Макриденков Егор
Белая рубашка

Глава 1. Пролог

Шум дождя был густым, вязким, как будто весь мир пытался утонуть в воде.

Фары встречных машин расплывались в длинные линии света – будто кто-то размазывал краску по стеклу.

Итан сидел за рулём, сжимая руль до белых пальцев.

Сердце билось быстро, неправильно. Каждый вздох отдавался болью в груди.

Спидометр показывал что-то около семидесяти, но казалось – они летят.

Мимо мелькали деревья, дорожные ограждения, редкие фонари. Всё было в движении, даже небо.

Рядом сидела Кара.

Она была спокойна, почти безмятежна. Её ладонь лежала на колене Итана, а взгляд был обращён в окно.

На ней было серое пальто, капюшон сдвинут назад, чёрные волосы липли к лицу.

Иногда она улыбалась – устало, тихо, будто зная, что вот-вот всё закончится.

– Холодно, – сказала она, не отрывая глаз от дороги.

– Потерпи немного, – ответил Итан. – Сейчас свернём и заправимся.

Она не ответила, просто кивнула.

Дождь усилился. Стекло стало мутным; дворники едва справлялись.

На миг Итан отвлёкся, пытаясь нащупать переключатель обогрева, и в этот момент Кара повернулась к нему, будто хотела что-то сказать.

– Знаешь… – начала она. – Мне кажется, я…

Фары.

Вспышка.

Белый свет.

Звук – не просто громкий, а сломанный, как будто раскололся сам воздух.

Машина развернулась. Металл визжал. В стекло ударила вода и грязь.

Тело Кары врезалось в ремень, голова – в боковое стекло.

Всё произошло за доли секунды, но в сознании Итана время растянулось – больно, отчётливо, до каждого звука.

Он слышал её крик.

Короткий. Последний.

Рука Кары – тёплая, дрожащая – схватила его, сжала. Потом отпустила.

Мир рухнул.

Когда всё стихло, стояла странная тишина.

Дождь всё ещё шёл, но звука капель не было.

Только ровный писк – где-то далеко, в глубине его сознания.

Он не мог дышать.

Каждый вдох был как лезвие. Воздух не слушался.

Ремень впился в грудь. Окровавленные пальцы скользили по рулю.

– Кара… – простонал он. – Кара, ответь…

Он повернул голову, медленно, через боль, и увидел её.

Она сидела, голова наклонена на плечо. Глаза открыты, будто удивлённые.

На губах – след крови, тонкой линией.

Она не шевелилась.

– Нет… нет, нет… – Итан дрожал, попытался дотянуться, но мышцы не слушались. – Кара, слышишь меня? Эй!..

Пальцы коснулись её щеки – холодной, неестественно неподвижной.

Слёзы смешались с дождём.

Мир качнулся, поплыл.

Где-то вдали – крики.

Сирена.

Фонари мигают красно-синим, размазывая всё в отвратительном калейдоскопе цвета.

Всё происходит обрывками.

Голоса.

– Живой! Быстрее, пульс слабый!

– Женщина… без сознания! Пульса нет!

– Он дышит, но давление падает!

– Готовьте носилки, срочно!

Холодный дождь бьёт по лицу. Чьи-то руки тянут его наружу. Металл скрежещет, трещит.

Всё плывёт. Лица – размытые. Люди – как тени.

– Кара… – шепчет он сквозь кровь. – Спасите её… пожалуйста…

Ответа нет.

– Потеря крови! Нам нужно давить! – кричит кто-то над ним.

Свет фонарей бьёт в глаза, больно, режуще. Он пытается поднять руку, но она будто чужая.

Он видит тень – человека в белой рубашке, стоящего в стороне, под дождём.

Тот не двигается. Просто смотрит.

Глаза спокойные.

Итан моргает, свет рвётся на части.

– Очнись! – кто-то кричит прямо в ухо.

Руки давят ему на грудь. Воздух рвётся.

– Давление падает! Адреналин! Быстрее!

Его тело дёргается. Свет вспыхивает снова.

Мир выцветает.

Слышно только один длинный, пронзительный звук – ровный, бесконечный.

Он снова видит дорогу. Пустую.

Машина стоит на обочине, покорёженная, как обёртка от прошлого.

Кара сидит внутри, неподвижная. Её лицо спокойно, будто она просто заснула.

Итан стоит снаружи, босой, руки в крови.

Дождь больше не мокрый. Просто падает сквозь него.

Рядом снова – парень в белой рубашке.

Он не улыбается. В глазах – сочувствие.

– Вот и всё, – говорит он тихо. – Конец дороги.

– Она…

– Там, где ей уже спокойно.

– А я?

– Ты жив.

Итан смотрит в сторону машины.

Шаг за шагом подходит ближе.

Кара неподвижна, но её губы будто шепчут – беззвучно, сквозь стекло: «Не бойся».

Он опускает голову.

Стоит долго, не двигаясь. Потом выдыхает, почти шепотом:

– Я люблю тебя.

Парень в белой рубашке молчит.

Итан закрывает глаза.

Белый свет разворачивается вокруг, мягкий и тёплый, как первый луч утреннего солнца.

