А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Насилие грез. Детектив-фэнтези. Книга 16

I

Рукопись о жизнедеятельности первого золотодобытчика России Ивана Протасова имела ту особенность, что она, заключая в себе любопытнейшие факты, события и таинственные явления, время от времени набивала острую оскомину. Она изобиловала массой мелких подробностей, причем переведенный на удобоваримый язык кусок текста, который был передан в бюро «Блик» службой «Кит-Акробат» и подсистемой реконструкции исторических событий «Скиф», касался все еще того периода жизни великого авантюриста, когда он был молод, влюблен, жаждал страсти и не имел за душой того несметного богатства, когда и сам граф Монте-Кристо мог сойти у него за верного помощника Бертуччо.

Капитан отдела «Блик» Олег Дмитриевич Вьегожев, читая строки и просматривая минувшие события в виде кинокадров, почувствовал легкое раздражение. Отложив на время этот материал, он просмотрел ту сводку, которая была разослана с утра всем службам «Трех кашалотов» – ведомства по розыску драгоценностей генерала Георгия Бреева. В ней значилось, что в одном из особняков известного депутата на празднике встретилась молодая компания, дети важных персон, претендующих на лидерство двух вновь зарегистрированных партий, еще не научившихся приходить к консенсусу. Между двумя молодыми вспыхнуло чувство. Однако лидера одной из партий вчерашним днем нашли мертвым, и причина смерти до сих пор не выяснена. Вчера же из столицы отбыл в один из уральских округов его заместитель, срочно забрав с собой совершеннолетнюю дочь. Влюбленный в нее молодой человек, в то время как его отца взяла в оборот полиция, успел заскочить в отходящий поезд. Примерно на девяносто пятом километре путь поезду вдруг перегораживает застрявший на переезде тяжелый асфальтовый «каток». Поезд останавливается, встает, и точно на вагон депутата, оказавшийся под башенным краном, сверху падает тяжелый груз и ранит его. В больнице ему срочно делают операцию, по выводам врачебной комиссии успешно. При этом просмотр записей камеры наблюдения фиксирует входившего в палату неизвестного в больничном халате. В момент, когда он выходил из палаты, в нее собирались войти трое людей, оказавшихся врачом с двумя помощниками депутата, поспешивших проведать больного. Врач, видя на руках постороннего медицинские перчатки, который тот снимал с себя на ходу, начинает выяснять личность постороннего, тот пытается отвлечь внимание, и убегает. Двое бросившихся за ним в погоню получают пулевые ранения. Находясь на больничной койке в той же больнице, они интересуются у врачей судьбой дочери депутата, но о ней никто ничего не слышал. Других тяжело пострадавших пассажиров поезда, к счастью, не оказалось. В это время неподалеку от места происшествия проходил обходчик путей, он же стрелочник. Он оказался свидетелем, как некая девушка, выскочившая из вагона вместе с другими, побежала вдоль путей назад по тропинке, неся в руках отнюдь не женскую сумку, больше похожую на чемодан. Затем она споткнулась, сильно ударилась, при этом чуть не разбив свой саквояж, с размаху угодивший в торчащий булыжник; саквояж открылся, и из него просыпались пачки денег. Пару из них, когда он помогал ей подняться, он держал в руках, желая вложить их обратно в саквояж, куда пострадавшая лихорадочно пихала оброненные пачки и купюры, но у него она их не взяла и скрылась. Факт наличия у себя денег стрелочник хотел было скрыть, но, когда в его домишко у железной дороги вошли полицейские, испугался обыска и сам все рассказал. Деньги он хотел оставить, чтобы вернуть свою дочь и откупиться от деспота, который изнасиловал ее в этом доме в его отсутствие, и требовал, чтобы они расписались. Но за пять минут до трагедии в поезде она собрала вещи и направилась на станцию, сказав, что поедет в Санкт-Петербург или Екатеринбург, куда точно, отец не расслышал, но помнит, что желанием ее было бежать подальше от Москвы. Он пытался было ее остановить, когда вдруг с переезда услышал сообщение о застрявшем «катке», а потом увидел остановившийся поезд. Услыхав удар, поспешил к месту аварии. По пути он и встретил другую беглянку. Деспотом оказался местный полицейский. Его несчастный отец увидел на месте происшествия рядом с крановщиком. Крановщик, как оказалось, отлучался на обед, – как раз был заезд местной столовой, по нечетным дням привозившей обеды работникам пристанционных складов, – а орудием, которым пытались убить депутата в его купе, являлась самая настоящая многотонная железная баба с заостренным концом, которой сверху раскалывают бетонные плиты…

Спустя около получаса после этого происшествия на платформе «Сороконожная» у станционного поселка, на слуху именуемого так же, но официально значащегося как «Семидесятая дудка» благодаря своей старательской истории на семидесятой версте от столицы, камеры наблюдения засняли обеих беглянок. Запечатлено, как в ожидании электрички на Москву дочь депутата с баулом в руках подошла к неизвестной плачущей девушке, дочери стрелочника, и, поговорив с ней, отдала ей этот баул, взяв из него только часть каких-то вещей. Обрадованная девушка тотчас убежала назад, а дарительница села на подошедшую электричку и сошла на станции, не доезжая до столицы, поскольку там на вокзале камеры наблюдения среди прибывших пассажиров ее уже не обнаружили.

Третьим происшествием, связанным с предыдущими эпизодами, явилось то, что сын помощника депутата – главы другой партии, который сел в тот же поезд, чтобы сопроводить любимую, с именем Иванес Тасов, был арестован в невзрачном ресторане того же пристанционного поселка, где швырял деньгами налево и направо, при этом напившись до чертиков. Должного дежурить в это время на участке полицейского не оказалось. Рядом с молодым человеком, почти юношей был обнаружен баул с деньгами. Записи с камеры видеонаблюдения в ресторане подтвердили, что никто из посторонних в баул рук не запускал: компания заведения на этот раз оказалась приличной.

Исчезла и дочь станционного смотрителя.

Согласно уже свежим полицейским сводкам, по номерам были идентифицированы купюры в пункте обмена валюты. На этом след беглецов пропал.

– На кой леший этим делом поручили заниматься «кашалотам», даже если и удастся найти пару миллионов долларов? – с удивлением подумал Вьегожев. – Хотя нередко случалось, что выполнение суточного плана по розыску драгметаллов или иных кладов разнообразных сокровищ фиксировало и гораздо меньшую их стоимость в денежном выражении. Значит, получив возможность взять дело на свое ведомство, генерал Бреев не стал отказываться от него, тем более что за ведомством стояла задача аналитической обработки данных, а оперативной работой все равно занималась полиция, прокуратура, следственный комитет, управление собственной безопасности и прочая, прочая, прочая – все, кто любил и поработать, и пострелять, и снять сливки с ведра жирного молока…

Вьегожев, рассматривая фотографии фигуранток, понял, что будь он на месте Бреева, он также не раздумывал бы ни секунды. Одна из них, Миреиль Коган, дочь депутата, очень напомнила ему его любимую Макушаню, Софью Аароновну Макушандер, родители которой ни за что не соглашались отдавать свою дочь за такого, как он, тем более не иудейской веры, по сути, рядового солдата – начальника бюро, даже не старшего офицера… Стоп!.. Вьегожев насторожился, замерев в позе, свидетельствующей, что он зацепился за какую-то мысль, и она должна привести его к каким-то важным результатам. Ну, точно! В летописании об Иване Протасове он уже встречал имя Мякуши – прислужницы по хозяйству и посыльной у дочери главы сектантского движения Кореня Молоканова Лизаветы. Вспомнилось ему и имя одной из дочерей владельца бойни еврея Холона, скрывавшего у себя семью Молоканова от инквизиции по просьбе молодого купца Ивана Протасова; ее звали Мариэль. Дочь стрелочника звали Елизаветой. Сравнив ее внешность с описанием внешности Лизаветы, девушки Ивана Протасова, Вьегожев нашел явное сходство, а затем, уже с нескрываемым интересом включил режим видеореконструкции исторических событий, где подсистема «Скиф» тут же представила ожившую, как в яви, духоборскую дочь Лизавету Молоканову.

