить командиру мягкую посадку, – нарочито командным голосом прокричал Лусто.

Гулаева аккуратно опустили на землю. Он отряхнулся, поправил взъерошенный чуб и шутливо наотмашь замахнулся на Королёва. Тот со смехом увернулся и отбежал от командира.

– Слушай мою команду, эскадрилья! Все на обед. Я с докладом к начальнику штаба. И настроение своё поубавьте. Сейчас неясно, все ли наши ребята с других эскадрилий с вылета вернулись, – в конце уже строго произнес лейтенант.

– Есть, товарищ командир, – личный состав синхронно отдал честь и уже без смеха зашагал в сторону столовой.

Замкомэскже поправил ремень, пригладил волосы и зашагал в сторону штаба.

Николай застал Верховидова возле стола телефонисток. Людмила, увидев Гулаева, не смогла сдержать улыбку. Гулаев тоже улыбнулся в ответ, тем более подполковник стоял спиной и даже не замечал его прибытия. Начальник штаба стоял слегка вытянувшись и держал в руках телефонную трубку. «Как пить дать с серьезным кем-то беседует», – подумал про себя Николай. Обычно начштаба разговаривал по телефону сидя, вальяжно опёршись локтем на стол или вовсе откинувшись на стуле. Сейчас же он стоял по стойке смирно, как говорится, вытянувшись стрункой, что для него было большой редкостью.

– Есть, товарищ генерал! Слушаюсь, товарищ генерал! – вторил он в микрофон, сам при этом не произнося ни одного предложения в ответ.

В конце концов он положил трубку, сказал «спасибо» Людмиле и стал протирать изрядно взмокший лоб платком.

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Разрешите доложить? – звонко отрапортовал Гулаев. От резкого голоса заместителя командира эскадрильи он буквально подпрыгнул на месте. Видимо, сказался только что закончившийся разговор со старшим по званию.

– Тьфу ты! Ёшкин-кошкин! Лёгок на помине. Вольно! – выпалил начальник штаба, поправляя китель, потом осмотрел Гулаева оценивающим взглядом с ног до головы и продолжил: – Выражаю Вам благодарность, товарищ старший лейтенант. Про Ваши подвиги уже даже в руководстве корпуса слыхали. Штурмовики доложить успели. В красках твою эскадрилью описывают, чувствовали себя, говорят, как у Христа за пазухой.

– Благодарю, товарищ подполковник, только я лейтенант, – поправил его Гулаев.

Верховидов вновь осмотрел подчиненного, теперь уже хитро прищурившись. Михаил Николаевич Верховидов был самым возрастным в командовании полка, да и не в командовании тоже. Зимой ему исполнилось сорок четыре года. Коренастый и слегка полноватый, он так же имел и самое высокое звание в подразделении. Это был единственный человек, который мог совладать с командиром полка Бобровым, обладающим взрывным характером и крутым нравом. Все знали, что Бобров отличный опытный ас и может повести за собой не то что полк, наверное, и целую дивизию. Может хорошо готовить пилотов, обучать правилам воздушного боя. Не гнушается лично взлетать в воздух, устраивая импровизированные воздушные дуэли. Был случай, когда он однажды лично почти целый день вместе с девушками-парашютоукладчицами готовил и проверял правильность укладки полотна. Показывал нюансы, делился опытом.

Единственное, что давалось Боброву плохо, – это соблюдать субординацию и дисциплину Любил он, как говорится, упереться рогом и поспорить с каким-нибудь штабным полковником. Возможно, поэтому он, несмотря на колоссальный боевой опыт, всё ещё был в звании майора и не мог похвастаться россыпью наград на офицерском кителе. Этот недостаток командира с недавних пор удавалось компенсировать холодной головой и мягким характером Верховидова, помогавшим майору то дельным советом, то взвешенным, чётко выверенным решением. Отношения у двух офицеров сложились тёплые, даже дружеские. Друг от друга они ничего не скрывали и всегда делились друг с другом самыми сокровенными мыслями. Так однажды Бобров, оставшись с начальником штаба наедине, сказал: «Знаешь, Миша, есть в этом Гулаеве что-то. Вот смотрю на него, а себя вижу ещё в Испанскую кампанию. Глаза у него горят. Азарт есть. Азарт охотника. Это мало кому дано, у меня уже почти угас огонёк-то, а у него горит, ох и ярко горит. Только нрав ещё покруче достался, а с таким никакой талант не поможет. Погубит себя. Как пить дать погубит». Сейчас, смотря на Гулаева, начальник штаба не замечал никакого внешнего сходства с Бобровым. Зато азарт охотника, видимо, действительно был: до этого он не встречал пилота, сбившего за раз четыре самолёта.

Тем временем подполковник ответил:

– Замкомэск, ты меня не перебивай и запомни на будущее: я не ошибаюсь. Старший лейтенант ты. Вопрос решённый. Приказ скоро пришлют прямиком из штаба корпуса. Большое дело вы сделали: две танковые колонны остановили. Атака на том участке фронта сорвана. Молодец, старший лейтенант. Выражаю благодарность от командования корпуса и дивизии.

– Служу Советскому Союзу! Какие дальнейшие указания? – отдал честь Гулаев.

– Патрулирование вблизи аэродрома. Сегодня уже без боевых вылетов. Свободен, – произнёс начштаба. Николай подмигнул Людмиле и, выйдя из комнаты, зашагал в сторону столовой. Верховидов же уселся на стул возле телефонного аппарата.

– Это же много, четыре самолёта? За такое могут и звезду Героя дать? – робко поинтересовалась Людмила, обращаясь к начальнику штаба, как только Гулаев скрылся за дверями узла связи. Тот в ответ удивленно поднял бровь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.