Дождь стихает. Шум сходит на нет.

Он делает шаг вперёд и больше не чувствует боли.

Ни холода, ни страха.

Только покой.

На секунду ему кажется, что он снова за рулём.

Рядом – Кара.

Она поворачивается к нему и улыбается.

Свет мягкий, ровный, а за стеклом – бесконечная дорога, и никаких фар навстречу.

Он смотрит на неё, а она тихо говорит:

– Видишь? Теперь всё просто.

И он улыбается в ответ.

Машина едет вперёд – туда, где дождь перестал быть серым,

где воздух чист,

и где уже не нужно вспоминать.

Глава 2. Утро начиналось одинаково.

Утро начиналось одинаково.

Будильник прорезал тишину тонким писком, Итан нащупывал кнопку, выключал его и еще минуту лежал с закрытыми глазами. Тело будто не хотело подниматься – не от усталости, а от отсутствия причин. Комната вокруг была проста до безликости: серые стены, старый шкаф, матрас, который когда-то обещал комфорт, а теперь только напоминал о прожитых в одиночестве ночах.

Он встал, прошёл на кухню – крошечное пространство, запах вчерашнего кофе, миска, оставшаяся после ужина. Завтрак никогда не был делом вкуса. Лишь необходимость, чтобы не голодать до обеда. Стакан воды, тост, кусочек сыра – и тишина, нарушаемая звуком холодильника. Иногда он включал радио, но почти всегда выключал через минуту, не вынося разговоров и весёлых голосов, будто чужих существ из другой жизни.

Дорога до автосервиса занимала сорок минут. Те же улицы, те же лица, те же машины. Мир будто застрял в петле, где каждая минута повторяет другую, слегка меняя оттенки, но не суть. В мастерской пахло маслом, бензином и пылью. Здесь Итан работал уже шесть лет – с тех пор как бросил техникум, потому что не видел смысла продолжать. Работа не казалась плохой, она просто не имела веса. Он чинил чужие машины, точно и аккуратно, но без интереса. Как хирург, который никогда не чувствовал пульс пациента.

Коллеги знали его, но почти не разговаривали. Ему не было с ними о чём говорить. Они смеялись, обсуждали футбол, спорили, кто поедет в бар после смены. Итан слушал мимоходом, не вмешиваясь. Он часто думал, что если однажды просто не придёт, никто и не заметит сразу.

После работы – тот же маршрут домой. Вечерний город мерцал огнями витрин, шумел машинами, но для Итана всё это было как немой фон. Иногда он останавливался у витрины книжного магазина, смотрел на книги, не решаясь войти. Внутри витрины отражался он сам – бледное лицо, усталые глаза, безразличный взгляд.

Дома он пил чай, не включая свет – только слабый отблеск телевизора. На экране мелькали новости, сериалы, чужие истории, к которым он не имел отношения. Иногда он ловил себя на мысли, что никто, нигде, никогда о нём не вспомнит. Эта мысль не пугала, лишь холодно констатировала факт его существования – нейтрального, почти статистического.

Ночью он долго не мог уснуть. Иногда представлял, как его жизнь выглядит со стороны – возможно, как длинная плёнка, где персонаж всё время делает одно и то же, не зная, что фильм давно идёт без зрителя.

За окном шумел дождь. Итан прислушался к нему, словно в этих звуках был ответ на вопрос, который он давно не мог сформулировать. Потом уснул – не сном отдыха, а сном человека, которому завтра повторит вчерашний день.

Дни тянулись один за другим, сливаясь в неразличимую серую полосу. Время перестало быть для Итана линейным – оно стало замкнутым кругом.

Он просыпался, шел на работу, возвращался, ел, ложился спать.

Ни одного человека, ради которого стоило бы изменить привычный маршрут.

По дороге на работу он ежедневно проходил мимо старого столба, облепленного объявлениями. Когда-то среди них висел листок с надписью: «Сниму комнату. Недорого». Потом добавилось новое: «Утерян кот». Через неделю его сменило другое – и так изо дня в день. Даже бумага вокруг старела, рвалась, осыпалась, а жизнь всё текла мимо.

В мастерской пахло одинаково – смесью масла, горячего металла и сгоревшей резины. Звук пневматического инструмента резал воздух, раздавался смех механиков, радио над верстаком играло старую рок-станцию. Итан, работая под капотом, почти ничего не слышал. Всё происходило как будто вне его. Люди менялись, техника менялась, даже начальник сменился дважды – только Итан оставался тем же, словно прикованным к месту.

Иногда он ловил себя на том, что порой не помнит, какой сегодня день.

Один раз он перепутал четверг с пятницей и просидел вечером в мастерской дольше всех – просто не заметив, что уже пора уходить. Другой раз увидел в зеркале своё отражение и не сразу понял, что это он: лицо непривычно усталое, потерянное, в глазах ни искры, ни движения. Он будто стал прозрачным для самого себя.

По вечерам он часто ходил в маленький круглосуточный магазин через два квартала – не из нужды, а чтобы видеть хоть какое-то человеческое движение. Продавщица – пожилая женщина с ровным голосом – узнавала его, но не обращала внимания. Он покупал одно и то же: пачку чая, хлеб, иногда консерву. Простая механика быта.