– Невероятно! – тихо воскликнул Вьегожев, когда «Скиф» заодно с образом Лизаветы ничтоже сумняшеся скинул ему и портреты двух других девушек – Мякушани и Миреиль, а заодно фотографию Иванеса Тасова и портрет Ивана Протасова…

Вьегожев жадно вернулся к рукописи. Включив режим «Скифа», он надел шлем-наушники «Аватара», позволявшие лучше реагировать на любые чувства объектов, и подстроил шкалу выхода на исторические параметры «Атлантиды» – одного из порталов «Трех кашалотов», охватывающего зону наблюдения на западном направлении. В режиме готовности всегда стояли также порталы «Гиперборея» – для работы в северных широтах и «Миассида» – в восточных и южных.

II

«…Выпал день сектантского праздника. Иван, направившись в дом к Лизавете, знал об этом, и потому, постучав в дверь и не дождавшись ответа, смело открыл ее. Вошел, встал у порога, отряхивая с ног грязь и тщательно обтирая подошвы.

За проемом следующих за сенями дверей он видел большой длинный стол и пока еще одиноко сидящего за ним с кружкой в руках отца Лизаветы, Кореня Молоканова. «Хорошо, что пока не ворожит со своими игрушками! – отметил он, имея в виду сектантские атрибуты, среди которых наиболее загадочными являлись серебряные пластины с древними письменами. – Значит, сейчас я ему не помеха!»

Молоканов, не имеющий никакого отношения к сектантам-«молоканам», но ширящий свое «молокановское» учение, был одним из самых стойких адептов раскольников и, хотя бывал и в тюрьме, и в пыточной, оставался жив и даже участвовал в богословских спорах с православным священством, организуемых царским Синодом.

Иван, кланяясь трем сторонам и крестясь, приветливо и широко улыбался. Лизавета издали видела белизну его рта, норовящего кликнуть ее, по-хозяйски произнести ее имя. Но пока он здесь был еще гостем.

«Что, никак не изведут тебя, сектантский владыка?! – с удовлетворением подумал он. – Что ж! Значит, и Лизавета пока в своем дому счастлива… Уж и судят тебя, и покушаются на тебя, и пытаются за смелый язык прихватить, а ты все трудишься, цел, хотя и власти опасен!»

Прочесть все эти мысли на его лице не стоило большого труда. Он жалел эту семью, любил дочь хозяина. Видя это, Корень все же не сразу приветил смело ступившего за порог избы молодого купца.

– Для увещевания ли к своей бесовской жизни или для обращения в нашу веру явился ты на сей раз, добрый молодец? – спросил Корень. – Или, как царский сатрап, за бога и бороду двойного оклада потребовать?! – Иван видел: Корень над ним насмехался по-доброму. «Хотя, – подумал он, – после того, как ты убедился, что я уберег от племянника помощника инквизитора Санкт-Петербурга твою дочь, ты бы мог быть и повежливей!»

– Ну, полно, владыка, измываться над тем, кто к вам со всей душой в трудный час! И кто, между прочим, к вашей дочке особые чувства питает! Ну, хорошо ли такого держать у порога?! – продолжал он нотацию. – Чай, ни твоей грубости, ни твоего подозрения не заслуживаю! А потому, отец, позволь присесть хоть на лавку!

– Зачем же на лавку? За стол сразу и садись! Чай, почти родственники! – усмехнувшись, позвал Корень жестом. Иван поблагодарил, но еще потоптался на месте. – Лизавета! – крикнул Корень. – Ступай сюда, нечего прятаться. Да, поди поздно уже разводить канитель!

– Я и не прячусь, батюшка. Для чего это мне?! И что это вы за речи такие ведете? Как не стыдно перед первым попавшимся?!

Иван во все глаза глядел на вставшую у притолоки другой двери, за спиной Кореня, свою Лизавету. Сейчас она вся светилась, будто была из стекла. За нею горела лампада, но свет девушки бил сильнее. Он видел, как она была ему рада. И теперь строила свои смешные гримасы, как от кислого и от горького. При том, казалось, она делала ему знаки: «Только, переча отцу, не переперчи!»

– Хорошо, про твои чувства я знаю. Ну, так и что? С чем заявился? – Корень не унимался. – Давай, молодец, реки свои речи. Гостей жду: а то не успеешь!

– С чем я заявился, про то сам точно не ведаю. Может, просто как гость. А то и спросить отцовского слова! В раздумье!

– Это полдела! Хорошо еще – не перечишь! И не перечь! Ибо не ведаешь сам, какая цена на тебе! И нам пригодишься! А посему, заходи! Сегодня наш праздник.

«Праздник? Ну, что ж, поглядим!..» Иван, миновав порог сеней с лавкой и кадушкой воды с деревянным ковшиком у двери, вошел, наконец, в просторную комнату, где ближе к узким окошкам стоял длинный стол, окруженный четырьмя неравными по размеру скамьями, а в углу, у печи, стояла узкая деревянная кровать Молоканова, которую Лизавета сейчас накрыла новым большим покрывалом.

– Иди сюда, здесь посидишь! – показала Лизавета на одиноко стоящий стул возле кровати. Там на полу лежал ковер с незнакомым узором, напомнившим знаки на серебряных сектантских пластинках, а сама, высокая, стройная, подошла к краю кровати и, ступив на ковер, села рядом. Рукой она изящно переложила тугую волну светлых волос на одну сторону груди. На кровати в изголовье лежали одна на другой три взбитых подушки, и на каждой из них Иван видел странные вышивки. Их рисунок не повторялся, но все они изображали замкнутый круг какого-то небесного лабиринта из обращающихся вокруг солнца облаков разной величины, вплоть до крохотных.

Корень передернул худыми плечами, встал из-за стола, где уже почаевничал, и пересел на низкий и широкий с подлокотниками стул, который, имей он мягкую обивку, можно было бы принять за кресло.

Важно, с кряхтением он потянулся к сундуку, стоявшему рядом, и взял лежащую на его крышке толстую книгу. Он открыл ее на коленях, уткнул в нее пальцы и тут же демонстративно попытался ото всего, кроме чтения, отрешиться. Губы его беззвучно зашевелились.

Лизавета, сощурив глаза, прыснула в ладошку. Иван улыбнулся.

Им бы побыть наедине, только он да она, но Корень, видно, поставил себя в караул. А Ивану он сегодня был нужен и потому все, что ни делал, казалось уместным.

