Игорь Кузинер
Вечный побег. Старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом

УДК [271.2-79](091)(47)«191/195»

ББК 86.391.1-3(2)6

К89

Редактор серии С. Елагин Рецензенты: Данилко Е. С., доктор исторических наук, ФБГУН Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН; Могильнер М. Б., PhD in History, Университет Иллинойса в Чикаго

Игорь Кузинер

Вечный побег: старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом / Игорь Кузинер. – М.: Новое литературное обозрение, 2025. – (Серия «Studia religiosa»).

В центре этого исследования – социальная история радикальной религиозной общины старообрядцев-странников. Как и многие другие старообрядцы, они верили, что церковные реформы XVII века ознаменовали собой начало царства Антихриста. Отвергая испорченный мир, странники проповедовали крайний аскетизм – отречение от собственности, брака и любых контактов с государством. Однако, несмотря на свои апокалиптические взгляды, странники неожиданно преуспели в условиях позднеимперского и раннесоветского режимов. На примере трех ключевых фигур этой религиозной общины Игорь Кузинер показывает, как именно милленаристы адаптировались к стремительной модернизации – от имперского капитализма до большевистской революции и сталинского террора. Их удивительная способность к интеграции в широкие социальные пространства ставит под сомнение привычные представления о радикальных религиозных группах, раскрывая как адаптивность маргинальных сообществ, так и неожиданную гибкость модернизирующихся политических режимов. Автор книги Игорь Кузинер – кандидат исторических наук, PhD in History, доцент Департамента истории, младший научный сотрудник Центра исторических исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (Санкт-Петербург).

ISBN 978-5-4448-2902-8

© И. Кузинер, 2025

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Памяти моей матери Светланы

– А ты? – произнес я, смутившись. – Кто ты?

– Странник.

– И кто это?

– Тот, кто бежит от жизни.

– Странно!

Захер-Мазох Л. Странник

Благодарности

Мир, в котором я дописываю эту книгу, сильно отличается от того, в котором я ее когда-то начал. Это мир, расколотый по множеству швов. Он полон беглецов и беженцев. Он враждебен и зациклен на границах, которые почти невозможно преодолеть. Это страшный мир, каждый вдох в котором оставляет на языке тяжелый эсхатологический привкус. Но мои герои научили меня, что конец света – это еще не конец света и что даже самый темный час оставляет место для высказывания, жеста или действия. То, что эта книга дописана, – чудо. И это чудо не анонимно. Оно носит имена тех, кто прошел этот путь вместе со мной.

Более всех, кто помогал мне в моих исследованиях, я благодарен Жанне Корминой (Centre National de la Recherche Scientifique), научной руководительнице, о которой любой аспирант или докторант может только мечтать. Она справедливо критиковала меня, поддерживала, разделяла радости достижений и помогала справиться с неудачами. Ее вклад в это исследование не вместил бы никакой раздел с благодарностями.

Я благодарен моему соруководителю Альберто Масоеро (University of Turin) за точные и важные замечания и за веру в этот проект, Александру Семенову (Amherst College) за помощь и его интеллектуальный вклад на всех этапах моей работы, Илье Герасимову (Ab Imperio), каждый диалог с которым становился для меня огромным шагом вперед на пути к написанию этой книги, и Марии Старун (НИУ ВШЭ) за храбрость быть первым читателем и критиком всех моих текстов.

Благодарю Адриана Селина, Татьяну Борисову, Евгения Егорова, Екатерину Калеменеву, Владимира Бобровникова, Стефана Гужвицу, Евгению Кузинер, Марину Лоскутову, Райнера Матоса, Марию Масагутову, Евгению Платонову, Анну Петрову, Ивана Пузырева, Лидию Рахманову, Александра Резника, Ксению Родионову, Пьетро Шакаряна, Николая Ссорина-Чайкова, Кирилла Чунихина, Йылдыза Али Ягыза, Екатерину Флигинскую (все – НИУ ВШЭ), Федора Максимишина (University of Michigan), Ксению Черкаеву (Humboldt University), Марию Гулакову (YIVO), Марину Могильнер, Александра Турбина (оба – University of Illinois), Федерику Морелли, Марко Мариани (оба – University of Turin), Игала Халфина (Tel Aviv University), Наталью Комелину (ИРЛИ), Мансура Газимзянова (University of Amsterdam), Павла Демченко (University of Naples Federico II), Анатолия Пинского (University of Helsinki), Детелину Точеву (Centre National de la Recherche Scientifique), Надежду Рычкову (РАНХиГС) и Сергея Штыркова (ЕУСПб) за прочтение и критику различных версий моих текстов и помощь в их улучшении. Спасибо моим студенткам и коллегам Виолетте Киреевой и Анне Панкратовой, которые, я надеюсь, когда-нибудь не оставят от этой книги камня на камне. Все достоинства этой книги я делю с моими коллегами. Все содержащиеся в ней ошибки и недочеты остаются на моей совести.

Выражаю благодарность моим наставникам в магистратуре РГПУ имени А. И. Герцена Дмитрию Головушкину и Алексею Гайдукову, которые привили мне любовь к изучению религиозных сообществ и проложили путь в академическую среду. Отдельная благодарность Игорю Ильичеву и Андрею Доронину лично, а также связанным с ними исследовательским центрам за неоценимую помощь в поиске архивных источников, а также сотрудникам всех без исключения архивных институций и библиотек, в каждой из которых я получал необходимое сопровождение и доброжелательный и участливый прием.

Это исследование было осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ.

В последнюю, но не в меньшую очередь я благодарю двух истинно православных християн странствующих, Игоря Кузьмина и Раба Божьего С., за то, что согласились вступить со мной в диалог, поделились своими мыслями и прояснили многие догматические аспекты своего религиозного движения.

Спасибо и моим друзьям Андрею Лавецкому, Роману Горчакову, Любе Семеновой-Сашиной, Ольге Глущич, Александру и Ирине Сурменок, Михаилу Соколову, Вячеславу Федорову и Наталье Монстович.

По следам моих героев я и сам скитался между Петербургом, Москвой, Ярославлем, Турином, Хайфой, Пермью и множеством мест между ними. Но мой путь бок о бок с ними завершен. На этой развилке я прошу у них и у их современных единомышленников прощения, если невольно обидел их в своем тексте или не смог ухватить их сложную и многогранную реальность посредством моих упрощающих объяснительных схем. Простите меня Христа ради и примите благодарность от меня, еретика, за то, что позволили пройти часть вашего долгого пути вместе с вами.

Я посвящаю эту книгу памяти моей матери Светланы и всем, кто гоним, всем, кто лишен крова, всем, кто ищет убежища. Всем, кто странствует.

Введение

Неожиданная встреча

У австрийского писателя Леопольда фон Захер-Мазоха, автора культовой «Венеры в мехах», есть крохотный романтический рассказ «Странник» (1870)¹, который должен был стать прологом к его так никогда и не законченному собранию новелл «Наследие Каина». Сюжет «Странника» трудно назвать новаторским. Протагонист, образованный австрийский немец, в котором угадывается автор, путешествует по галицкой окраине Габсбургской империи. В дороге он встречает путника-славянина, который оказывается последователем der seltsamen Sekte² странников. Попутчик открывает герою учение своей секты, предполагающее полное отречение от собственности, семьи и родины. И если в начале разговора в ответ на эту декларацию веры герой удивляется «Странно!», то, расставшись с попутчиком, он долго размышляет о действительной бренности земных благ. Ниже я, конечно, совсем не собираюсь предаваться этим эскапистским размышлениям вслед за Захер-Мазохом, вероятно никогда не встречавшим настоящих странников. Этот короткий эпиграф нужен мне, чтобы зафиксировать возглас удивления. «Странно!» Действительно, что может быть страннее, чем бежать от жизни? Особенно в момент, когда окружающий мир меняется с небывалой скоростью.

События, о которых пойдет речь в этой книге, разворачивались преимущественно в первой трети XX века, во время небывалых для Северной Евразии³ политических и социальных потрясений и трансформаций. Представители самых разных национальных, социальных и религиозных сообществ, составлявших сложный и многообразный ландшафт огромного региона, оказались перед необходимостью перепридумывать себя и свое место в окружающих их пространствах предзакатной Российской империи и формирующегося Советского государства. Герои этой книги, старообрядцы-странники, или истинно православные християне странствующие, как они называли себя сами, или бегуны, как называли их недоброжелатели, не стали исключением.

Странники верили, что в условиях конца света и царства антихриста, ставших следствием канонических реформ патриарха Никона и социальных реформ Петра I, у истинно верующего остается только один путь: бежать и скрываться. И в первую очередь от главного воплощения антихриста – государства. Дабы сохранить свою душу, истинно православный християнин не должен попадать в статистические административные сети, платить налоги и пошлины, обзаводиться собственностью и вступать в брак. По крайней мере, все это явствует из рукописей самих странников. Они хотели, чтобы такими их видел мир. И если верить им на слово, то кажется, что речь действительно идет об убежденных эскапистах, существующих в подполье в вечном ожидании апокалиптической развязки.

Впрочем, эти последователи, пожалуй, самого пессимистичного и радикального вероучения среди и без того апокалиптически настроенных последователей многообразной Старой веры не остались на обочине истории. Напротив, они энергично участвовали в позднеимперском расцвете низового капитализма, были пионерами раннесоветской сельхозкооперации, а некоторые даже находили для себя место в репрессивной машине сталинского террора. Вопрос, на которой я ищу ответ в этой книге, наивен и основывается на этом самом парадоксе. Как вышло, что мои герои, убежденные и радикальные мироотреченцы, не растерялись в вихре внешних для них трансформаций первой трети XX века, а, наоборот, стали их интегральной частью?

Странники плохо вписывались в модерные политические имперские и советские проекты. До самой Октябрьской революции странники будут находиться на полулегальном положении. Даже в условиях национализирующейся поздней Российской империи, когда этническая идентичность подданных становилась важнее религиозной, странники все еще мыслились акторами национализации – публицистами, чиновниками, политическими деятелями разных ориентаций – как русские «с натяжкой», которых нужно просвещать, исправлять и избавлять от мрачных религиозных предрассудков, мешающих им встать на одну ступень с «правильными» православными русскими. Да и сами странники не питали к имперским властям и публичным политикам симпатий и до определенного времени не стремились к улучшению своего пугающего образа. Большевики, за исключением горстки энтузиастов, о которых пойдет речь ниже, не сильно заботились о том, какое место в новом государстве займут старообрядцы вообще, не говоря уже о малочисленных и ускользающих от статистической оптики странниках. В случаях же, когда пути советских властей разных уровней и странников пересекались, последние чаще всего испытывали на себе враждебность первых, видевших в них религиозных фанатиков, кулаков и спекулянтов.

Тем не менее именно в первой трети XX века, прокладывая свой путь между собственным мироотречением, брезгливой неприязнью со стороны старого режима и холодной враждебностью со стороны нового, странники откроются внешнему миру. И это открытие запустит цепь событий и процессов, которые изменят их сообщество навсегда.

В этой книге три главных героя. Это странники трех разных поколений, рожденные в 1850‑х, 1870‑х и 1890‑х, пик религиозной и светской деятельности каждого из которых пришелся именно на этот период. Однако эта книга – не компиляция биографий последователей малоизвестного религиозного движения. В гораздо большей степени ниже пойдет речь о российской современности, или модерности (modernity), и низовом опыте соприкосновения с ней. Разумеется, и морфология этого феномена, и легитимность применения этого термина к российскому историческому опыту – предмет научных дебатов⁴. Моя работа – вклад в эту дискуссию. Впрочем, моя цель совсем не в том, чтобы дать окончательный ответ на вопрос, состоялась российская имперская и советская модерность или нет. Даже на примере истории моих героев видно, что эта модерность может иметь тысячу лиц и вариаций и быть одновременно вездесущей и неуловимой. Но ниже я даю голос тем, кто соприкасался с модерными политическими и социальными процессами, тем, кто пользовался открывавшимися благодаря им возможностями, менялся сам и менял мир вокруг себя⁵.