Иногда он просыпался посреди ночи – в полной тишине, освещённой только слабым светом уличного фонаря, пробивавшегося через занавеску. Тогда он чувствовал: никто не знает, что он жив. Ни одного свидетеля его существования. И в эти моменты казалось, что если он просто исчезнет, мир останется прежним. Будто и не было никакого Итана Коула.

В воскресенье – единственный выходной – он старался гулять, чтобы убедить себя, что ещё способен ощущать что-то. Он шел на окраину города, туда, где дорога переходила в холмы. Там ветер шуршал в траве, пахло бензином и сырой землёй. Иногда он садился на покосившуюся скамейку у обочины и смотрел, как мимо проносятся машины.

Ему нравилось угадывать их направление – не потому что интересно, а потому что это отвлекало. В этих людях за рулем была цель: кто-то ехал домой, кто-то на работу, кто-то – к любимому человеку.

У Итана не было ни того, ни другого. Он просто существовал, наблюдая чужие жизни, как фильм без сценария.

Иногда, поздно вечером, в тишине квартиры, он включал старый ноутбук и открывал соцсети – привычка, от которой давно не ждал ничего. Друзей не добавлял, сообщений не писал. Просто пролистывал ленты чужих фотографий, где люди улыбались, обнимались, спорили, путешествовали. Мир жил – вне его участия.

С каждым днём он чувствовал, как невидимая паутина безразличия затягивает сильнее. Работа, еда, сон – всё стало механическим. Он часто думал, что уже не человек, а тень, которая просто движется среди других теней.

И где-то глубоко внутри зарождалось странное чувство – будто впереди что-то готовится. Не событие, не прозрение – скорее трещина, которая скоро расползётся, и привычный, безопасный круг разорвётся.

Дни Итана текли одинаково, но время от времени в реальность врезались мелкие, неприятные напоминания – счета, задолженности, просроченные письма.

На столе у него, под старым пепельным настольным светильником, лежала маленькая стопка конвертов. Все они были от банка. Усохшие, помятые, некоторые уже пожелтели от времени. Их было слишком много, чтобы игнорировать, и слишком поздно, чтобы разбирать.

Когда-то он взял небольшой кредит – на подержанную машину, без которой не мог добираться на работу. Потом добавился заем на ремонт этой машины, потом – штраф за просрочку. Всё слилось в бесконечную цепочку напоминаний о том, что он всегда немного «не дотягивает».

Каждый конверт он переворачивал в руках, затем клал обратно – не открывал. Потому что уже знал, что внутри: цифры, которые ему нечем покрыть, и формулировки, в которых не осталось человеческих слов.

Иногда вечером звонили из банка – вежливые, уставшие голоса спрашивали Итана Коула, напоминали о долге. Он слушал, глухо соглашался, что «в ближайшие дни внесет сумму», хотя уже давно перестал верить, что сможет выбраться из этой ямы.

После таких звонков тишина дома становилась гулкой. Он садился на край кровати и долго смотрел в пол, будто пытался разглядеть в узоре паркета какой-то смысл.

Иногда, когда сон не приходил, Итан курил. Дым заполнял комнату мягкой дымкой, прилипал к занавескам и воздуху. Он стоял у окна, опершись рукой о подоконник, и смотрел в темноту за стеклом. Город спал, но кое-где мерцали огни: редкие окна, дальние фары, фонари у остановки.

Казалось, будто жизнь кипит где-то далеко, а здесь – только отсветы, случайные отражения.

Он курил медленно, затягивался так, будто каждую затяжку считал. Дым вытекал наружу, смешивался с холодным ветром. Иногда он ловил своё отражение в стекле: силуэт мужчины, стоящего в темноте, лицо без выражения, глаза – как зеркала, в которых ничего не отражается.

Иногда он думал, что курит не потому что хочет, а чтобы просто видеть в темноте хоть какой-то след своего существования – струйку дыма, доказательство, что он ещё здесь.

Снизу доносились звуки шагов – кто-то возвращался домой, слышался скрип двери, лай собаки, голоса. Мир продолжал жить, в его привычном ритме. А Итан стоял, глядя в ночь, пока последняя сигарета не догорала, оставляя короткое оранжевое свечение между пальцами.

Пепел осыпался на подоконник, смешиваясь с пылью. Он закрыл окно, но запах дыма всё равно остался – едкий, плотный, впитанный в воздух квартиры.

Тишина снова заполнила всё вокруг.

Перед тем как лечь спать, он заглянул в зеркало в прихожей. Уставшее лицо, щетина, под глазами – лёгкая тень бессонницы. Он посмотрел на себя долго, будто на незнакомца, которого случайно встретил.

Потом выключил свет и лёг, не снимая рубашки.

За окном начинался дождь. Капли вяло стучали по подоконнику, и этот звук снова казался ему голосом чего-то далёкого – спокойного, равнодушного.

Он закрыл глаза и попытался убедить себя, что завтра, возможно, будет хоть чем-то другим.

Но где-то глубоко внутри он уже знал: завтра будет таким же.