Услыхав смех, Корень тут же отложил книгу, со строгостью посмотрел на дочь, потом на Ивана, словно прочтя его мысли опять, но еще строже на дочь, а потом будто с сомнением на жениха.

«Свататься пришел?! Красавец, не красавец, а при деле человек, может, и в остальном хороший. Только веры не истинной, позволяющей плясать под дуду слуг антихристовых!» – читала по лицу отца Лизавета, хотя давно уже много чего узнала относительно молодого купца из лавки, к счастью, оказавшегося хранителем зеркальных пластин, завещанных отцом тому, кто однажды за ними придет. И теперь, после того как он непостижимым образом оказался связан с ее отцом, а значит, и с нею тоже, она готова была принять любую судьбу: как быть женой Ивана, так и не быть ею. Для нее, воспитанной в духе сектантской веры, это лишь означало, что каждому из них отведено свое место, а быть ли при этом вместе всю жизнь или разойтись, чтобы больше не увидеться, все решит тот, кто выше земных желаний. Только очень хотелось, чтобы минуты, проводимые ею рядом с Иваном, тянулись вечно.

Иван же, не имея возможности любоваться только ею, трогать и обнимать ее, вертел головой. Глаза привыкали, казалось, к новой обстановке, ко всему убранству деревянной избы, ярко освещаемой пламенем свечей. А зажжено их было уже много, как в храме, и стояли они в своих подсвечниках по углам; он посчитал их и насчитал ровно двенадцать; свечки были разноцветными: белого, красного, желтого, зеленого и черного цветов.

Имелся и тринадцатый подсвечник, напольный, с одной большой и неровной черной свечой, сделанной из множества скрученных тонких черных свечек, где из кончика каждой торчал свой белый фитилек. Он сейчас стоял незажженным у большой иконы, на фоне большого зеркала, прислоненного к стене, видно, для начала какого-то раскольничьего ритуала, и ждал своих гостей.

В одном из углов под красной свечой, оплавляющейся под фитилем, словно каплями крови, он увидел медный ковчег с изображением мученика Христофора, в ковчеге – косточки, может, и мощи святого.

«Ну, иди, встань на колени, поклонись этим мощам! – прочитал он, казалось, мысли любимой, – и тем угоди отцу!..»

«Мне что ж теперь, во всем ему угождать? Так не успеешь опомниться, как попадешь в его чары и тоже станешь раскольником!»

«И стань! Будешь как я!»

«А вот подумаю!»

«Ладно! Только не передумай!..»

III

Он выразительно изучал все углы, чтобы не выказать Кореню, как желает овладеть и духом, и телом его младшей дочери; старшие, знал Иван, давно были замужем. – Корень, с шумом захлопнув книгу, произнес:

– Какого совета хотел просить? Спрашивай!.. Да только что можно сказать новее того, что уже в Писании сказано? – завел он свою пытку. – А посему обратись за советом к богу! Он – не я, не слукавит! Только так скажу, как и Алексей Попов учит: «Доведется молиться на небо духом и истиною, таковых поклонников бог принимает, а иконам поклоняться не достоит: иконы дело рук человеческих!»

– Я уже икон не делаю и не продаю. Это все старое. Теперь другим делом занят.

– И это полдела!

В толстой книге с незнакомыми символами на корешке, на переплете, с неведомым содержанием, покоившейся у Кореня на коленях, старец находил, видно, ответы на всякие глубокие и как всегда путанные и каверзные человеческие мысли. Он, подобно всякому из раскола, конечно, тоже стремился войти в непосредственное сношение с духовным миром и с самим богом, минуя иконы, попов, ставшие неугодными иные свидетельства и пророчества ветхого и нового писаний. Он, возможно, мог позволить себе такое недаром: имея прямую связь с господом через его апостолов или же ангелов посредством зеркального «Камня Преображения», «Дива Миражей», «чудесного Витка Завета» и прочих, в том числе фрактальных, сущностей, обитающих в сфере гармонии мира и до явления Иисуса Христа.

И случайно ли Корень тоже ждал нового явления Иоанна Крестителя, как вестника прихода старого спасителя мира, так как уже пришедший подвергся ревизии и не способен покончить со смутой, чтобы водворить царство истины. При этом он, может, ждал какого-то знака и, может, видел его в лице явленного гостя.

Лизавета уже неотрывно смотрела на Ивана.

Он по-новому ощутил этот ее внимательный нежный взгляд открытых и загадочных голубых глаз.

Наконец, решив больше не обращать внимания на соседство ее с отцом, он тоже открыто и с любовью обратил к ней свой чувственный, пламенный взор.

Но что это?!.. Хотя лицо ее и было повернуто к нему и было совсем, совсем рядом, оно, однако, вдруг сделалось отрешенным, на нем появилось выражение лесного зверька, чутко прислушивающегося к явно постороннему шуму.

И вдруг все свечи, как одна, одновременно мигнули, зажглись, и на их фитилях заплясали желтые язычки пламени. Черные струйки от легкой гари легко отлетели к потолку по всем четырем сторонам и в своих углах смешались с тенетой.

В дом вошли несколько человек, мужчин и женщин, и у каждого на лице Иван прочел великое самомнение. «Как у иного полковника! И никак не меньше, чем у самого Молоканова!» – заключил он отчего-то. Но и впрямь, каждый вошедший был словно и Христос, и Дева Мария, и двенадцать апостолов вместе взятые. «Не хватало еще Духа Святого и Бога-Отца, чтобы стать самой Святой Троицей!» – подумал Иван. Это было прочитано Лизаветой, и она, заглянув в его глаза с осуждением, взяла его за руку и сжала тонкими пальцами. Она уже не стеснялась гостей и тем, видно, всем указала, что чужих в доме нет.

Мужики в сенях шумно снимали котомки и кланялись; бабы тоже, снимая платки, шептали молитвы. Переступив порог комнаты, каждый вымолвил:

– Привет из Костромы!

– Привет из Мурома!

– Привет из Рязани!..

Все смотрели на незнакомца, который хотя и был в руках Лизаветы, но свой ли по вере? Незнакомец же на приветствия не отвечал и не кланялся, а лишь сухо здоровался, не зная, куда себя деть в этой компании.

И когда он уже многозначительно взглянул на Лизавету, беспрестанно кланяющуюся гостям и отвечающую им: «С богом, братец!», «С богом, сестрица!», «Милости просим!», буркнул: «Ну, что ж, еще свидимся!», она вдруг взяла его за руку и сама повела прямо к выходу:

– Оденься, пошли!..

Она вывела его, но была все еще с потаенными мыслями, будто имея две головы и четыре глаза, одновременно смотревшая на него и одновременно витавшая где-то в обуявших всю ее грезах.

Он вдруг ощутил, что сегодня она решила отпустить его не за так, а дождаться какого-то чуда, и, приложив палец к губам, стала чутко прислушиваться, будто к мышиному писку. Она смотрела под ноги, и зрачки ее глаз двигались, силясь схватить взором что-то тонкое и ускользающее словно бы навсегда. Но в то же время она с этим явно смирилась, потому что улыбка озарила ее лицо, а затем она, открыв дверь, увлекла его в темный двор.