Согласно существующим историографическим конвенциям, модернизация с ее этнонациональными и классовыми языками политической мобилизации и массовой публичной политикой отодвинула традиционные религиозные солидарности и идентичности на второй план. Ниже я показываю, что это лишь одна из возможных траекторий. Российская модерность говорила не только языками нации и класса, но и языком богословских дебатов, проповедей и апокалиптических трактатов⁶. Более того, как демонстрируется далее, опыт вовлечения маргинальной группы в процессы политических и социальных трансформаций первой трети XX века может быть таким же нормальным, как и у миллионов их современников. В свою очередь, этот опыт становится одним из вариантов в многообразии «нормального» позднеимперского и раннесоветского индивидуального и коллективного опыта модерности. Следовательно, можно сделать вывод, что процессы, связанные с модернизацией и модерностью, оказали огромное влияние даже на тех, кто (по крайней мере, риторически) выбрал разрыв с внешним миром в качестве основы своей онтологии. Иными словами, если даже⁷ странники были вовлечены в масштабные социальные преобразования и адаптировались к ним, то можно ли представить, что кто-то остался в стороне от этих процессов?⁸

Еретики, революционеры, духовные искатели

Странники появились на карте российского православия в конце XVIII века, но почти 70 лет оказывались неуловимы для тех, кто мог бы описать их извне. Только в 1850 году произошло их своеобразное «открытие», когда высшие имперские чиновники почти случайно узнали об их существовании (см. главу 1). С этого момента они стали привлекательным объектом для изучения расколоведов, этнографов, историков и, конечно, работников следственных органов. Как только схлынула первая волна криминальных исследований⁹ по следам «открытия», за дело взялись синодальные богословы и религиоведы. Они оставили достаточное количество работ о странниках, фокусируясь, впрочем, в основном на аморальности их быта и ущербности их богословских построений¹⁰.

Вскоре им на смену, а некоторые и параллельно с ними, пришли исследователи, давшие начало одной из самых влиятельных традиций изучения не только странников, но и религиозных диссидентов в целом. Этот подход, который условно можно назвать традицией политизации религиозного инакомыслия, объединил и лоялистски¹¹, и «демократически» настроенных авторов¹² (народников, ранних марксистов и большевиков). Исследователи странников из обоих лагерей видели в их духовных исканиях зашифрованный социальный или политический протест, естественно, в зависимости от собственных взглядов пугая читателя народными революционерами или солидаризируясь с ними.

Расколовед и человек, включенный сразу в множество оппозиционных имперскому режиму политических проектов (от народничества до сибирского областничества), Афанасий Щапов стал, пожалуй, центральной фигурой этой историографической традиции. Щапов за век до классической работы Джеймса Скотта обратился к угрюмому богословию странников как своего рода «оружию слабых»¹³ угнетенных крестьян, не обладавших иными онтологическими инструментами канализации собственного протеста¹⁴. Наработки Щапова с поправкой на собственные политические взгляды в дальнейшем развили народник Иосиф Каблиц (под псевдонимом Юзов)¹⁵ и большевик Владимир Бонч-Бруевич¹⁶. Впрочем, следует сказать, что уже в то время в среде «демократических» исследователей возникала критика такой романтизации религиозности странников как квазиполитического протеста¹⁷. И народник Иван Харламов, и марксист Георгий Плеханов указывали на несовместимость религиозного утопизма странников и светских политических идеологий. Кроме того, в противовес такому политизированному взгляду на странников в начале XX века вышел труд синодального автора Ивана Пятницкого, одна из наиболее подробных и обстоятельных работ, посвященная преимущественно религиозной природе феномена странников и мгновенно ставшая историографической классикой¹⁸.

Советские историки мало интересовались странниками, а если и писали о них, то в целом следовали протоптанной тропой: переводили с языка религиозных исканий на язык социального протеста. Впрочем, от предшественников их отличало отсутствие всякого стремления разглядеть в религиозных диссидентах потенциальных «попутчиков»¹⁹. На этом фоне безусловно выделяются работы, пожалуй, важнейшей фигуры в историографии странничества, позднесоветского и постсоветского историка и археографа Александра Мальцева. Работы Мальцева, основанные на текстах самих странников, вернули им голос и позволили проблематизировать экзотизирующий взгляд на них как на социально-политическое движение, по своему невежеству заговорившее на языке богословия²⁰.

При всей важности перечисленных выше исследований они почти не касались странников XX века, хотя именно его первая треть принесла с собой перемены, радикально изменившие жизнь моих героев. Впрочем, в последние десятилетия историки все же изучали деятельность странников этого периода. Ирина Пярт обращалась к трудам одного из героев этой книги Максима Залесского (см. главу 4), чтобы показать, как страннический и большевистский милленаризмы переплелись в его мировоззрении и сделали возможным его сотрудничество с органами советской госбезопасности²¹. Елена Дутчак изучала сибирских таежных странников и трансформацию их верований и социальной структуры под влиянием внешних исторических процессов, а также их адаптационные ресурсы, которые позволили верующим сохранить изолированный образ жизни до наших дней²². Сергей Петров сосредоточился на случаях конструктивного взаимодействия странников с молодой советской властью в начале 1920‑х годов²³. Данила Расков в работе по экономической истории позднеимперского старообрядчества обратился к истории хозяйственной деятельности странников, чтобы доказать влиятельную историографическую концепцию особой хозяйственной этики старообрядцев²⁴.

В центре внимания вышеупомянутых авторов были проблемы взаимодействия и интеграции в модернизирующееся общество носителей радикально эсхатологического мировоззрения, милленариев-архаиков, сама попытка которых контактировать с современным миром должна удивлять историка. Несомненно, на идеологическом уровне взгляды странников, декларируемые в их богословских трудах, действительно были радикально эскапистскими. Однако ниже я в большей степени рассматриваю практики взаимодействия странников с окружающим миром, широчайший репертуар которых нельзя объяснить, просто приняв за данность, что странники были религиозными радикалами. Мое видение этих процессов заключается в том, что мои герои были радикалами постольку, поскольку их радикализм не противоречил прагматике их включения в более широкие процессы.

Перед дорогой

Гребцы русской ладьи

Кого мы представляем, когда мы говорим о старообрядцах? Какой образ возникает у нас в голове? Образ самоотверженных хранителей древнерусского православия? Соли Русской земли? «Могучих гребцов русской ладьи»²⁵, упрямо пашущих землю в Сибири, Орегоне²⁶, Бразилии²⁷ или Уругвае²⁸? Или, напротив, мы представляем мрачных таежных отшельников, проклявших мир и бежавших от него в лесные дебри? Архаичных мистиков, готовых сжечься живьем, лишь бы не идти на компромисс по нескольким третьестепенным богословским вопросам? Ниже я показываю, что за пределами этих экзотизирующих полюсов существует целый мир старообрядчества, который населяют люди, чьи судьбы совсем не похожи на эти экстремальные траектории.

Один из центральных сюжетов этой книги – экономическая деятельность странников, которая оказала огромное влияние на все их сообщество. Впрочем, едва упомянутые в одном предложении «экономическая деятельность» и «старообрядцы» мгновенно вызывают в голове читателя образ позднеимперского старообрядца-воротилы, в который вплетаются знакомые веберианские коннотации²⁹. Нет сомнений, что экономическая деятельность старообрядцев могла иметь свои отличительные черты, сумма которых легко укладывается в общий зарифмованный с классической работой Макса Вебера сюжет «Старообрядческая этика и дух капитализма»³⁰. Однако, вынося за скобки романтический взгляд на этот самый сюжет как возможность альтернативной российской модернизации «с христианским лицом»³¹ или «на основе традиционных православных ценностей»³², необходимо подчеркнуть, что любые попытки сказать что-то о старообрядцах и их экономической деятельности в целом таят в себе опасность их эссенциализации. Старообрядчество – это аналитическая категория, а не вещь в мире, а сами старообрядцы никогда не составляли единого сообщества не только догматически, но и социально. Следовательно, любые обобщения, базирующиеся на опыте тонкого слоя успешных старообрядческих купцов и промышленников в море многообразной и преимущественно крестьянской Старой веры, требуют уточнения.

То же справедливо и для попыток обратной экзотизации старообрядческого опыта, то есть попыток увидеть в старообрядцах мрачных архаиков, чьи взгляды несовместимы с жизнью в современном мире. В таком прочтении их мировоззрение оказывается слишком эсхатологичным, пессимистичным, традиционалистским или инертным. Некоторые исследователи и вовсе экстраполировали этот видимый архаизм на русскую «традиционную» культуру в целом и видели в нем основное препятствие на пути российской модернизации «снизу»³³. Впрочем, если упорный традиционализм старообрядцев уже давно поставлен историками под вопрос³⁴, а мрачный эсхатологизм, как будет показано ниже, может быть очень гибким и компромиссным, то о старообрядческом архаизме нужно сказать несколько дополнительных слов.

С 1960‑х годов советские археографы из Новосибирска, Ленинграда, Свердловска и Москвы во время экспедиций в места отдаленного проживания старообрядцев смогли собрать множество материалов и документов, ставших основными источниками для изучения Старой веры³⁵. Работы Николая Покровского, Натальи Зольниковой, Александра Мальцева, Николая Бубнова и многих других, писавших свои труды на основе этих источников, стали прорывными для позднесоветской науки и по сей день являются ключевыми в историографии старообрядчества. Работая почти исключительно³⁶ со старообрядческими источниками и памятниками старообрядческой книжности, авторы этой археографической традиции в своих трудах делали совершенно справедливый вывод. Они имеют дело с архаичными сообществами, законсервировавшими свой образ жизни столетия назад, что позволяло некоторым из коллег в своих трудах, посвященных истории старообрядцев XX века, даже использовать медиевистские аналитические рамки³⁷.

Я благодарен коллегам за то, что они не только собрали бесценные документы по истории старообрядчества, часть из которых использована и в этой книге, но и за их вклад в историографию, с которой нахожусь в диалоге. Однако ниже я предлагаю пойти дальше и попробовать взглянуть на старообрядцев не как на остров, отделенный от мира³⁸, а как на его интегральную часть. Здесь я следую за Дугласом Роджерсом, в своем исследовании старообрядцев Верхней Камы призывавшим перестать видеть в старообрядцах полюс, противоположный современности, государству или власти³⁹.

Следуя к этой цели, я использую не только источники, вышедшие из-под пера самих старообрядцев, но и документальные свидетельства их взаимодействия с внешним миром, в которых мои герои предстают совсем не архаиками-традиционалистами, а рациональными и хладнокровными индивидами, готовыми в случае необходимости играть по правилам «испорченного» мира⁴⁰. Иными словами, ниже я сталкиваю богословские и светские рукописи⁴¹ моих героев с документами имперской и советской бюрократий⁴², уголовными делами против странников в предзакатной империи и межвоенном СССР⁴³, а также с материалами прессы и воспоминаниями современников. Это столкновение, как мне кажется, позволяет дать объемную картину мира, в котором жили и действовали мои герои и в котором их судьбы сложились именно так, как они сложились.

Следующий аргумент может показаться кому-то самоочевидным, но в контексте моего диалога с предшественниками я должен его сделать. Независимо от радикальности религиозной доктрины, которой придерживаются люди, живущие в XX веке, они не могут обладать мировоззрением своих единоверцев XVII века. При всем уважении к представителям новосибирской и других позднесоветских и постсоветских школ изучения старообрядчества, я бы назвал свой подход «постновосибирским». Я считаю, что догматические и социальные трансформации моих героев больше говорят об огне современной им реальности, которым они согревались, чем о дониконианском прошлом, духовные угли которого они поддерживали.

Мои герои не владели гигантскими текстильными фабриками, не ездили в Париж за картинами Матисса и молодого Пикассо, как старообрядческие капиталисты Морозовы и Рябушинские, но и не бежали в тайгу от технологий и других признаков нового времени, как старообрядцы Лыковы. Они прагматично использовали возможности, которые открывал для них модернизирующийся мир, и менялись вместе с ним. Эта книга – попытка проложить путь между упомянутыми экзотизирующими нарративами, кочующими из академической литературы в медиа и обратно. Я считаю, что трудный путь деэкзотизации старообрядчества заводит ученого дальше узкой историографии Старой веры. События, процессы и явления, анализируемые ниже, в такой же степени часть истории старообрядчества, как и часть истории провинциальных русских, которым выпало жить в поздней Российской империи и раннем СССР⁴⁴.

От мира сего

Александр Солженицын однажды написал, что «в России староверческой она [Октябрьская, или „ленинская“, в терминологии Солженицына, революция. – И. К.] была бы невозможна»⁴⁵. В этой книге я предлагаю прямо противоположный взгляд. Мой аргумент заключается в том, что три революции вместе с позднеимперской модернизацией, советскими социальными экспериментами и сталинскими репрессиями произошли именно в «России староверческой». Точно так же, как они произошли в России никонианской, мусульманской, буддистской или иудейской. Более того, мои герои были важной частью этих процессов.