Глава 3. Голос за стеной

Вечер был хмурым, город – пустым. Возвращаясь домой с работы, Итан чувствовал, как будто воздух стал тяжелее. Дождь моросил мелкими каплями, пробиваясь сквозь редкий свет фонарей. Он шел, низко опустив голову, слушая звук собственных шагов – единственный звук, который казался реальным.

Лестничная клетка встретила его затхлым запахом сырости и старой краски. Свет мигал, а на стенах темнели следы ладоней. Итан поднялся на третий этаж, вставил ключ в дверь. Замок скрипнул. В квартире было прохладно – отопление ещё не включили.

Он снял куртку, бросил её на стул и только собрался налить себе чай, когда в дверь тихо постучали.

– Итан, ты дома? – раздался знакомый голос.

Это был Джош, сосед – парень лет двадцати, пухлый, с кудрявыми волосами, вечно заспанный и в растянутой майке. Он жил в соседней квартире уже третий месяц. Иногда они пересекались, переговаривались парой фраз, и на этом всё.

– Да, – ответил Итан устало, открывая дверь.

Джош стоял босиком, с бутылкой пива в одной руке и чипсами в другой.

– Слушай, я тут подумал… может, составишь мне компанию? – сказал он, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла немного натянутой. – Что-то совсем хреново сегодня.

Итан хотел отказаться – привычно, как всегда. Но почему-то не стал.

– Ладно, – сказал он.

Они расположились у Джоша: квартира была тесная, заставлена книгами, кружками, коробками из-под еды. На подоконнике дымилась пепельница, воздух был густым, будто стоячим. Но здесь хотя бы ощущалась жизнь – хоть и неряшливая.

– Знаешь, – начал Джош, открывая вторую бутылку, – у меня иногда такое чувство, будто я бегу кругами. Типа все вокруг куда-то спешат, делают вид, что им важно, а внутри – пусто.

Он сделал глоток и закурил.

– Вот скажи, Итан, зачем вообще всё это? Работа, деньги, кредиты, эти бессмысленные дни. Ради чего?

Итан молчал. Он смотрел в окно, где темнело небо, и слышал, как капли стекают по стеклу.

– Ради того, чтобы как-то существовать, – сказал он наконец. – Не все живут ради чего-то. Большинство – просто, чтобы не исчезнуть.

Джош горько усмехнулся.

– Но ведь в этом и есть самое страшное, понимаешь? Мы не живём – мы выживаем. Каждое утро вставать, работать, слушать чужие разговоры… мне двадцать, а я уже чувствую, будто старик. Всё банально и скучно, как будто кто-то нажал “повтор”.

Он замолчал, потом добавил, тихо, уже без усмешки:

– Иногда я думаю… а что, если всё это кто-то придумал? Как эксперимент. Понаблюдать, сколько человек выдержит, прежде чем сдастся.

Итан посмотрел на него чуть дольше, чем следовало.

– Может быть. Хотя, думаю, большинству все равно. Никто не ждёт смысла, пока хватает привычек, – произнёс он спокойно. – Смысл – это роскошь.

Джош кивнул, но в его взгляде было отчаяние, будто он хотел с этим не согласиться, но не мог.

Они пили молча. Время будто растянулось. Иногда кто-то из них говорил короткую фразу – и снова тишина.

Радио где-то в соседней квартире играло тихо, с шипением.

– Ты когда-нибудь чувствовал, будто тебя нет? – вдруг спросил Джош. – Ну… что ты вроде живёшь, но как бы на грани исчезновения?

Итан чуть опустил взгляд.

– Каждый день, – ответил он.

И они снова замолчали.

Дождь усилился, окна покрылись мелкими струйками воды. Снаружи город жил своей, чужой жизнью, равнодушно мерцая рекламами.

Когда пиво закончилось, Джош что-то бормотал про «усталость от вечности». Он уснул прямо в кресле, уронив бутылку.

Итан встал, аккуратно поставил её на пол, затушил сигарету и тихо пошёл домой.

В комнате пахло влажным воздухом. Он открыл окно и на мгновение вновь замер, глядя вниз.

Дождь падал ровно, неспешно, отражая тусклый свет фонаря, и казалось – весь мир растворяется в сером свечении.

Итан глубоко вдохнул прохладу.

Где-то внутри появилось едва ощутимое чувство – будто всё, что происходит, не случайно.

Как будто мир действительно готовится к какому-то слому.

На следующее утро Итан проснулся позже обычного. Голова гудела от недосыпа, а в комнате стоял запах вчерашнего пива и табака, въевшийся в одежду.

Он долго сидел на краю кровати, пытаясь собрать мысли в кучу.

Ночь с Джошем вспоминалась смутно – обрывками, как чужой сон. Фразы о бессмысленности жизни, смех, затихающий под дождь, бутылки на столе.

Обычный разговор двух уставших людей, которых различала только степень отчаяния.

Итан умылся, оделся и, проходя по подъезду, услышал странный звук – тишину.

У Джоша дверь приоткрыта. Обычно он включал музыку, даже если просто курил у окна.

Сейчас – ничего.

Итан постучал.

– Джош? Эй, ты слышишь? – тишина.

Он осторожно толкнул дверь.