Но и здесь, во дворе, для них не было одиночества. Они целовались. В доме один за другим собирались сектанты, ее, Лизаветы, близкие люди. Но она уже отделилась от них. За поцелуями выросло чувство, которого побороть она уже не могла, потому что теперь больше всего ждала его продолжения.

В считанные минуты все вокруг изменилось. По крыльцу поднимались, притоптывая, теперь казавшиеся неуместными свидетелями их любви новые и новые гости. Уводя Лизавету все глубже от света, Иван отметил, что многие из них видели друг друга впервые, осторожно знакомились и перешептывались, только поминая Христа. Кто был новичком, их без участия хозяина и его дочери провожали в дом те, кто прибыл раньше. А еще у порога стояла прислужница Лизаветы Мякуша, и как заведенная отвечала:

– Привет и вам! Милости просим! Входите в дом, братцы и сестрицы! Вас ждут! Отдохните с дороги с миром!

У калитки же временами слышалось:

– Тут живет «христос» Молоканов?

– Тише!.. Тут, тут, братец! Тут, тут, сестрица! Проходите, скорее! Милости просим!

Люди подходили, стучали подошвами по крыльцу, стряхивая семимильную пыль и грязь. И уже здесь, войдя в избу, чтобы подчеркнуть свою преданность «братцам и сестрицам», развязывали языки, дерзко говоря о том, что для чужого уха казалось крамольным, хотя и вполголоса.

– Екатерина – не прямая царица.

– Нет, не прямая, сестрица! Проходи, раздевайся.

– Их креста целовать не стану.

– И не целуй, братец, вот и правильно.

– Коли женщина царем, то пусть тот крест целуют неразумные бабы.

– Уж тут-то помолчал бы! Эх! – ответила мужику на такие слова, по всему видно, его жена.

Серьезно судачили еще двое мужиков, и второй поддержал решение первого:

– Неправдивое дело этой иноземке быть на царстве одной, без императора, хоть он и связался с антихристом!

– Истинно, братец. Истинно! Неправедность брака Катьки с Петром Алексеичем, а пуще покушения на трон, в одном и состоит, – приглушенно и рассудительно звучал другой голос, – что восприемником ее при обращении в православие был царевич Алексей. Выходит, что Петр женился на внучке своей!

– А теперь уж все одно!.. Без него, если что, немка станет царем, и кто прогонит беспутную? Только что молиться осталось!..

– Хорошо, хорошо, проходите и вы, не стойте на пороге…

Кряхтя, раздевались в сенях напускавшие на себя важность, скромные с виду и очень заносчивые в представлении своего значения русские люди, и все они еще более сплачивались внутри дома Молоканова.

Казалось, будто они, все до единого, обладали какой-то суровой тайной, открывшейся лишь им одним. И не только тайной, а представлявшейся сомнением не затронутой глубочайшей истиной.

IV

– Погоди, Лиза, – сказал Иван, приближая свое лицо к ее лицу, зажмуриваясь и вдыхая аромат ее густых русых волос, готовый целовать ее всегда немного отчужденные глаза, будто и в самом деле их надо было делить с кем-то еще. – Объясни мне, о чем эти речи? Почему царя хоронят? Ведь он – живой!

Но в ответ Лизавета тихо спросила сама:

– Скажи: кому служишь? Царю ли?

– Царю! Императору!

– Что-о! – Она засмеялась. – Ты царю служишь? Смешной! Нет, ты служишь другому. Петр батюшка был пленен в Швеции, но он освободился из плена и после заключения другого Ништадтского мира скоро явится. А Петр, подменный антихрист, изыдет!

Господи, какие безумные речи рекла та, на которую он сейчас был готов молиться!

Что за бархатистый голос, мягкий, как чудное дополнение к тому, чем и без того щедро одарила ее природа: к утонченной красоте и сильной, хотя и чуть излишне высоковатой фигуре. И порой, казалось ему, эта ее красота жила также при несколько укрупненных чертах ее лица: глазах, носе, губах, высоком лбе. Она могла стать более, чем хотелось бы, и жесткой, и отчужденной.

Он готов был, как язычник, прошептать молитву в ее белые, словно вырезанные из мрамора раковины ушей.

Он мог долго любоваться ее, быть может, чуть слишком длинной, но крепкой и белой, с еле заметными прожилками голубых вен лебединой шеей, ее хрупкими, худощавыми и чуть широковатыми плечами, держаться за которые своими блуждающими по ее телу руками ему сейчас было приятнее всего на свете.

Она была в туфлях на толстых, но высоких каблучках, и сейчас они стояли почти вровень, глаза в глаза, взгляд ко взгляду, любовь к любви.

Она тихонько двигала плечами, точно впервые ощутив на них крепость ласковых мужских рук, и точно понимая, что нет ничего приятнее всего этого: многообещающего, грубоватого, просящего, молча требующего ее любви. Его прикосновений.

«Удивительно тонкая и сильная, как у змеи, и гибкая, как у кошки, талия!.. Удивительно сильны ее бедра… Это ли молоканша?! – думал Иван, все более дивясь на нее, решившуюся вот так, просто, всецело отдаться на час в его неутолимую власть!.. Не-ет, не проста!.. Не холодна! Пряник-девица! Ме-од! Хочется и всенародно целовать ее алые сладкие губы, которые она зачем-то беспрестанно облизывает, будто увлажняя их для того, чтобы казаться еще более желанной и близкой… Пускай ходят мимо и стучат каблуками все они, эти люди, по их сильно скрипучему крыльцу. Вот, глядите, мол: вся, вся, как есть – невеста моя! Вся, без остаточка!.. Глядите и завидуйте мне, Ивану Протасову!..

«Что? Надо мне стать, как ты, Лизонька!? И принять твою веру?!» – точно читал он непрерывно адресуемый в его сердце и в его душу призыв из ее почти покоренных им глаз, из ее сердца и ее души.

«Боже! Бежать, бежать, бежать отсюда, пока не околдовала совсем!.. Да только вот как убежать!

Не бежать, а приковать себя к ней явилось желание, когда вдруг так дыхнул на него из каждой ее клетки громкий призыв: любить ее вечно, с этих мгновений и навсегда! Из каждой телесной поры ее источается ее стон, как сам вкус сладкой жизни!..

Глаза ее не метут от себя его, до сих пор пугавшего ее, горящего взора. Они, напротив, подгребают все из него, как в совочек, одновременно зовя покориться ее женской власти, забыть свое «я», пожертвовав мужским самолюбием… Что?!.. Покориться?!.. Ей?!.. Смутьянке!.. Раскольнице духоборовой-молокановой и еще невесть какой, какой ему, видно, вовек не постигнуть!

– Лиза! Лизонька! Лизеночек мой!..

Он берет ее кисти рук, любуется ее красивыми белыми пальцами. И выше, под теплом ее шелковых рукавов эти руки также белы и чисты, и также сильны и податливы. Шелковиста и кожа, которую, проникая вглубь рукавов пятернями, он гладит, ощущая подушками пальцев ее нежные тонкие волоски. Он готов здесь же, во дворе, снять с нее, вслед за платком, и покров, казалось, уже совершенно неуместного платья. Складки шелка вдруг показались излишне упруги, чтобы он без помех от ее локотков мог достигнуть подмышек, спины…

И он стал снимать с нее платье, оголяя широковатые белые плечи с красивым рельефом ключиц. И тут коленкой, – случайно ли? – она слегка подопнула его, но поздно! Уже окончательно сдавшись, она отрешенно отшатнулась к стене, встала чуть боком, прижавшись к ней, загораживая плечо подбородком, хотя уже понимала, что теперь вся ее крепость будет взята без боя, лишь почувствует на груди колючесть его щек и его подбородка, шепот его горячих и твердых, как пальцы, губ.