XIX и начало XX века стали временем кристаллизации евроцентричного взгляда на религиозность как на нечто отделенное от модернизирующихся сфер социальной жизни. Религия должна была быть сначала изобретена как нечто отдельное от уважаемых публичных сфер политики, экономики или культуры⁴⁶, а затем по-вебериански стыдливо спрятана в чулан частной жизни⁴⁷. К счастью, исследования последних десятилетий показывают, что эта секуляристская сегрегация – лишь один из возможных сценариев. Авторы, работающие в самых разных жанрах, представили множество примеров того, как под давлением технологий, развития массового общества и модерной политической мобилизации религиозная жизнь не замыкается в частной сфере. Напротив, религиозные практики, догматика, этика и сам образ жизни верующих адаптируются, участвуя в рождении сложных гибридных идентичностей, пространств и процессов⁴⁸.

Разумеется, эти процессы переплетения и гибридизации не обошли стороной и российскую историю. По-прежнему актуальна классическая работа Грегори Фриза, который на примере активной социальной деятельности православных священников опроверг представление о лишенной политической агентности синодальной церкви и самом православии как о духовном мироощущении, заведомо абстрагированном от мирских забот⁴⁹. Стоит упомянуть и монографию об отце Иоанне Кронштадтском, написанную Надеждой Киценко, которая показала, как религиозные учения способны впитывать элементы современных дискурсов и адаптироваться к существованию в быстро меняющемся мире⁵⁰. Вера Шевцова показала, как православная церковь в широком смысле (как сообщество мирян и духовенства) также успешно приспосабливалась к вызовам нового времени⁵¹. Лори Манчестер продемонстрировала этическую связь поколений между православным духовенством и революционной интеллигенцией XIX века⁵². Дэниел Скарборо показал, как энергично православные священнослужители включались в социальную работу и политическую деятельность на фоне распадающейся Российской империи⁵³. Кроме того, редакторы и составители одного из последних номеров журнала Ab Imperio привлекли внимание к взаимосвязанным процессам религиозной и национальной мобилизации преимущественно на периферии Российской империи⁵⁴.

Конечно, странники стояли особняком в ряду никонианских (и не только) активистов, миссионеров и проповедников, инкорпорированных в городские общества. Однако именно эта особенность и позволяет расширить границы такого взгляда на место религиозности в модернизирующемся мире. И тем интереснее выяснить, какое место в этих процессах занимали представители низших слоев общества, отрезанные от средств производства публичных дискурсов.

Догоняя бегунов

Как уже сказано, в этой книге лишь три основных героя. Каждый из них пришел бы в ужас, узнав, что его биографию будет писать светский историк. Более того, каждый из моих героев приложил немало усилий, чтобы запутать такого потенциального историка. Примечательно, что неизвестен точный год рождения ни одного из них. В довершение, как справедливо заметили коллеги, писать биографию человека, выбравшего целью жизни избегать попадания в статистику, – задача, во многом обреченная на провал⁵⁵. Однако я не стремлюсь написать биографии своих героев. В гораздо большей степени меня интересуют их биографические траектории.

В рамках этой книги биографическая траектория представляет собой воображаемый график, соединяющий точки в системе координат, где осями являются хронология и степень вовлеченности конкретного странника в процессы и области за пределами страннических сообществ. Во-первых, анализ таких траекторий позволяет оценить, насколько трансформировались представления странников о допустимой степени вовлеченности во внешние процессы и пространства. Во-вторых, нахождение того или иного странника в определенной точке воображаемого графика говорит об особенностях социальной реальности, в которой он мог занять ту или иную позицию в окружающем мире. Иными словами, полностью реконструировать биографию конкретного странника невозможно. Однако можно утверждать, что в 1910 году этот странник был крестьянином деревни Волоски (Олонецкая губерния), в 1926 году – духовным лидером, а в 1931 году – сотрудником ОГПУ. Основываясь на этих данных, можно говорить о том, какие социальные ниши могли быть доступны тому или иному человеку в конкретный момент времени и в конкретной географической локации.

Однако можно ли делать какие-либо широкие выводы на основании трех биографических траекторий? Этот вопрос логичен. Проблема обобщения результатов конкретного исследования и соотношение между частностями и универсальностью в смысле исторического знания – все еще предмет оживленных дискуссий среди теоретиков микро- и социальной истории⁵⁶ и ее критиков⁵⁷. Ниже, следуя за микроисториками, вечно отбивающимися от критиков, принуждающих их лавировать между Сциллой примера и Харибдой анекдота⁵⁸, я использую подход «нормального исключения».

Мои герои одновременно обычны и исключительны. С одной стороны, за их спинами стоят сотни единоверцев, переживших похожие опыты, мужчины и женщины, странники и не странники, крестьяне и горожане. С другой – опыт каждого из них по-своему уникален (как и опыт любого человека). В случае моих героев уникальность обусловлена хотя бы тем, что каждый из них в разное время занимал высокие позиции в страннической иерархии. Это пересечение между обычностью и уникальностью я и буду понимать в контексте «нормального исключения», как делают это мои коллеги – микроисторики. «Нормальное исключение» позволяет подсветить исключение как из один из вариантов социальной нормы⁵⁹ и сказать нечто о нестандартных социальных отношениях, которые могут оказать неожиданное влияние на более широкий исторический контекст⁶⁰. И наконец, «нормальное исключение», отчасти понимаемое как пограничное или полноценное состояние маргинальности⁶¹, позволяет проблематизировать подвижные и едва ли уловимые границы самой условной социальной нормы.

Разумеется, в этой теоретической части нельзя не упомянуть и классические микроисторические работы⁶², и труды коллег, которые также стремились построить биографические мосты между эпохами и периодами российской истории⁶³. Впрочем, в отличие от объектов исследований последних – писателей, революционеров и деятелей культуры, – странники принадлежали к совсем другому социальному пространству. Они родились в провинциальных русских крестьянских семьях и рано стали частью полулегального религиозного сообщества. Они не были частью политической публичной сферы, не имели систематического светского образования, и, хотя были грамотны, их версия грамотности (функциональная, то есть литургическая и богословская) отчасти помогала, но нередко и становилась для них препятствием в отношениях с окружающим миром. Однако я полагаю, что именно опыт странников может служить примером позднеимперского и раннесоветского опыта их современников со схожими классовыми позициями, принадлежавших к низшим социальным слоям.

Современность из подполья

Историки старообрядчества XX века склонны рассматривать 1917 год как своеобразную границу, разделившую старообрядческий исторический опыт на два неравных фрагмента. В качестве первого обычно принято рассматривать период с 1905 по 1917 год, изображаемый как золотой век старообрядчества⁶⁴. Концепция золотого века подразумевает небывалый расцвет религиозной, культурной и экономической жизни старообрядчества, последовавший за изданием Указа «Об укреплении начал веротерпимости» (1905), который фактически устранил последние препятствия на пути к полной интеграции старообрядцев. В этой логике Октябрьская революция и последующий советский период, принесшие закат старообрядческого капитализма и новый виток репрессий, рисуются в апокалиптических тонах. Характерно, что попытки преодолеть этот «разрыв 1917» делаются в основном в работах, фокусирующихся на длинных хронологиях⁶⁵.

Я также стремлюсь показать, что «разрыв 1917» может быть преодолен и его преодоление несет в себе продуктивный потенциал. Хотя мои герои начали экономическую деятельность до революции, настоящий золотой век они пережили уже после 1917 года, легализовавшись и окончательно интегрировавшись в окружающие социальные пространства. Кроме того, мой фокус на преемственности социальных практик странников также позволяет навести арку между позднеимперским периодом и раннесоветским, поскольку следует примеру коллег, релятивизирующих похожий разрыв в своих исследованиях⁶⁶. Однако я предлагаю взглянуть на эту преемственность не с точки зрения публичных политических акторов и производителей дискурса, а с точки зрения тех, кто оказался под их модернистскими объективирующими взглядами и попытался к ним приспособиться, а иногда и повлиять на них.

Большую часть своей истории странники были отрезаны от возможности повлиять на дискурсы о себе, создаваемые извне. То, что писали о них этнографы, публицисты, расколоведы, чиновники, и то, что странники писали о себе сами, – два эпистемологических поля, которые очень редко пересекались. Отчасти это роднит моих героев с протагонистами работы Ильи Герасимова – представителями низших социальных слоев позднеимперских мегаполисов⁶⁷. У зажатых в тиски гегемонных дискурсов этничности жителей Одессы, Казани и Вильно Герасимова, подобно тургеневскому Герасиму⁶⁸ или героине хрестоматийной работы Гаятри Чакраворти Спивак⁶⁹, оставался только один доступный язык – язык собственного тела. И если героиня Спивак воспользовалась им, чтобы совершить самоубийство, то герои Герасимова говорили на нем, в основном совершая преступления.

Мне близка идея прочтения незначительных фактов повседневной жизни как языка сложной, но органичной социальной реальности. В этом подходе я стараюсь следовать за коллегами. Однако странники мало походили на немого Герасима. Они говорили без умолку и писали без устали. Собственно, эта книга – попытка расслышать в их часто полифоничном богословском и светском языке следы актуальной для них социальной реальности и их взгляда на то, как эта реальность радикально менялась у них под ногами⁷⁰. Делая это, я пытаюсь взглянуть на российскую модерность «снизу». И странники с их социальным происхождением и, в отличие от многих их современников, неистребимой склонностью фиксировать свой опыт в письменной форме подходят для этой задачи как нельзя лучше.

Другие православные, другие русские

Эта книга о людях, которые называли себя православными християнами и говорили на русском языке. При этом, очевидно, с точки зрения богословски нормативного восточного христианства они существовали вне его канонической системы координат. Впрочем, я не занимаюсь вопросами богословского пуризма, и моя задача состоит совсем не в том, чтобы определить, кто настоящий православный христианин, а кто еретик. Я смотрю на своих героев как на часть мультиправославного ландшафта Российской империи, в котором наряду с господствующей синодальной церковью существует еще несколько религиозных (старообрядческих и не только) традиций, декларирующих собственную православность. Однако, чтобы избежать путаницы, в случае странников я все же полагаюсь на их язык самоописания. То есть там, где это необходимо, и если не указано иное, я буду называть странников православными, а представителей Российской православной церкви⁷¹ – никонианами или (до 1918 года) синодальными православными.

Этнический состав странников, за исключением крошечных сообществ их единоверцев коми-зырян⁷², был почти полностью однородным. Они были великороссами, среди фамилий и биографий которых невозможно найти даже следы украинского или беларусского происхождения. И хотя странники в основном оставались холодны к разного рода модерным национализмам, я убежден, что они видели себя русскими. Более того, будучи, по их мнению, носителями неиспорченного дониконианского православия, в каком-то смысле они считали себя «улучшенными» русскими. Но, как и в случае с их религиозностью, они с трудом вписывались как в имперские, так и в советские внешние модерные представления о том, что представляет собой русскость.

Александр Эткинд⁷³, описывая отношения позднеимперских и раннесоветских интеллектуалов и сектантов (в широком смысле), применял к этим отношениям классическое постколониальное разделение на гегемона и субалтерна. Говоря о «зловещей тишине русского религиозного подполья»⁷⁴, он приходил к вполне обоснованному для такого взгляда выводу, что за сектантов, воплощение безмолвного русского народа, говорили все, кто обладал властью производить знание о них. То есть все, кроме них самих⁷⁵. Однако, во-первых, как будет показано ниже, русское религиозное подполье не только не было молчаливым или зловещим, во многих смыслах оно даже не было подпольным⁷⁶. Во-вторых, и это, кажется, даже более важно, далее будет показано, что сама «ненормативная» русскость моих протагонистов так или иначе вносила коррективы в изменчивые и зыбкие представления о том, кто такие русские и как устроены имперские конфессиональные и национальные таксономии⁷⁷. И, в-третьих, рассматривая своих героев не как изолированных сектантов, а как часть социальных пространств, в которых они жили, я проблематизирую саму русскость, показывая ее как нечто гетерогенное, подвижное и неустойчивое.

Тропинки и перекрестки

Эта книга устроена хронологически, но ее главы ризоматически разбегаются, переплетаясь и пересекаясь, как и подобает сельским тропам, городским улицам и дорогам, по которым перемещались мои герои. Однако, чтобы начать это путешествие, необходимо найти его отправную точку. Так, глава 1 посвящена реконструкции исторического контекста рассматриваемых событий. Первый блок главы посвящен позиционированию странников в системе координат Старой веры и восточного христианства в целом. Второй раздел посвящен обзору истории движения странников от его истоков в конце XVIII до начала XX века. В обзоре показывается, как менялась идеология странников, с какими вызовами сталкивалась группа и как эти люди справлялись с трудностями; анализируются важные аспекты доктрины странников. Третий раздел посвящен истории внешнего восприятия странников с момента их «открытия» в 1850 году до начала XX века. В нем анализируются полулегальный статус странников, эволюция дискуссий об их юридическом статусе, а также внешние дискурсы о странниках: синодальный, академический и общественный. Кроме того, подробно описывается и анализируется фактический образ жизни странников, который существенно отличался от их декларируемого подпольного существования.