Комната была в беспорядке – перевёрнутый стул, пустая бутылка на полу, лужица воды возле подоконника. На столе лежала записка, вырванная из тетради. Всего несколько слов, выведенных неровно, будто рукой, не привыкшей писать длинные предложения:

«Больше не могу. Прости.»

Итан не сразу понял смысл. Просто стоял, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжёлым, давящим. Потом взгляд упал на кровать – тело Джоша, неподвижное, странно безмятежное. В руке – пластиковый пузырёк из-под таблеток.

Он не помнил, как вызвал скорую.

Не помнил, что говорил.

Когда в квартиру ворвались врачи, когда соседка с первого этажа стояла в дверях и что-то тихо причитала, Итан просто сидел на табурете и смотрел в одну точку.

Казалось, всё происходит не с ним.

Всё длилось не больше двадцати минут.

Джоша увезли, накрыв серым покрывалом. Около двери остался запах медикаментов и холодный сквозняк.

Итан остался один в квартире Джоша, где ещё вчера звучали слова о бессмысленности жизни.

Он прошёл по комнате, глядя на остатки вечера: недопитое пиво, окурки, разбитый стакан. Всё выглядело так же, как и всегда – только время будто встало.

Он сел на кровать Джоша и какое-то время просто смотрел в пол.

Ни боли, ни паники – только тупое ощущение конечности.

Человек был здесь, говорил, дышал, шутил – и через несколько часов исчез, будто его стёрли.

Итан встал, подошёл к окну. На улице, под моросящим дождём, проезжала скорая помощь. Синий свет мигал, отражаясь на мокром асфальте. Машина медленно свернула за угол и исчезла.

Тогда Итан почувствовал, как в груди что-то дрогнуло – не страх, не сочувствие, а странная пустота, похожая на признание.

Он закурил. Дым стелился ленивыми кольцами, и в каждом из них он видел тот же повтор – жить, чтобы исчезнуть, как исчез Джош.

Вечером, убирая остатки вещей соседа, он случайно нашёл под кроватью старый блокнот. Внутри – несколько строчек, исписанных размашисто, будто наспех:

«Иногда мне кажется, что мир просто ждёт, когда мы перестанем притворяться живыми.»

Эта фраза застряла в голове Итана.

Он лежал ночью, глядя в потолок, и думал, что, возможно, Джош просто перестал притворяться раньше него.

Дождь снова пошёл. Мир за окном оставался прежним – равнодушным.

Только в квартире теперь стало тише, чем раньше.

Слишком тише.

Глава 4. Белая рубашка

Прошла неделя после смерти Джоша.

Квартира, где когда-то звучал смех молодого соседа, теперь казалась пустой и гулкой.

Итан ходил на работу через силу: руки делали всё автоматически, но сознание находилось где-то в стороне. Он ловил себя на мысли, что перестал чувствовать время. Дни тянулись, как вязкая тень.

Иногда, глядя на зеркальное стекло витрин, он не узнавал собственное отражение.

Когда начальник заметил его состояние, предложил взять выходной, Итан не возразил.

Наутро он записался к психологу – впервые в жизни. Даже не понимая зачем. Просто хотелось, чтобы кто-то посмотрел на него и сказал, что это всё нормально, что можно дышать.

Кабинет психолога оказался светлым, аккуратным. Большое окно, горшок с фикусом, мягкий серый диван.

Женщина лет сорока – доктор Харпер – встречала его спокойным взглядом.

– Итан, расскажите, что вас беспокоит.

Он несколько секунд молчал. Потом сказал просто:

– Всё.

Она кивнула, словно понимала.

– Попробуйте конкретнее.

Итан говорил долго. О том, что живёт один. Что никто не звонит, не ждёт. Что с каждым днём он всё сильнее ощущает, как будто вокруг сгущается какое-то невидимое безмолвие.

Рассказал о работе, о том, как каждое утро похожее на прошлое, о смерти Джоша.

И, наконец, о том, что иногда ему кажется, что он не человек, а просто «тень, запоздавшая в мире».

Доктор Харпер слушала внимательно, почти не перебивая. Её руки были спокойно сложены в замок. Когда он закончил, она тихо сказала:

– Вы очень долго жили внутри себя, Итан. Иногда, чтобы выбраться, нужно немного отойти от привычной реальности. Я бы рекомендовала вам пройти короткое обследование – в стационаре. Неделю, не больше. Там безопасно, спокойно. У вас будет возможность отдохнуть, поговорить с другими.

Он не знал, зачем согласился. Возможно, из любопытства. Или потому, что впервые за долгое время кто-то говорил с ним по-настоящему.

Через два дня он стоял перед зданиям психиатрической клиники на окраине города.

Место оказалось совсем не таким, как он ожидал.

Никаких решёток, охранников, холодных стен. Напротив – старое здание из светлого камня, большое, с высокими окнами и зелёным садом перед входом. Всё было чисто, ухоженно, будто кто-то берёг покой, живший здесь.

Его встретила медсестра – молодая женщина по имени Грета, с мягкими глазами и тихим голосом.

Она провела его в комнату на втором этаже – простую, но уютную: кровать, стол, зеркало, небольшое окно с видом на сад.