Лизавета, прижав его к своей груди, изогнула шею, запрокинула голову, глядя чуточку мимо, вскользь и прижмурившись. Она будто спрашивала совета у того, кто сейчас стоял за спиной Ивана и кто все медлил с ответом, точно сам разгадывая вдруг возникшую и оказавшуюся непростой для него самого загадкой: было ли это всем тем, что являлось долгими годами воспитания в себе целомудрия, ожидания счастья и аскетизма в необычной семье. Теперь ей самой было необходимо помочь и себе, и Ивану, чтобы, наконец, разрубить этот сложный, не имеющий ни конца, ни начала гордиев узел.

– Я о тебе и прежде того, как мы встретились, знала! – тихо прошептала она. – И за чудным медным веретеном, коим балуешься, точно игрушкой, в лавку твою посылала. Теперь оно мне и оберег, и подарок!

– Я тебе золотое сделаю. Обещаю, Лиза!..

– Золотого не надо! И серебряного! Бронзовое надо. Сотворишь ли такое?

– Сотворю!

– Сотвори. И еще одно – чугунное.

– Хорошо. Все что ни попросишь!

– Они разные весом, вращаются с разной скоростью и по-разному изменяют пространство…

– Что?..

– Это вихри… невидимые завитки…

– Не хочу сейчас слушать про это!

– Ты сделаешь их из отцовских пластин, я знаю их тайну… С веретенами я всегда буду рядом… Они оживляют пространство, делая в нем чудесные зеркала… Я уже гляделась в такое… В нем мы уже поженились!..

Бережно взяв ее пальцы, будто все еще пытавшиеся его оттолкнуть, он почувствовал через их трепет то, что, казалось ему, больше не могла дать ничья женская нежность. Он ощутил в них ее ни с чем более не схожую хрупкость и трепетность, и ее немедленную готовность ответить на его любовь и на его страсть. Вместе с тем он почувствовал и ее силу, способную и прясть, и прижать к себе с болью, но способную и оттолкнуть, если бы однажды в ней вдруг утихла любовь.

V

Она слышала и, может, видела, как стучит его сердце. Она, может, читала и даже видела его мысли, которые, конечно же, – и он теперь догадывался об этом, – тоже, как и все в мире, имели свои знаки и символы. Как их имели всюду каждая клетка и каждый атом, каждая живущая в мире плоть и каждый безжизненный предмет во всем их окружающем тонком загадочном пространстве, о котором она только что ему сообщила. Но разве сам он уже не постиг своих азов опыта соприкосновения с высшими силами? В том числе с теми, которые уже оберегали и его самого, и семью Молокановых? Да, но только в мире своей Лизаветы он ощущал себя уязвимым, точно ребенок, которого распеленали, чтобы произвести над ним свой ритуал, а затем запеленать в новые ткани, расшитые так, как он видел на наволочках в пирамиде ее пышных подушек. То есть словно вытрясти его прежнюю душу, чтобы взамен заполнить своей. И он уже был согласен на все, не теряя лишь одного: воли не отступиться от царя-императора и не принять противную совести клевету о нем как об антихристе. И он, Иван, не согласен на его безвременную кончину, о которой тут шепчут, будто уже коронуя его жену, тоже нелюбимую ими немку Екатерину. Да, да, да, он восстанет против любого, кто вершит свою волю без воли на то самого императора! И еще против того, – лихорадочно думал он, – чтобы кто-либо в мире, кроме самого императора, посягал бы на волю его, Ивана Протасова!..

Вьегожев, бывший свидетелем этой сцены, прочитал мысли Ивана в течение двух-трех секунд. Ровно столько времени прошло с тех пор, как Лизавета позволила ему запустить свои руки ей под одежду.

«О чем тут долго раздумывать?! – в сердцах и порыве мужской солидарности, про себя, но громко воскликнул Вьегожев. – Ну, вот что за зануда! Знай, несет в себе все о том же!..» – При этом он поправил наушники-шлем и прислушался:

…Вот если бы я в самом деле я смог подчинить себе силу зеркал! Да ведь все тут во власти Витка Завета! Вот если бы он поделился ею со смертным, тогда бы я разделил свою власть с государем, и вместе мы бы оказали влияние на события целого мира!..

«Целого мира! – передразнил Вьегожев. – Совладай, хотя бы, с этим хрупким препятствием – устрани стража ее нераспечатанной женской твердыни!»

…Видно, согласно призыву грядущего, Лизавета чуть вздрогнула и, вдруг четко различив все шумы и препятствия, что рождали двор, крыльцо и события в доме, уже ничего не желала слышать, кроме шепота о признании в любви у самого уха…

Вьегожев, в раздражении вздохнув, уже готов был выругаться, когда вдруг, что-то смекнув, быстро перевел режим наблюдения за объектами, вернув на экран вместо картинки просто чистый текст. Да, система «Сапфир» отчего-то заблокировала режим быстрого развития событий любовной сцены. Теперь же дела пошли куда как быстрее: «Аромат, исходивший от нее, от ее мытых в травяной настойке густых волос по-прежнему дурманил и влиял на сознание; но теперь показалось, что запах колдовской травы мгновенно закрепчал. Сейчас он был уверен, что и у этого запаха есть свои особые знаки и символы. «В сжатом клубке, – подумалось ему, – они начертают собой неведомые скрижали, докатятся до глубин мозга и там преобразуются в прототип реальной картины, в то, что ему еще только предстояло совершить наяву…

– Что за чертовщина! – уже ничего не понимая, проворчал Вьегожев и «покликал» одной из клавиш, отвечавших за сигнал скорости подачи информации.

…Значит, на его волю влияло что-то еще, кроме императора Петра и графа Томова, кроме созданного государем тайного общества, которому он также готов был покляться в верности. Главное, он не клялся тем, что было в нем и управляло им сейчас – любовью к этой девушке. И если бы сейчас Лизавете грозила опасность, он без колебаний пролил бы за нее всю кровь. Он взял губами ее локон и тут уже более не нашел сил терпеть. Он обнял ее всю жадно, до бедер. «Я пьян тобою, Лиза, пьян!..»

– Другой разговор! – вздохнул с облегчением Вьегожев

… – Не люблю пьяных! – загадкой озадачила она, прижатая им к стене, но за этим он угадал полноту желания ее молодого зрелого тела и что теперь оно вольет в себя и часть его, Ивана, души, растворив ее в себе навсегда, и, став ее половиной, он и сам без нее отныне будет слаб и никчемен…

– Уф!..