Глава 2 посвящена истории экономической деятельности и адаптации странников к политическим и социальным трансформациям, произошедшим в первой трети XX века. Анализируется динамика масштабного вовлечения странников в процессы модернизации в Российской империи и раннем Советском государстве, а также выработка новых стратегий взаимодействия с окружающим миром и меняющимися политическими режимами. В качестве объекта анализа используется биографическая траектория выдающегося страннического богослова и наставника XX века Александра Васильевича (Рябинина) (185?–1938).

Рябинин родился в 1850‑х годах на Урале, где и был крещен как странник, что, однако, не помешало ему несколько лет работать лавочником в Невьянске. В 1880 году Александр Васильевич был обвинен в ритуальном убийстве и приговорен к каторге, однако во время следования к месту заключения бежал и присоединился к ярославским странникам. Здесь он сделал значительную духовную карьеру и к 1910 году стал лидером всего сообщества странников. Рябинин стал инициатором и энтузиастом интеграции странников во внешние для общины пространства. Под его руководством в Данилове (Ярославская губерния) странники освоили капиталистическое производство (запустили паровую мельницу), основали религиозную школу и пытались влиять на общественное мнение о себе, издавая книги и публикуя статьи для широких слоев населения. После 1917 года даниловская община под руководством Рябинина продолжала экономическую и духовную деятельность, несмотря на непростые отношения с местными советскими властями. Однако к концу 1920‑х годов, вопреки их чаяниям, интеграция была остановлена. Коллективизация и радикализация советской религиозной политики положили конец 20-летней истории открытого существования странников. Более того, впервые (по крайней мере, с 1850‑х годов) вытесненные из советского пространства странники оказались в фактическом, а не декларативном подполье и были вынуждены продолжать духовную деятельность в постоянном страхе быть арестованными. Сам Рябинин после ликвидации своего даниловского проекта и недолгого заключения перебрался в Казань, где и умер в подполье в конце 1930‑х годов.

Глава 3 посвящена биографии младшего сподвижника Рябинина, Христофора Ивановича (Зырянова) (187?–1937), и демонстрирует последствия столкновения странников с различными проявлениями российской и советской модернизации. Зырянов, родившийся в пермской деревне и присоединившийся к странникам в возрасте 25 лет, стал одним из главных проповедников и апологетов идей Рябинина. После 1917 года он участвовал в создании еще одного трудового кооператива странников, активно общался с советскими чиновниками и в решении своих повседневных проблем доходил до заместителя наркома юстиции СССР. Однако после того, как странники ушли в подполье, его взгляды на окружающий советский мир кардинально изменились.

В начале 1930‑х годов в районе деревни Мурашки Вятского района Нижегородской области (северная часть современной Кировской области) около шестидесяти странников приняли добровольную смерть, не желая больше жить в «испорченном антихристом» мире. Инициатором волны отравлений, утоплений и самосожжений стал Христофор Иванович, который был арестован в 1936 году и через год приговорен к смерти.

Цель этой главы – проследить историческую траекторию группы людей, конечной точкой которой стало групповое самоубийство. Как демонстрируется в этой главе, вятские странники не были ни убежденными изоляционистами, ни бескомпромиссными диссидентами в отношениях с советской властью. Эта мрачная история стала возможной не потому, что вятские странники были радикальными подпольщиками, решившимися на такой шаг в ожидании Судного дня. Напротив, вятские странники решились на эту отчаянную меру потому, что после нескольких десятилетий интенсивной и открытой экономической деятельности они, будучи выдавленными в подполье сталинской социальной и религиозной политикой, оказались не в состоянии поддерживать этот беспрецедентный для них режим существования.

Поскольку практически все покончившие с собой были женщинами, описание вятских событий неразрывно связано с анализом гендерного аспекта доктрины и практик странников, которому посвящена часть этой главы.

В главе 4 рассматривается биографическая траектория противника Рябинина – Максима Залесского. Максим Иванович родился в обычной православной семье и в 16 лет стал странником. В тот момент, когда Рябинин и его единомышленники занялись экономической деятельностью, Залесский перешел на сторону противников Александра Васильевича. Живя полулегально среди странников, считавших неприемлемой капиталистическую деятельность своих единоверцев, в течение последующих 20 лет, Залесский даже сделал значительную духовную карьеру. Однако в 1931 году, когда община странников была вынуждена уйти в подполье, Залесский сам открылся внешнему миру и стал агентом ОГПУ. В последующие годы Залесский занимался религиоведческой экспертизой для архангельских силовых структур и делал гражданскую карьеру, странным образом оставаясь частью сообщества странников. В этой главе рассматриваются причины, по которым Залесский выбрал именно этот момент для открытия миру, и условия сталинского режима (одновременно пластичного и ригидного), которые сделали этот выбор возможным.

Следуя этими тропинками и пытаясь догнать моих героев, я, конечно, не рассчитываю дать исчерпывающую картину их мировоззрения или практик, а вместе с тем и той реальности, в которой они существовали. На это не хватило страниц ни в одной книге или монографии. Многие несомненно важные темы, такие как книжная и рукописная традиции странников и старообрядцев в целом, наследующая средневековым образцам славянской книжности, их материальная культура и многие богословские аспекты их меняющейся доктрины, которые я волюнтаристски и, допускаю, напрасно мог счесть второстепенными, останутся вне фокуса моего внимания. И все же я предлагаю взглянуть на сюжеты, которые анализирую в этой книге в первую очередь, не как на нечто глубоко укорененное и застывшее в глубинах российской истории, а как на вечный побег, вечный поиск себя и своего места в мире, вечное поле меняющихся возможностей. То, что ждет нас ниже, – не история der seltsamen Sekte, а долгое путешествие рука об руку с энергичными и деятельными людьми, не отчужденными от мира, в котором они жили.

Глава 1
Странники в мире антихриста

Православные среди православных

Истинно православных християн царизм гонит и ссылает на поселения и в тюрьмы сажает и не дает нам полную свободу исповедания. И не дал нам называться истинно православными християнами, а налагал на нас разные наименования раскольника, отщепенца, сектанта и старообрядца, именования которых мы не принимаем. И за это единственное мы должны скрываться⁷⁸.

Так говорится в своеобразной декларации веры странников, рукописи, датированной первой половиной XX века. Действительно, вышеуказанные наименования были неприемлемы для странников на протяжении практически всей истории сообщества. Странники могли называть себя истинно православными християнами странствующими или скрывающимися, но едва ли многие из них назвали себя старообрядцами или тем более сектантами. Так почему исследователи все же относят странников к миру Старой веры, вопреки их аутентичным декларациям? В каком случае мы вообще можем называть индивида или группу старообрядцами или православными? И наконец, есть ли в двух этих терминах неизбежное противопоставление?

Начать стоит с того, что постраскольный мир российского православия представлял собой невероятно сложный религиозный ландшафт. Структурировать его по границам никонианской церкви с одной стороны и старообрядческих общин с другой было бы непростительным упрощением. Это привело бы к тому, что масса религиозных движений, так или иначе наследующих дониконианскому православию, но не подчиненных синодальной церкви или не входящих в различные старообрядческие иерархии и сообщества (например, хлысты и скопцы), осталась бы вне подобной схемы. Вне поля зрения оказались бы и вполне конфессионализированные и иерархизированные униатские приходы на западных и юго-западных границах Российской империи. Более того, на какие мельчайшие сегменты ни был бы разделен православный ландшафт Российской империи, внутри него неизбежно возникали бы сложности в классификации индивидов и групп, идентифицирующих себя как православных, но с точки зрения синодального богословия таковыми не являющихся – например, собственно странники или идентифицирующие себя как православные, чья православность признается синодальными чиновниками, но в действительности исповедующие собственные вернакулярные религиозные и духовные учения, к примеру волжские и уральские финно-угорские народы⁷⁹.

В ситуации подобного многообразия религиозных традиций и языков самоописания справедливо было бы говорить о религиозной ситуации в Российской империи как о мультиправославном религиозном ландшафте. Такой ландшафт характеризуется присутствием некоторого количества религиозных групп, декларирующих собственную православность, на деле же отличающихся друг от друга не только в смысле идеологий и практик, но и в правовом отношении, посредством таксономической законодательной системы, дающей привилегированную позицию синодальной никонианской церкви. Как уже было сказано, в этой книге я буду отталкиваться от языка самоописания моих героев, и, надеюсь, эта методологическая ремарка позволит избежать некоторой путаницы между множеством православий, исповедуемых на территории Российской империи. Иными словами, если странники называют себя православными, в контексте этого исследования не вижу причин сомневаться в легитимности подобной идентификации.

Если вопрос с православностью странников решен через обращение к их языку самоописания, то как быть с их принадлежностью или непринадлежностью к пространству Старой веры? Как уже говорилось, старообрядчество, разумеется, в значительной степени аналитическая категория, а не что-то, что можно потрогать. Старообрядцы ни в XVII, ни в XXI веке не составляли единого сообщества ни догматически, ни социально, ни географически. И во многом причину этого многообразия стоит искать в правовом и социальном статусе самих старообрядцев.

Мир несинодального православия с самого момента раскола был в разной степени законодательно маргинализирован, что, с одной стороны, привело к многочисленным волнам преследования религиозных диссидентов, а с другой – оставляло несинодальное богословие вне государственного доктринального контроля. Иными словами, в плане догматических исканий те, кого мы называем старообрядцами, обладали более широкими возможностями, чем богословы никонианской церкви. Именно этот фактор, как кажется, обусловил то многообразие доктрин и практик, которые исследователи обычно атрибутируют как старообрядческие. При этом, как было сказано, мало что роднит старообрядцев разных направлений и традиций между собой, а иногда и внутри одной ветви. Доктринальная дистанция между старообрядцами-поповцами и староверами-беспоповцами так же велика, как социальная дистанция между московскими старообрядцами-купцами и, к примеру, их единоверцами – насельниками таежных монастырей. Хотя богословие, текстуальность и практика старообрядцев разных направлений могут существенно отличаться, все же есть нечто, что связывает эти разрозненные религиозные ветви воедино. До определенной степени такое связующее звено – их общая генеалогия.

Как известно, в 1650‑х годах в ответ на канонические и литургические реформы патриарха Никона часть православных клириков и мирян порвали с православной церковью Московского патриархата. В 1656 году поместный московский собор осудил двуперстное перстосложение и некоторые другие традиционные для московского православия обряды⁸⁰. Разрозненные индивиды и группы, посчитавшие, что получение правильного духовного опыта в пореформенной церкви более невозможно, оказались в опасном легальном положении, учитывая, что разрыв с церковью был по меркам Московии XVII века серьезным преступлением. По-настоящему эти люди оказались вне закона в 1666 году, когда Большой Московский собор православной церкви, на котором присутствовали александрийский и антиохийский патриархи, анафематствовал все «старые» религиозные обряды⁸¹. Таким образом, фактически собор признал противников никонианских реформ еретиками. Последствием этого стали массовые гонения на тех, кто придерживался старого обряда. Причем ответственность за преследование еретиков прямо ложилась на плечи гражданской власти. Однако репрессии не остановили неприятие реформ, и в 1685 году были изданы «12 статей» царевны Софьи, позволявшие применять к еретикам пытки и смертную казнь⁸². Те православные христиане, которые в дальнейшем будут именоваться «раскольниками», оказались вне закона и последовательно подвергались гонениям и преследованию следующие 30 лет.

В 1716 году «12 статей» были отменены Петром I, а для старообрядцев впервые было организовано пространство легального существования при условии уплаты двойного налога и записи в раскол. Создание условий для открытого существования раскололо формирующееся сообщество старообрядцев, и до этого не отличавшееся единством. Часть верующих воспользовалась новыми возможностями, пройдя процедуру регистрации в качестве раскольников. Другая часть, впрочем, сочла подобную регистрацию неприемлемой, не желая документально заявлять себя как раскольников, поскольку убежденно верила, что раскольники – это именно никониане, поправшие обычаи и ритуалы древней православной церкви⁸³. Несмотря на то что термины «старая вера» и «старый обряд» фигурировали уже в первых примерах антираскольной литературы⁸⁴, официальное признание термин «старообрядец» получил в царствование Екатерины II, в условиях либерализации религиозного законодательства⁸⁵. Однако для части верующих, последовательно отказывавшихся от регистрации в XVIII веке, термины «раскольник» и «старообрядец» казались равнозначными, поскольку подразумевали их собственную догматическую капитуляцию и согласие с идентификацией, навязанной «безбожными» властями.