– Сегодня у вас будет знакомство с группой, – сказала она. – Они здесь по тем же причинам. Не переживайте, все люди спокойные.

Собрание проходило в комнате с большими окнами, через которые льётся солнечный свет.

На стульях сидело восемь человек. Каждый по-своему потерян. Кто-то играл пальцами, кто-то смотрел в пол. Атмосфера была тихой, но в этой тишине чувствовалась общая усталость, почти единение.

Когда Итан сел, женщина в белом халате – куратор группы – представила его остальным.

– Это Итан. Он с нами недолго, но, думаю, найдёт общий язык. Здесь мы просто разговариваем, без формы, без оценивающих взглядов. Всё, что вы чувствуете, можно произносить.

Он кивнул. Несколько человек вяло улыбнулись.

У окна, немного в стороне, сидел парень. Одет он был просто – белая рубашка, тёмные брюки. Волосы чуть растрёпанные, сигарета в пальцах, хотя курить здесь, по идее, было запрещено. Но никто не делал замечаний – в его присутствии что-то неписаное, будто правила рядом с ним теряли смысл.

Он не сказал ни слова. Просто молча наблюдал за всеми, затягиваясь и выпуская дым в сторону окна.

Итан поймал его взгляд – чёрный, спокойный, но пронизывающий. Этот человек смотрел не как собеседник – а как будто видел Итана насквозь, даже глубже, туда, куда сам Итан не заглядывал.

– Ты здесь недавно? – неожиданно спросил парень. Голос у него был низкий, хриплый.

– Только сегодня, – ответил Итан.

– Хм. – Уголки его губ слегка дрогнули. – Не волнуйся. Здесь всегда кто-то приходит и кто-то уходит. Но смысл тот же. Мы все – один большой ремонт. Только некоторых уже не починить.

Фраза странно резанула Итана – “один большой ремонт”.

Она отозвалась чем-то знакомым – отголоском его работы, его бесконечных дней у моторов.

– А ты… давно тут? – спросил он.

– Не помню, – парень улыбнулся почти невесомо. – Здесь трудно считать. Время, кажется, ходит кругами.

Имя его никто не называл. Когда куратор обращалась к группе, она говорила: «Послушаем теперь тебя», – но ни разу не произносила имени. И это почему-то выглядело естественно, словно у него и не должно было быть имени.

После встречи Итан вышел в сад. Воздух был свежим, запах травы перемешивался с ароматом сирени. Пациенты медленно гуляли по дорожкам, кто-то читал, кто-то просто сидел.

За деревьями виднелось озеро, гладкое, как зеркало.

Через несколько минут тот парень в белой рубашке подошёл и встал рядом.

– Нравится сад? – спросил он.

– Здесь… спокойно, – ответил Итан.

– Да. Это место умеет молчать лучше, чем люди.

Они стояли рядом в тишине, глядя на воду.

Солнце пробивалось сквозь листву, ложилось мягкими пятнами на землю, и в какой-то миг Итану показалось, что всё вокруг будто снято не наяву, а как сцена – слишком красивая, чтобы быть реальной.

Парень стряхнул пепел, улыбнулся едва заметно.

– Знаешь, мне кажется, ты сюда попал не случайно. —

– Почему? —

– Здесь каждый видит то, что прятал от себя. Рано или поздно.

Эти слова оставили в нём странное чувство тревоги.

Позже, вечером, лёжа на кровати, Итан долго не мог уснуть. Сквозь окно виднелись деревья и огни сада.

И где-то внизу, у беседки, мерцал огонёк – кто-то курил. Всё та же белая рубашка, всё тот же силуэт, неподвижный, будто вырезанный из света и тени.

Итан поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ощущает: внутри снова что-то движется.

Не надежда – скорее предчувствие.

Хрупкое, как пепел от сигареты, но живое.

Следующие дни в больнице проходили странно: размеренные, предсказуемые, но в их спокойствии было что-то неестественное.

Каждое утро – одно и то же расписание: зарядка, завтрак, прогулка в саду, групповая терапия, обед, беседы.

Всё казалось искусственным, но в то же время безопасным.

Итан привык к этому ритму.

Он всё реже думал о работе, о долгах, о городской суете. Казалось, всё это осталось где-то очень далеко – в другой жизни, другой реальности.

Но внутри оставалась нехватка смысла. Как будто тишина этой больницы не лечила, а только делала пустоту глубже.

На третий день их группа собралась снова.

Комната была просторной, с простыми белыми стенами и высоким потолком. Куратор, доктор Харпер, сидела у стола, наблюдая за пациентами.

Сегодня говорили о целях, о мечтах и ожиданиях от жизни.

– Люди часто теряются, когда перестают верить, что могут что-то изменить, – сказала доктор Харпер, глядя на всех мягко. – А кто-то, наоборот, страдает, потому что ставит себе слишком высокие цели. Баланс между «быть» и «стремиться» – вот что важно.

Когда очередь дошла до Итана, он неожиданно заговорил дольше, чем обычно.