…Сейчас, сейчас они сольются, и к нему вернется ощущение его силы и его утерянной полноты, ощущение жизни и своего судьбоносного присутствия в ней. В этом, только в этом ключ всего смысла такой любви!.. Но Лизавета сейчас посмотрела на этот предмет иначе. Ей, кроме того, что она читала в сердце любимого – его разгоравшуюся страсть, было необходимо и другое: чтобы в нем не исчезало желание сделать больше хорошего для нее…

– В этом, должно быть, что-то есть! – тихо сказал себе Вьегожев, но в следующее мгновение вытаращил изумленные глаза.

«Какой ты быстрый!» – читал он. – «Почему ты такая? Зачем отрицаешь меня?» – «Отчего ты решил, что я сотворена только для тебя?» – с лукавинкой спросила она, прерывисто дыша; дыша со стыдом, к которому была готова.

– Ну, хоть так, слава богу! – сказал Вьегожев. – Хотя, наверное, лично я бы обиделся, если бы моя Макушаня взглянула на меня лишь как на капсулу семени!

…Еще она ощутит в себе и то, что, прежде создав в ней густое облачко знаков и символов, вольется в нее со стойким пахучим запахом – настоем целого луга трав. И будет их густой и долгий поток, а затем в нем начнется настоящая гонка за первенство прикосновения мужских ядрышков к ее ядрышкам жизни… Какие смешные!.. Вон их сколько!.. Их тысячи!.. И даже несравненно обильней!.. И все они как головастики! А мои ядрышки, их ожидая, уже размягчают свои оболочки, чтобы облечь победителей в лавры героев, а затем стать непреступной броней!.. Но что это?!.. Ядрышко делится на двое, делится дальше… И все дальше, и дальше!.. И в нем появляются черты плода!.. Как это здорово!.. Как это ладно…Как это просто… И как хорошо!.. Но все это чуть погодя, через несколько минут… Не сейчас… Она слишком поторопила события… На них указали ей ее зеркальные знаки… Хотя уже поздно… Ведь теперь она все поняла… И назад пути она не желает!.. Как не упустить из внимания ни одной важной детали, не забыв и о нем, поскольку он рядом и – мой!..»

– Вот те на! – опять проворчал Вьегожев. – Она, понимаешь ли, пожелала ребеночка, но все еще думает, что могла бы обойтись без мужчины?! Одним духом Витка, что позволил ей, живущей в восемнадцатом веке, заглянуть в процесс оплодотворения матки?!.. Эх! Познакомить бы тебя, Лизавета, с моей Макушаней, отправить бы к ней в лабораторию, где, создавая муляжи человеческих органов – и мужских, и женских, без разницы, – она описывает не только процессы вмешательства в них в случае разных несчастий, но и то, для чего они созданы господом, и какие в них протекают процессы! Вот уж подивила бы потом своих «сестриц» и «братцев» раскольников.

VI

«…Для меня сотворена! Для меня! – шептал Иван ей прямо в ухо. Она все еще пыталась оправлять складки платья, слабо убирая от себя его руку…

– Невероятно!

– Да уж! – услышал Вьегожев рядом и поймал обращенный на себя взор старшего лейтенанта Бирюкова. – Извини, старик! – сказал тот. – Но ты так возмущался, что мы тоже решили взглянуть, что там у теба за проблемы?

– Нет у меня никаких проблем. Но эта парочка!.. То есть, этот летописец, которого невесть где и за какие деньги нанял Иван Протасов, чтобы тот описал его жизнь, такого тут наворочал!..

– А я так считаю, что правильно! – отреагировала, выглянув из-за монитора, лейтенант Лисавина. – В таких делах спешка ни к чему. Оставим это для семейства кошачьих, это у них все быстро делается. Вот у нас, Олег Дмитриевич, в доме есть сумасшедший кошатник!..

Вьегожев, не слушая, махнул рукой и опять вперился в экран.

«…Будешь ли ты моей, Лиза?» – «Ну, почему ты решил?!» – уже совсем слабея и напоследок еще поупрямившись, выдохнула она. «Ты – моя!» – «Ой, погоди еще!.. Ой-юшки! – простонала она и затем быстро-быстро зашептала, сама прижимаясь к нему, теснее обхватывая руками. Он почувствовал в десяти точках на спине всю силу ее пальцев… – Ты разве не ведаешь, – говорила она, – что само слово «мое» придумано дьяволом. И… «вся нам общая сотворив есть господь?!..»

Они, все еще споря и торгуясь, при этом не разъединяясь и уже совсем не стесняя друг друга ни в чем, словно бы вступили в придуманную ими игру! – читал Вьегожев, здесь уже не веря ни единой строчке неизвестного автора. – Ее раскольничьи глаза все еще излучали насмешку над тем, кто был так далек от ее раскольничьей истины. «А если он сам не есть сосуд истины, то кто он есть для меня? – мимоходом думала она. – Игрушка!.. Утеха… назови ее хоть любовью!..» А он теснил ее там и тут, но всюду встречал ее пальцы, то разжимающие его хватку, то будто удваивая в ней силы. «Не торопись!.. Не столь быстро!» Она, отдаваясь ему, в душе не решалась сполна подчиниться неукротимой силе, заключенной в его сосуде, очень могучей силе, какую в нем еще познают другие, но не ведающей всей ее раскольничьей правды… «Должна ли я с этих пор остаться для него вечной загадкой? Или же как жена должна распахнуть перед ним всю свою душу, до крошки…» Но ведь он и без того уже знает часть ее тайны, и он близок к разгадке ее, похожей на тайну его непокорной души. Да, все просто: ведь ей быть «богородицей». При этом, как и во все времена, она примет часть убеждений того, кто становится женщине мужем, и это важно ради любви, семьи и потомства. Откуда она это знает? Да из этих вот знаков и символов, что, по сути, есть запечатленные в видимых образах мысли Создателя и его посланных ангелов во всех ипостасях, творящие все!.. И ее крохотную толику мыслей и чувств в огромном завитке мироздания, которые они даруют ей в виде желаний и неподражаемых ощущений, которые в это мгновение ей кажутся самым важным на свете, из всего, что когда-либо она пыталась постичь только мыслью… Он, ее добрый, сильный, нежный, страстный Иван, он тоже способен понять ее чувства…

– Вот, Лисавина, все ваше лицо! И нас, как ни крути-верти, не ввести в заблуждение! – не выдержал и придрался к соседке Бирюков. – За вашей правдой всегда стоит и какая-то кривда!

Она не ответила, уткнувшись в свой монитор. Тогда как Лизавета, словами автора, размышляла: «Вот и вся правда… Вот и вся истина… Вот и вся разница… Он и теперь думает о своем императоре. И навек будет стоять между этим «антихристом» и своей «христородицей» – будущей царицей раскольничьей всея земли Яика и Присибирья! Так написано ей на роду! Он уже совсем, совсем близок тем, что готов сейчас сотворить с ней новую жизнь. Смешной!.. В ней уже его плод, а он думает, что это еще впереди!..»

– Послушай, Олег! – сказал Бирюков. – Тут что-то не то! Такое ощущение, что в работу «Сапфира» вновь попал вирус подпрограммы «Фрактал», от которого генерал приказал на время оградить все наши цифровые мозги. Какая-то опять карусель, ей-богу!..