Как уже было сказано, странники не представляли для себя возможным называться старообрядцами и с точки зрения языка самоописания называть их так было бы ошибкой. Однако здесь следует указать на определенную амбивалентность страннического подхода к работе как с термином «старообрядчество», так с самой концепцией и генеалогией постраскольного несинодального православия. Амбивалентность заключалась в том, что странники использовали как минимум два способа понимания собственной принадлежности или непринадлежности к миру Старой веры. С одной стороны, если речь шла о старообрядчестве как внешнем ярлыке или признании этого термина в качестве самоназвания как способе компромиссного взаимодействия с внешним миром, то такая идентификация оказывалась для странников неприемлемой. С другой стороны, если речь шла о старообрядчестве как о некоей генеалогической религиозной традиции, восходящей к Расколу XVII века и далее к Крещению Руси (988), то принадлежность к такой традиции была для странников не только допустимой, но и желанной.

В страннических рукописях и очерках собственной истории нет ссылок на тех религиозных деятелей, которых принято называть среди лидеров Старой веры середины XVII века. Они почти не ссылаются на протопопа Аввакума, диакона Феодора и других важных для староверов духовных фигур, первыми сделавших попытку богословски интерпретировать события Раскола и наметить пути догматического развития старообрядчества. Вместе с тем странники на протяжении истории своих идеологических исканий тратили немало усилий, чтобы доказать свою преемственность по отношению, например, к соловецким мученикам⁸⁶ и выговским старообрядческим монастырям XVII–XVIII веков⁸⁷. В сочинениях странников XVIII и XX веков⁸⁸ неоднократно предпринимались попытки доказать, что именно истинно православные християне странствующие – подлинные наследники тех, кто не предал Старую веру во времена особо жестоких гонений.

Кроме того, Раскол XVII века в исторических трудах странников все же занимал особое место. Один из исторических очерков по истории истинно православных християн странствующих, написанный для внешнего читателя в 1920 году, прямо постулировал Раскол как точку отсчета странничества:

По времени бегства и укрывательства общество [странников. – И. К.] получило свое начало с царствования Алексея Михайловича и патриаршества Никона. Оно возникло на почве протеста против вводимых п[атриархом. – И. К.] Никоном новых неправославных преданий и учений в русскую церковь и определилось в таковое во имя хранения истинной православной веры во исполнение пророчества⁸⁹.

Получается, что, хотя странники и избегали называть себя «старообрядцами», через декларацию собственной генеалогической преемственности по отношению к дораскольному православию они все же вписывали себя в пространство Старой веры. Возвращаясь к вопросу о концептуальной оппозиции между православием и старообрядчеством и аутентичном восприятии этой оппозиции странниками, я предлагаю следующее решение этой проблемы: отказаться от попыток противопоставления этих двух понятий и рассматривать странников и как православных, и как старообрядцев. Мои герои были православными, потому что называли себя так, и были старообрядцами, потому что возводили свою историю к событиям Раскола, а свои богословские построения считали преемственными по отношению к дониконианскому русскому христианству.

Церковь в бегах

Бежать и скрываться

Главный нерв страннической онтологии – эсхатологическая идея о полном разрыве с внешним (испорченным) миром и необходимости скрываться от него. Разумеется, она не является фундаментально новой ни для русской православной мысли, ни для аскетической или мистической христианской традиции в целом⁹⁰. В разной степени этот страннический эсхатологический надрыв может (или не может) восходить и к гетеродоксальным религиозным движениям русского Средневековья⁹¹, и к вполне мейнстримным православным исканиям московского раннего Нового времени⁹². В любом случае я не стремлюсь генеалогизировать этот аспект страннического вероучения так далеко, поскольку в отсутствие надежных источников любые подобные попытки выглядели бы спекулятивно⁹³. В гораздо большей степени меня интересует, что значила эта идея для самих странников, как они ее понимали и куда она их вела.

Раскол середины XVII века (вне зависимости от того, считать ли его явлением социальным⁹⁴, политическим⁹⁵ или преимущественно религиозным⁹⁶) потряс основы раннемодерного московского общества и привел к взрыву и радикализации эсхатологических ожиданий. Мысль о необходимости решительного разрыва с испорченным никонианскими реформами миром занимала старообрядческих интеллектуалов с самых событий Раскола. Однако с момента, когда старый обряд был ограниченно легализован в 1716 году, идеи эскапизма сосуществовали в старообрядческом интеллектуальном пространстве параллельно с мыслями о допустимости ограниченного конформизма⁹⁷. Контуры двух этих траекторий наметились еще в пустозерской темнице, где, несмотря на одинаково бедственное положение, Аввакум и его товарищ по несчастью диакон Феодор стали непримиримыми оппонентами по вопросу обратимости или необратимости эсхатологического процесса⁹⁸.

Обычно два этих направления мысли условно классифицируют как оптимистическое и пессимистическое: так называемые концепции чувственного антихриста и духовного. В первом (оптимистическом) случае антихрист, воцарившийся в результате никонианских реформ, представлял собой конкретную фигуру (патриарха или царя). В таком варианте эсхатологический процесс потенциально обратим в случае, скажем, поражения или смерти антихриста, а раны, нанесенные им духовному сообществу, могут быть потенциально исцелены. Как правило, такой точки зрения придерживались старообрядцы, приемлющие священство. На альтернативных позициях стояли старообрядцы, настаивавшие на том, что эсхатологический процесс линеен и необратим, священство прервано, а мир безнадежно испорчен и лишен всякой духовной благодати. Как правило, такой позиции придерживались представители различных направлений беспоповского старообрядчества⁹⁹.

Разумеется, такая дифференциация эсхатологических исканий внутри Старой веры выглядит очень упрощенной. Так, она, например, не вполне применима для анализа догматических трансформаций старообрядцев-часовенных, формально перешедших в XIX веке с пессимистической на оптимистическую позицию¹⁰⁰, но не прекративших острую полемику на эту тему до сегодняшнего дня¹⁰¹. Кроме того, герои этой книги, странники, как указывал Мальцев, и вовсе адаптировали сложную мировоззренческую систему, включавшую в себя элементы обоих эсхатологических подходов¹⁰². И, что не менее важно, ошибкой бы было считать, что принятие той или иной мировоззренческой системы прямо влияло на взаимодействие сообществ и индивидов с внешним миром. В конце концов, именно беспоповцы Выга, представители поморского согласия и приверженцы концепции духовного антихриста, первыми смогли выстроить взаимовыгодный режим взаимодействия с петровским государством в начале XVIII века¹⁰³.

Как уже было сказано, старообрядчество никогда не было единым сообществом. До начала XVIII века вообще трудно говорить о каких-либо организованных движениях среди противников никонианских реформ¹⁰⁴. Из-за невозможности единообразного решения назревших проблем (о священстве, таинствах, природе эсхатологического процесса) доктринальное пространство приверженцев Старой веры претерпело ряд серьезных разделений, не преодоленных по сей день. Однако не только богословские поиски и противоречия служили причинами старообрядческих раздоров. Во многом именно либерализация государственной политики в отношении старообрядцев становилась вызовом для того или иного сообщества. В случае странников именно попытка Екатерины II создать условия для интеграции старообрядцев путем расширения их легального пространства способствовала формированию странничества как отдельного конфессионального движения в среде старообрядцев-беспоповцев¹⁰⁵.

Зарождение странничества в относительно том виде, в каком ему следовали мои герои, относится к 1760‑м годам. Первые странники появляются в среде московских старообрядцев-филипповцев, за 30 лет до этого отколовшихся от выговских старообрядцев-поморцев (1737)¹⁰⁶. Беспоповцы-поморцы уже были достаточно радикальны по меркам последователей Старой веры, но филипповцы, печально известные как основная движущая сила волны гарей и других самоумерщвлений, распространенных среди старообрядцев в середине XVIII века¹⁰⁷, безусловно превзошли их в радикализме. Впрочем, и среди филипповцев нашлись те, для кого в 1760‑х екатерининская регистрация оказалась вполне допустимой. В ответ на готовность некоторых филипповцев зарегистрироваться небольшое количество их единоверцев выступили с проповедью не только недопустимости любой регистрации, но и невозможности какого-либо сосуществования с миром антихриста вообще¹⁰⁸.

К сожалению, у нас недостаточно информации об этих пионерах странничества. Их идеи не стали триггером формирования обособленного сообщества с четкими догматическими границами. Их богословские искания не получили письменного оформления¹⁰⁹, и вскоре, по выражению Александра Мальцева, они «покинули историческую сцену»¹¹⁰. Но перед тем как раствориться в море несинодального православия, их идеи все же подготовили почву для следующего поколения их единомышленников. Именно к этому поколению принадлежал инок Евфимий, буквально отец-основатель странничества как обособленного религиозного движения.

Точная дата рождения Евфимия, как и многие детали его биографии, включая настоящее имя, неизвестны. Согласно агиографической традиции странников, которая отчасти совпадает с данными последующих светских исследователей, Евфимий происходил из переяславских крестьян¹¹¹. Согласно Мальцеву, год его рождения – 1743 или 1744¹¹². В 1764–1765 годах будущий проповедник был призван в армию, но вскоре самовольно оставил службу. В 1767 году он присоединился к московской филипповской общине и за короткое время завоевал авторитет среди местных старообрядцев благодаря способностям в иконописи, каллиграфии и изучении Священного Писания¹¹³.

Евфимий присоединился к филипповцам в непростое для них время. Сообщество раздирали противоречия относительно возможности регистрации, допустимости самоумерщвлений и трения между московскими и поморскими (не путать с поморцами) единоверцами. И хотя в ходе долгих споров и дебатов в середине 1770‑х формально разногласия удалось разрешить, напряженность между москвичами и северянами сохранялась¹¹⁴. Именно в этот момент Евфимий отправился из Москвы в Поморье, чтобы 8 августа 1777 года принять там монашеские обеты.

Впрочем, монашеская жизнь на севере у него не сложилась. Находясь в Поморье, Евфимий неоднократно участвовал в конфликтах с местными лидерами и раз за разом признавался ими виновной стороной¹¹⁵. Покидая местных филипповцев, он даже был символически расстрижен местным наставником, сорвавшим камилавку с его головы¹¹⁶, с чем Евфимий не мог согласиться и в дальнейшем не отказывался от иноческого статуса, несколько раз пытаясь оспорить свое расстрижение¹¹⁷. По возвращении в Москву в 1778 году Евфимий и здесь не нашел понимания среди единоверцев, которых он, в свою очередь, стал обвинять в компромиссах с антихристом – принятии паспортов и даче взяток за регистрацию в качестве прихожан синодальной церкви¹¹⁸. Бесконечные конфликты и обиды привели к тому, что в 1780 году Евфимий покинул Москву и отправился в Ярославль. В 1781‑м он и вовсе демонстративно прекратил церковное общение с московскими единоверцами¹¹⁹ и поставил вопрос о необходимости перекрещивания филипповцев ввиду грехопадения их наставников¹²⁰.

Вечный побег Евфимия

Важнейшее идеологическое сочинение Евфимия под длинным названием «Разглагольствие о настоящем ныне между собою в древлецерковном последовании неких з друг другом несогласии. Ов убо от записных отлучися, паствити же возмнев лучьше укрыватися за антихристовыми жрецами, в том и вознепщева быти себе права. Другий же обоих сих отлучися, к тому же и крещение от них бояся прияти, чесо ради и посла к нему начертание 7292 лета, марта 28» датируется 1784 годом. Эта своеобразная декларация взглядов, адресованная московским филипповцам, содержала основные положения разработанной Евфимием доктрины.

Если для филипповцев разделение между старообрядцами, живущими вне пространства легальности, и рядовыми мирянами-обывателями не имело решающего значения, то Евфимий в своей проповеди провел эту границу предельно четко. В основу его учения легла идея, что в условиях испорченного мира спастись могут лишь христиане, находящиеся в состоянии непосредственного побега, то есть те, кто отказался от какого бы то ни было контакта или взаимодействия с внешним миром. Финальной точкой разрыва Евфимия с бывшими единоверцами стал акт его самокрещения в странники 7 октября 1784 года¹²¹. Став странником, Евфимий практически сразу крестил еще семь своих единомышленников, создав из них небольшую общину, которая и была с ним до самой его смерти в 1792 году¹²².

Согласно учению Евфимия, до Раскола православные христиане обладали возможностью выбирать между праведной аскетической пустынной жизнью и пагубной жизнью в миру. Никонианские реформы пошатнули этот порядок вещей, а церковные Петра I (в особенности запрет пустынножительства) и вовсе сделали такой выбор невозможным. Однако канонические и бюрократические нововведения рубежа XVII–XVIII веков – не единственное, что волновало отца-основателя странничества. Злейшим испытанием для православных христиан Евфимий объявил податную реформу Петра I (1724), закрепившую социальную стратификацию населения Российской империи. Раздробление общества на разные чины, раздача земельных угодий и налоговая дифференциация для различных социальных групп, по мнению Евфимия, привела к окончательному повреждению русского православного сообщества. Существовать внутри такого мира для истинно верующего человека не представлялось более возможным¹²³.