– Я думаю, человек должен прожить жизнь правильно, – сказал он, глядя в пол. – Не идеальной, конечно, но… достойной. Нужно чего-то добиться. Иначе зачем всё это? Работа, усилия, терпение – они нужны, чтобы доказать самому себе, что ты не просто пыль.

Доктор Харпер кивнула, но прежде чем она успела что-то сказать, раздался тихий смех.

У окна сидел парень в белой рубашке. Он стряхнул пепел в жестяную банку, которую использовал вместо пепельницы, и лениво произнёс:

– А если ты всё время доказываешь, не значит ли это, что не веришь в себя изначально?

Итан поднял на него глаза.

– Может, и не верю. Но если не пытаться, то останется только пустота.

– А что плохого в пустоте? – спокойно спросил парень. – В ней хотя бы нет ошибок.

– Пустота – это смерть, – ответил Итан. В голосе его появилась твёрдость, которой почти никогда не было. – Нельзя прожить жизнь, не стремясь к лучшему. Нужно хотя бы попробовать.

– Попробовать? – усмехнулся парень. – А зачем? Чтобы снова ошибиться? Чтобы снова страдать, когда всё рухнет?

Он говорил без злобы, почти устало.

– Я видел сотни таких, как ты, – продолжил он, – которые бегут за мечтой, ломая себя ради чего-то, чего всё равно не будет. В конце остаётся то же, что было в начале – ничего.

Эти слова повисли в воздухе.

Итан почувствовал раздражение, которое ему не было свойственно.

– Значит, по-твоему, надо просто сидеть и ждать? Отказаться от всего?

– Не ждать, – тихо сказал он. – Принять. Не пытаться бежать от неизбежного. Ведь всё, что ты строишь, время всё равно разрушит. Люди рождены не для совершенства, а для ошибок. Только ошибки делают нас настоящими.

Доктор Харпер наблюдала за ними молча, не вмешиваясь. Остальные пациенты слушали с равнодушием, будто привыкли, что такие разговоры повторяются всегда.

Итан встал, не выдержав этой спокойной уверенности, и прошёлся по комнате.

– Ты говоришь так, будто всё уже закончилось. Но ты даже не знаешь, кем можешь стать.

Парень улыбнулся едва заметно.

– Может, я уже был кем-то. Просто понял, что это не стоит того.

Эта фраза прозвучала так, будто за ней скрывалось нечто большее.

Не просто личное разочарование, а память – как будто он действительно был кем-то, когда-то, в другой жизни.

Итан замер, чувствуя странное дрожание – будто реальность дала сбой. В эту секунду он поймал взгляд парня и понял: что-то в нём не так.

Его глаза были… слишком усталыми. Не выражением, не цветом – чем-то глубже.

Спор постепенно стих. Куратор мягко сменила тему, а потом закончила занятие. Люди выходили по одному, кто-то шептал о ерунде, кто-то нервно смеялся.

Когда Итан шёл по коридору, парень в белой рубашке оказался рядом.

– Знаешь, – сказал он, не глядя, – ты зря сердишься. Мы просто говорим о разном.

– О чём?

– Ты всё ещё веришь, что жизнь можно прожить правильно. А я – что её можно только прожить. Разницы почти нет. Но именно в ней ломаются люди.

Он улыбнулся и пошёл в противоположную сторону.

Запах табака повис в воздухе, оставляя за ним лёгкий след.

Итан стоял неподвижно.

Внутри было странное чувство – смесь раздражения, любопытства и какой-то жгучей тревоги.

Он не знал, кто этот парень, но каждый раз, когда видел его, внутри что-то шептало: он знает больше, чем говорит.

Позже, ночью, Итан снова не мог уснуть.

Он вышел в сад и увидел у того же дерева знакомый огонёк сигареты.

Парень в белой рубашке стоял в темноте, глядя в небо. Лицо было освещено лунным светом, и в нём было что-то нереальное – спокойствие человека, который давно перестал бояться всего.

Они не сказали ни слова.

Итан просто стоял рядом, чувствуя, что тишина между ними говорит больше, чем предыдущий спор.

И где-то там, среди звёзд и тени деревьев, в голове Итана мелькнула мысль – шальная, невозможная:

А вдруг он – это я, только чуть позже?

Неделя пролетела незаметно, будто время в стенах больницы текло не по правилам остального мира.

Каждый день был однообразен и всё же в нём появилось что-то новое: с каждой встречей разговоры с парнем в белой рубашке становились глубже, словно Итан говорил не с человеком, а с самим собой, но тем, кто знал ответы, которых он боялся.

В день выписки утреннее солнце падало в окна особенно ярко.

Медсёстры тихо перекладывали бумаги, пациенты собирали вещи. Всё вокруг напоминало гостиницу, где каждый постоялец заканчивает свой короткий пребывание и уходит обратно – кто в реальность, кто в тень.

Итан стоял у стойки регистрации, когда рядом появился он – тот самый парень. Белая рубашка, аккуратно закатанные рукава, в руке – сложенные бумаги.

– Тоже выписываешься? – спросил Итан.

– Видимо, да, – лениво ответил парень. – Хотя не уверен, что меня отсюда вообще выписывали. Может, просто отпустили посмотреть, вернусь ли.