– А может, попросту эта ваша Лизавета страдает андрофобией – ненавидит мужчин. Страх перед Иваном у нее утихает на время, пока он исполняет для нее роль защитника, проявляет любовь и нежность, преданность. Вот… Тут сказано о таких, – зачитала Лисавина из источника, – что при малейших признаках исходящих для женщины и ее интересов даже неявной угрозы, выраженной снижением к ней внимания, грубоватых или рассеянных ответов на ее вопросы, элементов мужского раздражения и неудовольствия чем-либо, угадываемой скрытой агрессии против ее установок, сознание женщины может затопить страх и неприязнь.

– А как же ее желание забеременеть?

– Это ее установка, а он для нее – банк мужского начала!

– Ну, вам, Кристина, виднее!

– Тут и гадать нечего! Посмотрите на него. Ему бы свое дело сделать и все, а он еще размышляет: предаст ли тем самым своего императора или нет?!

– Ну-у! Тут ты сама себе противоречишь. То не спеши, то поспешай!

Не слушая дальше своих подчиненных, Вьегожев все же намотал на ус замечание Лисавиной, что не только сам образ жизни, характер и мировоззрение Лизаветы, но и особенности ее психики могли заставить подсистему перевода тестов из старинных источников «Кит-Акробат» тянуть всю эту резину. Он продолжил чтение.

«…Но нет, еще не подошла та минута… Еще нужны чувства, слова, уговоры, его тонкий обман и ее хитрость в ответ на него ее простодушие, будто она и в самом деле верит каждому его слову, поцелую или страстному вздоху… Все это очень необходимо… Чтобы это связало их крепче, а плод развивался как ему полагалось от бога. Это и есть их личный Виток Завета любви, и он состоялся так, как это им было предписано свыше! Не была бы она молоканшей, им обоим потребовалась бы еще целая свадьба, а до того – это жуткое сватовство… Но, бог миловал, и это ее миновало!..

Несмотря на ее любовь, она, словно бы, держала дистанцию. «Господи! – слышал мысли Ивана Вьегожев. – Но зачем ты родилась молоканшей!.. Одни с тобой муки!..» – «Дурачок! – смеялась она. – Или правды не видишь? И говоришь со мной так, будто мы уже поженились! И отчего ты расстроен? Ведь мы уже вместе! Пойдем, поклонись братьям и сестрам, Даниилу Филипповичу, основателю тверской секты, и ласково с ним поздоровайся!..» – «Потерпи, Лизонька, еще поздороваюсь!» – «Господи!.. Даниил Филиппович – костромской! Совсем все от тебя перепуталось!.. От сестриц и братцев, поди, вести хорошие… Ой!.. Погоди еще, хоть немножечко!.. И, поди, от Суслова тоже уж прибыли, от «христоса» дружеской секты… Зайдем, поди, в дом?» – «Да ты слышишь ли себя, о чем просишь?!.. И чем мы тут, любимая, заняты?!» – «А и сам ты, поди, оглох, ничего не слышишь, кроме моего стона?.. Господи, какой своевольный!.. Иди, зайди, поздоровайся. И послушай: просветли буйную голову!..» – «Нет уж, нынче тому не бывать! Вот теперь где ты у меня!.. Вся в моем кулаке! Взял и всю выжму, до капельки!..» – «Может, и душой заложиться?!» – уже чуть в тревоге зазвучал ее голос…»

«Все, еще немного, и – опростоволосится! – увидел Вьегожев текст, который отправил на почту Лисавиной Бирюков. – Ну, точно: у нее – антрофобия!» – «Не суди, да не судим будешь!.. Сам-то от меня не сбежал ли, когда давеча в кино приглашала? Какоморфобия налицо! Да, я чуть пышновата, и это тебя останавливает!» – «Тут случай особый: у тебя есть пистолет. А я человек осторожный!..» – «Значит, – «Макаров»-фобия»!..

Поморщившись, Вьегожев отключил систему наблюдения за почтой, поступающей на стол его подчиненных, и мысленно погрозил кулаком железному мозгу: «Погоди, мне сейчас не до шуток!» Тем не менее, его все настойчивее будоражила мысль: какой бы ни была эта фобия, но она и впрямь была налицо. Встретились два несовместимых создания. Но их явно объединила любовь. Значит, какой бы ни была его Макушаня, главное для успеха их отношений было зажечь в них обоих – пусть и на время – то чувство, объяснить которое может только любовь.

VII

«…Лизавета, – более не следя за перепалкой коллег, двигался дальше Вьегожев, – ничему не противилась. Но она, словно бы, наблюдала со стороны и терпела все, что бы он с нею ни делал. Она, уже заглянувшая немного вперед и все там увидевшая, теперь сравнивала все свои ощущения: те, что породило сознание, и те, что рождала в ней реальная грубая сила. И в том состоянии она будто бы прикоснулась к управлению временем, рассматривая себя и его изнутри и извне, возвращаясь из прошлого в явь и из яви пытаясь заглянуть в щелку будущего. А он, целуя ее, уже насмехался: «Ишь, размечталась меня спровадить! Я про любовь веду речи, а ты в веру свою обращаешь?! И в такую минуту! Ну, как я сейчас пойду в дом, когда пьян тобой так, что ты для меня одна на всем белом свете!.. Ну, будет, будет!.. Откройся! Так какой еще Даниил Филиппович?! И чего, скажи, Лизонька, ты со мной перепутала?!..» – «Ты и впрямь слышишь хоть, что реку тебе, горемычный?!..» – «Да почто он мне, твой Даниил Филиппович?!..» – «Говорю же, прознаешь! – отвечала она, точно в бреду, как заученно; а голос, дрожав, чуть срывался. – Аль не ведаешь, глупый, что в него уж как восемьдесят лет тому, еще до никонианства, вселился бог Саваоф?.. Боже, но что же ты делаешь!.. А одну заповедь хочешь ли? Сама тебе от него передам? Сейчас… Вот она… хочешь ли?..» – «Не хочу ни за что! Пьян тобою, былиночка!.. Ну, да ладно, давай поскорее!.. Чай, уважу жену!.. Да учти: не отступлюсь от себя, как поженимся!» На это она ответила назиданием: «А хмельного не пей! А плотского греха не твори! На другой не женись, а кто второй раз женат, живи с женой как с сестрой!..» – «Как хватает сил о том помнить?!.. Любовь у нас, Лизонька!.. Чай, уж и семью сотворили!..» – «Ой, до чего, гляжу, осмелел!.. А не женимый-то не женись, а женимый-то разженись!.. Погоди!.. Поумерься!.. Но это хоть слышал?!» – «Почто слышать глупости? Почто дважды жениться? Сплошь глупости!» – «Правда?» – «Лукавая! Ведь вкусила же яблока змия?.. Теперь будет у нас и семья, и ребеночек!..» – «Первородный грех – грех супружества!» – «Нет, Лизонька! У нас будет все по закону! Согласись на церковные узы!»

Лизавета со стоном то ли от его ласк, то ли от того, что он просил невозможного и оставался в глазах ее «замерзелым» слугой «антихриста», вдруг засмеялась. Но стала жарко целовать его лицо, шепча в глаза, в нос, в губы, в щеки и в уши: «Такой союз, глупый, нами отвергнут! И дети от церковного брака – не к утехе ли дьявола?!..»

Мелодично прозвучал сигнал, указавший на время сбора в кабинете полковника через полчаса, и Вьегожев, прекратив чтение, сел за составление предварительного отчета, а затем вслед за обоими своими сотрудниками направился на «разбор полетов».