Чтобы описать мироощущение, которое лежало в основе этой доктрины бегства, можно прибегнуть к его темпоральному измерению. Кэролайн Хамфри в работе о концептуализации революционного измерения Раскола и отношений старообрядцев с прошлым и настоящим применила для описания старообрядческой темпоральности концепцию «мессианского времени»¹²⁴, использованную Джорджо Агамбеном и заимствованную им, в свою очередь, у Вальтера Беньямина¹²⁵.

Мессианское время определяется Агамбеном как перформативный период, необходимый для того, чтобы время подошло к концу, «время, которое нам остается»¹²⁶. Однако, в отличие от староверов Хамфри, странники обогнали это время. Мои герои существовали в темпоральности, следующей за мессианским временем Агамбена и Беньямина. Их исходная позиция – эсхатологическое время (также описанное Агамбеном¹²⁷), временная модальность, в которой эсхатологический процесс находится непосредственно в стадии разворачивания. Временность странников – это эсхатон (наступившее царство Антихриста¹²⁸), сам Конец Времени, завершение которого, впрочем, происходит не мгновенно, растягивается на годы и века.

Евфимию удалось создать логичную и понятную религиозную доктрину последовательного эскапизма. В соответствии с этой довольно пессимистической доктриной, человек не в силах изменить историю, повернув процесс порчи мира вспять, но он в силах бежать от зла, чтобы жить в пустыни в соответствии со своими религиозными идеалами, не соприкасаясь с погибающим миром¹²⁹. Так, в конце XVIII века небольшая группа бывших филипповцев оформилась в отдельную конфессию с собственными богословием и практиками, а общестарообрядческая идея о размежевании (умеренном или радикальном) с внешним пространством была доведена странниками до идеологической крайности.

Как указывали Мальцев и Рындзюнский, проповедь странничества имела успех прежде всего в среде крестьянства¹³⁰. Для многих людей странничество было возможностью порвать с привычной, но нежеланной социальной средой и резко изменить жизненный сценарий. В конце концов, у представителей дореформенного крестьянства было достаточно причин порвать с миром и примкнуть к странникам¹³¹. Речь может идти о девушках, не желавших вступать в брак¹³², или о мужчинах, стремившихся порвать с крепостной зависимостью или избавиться от необходимости поиска средств пропитания и земли в условиях густонаселенных районов империи. Не стоит забывать и о дезертирстве или побеге из мест лишения свободы¹³³, – такая стратегия могла показаться кому-то вполне каноничной, учитывая пример Евфимия.

Впрочем, было бы несправедливо ограничивать спектр мотиваций потенциальных странников исключительно социальными причинами. Безусловно, среди неофитов находилось достаточное количество тех, кто пришел к учению Евфимия, сочтя этот путь единственной возможностью получить правильный религиозный опыт. Среди героев этой книги люди с очень разными биографическими траекториями: беглые преступники, потомственные странники, ученики никонианских церковных школ. Причем в каждом из рассматриваемых случаев религиозные мотивации переплетались с социальными, не исключая, а дополняя друг друга.

Мироотреченцы и благодетели

Идеи Евфимия безусловно важны для понимания страннической онтологии. Так или иначе, доктрина, родившаяся из его богословской полемики с филипповцами, оказывает решающее влияние на странников по сей день. Основа этой идеи – минимизация контактов с пространством за пределами страннического – будет оставаться константой мировоззрения странников и в период, о котором пойдет речь дальше. Однако при жизни отец-основатель религиозного движения не успел детально разработать все аспекты своего вероучения. Кроме того, до начала XIX века странники оставались малочисленной группой радикалов в многообразном пространстве Старой веры и не слишком заботились о привлечении новых последователей. Ответственность за богословское углубление доктрины выпала на следующее поколение странников, которые, столкнувшись с многочисленными вызовами времени, пришли к осознанию необходимости развития доктрины.

Вскоре после смерти Евфимия оказалось, что долгое время поддерживать заданное основателем эсхатологическое напряжение – непростая задача. Так или иначе странники сталкивались с необходимостью взаимодействия с испорченным миром, особенно проживая в густонаселенных районах Ярославской и соседних губерний. Подобные сложности вынудили странников разработать особенную модель религиозно-социального устройства. Эта модель, говоря упрощенно, сводилась к оправданию двух режимов существования истинно православных християн¹³⁴.

Основу сообщества, или собственно Церковь (в христианском понимании этого слова), составляли крещеные странники, или мироотреченцы, находившиеся непосредственно в режиме побега. Принимая крещение, эти люди брали новое имя¹³⁵, рвали всякую связь с внешним миром и давали обеты не иметь собственности и государственных документов¹³⁶. На их плечи ложились обязанности по осуществлению духовных практик, руководству общинами, прозелитизму, развитию доктрины. Ответственность за взаимоотношения с внешним пространством ложилась на их единоверцев (благодетелей или странноприимцев), живущих в миру. Формально эти мирские странники не были полноценными членами сообщества, и даже сам термин «странники» не может быть применим к ним¹³⁷. Даже несмотря на то, что эти люди могли разделять догматы вероучения своих крещеных единоверцев. Однако их деятельность была жизненно важна для мироотреченцев. Благодетели осуществляли финансовую поддержку сообществ и предоставляли странникам кров и убежище во время перемещений¹³⁸.

До начала XIX века крещение странника предполагало незамедлительное начало странствия. Но после смерти Евфимия участилась практика крещения мирских при условии, что крещеный давал обет уйти в странствие в будущем. Нередко такая практика осуществлялась формально, уже на смертном одре. В таком случае умирающего выносили из дома, и тем самым он начинал свой побег¹³⁹. Такая формализация ритуала в начале XIX века стала предметом полемики среди лидеров странников¹⁴⁰. Итогом этой полемики стал раскол сообщества в 1820‑х годах. Точкой несогласия антагонистов кроме ритуала крещения стал вопрос о допустимости странникам пользоваться деньгами. Так называемые евфимисты (собственно, те странники, о которых пойдет речь ниже) настаивали на допустимости «отложенного» побега и пользования деньгами. Представители нескольких оппозиционных сообществ стояли на противоположном, считая единственным возможным способом спасения пустынножительство и отвергая деньги, несущие на себе печать (имперский двуглавый орел) государства, то есть антихриста. Некоторые из последних даже отказывались употреблять соль, усматривая инфернальный характер в причастности казенных ведомств к ее продаже¹⁴¹. Итогом длительной полемики стала победа евфимистов, сумевших привлечь на свою сторону большинство верующих, согласившись, однако, оставить практику «отложенного» побега¹⁴². На некоторое время граница между крещеными и некрещеными странниками вновь оказалась четко обозначена.

Патриарх Никита Семенов

В 1840‑х годах лидером сообщества странников стал Никита Семенов, важнейший реформатор и идеолог, признаваемый безусловным авторитетом представителями всех страннических сообществ, о которых пойдет речь в этой книге. Согласно написанному в 1950‑х годах агиографическому «Историческому рассказу инокини Раисы о древнем старце Никите Семенове», Никита Семенов (Меркурий Семенович Киселев) родился в 1800 году в одной из ярославских деревень¹⁴³. Мать будущего реформатора умерла рано, а отец – портной подался в отходники в Москву, взяв с собой сына в качестве подмастерья. Впрочем, ремесло портного мало интересовало юношу, чего не скажешь о разнообразных религиозных собраниях, которые он посещал в Москве. Будучи никонианином по рождению, Меркурий тем не менее с охотой изучал богословие различных старообрядческих сообществ. Движимый религиозным чувством, юноша отправился в Поморье, где, согласно «Рассказу», был крещен в странствие под именем Никита 107-летним старцем Алексием¹⁴⁴. По смерти старца 25-летний Никита пошел в село Сопёлки (Ярославская губерния). Местные странники быстро разглядели в новом единоверце способного проповедника, и к 1840‑м годам Никита становится лидером местной общины¹⁴⁵.

Никита Семенов был арестован в 1854 году в Вологодской губернии в ходе знаменитого расследования деятельности странников, о котором пойдет речь в следующей части этой главы. В заключении он пробыл несколько лет. За это время, по сообщениям Пятницкого, он даже успел вернуться в лоно никонианской церкви и предложить свои услуги осведомителя полиции¹⁴⁶. Однако, несмотря на подобные сообщения, известно, что Никите в 1858 году удалось совершить побег, чтобы вернуться к единоверцам с программой коренного переустройства иерархии религиозного движения.

В 1860 году Никита представил вниманию единомышленников так называемые «Статьи» – своеобразный доктринальный документ (19 глав, содержавших 84 пункта), посвященный иерархической структуре и субординационным отношениям внутри сообщества. За основу устройства была взята традиционная иерархическая структура восточнохристианских церквей. Наименьшей единицей деления канонической территории стал «предел» с четко очерченными географическими границами и минимальной численностью сто человек. Управление пределом осуществлял старейший брат, или старший предела. Такой чин представлял собой эквивалент епископального. Два-три предела составляли «страну», управляемую, соответственно, старейшим, чей чин уподоблялся чину митрополита или патриарха. Среди старейших пределов соборно избирался один, «превышающий других честью», который получал чин «преимущего старейшего», становясь формальным главой Церкви странников¹⁴⁷.

Здесь важно обратить внимание на некоторую расплывчатость в формулировке эквивалентности чина старейшего страны – «митрополит или патриарх». Это «или» имеет большое значение для дальнейших событий, которым посвящена эта книга. Недосказанность или, точнее, неоднозначность того, как это «или» может быть истолковано, приведет в начале XX века к серьезным последствиям для страннического мира. В соответствии с иерархической организацией восточнохристианских церквей, на которую ориентировался Никита Семенов, разница в сфере духовной ответственности и границах канонической власти между патриархом и митрополитом огромна. Более того, это различие прямо влияет на общую структуру Церкви и властные отношения внутри нее. В случае, если бы страны уподоблялись митрополиям, их руководители находились бы в прямой субординационной зависимости единственного патриарха – преимущего старейшего, который имел бы полное право вмешиваться в дела митрополий и епархий. Сама же Церковь таким образом уподоблялась одной из восточнохристианских поместных или автокефальных церквей (например, Болгарской, Русской или Антиохийской православным церквям). В случае же, если речь шла о нескольких патриархиях, преимущий старейший наделялся бы лишь формальным первенством над другими патриархами, по примеру первенства константинопольского патриарха над другими патриархами православных церквей. В таком случае номинальный первый среди равных не имел бы канонических оснований вмешиваться в дела других патриархий и пределов, которые им подчинены. Сама же Церковь странников уподоблялась бы Вселенской церкви, то есть совокупности восточнохристианских церквей при формальном первенстве одного патриарха¹⁴⁸.

Причины этой роковой неоднозначности формулировки не вполне ясны. С одной стороны, введение четкого иерархического устройства говорит об общей интенции Никиты Семенова централизовать сообщества странников. С другой – в «Статьях» все же особо оговаривалось, что власть старейших должна быть строго ограничена подвластной канонической территорией¹⁴⁹. Эта оговорка указывает, что Никита Семенов все же стоял на позиции определенной автономности общин. Кроме того, в «Статьях» были подробно описаны процедуры избрания и низвержения из сана старейших всех уровней власти¹⁵⁰.

«Статьи» были приняты 25 июня 1860 года на странническом соборе голосами 37 наставников¹⁵¹. Преимущим старейшим был соборно избран сам Никита Семенов, пребывавший на этой канонической должности вплоть до своей смерти в 1894 году¹⁵². Однако уже через три года странники вновь оказались расколоты, на этот раз по линии принятия и непринятия «Статей». На одной стороне сообщества странников оказался сам Никита Семенов со сторонниками, на другой – оппозиция ему (противостатейники) во главе с несколькими авторитетными наставниками из Сибири и Поморья. Противники «Статей» обвиняли Никиту в попытках ввести единоначалие и уподобляли его патриарху Никону и папе римскому¹⁵³, что, естественно, означало крайнее неприятие его реформ. Несмотря на несколько попыток примирения, этот раскол так и не был преодолен, и дальше эти две ветви странников пойдут параллельными дорогами. В этой книге речь пойдет о странниках-статейниках, более многочисленной и монолитной (до определенного времени) ветви истинно православных християн странствующих¹⁵⁴.