Он улыбнулся, и Итан не понял – шутка это или нет.

– Куда теперь? – спросил он, подписывая документы.

– Не знаю, – пожал плечами парень. – Возможно, в бар. Хочешь со мной?

Предложение прозвучало просто – без нажима, почти без смысла. Но Итан неожиданно замялся.

Он не пил с чужими уже годы. Бар, ночь, разговоры – всё это казалось чем-то из другой жизни.

– Не знаю… – тихо сказал он.

– Это не приглашение, – сказал парень с лёгким прищуром. – Это возможность.

Эти слова, простые и странные одновременно, отчего-то задели Итана.

Он немного помолчал, потом коротко ответил:

– Ладно.

Бар был на окраине города – небольшой, тусклый, с деревянными столами и приглушённым светом. Там пахло пивом, сигаретами и чем-то тёплым, человеческим.

Они сидели в углу, под лампой, вокруг них тихо разговаривали другие.

Первую рюмку Итан выпил молча.

После второй заговорил – легко, не задумываясь. Про детство, работу, долги, про всё, что тянуло его вниз.

Парень слушал, иногда улыбаясь, иногда просто кивал.

– Знаешь, – сказал Итан, – раньше я думал, что всё можно исправить.

– А теперь?

– Теперь я думаю, что, может, всё и не было поломано, – ответил он и вдруг понял, что ему действительно легче.

– Именно, – тихо сказал парень. – Мы столько сил тратим, чтобы “чинить” себя, будто должны быть совершенными машинами. А на деле мы – просто люди. Мы трескаемся, ломаемся, теряем. И в этом состоянии как раз и прячется жизнь.

Они пили до поздней ночи. Время теряло форму. Музыка в баре перешла в глухой фоновый шум, разговор стал сбивчивым, но искренним. Никто из них не задавал лишних вопросов – они просто были там, в этом моменте, настоящие, впервые без масок.

Когда часы показали почти четыре утра, они вышли наружу.

Ночной воздух оказался прохладным, свежим, пахнущим весной и влажным асфальтом. Улицы были пустынны. Вывески переливались, как миражи.

Они шли без цели – просто шли.

Говорили обо всём: о страхе смерти, о детских снах, о том, как быстро проходят годы.

Иногда молчали. Тишина между ними уже не давила – напротив, казалась живой.

– Слышишь? – сказал парень вдруг, остановившись.

– Что?

– Ночь. Она дышит. Когда все уснули, только тогда жизнь становится честной.

Итан посмотрел вокруг – ветер качал листья, где-то вдалеке гудел поезд. Всё казалось новым, свежим, будто мир очистился.

Он чувствовал странную лёгкость, почти счастье, без причины, без смысла.

Они дошли до площади. Парень достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, прикурил и подал вторую Итану.

Огонёк мигнул в темноте, осветив их лица.

– Знаешь, – сказал он, – людей всегда пугает ночь. Но, может, именно она – их настоящее. Днём все притворяются. Ночью остаются только тени. А тени – честнее.

Итан усмехнулся:

– Ты слишком философствуешь.

– Может быть, – ответил тот. – Или просто вижу яснее, чем днём.

Они шли до рассвета, пока небо не начало сереть. Ноги уставали, кроссовки впитали дождевую влагу, но это было неважно. Всё остальное – счета, страх, тишина прошлого – исчезло. Остались они двое и улица, залитая тусклым утренним светом.

Когда Итан проснулся, в комнате было светло.

Он открыл глаза и увидел бежевые обои, старый шкаф, занавески, шевелящиеся от ветра.

Он встал, подошёл к окну. Снаружи был тихий город, ранний, почти безлюдный. На прикроватной тумбочке – счёт из гостиницы и недопитая бутылка воды.

Парня в белой рубашке рядом не было.

Итан постоял у окна, чувствуя странное послевкусие – как будто пережил не ночь, а чьё-то сновидение.

Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, о чём говорили в последние часы.

На подоконнике он заметил окурок.

Белый фильтр, немного помятый.

Он ещё долго стоял, глядя на город, не решаясь выйти.

Потому что в тот момент, в утреннем свете, в его груди впервые за долгое время появилось нечто, похожее на ожидание. Но он не знал, чего именно.

Глава 5. Отражение в газете

Утро было блеклым. Итан стоял у окна гостиничного номера, глядя на улицу, по которой спешили люди. Вчерашняя ночь казалась далёкой, нереальной – смесью вина, дыма и разговоров, будто из сна.

Он не помнил, как попрощался с парнем в белой рубашке. Просто проснулся – и всё.

Пустая комната, чужая подушка, тихое сердце.

Он собрал вещи, оплатил счёт и вышел на улицу. У тротуара пахло кофе и асфальтом после дождя. На газетном стенде рядом с кафе он машинально взял свежий выпуск и, не особо вчитываясь, открыл первую страницу.

И сразу замер.

Внизу, под фотографией искорёженного автомобиля, был короткий текст:

«Вчера около полуночи на трассе недалеко от центра города произошла авария. Водитель автомобиля погиб. Возраст – около двадцати шести лет. Имя не установлено. Предположительно – Итан Коул.»

Он перечитал снова. И снова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.