– Дважды, к счастью, избежавший смерти депутат и заместитель убитого лидера партии Щорсова Борис Коган в настоящее время находится в больнице. Но последним, кто видел убитого был не он, а лидер конкурирующей партии Давид Ашотович Тасов. Личность довольно примечательная, – четко докладывал начальник отдела «Оксидан» капитан Хомякеев, держа в правой руке листок с тезисами выступления, а левой, чуть согнутой и подергивающейся в такт пламенной речи, поддерживал его. – Как выясняется, в свое время страдал калифинофобией – страхом красивых женщин. Но он воспитывался в строгой христианской, едва ли не сектантской семье и прошел обряд венчания с той, которую впервые увидел только в церкви, когда она, подняв фату, отвечала священнику: «Да», то есть на его вопрос о том, согласная ли она пойти за Давида. Сохранилась видеосъемка, как при этом, увидев перед собой писаную красавицу, жених упал в обморок… – Вот этот кадр! – продолжал Хомякеев, включив пультом экран монитора.

– Да уж! Та еще сценочка!

– Продолжайте, Валерий Ильич!

– Есть!.. Коротко говоря, уж каким образом, нам неведомо, но свою брачную ночь не на сегодня, так на завтра или позже жених отработал, и у него родился сын, правда, уже после развода. Этим недугом, скорее всего, объясняется и то обстоятельство, что этот отпрыск, Иванес Давидович Тасов унаследовал боязнь девственниц. Будучи очень видным парнем, можно даже сказать красавцем, учась в институте, он имел много поклонниц, но был замечен в связях только с более развязными опытными девицами. На одном из вечеров молодежи в особняке, устроенном Борисом Коганом, где его дочь Миреиль могла бы подобрать себе спутника жизни из числа отпрысков влиятельных лиц, она встретила Иванеса, сына депутата Давида Тасова. Судя по тому, что они тут же нашли общий язык и, согласно свидетелям, на достаточно продолжительное время уединялись в ее покоях, девушка эта не была невинной.

– Разумеется, иначе Иванес не подступился бы к ней и на пушечный выстрел! – сказала лейтенант Лисавина.

– Да! С девственницами надо держать ухо востро! – добавил старший лейтенант Бирюков.

– Но интересно то, – продолжал Хомякеев, – что и Миреиль Коган оказалась той еще штучкой! Доподлинно известно, что она страдает гинофобией – не переносит женщин и не имеет ни одной подруги. Неудивительно, что она с такой страстью ухватилась за привязанность к ней Иванеса, нашедшего в ней родственную душу, который, как, видно, она и заметила, всюду пытался увернуться от предлагаемых ему знакомств с разными прелестными девушками.

– Вы там не были, и подобные эпитеты, такие, как «прелестные девушки», по-моему, неуместны! – высказалась капитан Верзевилова. – Либо включайте нам эпизоды данного бала, и мы сами дадим оценки!

– Вы, разумеется, правы, Мария Васильевна, но, – возразил Халтурин, – речь идет о простой логике. Шел бал, на него девушки принарядились, ведь так?

– Ну, там, нанесли на себя макияж, навесили самоцветы и стразы! – дополнил Бирюков.

– Надели на себя маски обольщения. Ведь женщины, товарищ полковник, если им что-то взбредет в голову, чистые бестии! Сейчас плотно знакомлюсь с одной такой исторической фигуранткой! – добавил Вьегожев.

– А вы, кстати, Олег Дмитриевич, – сказал ему Халтурин, – можете идти продолжать свою работу. Ваш отчет уже у меня, и если в нем нет ничего сверхъестественного, я ознакомлюсь с ним чуть позже.

VIII

Когда Вьегожев вышел, он обратился к Верзевиловой:

– Надеюсь, вы приняли во внимание наши аргументы, Мария Васильевна? Но если вы не согласны, мы с удовольствием выслушаем ваши соображения!

Верзевилова промолчала и гордо вытянула свою лебединую шею, чтобы уставиться перед собой в одну несуществующую точку.

– Ну, так продолжим… То, во что посвятил нас капитан Хомякеев, важно. Однако мы должны ответить и на другие вопросы. Что явилось причиной, приведшей к гибели главы партии Герасима Щорсова – раз; причина покушения на его заместителя Бориса Когана столь изуверским способом на железной дороге – два; настойчивое желание завершить это дело, когда он попал на больничную койку – три; происхождение баула с миллионами иностранных купюр -четыре; бегство в неизвестном направлении его дочери – пять; ее странное решение передать деньги первой встречной на станционном перроне – фигурантке по делу об изнасиловании Елизавете Мурашкиной – шесть; безрассудное поведение Мурашкиной вернуться к насильнику, чтобы откупиться от его притязаний, – семь; ее убеждение, что это сработает, – восемь; отчего часть этих денег оказалась в руках парня беглянки Миреиль Иванеса, пустившегося в кутеж и пьянство, – девять; кто мог столь тщательно продумать и технически осуществить нападение на состав поезда – десять! – Произнося все это, Халтурин загибал свои толстые непослушные пальцы на обеих руках и остановился, наверное, только потому, что пальцев у него было только десять… Ну, что у вас, Кузьма Сергеевич? – спросил он Михайлевича, кивком дав понять, что все готовы принять его информацию.

– Есть основания полагать, по ряду косвенных данных, – отвечал старший лейтенант, – что насильник Елизаветы Мурашкиной, он же местный полицейский Парфен Борискогалов, посещает одну из трех местных сект – поклонников гуманоидов, рептилоидов и инсектоидов, а именно последнюю, в которой ее члены стремятся в глазах друг друга и, вероятно, общественности, представлять себя больше похожими на разумных пришельцев-насекомых, чем на людей. И лазание по крышам, по крупным технологическим установкам, как и по тросам башенных кранов высоко над землей – это их обычная практика. Парфена на работе отличает особая быстрота и ловкость. Он на хорошем счету. Имеет заслуги. В ряде случаев спасал женщин от насильников, проявляя чудеса находчивости и высокие качества оперативника по задержанию данных преступников.

– А самому, значит, изнасиловать Мурашкину не запретил?!

– Тут не все так однозначно. Не исключено, что и она также страдает своей фобией. Возможно даже, что и любит его…

– Однако, в то же время, боится последствий этой любви. Например, беременности… А это уже – гравидофобия! – констатировала Лисавина, быстро двумя большими пальцами отстучав по клавиатуре гаджета в поисках информации в открытом источнике. Вся эта информация проходила через внутреннюю цифровую систему «Сапфира», и Лисавина, получив от него уточнение, громко воскликнула: – Ужас! Беременной женщине кажется, что у нее вот-вот лопнет живот!

– Не исключено в таком случае, – согласился Михайлевич, – что Мурашкина, почувствовав, что забеременела, хотела уехать из дома, чтобы где-то избавиться от ребенка, а когда ей в руки, словно с неба, свалилось богатство, бросилась к своему полицейскому, чтобы и откупиться от него, и чтобы он помог ей найти врача сделать аборт!

– В таком случае с неба им свалился и Иванес, который, как ни странно, как раз является акушером!

– Ничего странного: он не переносит девственниц, и идеалом для него являются беременные женщины!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.