Принятие «Статей» стало важной вехой в истории странников. Однако, как показывал Мальцев, уже следующий за Никитой Семеновым преимущий старейший, Роман Логинович (1894–1900), в письмах единоверцам указывал на то, что содержание статей во многом уже носило формальный характер для повседневной духовной жизни странников¹⁵⁵. И все же в XX веке, особенно в рассматриваемый период, значимость личности Никиты Семенова и его идеологических исканий будет огромна. Странники станут неоднократно обращаться к авторитету «Статей» в ходе дальнейшего реформирования структуры Церкви.

Важно сказать, что и сам Никита, и его последователи всячески настаивали на том, что «Статьи» не являются нововведением, что они лишь воспроизводят традиционные раннехристианские иерархические структуры¹⁵⁶. Идея непрерывности собственной религиозной традиции – еще один (после эсхатологии) из главных столпов онтологии странников. Странник, как уже было сказано, едва ли назовет себя старообрядцем (а тем более раскольником). Странники, согласно их языку самоописания, – христиане, наследники первых христиан, страдавших при римских императорах, приверженцы традиции, основоположник которой, как сказано в исторической рукописи странников XX века, – «Богочеловек Господь наш Исус Христос»¹⁵⁷.

Эта идея непрерывности – ключевая для понимания их онтологии – состоит в том, что истинно православным християнам странствующим удалось сохранить и пронести через 2000 лет учение Христа в его неизменном виде. Это не странники выделились из филипповцев, которые выделились из поморцев, которые, в свою очередь, образовались как сообщество в процессе конфессионализации приверженцев Старой веры, порвавших с никонианской церковью в середине XVII века, и т. д. С точки зрения странников, они, по контрасту с вышеперечисленными, – остальцы древлего благочестия, защищавшие ортодоксию от нападок еретиков: от первых, Ария и Нестория, до противников-филипповцев в конце XVIII века и противостатейников в XIX веке. История странников, написанная ими самими, – это, как часто бывает и в других христианских традициях, история о единственно верной линии ортодоксии, от создания Церкви Христовой до наших дней и о двухтысячелетних безуспешных попытках еретиков-«уклонистов» ее поколебать¹⁵⁸.

«Темнота бегунская», или Странники глазами внешнего мира

Переполох в Сопёлках

В истории странников, описанной выше и основанной по большей части на собственных страннических документах, недостает одного важного актора. Точнее, группы акторов, которые в страннических записях иногда покрываются общим термином «внешний мир»¹⁵⁹. В первую очередь речь идет о государстве и тех его представителях (например, полиции и синодальных расколоведах), которые так или иначе должны были быть ответственными за производство знания о странниках. Такое положение дел отчасти справедливо. И хотя имперская религиозная политика прямо влияла на странников, до середины XIX века два этих мира во многих отношениях существовали параллельно. Странники умело избегали нежелательного контакта с государством, а государство фактически не знало об их существовании.

До 1850 года странникам удавалось более-менее держать свою деятельность в тайне от высших регистров имперской власти. Отдельные странники попадали в поле зрения правоохранительной системы¹⁶⁰, но полиции, чиновникам и расколоведам не удавалось разглядеть за ними полномасштабную религиозную сеть. Пятницкий указывал, что причиной тому были малочисленность полиции и равнодушие местных властей¹⁶¹. Центральным событием в отношениях странников и внешнего мира стало их своеобразное «открытие» в 1850 году в Ярославской губернии. Эти события происходили в условиях ужесточения имперской религиозной политики в поздний период царствования Николая I¹⁶², что во многом предопределило размах последовавшего за «открытием» преследования.

В конце 1840‑х годов в Ярославской губернии появилась банда разбойников под предводительством некоего атамана Пашки¹⁶³. Волна преступлений (в основном грабежей и убийств), совершаемых Пашкой и его сообщниками, захлестнула сразу несколько губернских уездов. Сведения об этом быстро дошли до вице-губернатора Муравьева, инициировавшего масштабные розыски преступников¹⁶⁴. В ходе расследования деятельности банды в нескольких крестьянских домах близ Ярославля были обнаружены старообрядческие тайники и молельни, а также несколько человек, отказавшихся назвать свое имя и происхождение¹⁶⁵. В это же время к Муравьеву явился некий крестьянин, утверждавший, что в селе Сопёлки в 15 километрах от Ярославля действует целая сектантская сеть¹⁶⁶.

Летом 1850 года сведения о распространении в Ярославской губернии какой-то новой секты старообрядцев дошли до министра внутренних дел Льва Перовского. Министр тут же, 14 июня, командировал в Ярославль чиновника по особым поручениям графа Юлия Стенбока-Фремора. 9 августа к комиссии присоединился важнейший персонаж в этой истории, чиновник МВД, поэт-славянофил Иван Аксаков, который оставил подробное описание расследования в отчетах¹⁶⁷ и письмах домой¹⁶⁸.

В ходе расследования и многочисленных допросов к 1851 году комиссии удалось раскрыть тайную сеть странников в тех самых Сопёлках, то есть в пешей доступности от Ярославля¹⁶⁹. В нее входили не только крестьяне, но и несколько состоятельных купцов¹⁷⁰. Комиссия временно приостановила деятельность в 1851 году, чтобы в следующем году вновь взяться за расследование, в ходе которого к суду было привлечено 180 подозреваемых¹⁷¹. К моменту окончания работы комиссии 10 сентября 1854 года подозреваемых, чья вина была доказана, предполагалось приговорить к телесным наказаниям и каторжным работам (25 человек), к высылке в Закавказский край (12 человек), к исправительным работам (97 человек). Еще 13 человек предполагалось оставить под надзором полиции, а 33 человека умерли во время следствия, не дождавшись суда¹⁷². Однако в результате нескольких изменений законодательства и вмешательства в дело нового императора Александра II в 1857 году, свернувшего николаевские репрессии, итог расследования для странников оказался более мягким. Пять странников были приговорены к высылке в Восточную Сибирь и лишению прав состояния, 22 человека высылались туда же на поселение, пятеро публично порвавших со странничеством были наказаны за бродяжничество и пристанодержательство¹⁷³.

Сам Никита Семенов был схвачен в 1854 году в Вологде¹⁷⁴. Лидер странников довольно быстро начал давать показания. Поверив в искренность «исправления» Никиты, уголовный суд приговорил его к высылке в Ярославль. Однако вскоре из показаний задержанных странников выяснилось, что Никита Семенов не оставил духовной деятельности. Он был вновь арестован и в июле 1856 года заключен в Соловецкий монастырь «для духовного назидания». После нескольких попыток побега его статус был изменен, и к 1858 году он уже пребывал на Соловках в качестве узника. 20 июля 1858 года во время посещения Александром II Соловецкого монастыря Никита удостоился короткого разговора с монархом. Во время этой беседы Семенов раскаялся в своих религиозных заблуждениях и высказал желание принять никонианский постриг. Царь внял прошению Никиты и даровал ему такую возможность, таким образом лишив его статуса заключенного. Через два дня после принятия пострига Никита Семенов сбежал из Соловецкого монастыря и больше никогда не попадался в руки полицейских органов¹⁷⁵.

О прозрачности катакомб

Из предыдущих частей этой главы могло показаться, что речь идет о глубоко законспирированной тайной религиозной организации. Действительно, со времен Евфимия радикальный разрыв с внешним пространством был не только столпом онтологии странников, но и способом говорения с внешним миром, прежде всего с государством. Однако к 1850‑м годам, по-видимому, уже существовал значительный разрыв между декларативным странническим эскапизмом и реальными практиками взаимодействия с окружающим пространством. Источники, основанные на расследовании комиссии Стенбока, рисуют картину радикального несоответствия фактических и воображаемых границ религиозного подполья странников.

Не только неожиданность и внезапность «открытия» высокоорганизованной сектантской сети в 300 километрах от Москвы и пятнадцати от Ярославля шокировала участников расследования. В большей степени столичных бюрократов потрясло то, что это «открытие» стало неожиданным и внезапным только для них, приезжих чиновников. Экстраполируя собственные славянофильские представления о религиозном единстве и соборности «русского народа»¹⁷⁶, Иван Аксаков не мог не заметить, насколько они расходятся с той картиной, которая предстала перед ним в ходе расследования. При общем отвращении к обнаруженным сектантам Аксаков более всего сокрушался о том, насколько интегрированными в местное сообщество оказались странники.

В Сопёлках, своеобразной столице странничества в 15 километрах от Ярославля, как пишет Аксаков, «нет ни одного православного, хотя все село по спискам полиции значится православным, и все жители на допросах показывают себя принадлежащими к великороссийской церкви»¹⁷⁷. Записанные православными местные странники при приезде чиновников оповещались десятскими¹⁷⁸, чтобы успеть «лицемерно» присутствовать в церкви¹⁷⁹. Существуют и сведения о том, что некоторые из странников занимали должности церковных старост в православных храмах¹⁸⁰, а сотские, выбираемые местными общинами, в которых состояло немало странников, были зависимы от последних¹⁸¹. Кроме того, Аксаков сообщает о взятках, получаемых священниками и полицией от странников¹⁸².

Чиновник обращает внимание на внешний вид сектантов, одетых богато «и даже щеголевато», и на их почти поголовную грамотность¹⁸³. В одном из писем Аксаков, отмечающий общую враждебность населения к петербуржцам¹⁸⁴, с горечью пишет:

Право, скоро Россия разделится на две половины: православие будет на стороне казны, правительства, неверующего дворянства и отвращающего от веры духовенства, а все прочие обратятся к расколу¹⁸⁵.

Рассказ Аксакова не похож на описание глубоко законспирированной ячейки сектантов-радикалов, отрезанных от внешнего мира. Напротив, это он и его коллеги по комиссии МВД в письмах выглядят внешним элементом для местного пространства, интегральной частью которого являются бегуны. На это указывал и Пятницкий, описывая общее безразличие по отношению к странникам ярославских чиновников и их коллег из соседних губерний, полицейских и духовенства, знавших о распространении секты, но не желавших бороться с ней¹⁸⁶. И тем не менее именно имперские бюрократы вместе с синодальными расколоведами, также не испытывавшими симпатий к странникам, на долгое время станут ответственны за производство знания о сообществе. В свою очередь, это знание в дальнейшем будет влиять на развитие религиозного законодательства, зачастую приводя странников на грань нелегальности.

Странники и границы легальности

До самого 1917 года легальное положение странников не было четко регламентировано действующим законодательством. За пять лет до «открытия» странников, в 1845 году, увидела свет законодательная классификация сект и старообрядческих движений, разработанная митрополитом Филаретом¹⁸⁷. Классификация предполагала деление всех существующих в империи условно «гетеродоксальных» религиозных движений на менее вредные (например, старообрядцы-поповцы), вредные (те из беспоповцев, кто лоялен имперской власти) и вреднейшие (отвергавшие брак и молитву за царя)¹⁸⁸. Разумеется, странники, еще остававшиеся неизвестными для государства на тот момент, не нашли себе место ни в одной из этих категорий. С самого «открытия» их легальный статус оставался предметом дебатов и так и не был четко определен. Основным вопросом этих дебатов на долгое время стал вопрос распространения изуверных практик среди странников и антигосударственного характера их доктрины.

Странники как изуверы

Почти сразу после «открытия» синодальная литература поспешила наградить странников званием «изуверов». В своем нынешнем значении слово обозначает человека, который в нетерпимости и фанатизме (прежде всего религиозном) доходит до крайней жестокости¹⁸⁹. В период описываемых событий этот термин, по-видимому, имел сугубо религиозные коннотации и ассоциировался с проявлениями именно религиозного радикализма. Владимир Даль определял «изуверство» как «ложное, упорное верованье, при ненависти к разномыслящим и готовности пострадать за это; фанатизм, нетерпимость»¹⁹⁰. Василий Ключевский в «Курсе русской истории» писал:

Церковные гонения вырастили в старообрядческой среде изуверов, по слову которых тысячи совращенных жгли себя ради спасения своих душ, а церковные пастыри ради того же жгли проповедников самосожжения¹⁹¹.

Использование Ключевским этого термина в данном конкретном контексте кажется очень показательным. Так, Ключевский осуждает деяния обеих сторон раскола, но именно старообрядцев называет изуверами. Таким образом, термин «изуверство» в его понимании во второй половине XIX века подразумевает крайнее проявление не просто религиозного фанатизма, а именно внесинодального (сектантского или старообрядческого) религиозного фанатизма. В дальнейшем этот термин превратится в элемент большевистского антирелигиозного дискурса¹⁹². Более того, после 1917 года он будет широко применяться и к представителям бывшей синодальной церкви.

Термин «изуверство» применительно к религиозным движениям был введен в законодательство в рамках статьи 212 «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» (1845)¹⁹³. «Уложение» предусматривало для последователей «ересей, соединенных со свирепым изуверством» наказание в виде

лишения всех прав состояния и ссылке: из Европейской России в Закавказский край, из областей Кавказской и Каспийской и из губернии Грузино-Имеретинской в Сибирь, а по Сибири – в отдаленнейшие оной места, для водворения особо от других поселенцев и старожилов¹⁹⁴.

Впрочем, представлениям законодателей о «свирепом изуверстве» безусловно соответствовали лишь скопцы, практикующие религиозно мотивированную кастрацию. У странников же вопрос о распространенности в их среде изуверства растянулся на долгие годы. Чтобы оценить уровень распространения, нужно было сначала понять, что же считать изуверством странников. И единого мнения на этот счет не сложилось.

До конца XIX века в синодальной и публицистической литературе под изуверством странников понимались убийства детей и аморальный образ жизни, возникающий из неприятия семейных ценностей¹⁹⁵. Эта литература изображала ужасы подпольной жизни сектантов, ассоциируемые с развратом, включающим инцест¹⁹⁶, и бродяжничеством¹⁹⁷. На Втором миссионерском съезде в Москве в 1891 году было прямо заявлено:

Разврат, обусловливаемый таким учением [странников. – И. К.], и вызываемые развратом преступления, дето-убийства и пр. находит себе обильную пищу в совместном странствовании и нередких проживательствах в разных потаенных местах мужчин и женщин бегунской секты. Благодаря странствованию сектантов разврат этот разносится по всем местам России, посещаемым ими¹⁹⁸.

Синодальный расколовед Федор Ливанов подчеркивал особенное сластолюбие наставников странников¹⁹⁹, а его коллега А. И. Розов утверждал, что среди лидеров движения было обычным делом сожительство с несколькими любовницами одновременно²⁰⁰. Причем оба исследователя также сообщали о детоубийствах как логичном следствии такого образа жизни²⁰¹.

Странники не хоронили единоверцев открыто, не говоря уже о захоронениях на православных кладбищах. Чаще всего погребение осуществлялось тайно, причем погостом могли служить и дворовые участки благодетелей²⁰². В отличие от представителей многих других религиозных учений странники не были привязаны к могилам родных и близких. Они не ставили на их могилах памятников и не возвращались туда для проведения ритуалов поминовения. Исключение, конечно, составляли те случаи, когда члены семьи тайно хоронили родственника странника на территории своего дома. Однако и в этом случае места захоронения, скорее всего, не были объектами почитания.

Эта экзотичность с точки зрения окружающих и общая секретность процесса захоронения сослужили странникам недобрую службу. К концу XIX века эта практика обросла легендами о «красной смерти» – ритуальном удушении²⁰³ странниками единоверцев, якобы гарантирующем последним статус мученика²⁰⁴. Разнообразные легенды о «красной смерти» в основном сходятся в следующем описании ритуала. Группа странников якобы набрасывается на единоверца (обычно уже находящегося на смертном одре) с подушками и одеялами (часто упоминается красный цвет постельного белья), чтобы задушить его.

Первое упоминание о сюжете, похожем на легенду о «красной смерти», встречается в 1857 году. В «Отчете о современном состоянии раскола в Нижегородской губернии» Павел Мельников (Андрей Печерский), писатель и чиновник по делам раскольников, говорит о некой секте «душителей», не связывая, впрочем, их со странниками²⁰⁵. Но на этом этапе легенда, по всей видимости, не получила широкого распространения. До конца XIX века упоминания «красной смерти» в прессе и синодальной и этнографической литературе редки до исключительности. В 1883 году о существовании легенды сообщала столичная газета «Неделя», с поправкой, впрочем, на ее недостоверность²⁰⁶. В том же году легенду уже безо всяких поправок пересказал в одной из своих публикаций, о которых пойдет речь ниже, этнограф-народник Александр Пругавин. В то же время авторы основных публикаций о странниках второй половины XIX века Субботин, Липранди и Розов, будучи в целом скептиками по отношению к Расколу, не упоминали о практике ритуальных убийств среди странников²⁰⁷.

Популярность легенды, хотя и довольно скачкообразная²⁰⁸, пришлась на рубеж XIX и XX веков. В 1895 году в журнале «Мир Божий» была опубликована статья о некой секте «подпольников-душителей», орудующей в лесах Царевококшайского уезда Казанской губернии²⁰⁹. Хотя в статье не упоминались странники, сам ритуал был описан именно так, как он фигурировал в более поздних рассказах о «красной смерти».

В 1897 году в нескольких деревнях Каргопольского уезда Олонецкой губернии были обнаружены человеческие захоронения, предположительно совершенные местными странниками. Однако, несмотря на то что следователи считали достоверным существование ритуальных убийств у странников (хотя и не называли ритуал «красной смертью»), экспертиза быстро пришла к выводу, что смерть погребенных была ненасильственной²¹⁰. В том же году на скамье подсудимых по обвинению в ритуальном убийстве в Шуе оказались еще двое крестьян-странников (на этот раз в зале суда прозвучало выражение «красная смерть»). Но благодаря усилиям Василия Маклакова, адвоката, а впоследствии видного политического деятеля, странники были оправданы²¹¹.

Распространение мифа о «красной смерти» приводило к неожиданным последствиям. Так, в защиту странников выступали люди, от которых трудно было ожидать сочувствия к ним. Синодальный расколовед и профессор богословия Николай Ивановский в труде, опубликованном в 1901 году на основе его лекций в казанском миссионерском Братстве святого Гурия, привел по крайней мере один обвинительный приговор в отношении странников за такое убийство в 1880‑х годах²¹². Однако Ивановский отвергал сами обвинения, настаивая на легендарности «красной смерти»²¹³. Того же мнения придерживался и Иван Пятницкий, также связанный с синодальным расколоведением²¹⁴.

Что касается академической этнографии, то светские ученые, напротив, в основном не сомневались в существовании ритуала. В 1883 году народник Александр Пругавин, в частности, был одним из первых, кто не только описал сам ритуал в том виде, в котором он будет фигурировать в поздних легендах, и связал его со странниками (впрочем, не упоминая выражение «красная смерть»), но и настаивал на реальности слухов о ритуальных убийствах в их среде²¹⁵. В 1904 году в научном «Этнографическом обозрении» была опубликована короткая заметка этнографа Владимира Богданова, описывавшего слухи о «красной смерти», распространенной в среде загадочной секты «голубишников»²¹⁶ в районе Кинешмы (Костромская губерния). Более того, по утверждению Богданова, исполнением ритуала у «голубишников» занимался специально обученный человек – «душила». Этнограф также выдвигал гипотезу, что «русский культ смерти» может быть связан с индийскими религиозными практиками через «среду наших еще малоисследованных инородцев»²¹⁷. В ответной статье в том же журнале другой в будущем известный этнограф Дмитрий Зеленин выступил в качестве эксперта, заявив, что ритуальное удушение распространено именно среди странников²¹⁸.

Пожалуй, самый скандальный эпизод с обвинениями странников в ритуальных убийствах относится к 1911 году. В октябре этого года в Саратове был найден труп Ивана Кабанкина, извозчика, пропавшего месяц назад. 19 ноября 1911 года в «Саратовском вестнике» была опубликована небольшая статья о деле Кабанкина. По данным «Вестника», в убийстве подозревался сын покойного, 40-летний Тимофей Иванович. В статье также утверждалось, что убийство носило ритуальный характер, то есть было так называемой «красной смертью» – обычаем «богоугодного» удушения, приписываемого странникам, к которым принадлежали Кабанкины²¹⁹. Буквально на следующий день расследование было закончено – патологоанатом не обнаружил признаков насильственной смерти Кабанкина²²⁰. Однако волна газетных статей, вызванная обнаружением трупа Кабанкина, быстро распространилась по всей империи.

Странники внезапно стали позднеимперской сенсацией и оказались в центре скандала, сравнимого по масштабам с их «открытием» в Сопёлках. И, разумеется, эта популярность не несла с собой ничего хорошего. Газеты – от либеральных «Биржевых ведомостей» до националистического «Южного края» – пугали читателей распространением опасной секты душителей. Душители «открывались» в Забайкалье, на Алтае, в Перми, Сарапуле, Казани и Шуе²²¹. Журналисты описывали воображаемую секту как нечто «чудовищное, кровавое и бесчеловечное», называя главными ее «основаниями» убийства стариков и детей²²². Паника, вызванная слухами о распространении ритуальных убийств среди странников, легла на благодатную почву разворачивавшегося «дела Бейлиса»²²³. Однако эта истерия имела важную отличительную особенность. В отличие от Бейлиса или мултанских удмуртов, обвиненных в ритуальном убийстве русского крестьянина (1892–1896)²²⁴, в газетных публикациях шла речь об этнически русских странниках, внешне неотличимых от русских обывателей.

С одной стороны, такая особенность была призвана испугать читателя еще сильнее, но, с другой, – признание очевидной русскости сектантов для некоторых публицистов послужило основанием для попыток оправдать странников. Парадоксальным образом, два автора статей о Кабанкиных – большевик Бонч-Бруевич и, казалось бы, его идеологический оппонент националист Кромов в статьях, вышедших по горячим следам саратовского происшествия, пришли к одинаковым выводам: странники – русские и поэтому не способны совершить ритуальное убийство. Более того, в публикации в газете «Столичная копейка» Бонч-Бруевич проговорил это совершенно прямо: «Я решительно не представляю возможности существования в России, среди русского народа, ритуальных убийств. Этого не может быть»²²⁵. Аргументация Кромова строилась, впрочем, на несколько других основаниях. Он, в свою очередь, указывал на то, что обвинения странников в ритуальных убийствах – это попытка «еврейской прессы» переключить внимание публики с «дела Бейлиса» на русских странников. В статье в газете «Полтавские ведомости» от 9 декабря 1911 года Кромов заявлял:

…многочисленные и многообразные защитники евреев бросят нам в лицо существование изуверских сект у нас, русских. Они скажут: какое вы имеете нравственное право обвинять евреев в том, в чем повинны сами, повинен ваш народ²²⁶.

Кабанкины так никогда и не предстали перед судом по обвинению в «красной смерти», а интерес конкретно к этому сюжету у газетчиков ослабел довольно быстро. Возможно, это говорит о том, что страх перед крупной подпольной организацией душителей не нашел отклика в сердцах читателей. Что, впрочем, не мешало историям о «красной смерти» время от времени появляться на страницах прессы.

В феврале 1915 года в деревне Бызова Ялуторовского уезда (Тобольская губерния) полицией были обнаружены несколько бездокументных человек, назвавших себя «истинно православными христианами». Как сообщал представитель тобольского губернатора в Департамент духовных дел, вскоре после прибытия этих людей в Бызовой исчезли двое крестьянских детей, чьи трупы были вскоре обнаружены в погребенными в стае – помещении для скота. Короткое расследование пришло к выводу, что дети умерли от скарлатины, а перед смертью над ними был совершен обряд крещения: по-видимому, чтобы позволить безнадежно больным умереть странниками²²⁷. 25 февраля 1915 года Петербургское телеграфное агентство распространило короткое сообщение: «Ялуторовск. 25 февраля. В деревне Бызова обнаружена секта душителей. Проводится следствие»²²⁸.

Истории с сектой душителей из Ялуторовска уже не суждено было стать имперской сенсацией. 4 марта в «Биржевых ведомостях», три с половиной года назад пугавших обывателей таинственной сектой душителей, выходит статья Владимира Бонч-Бруевича, посвященная этому эпизоду. Эксперт начинает свой отклик так:

Официальное Петербургское телеграфное агентство оповестило весь мир, что мы, русские, действительные дикари и что у нас существует какая-то секта душителей!²²⁹

Далее Бонч-Бруевич приводит аргументы в пользу легендарности практики ритуального удушения, попутно вспоминая случай Кабанкина и надуманное «дело Бейлиса» и почему-то путая странников с другими старообрядцами, Спасова согласия²³⁰. В заключение Бонч-Бруевич пишет: «Надо твердо знать, что век каннибальства давным-давно и безвозвратно миновал русский народ»²³¹.

За четыре года, прошедшие со смерти Ивана Кабанкина, риторика Бонч-Бруевича стала заметно жестче и бескомпромисснее. Однако изменилась и социальная реальность империи, в которой странники становились нормальными. Как показывал Эрик Лор, Первая мировая стала мощным катализатором процессов национализации Российской империи и перекраивания ее по воображаемым этническим границам²³². Эта динамика нашла свое отражение и в газетных публикациях об истории в Бызовой. Странники превратились в хоть и своеобразную, но все-таки часть воображаемого русского национального пространства, которую важно защитить от внешней угрозы. Ведь нападение на странников – это нападение на русский народ. 13 марта 1915 года журналист Эр. Печерский (Эразм Павчинский) в статье «Секта душителей» в газете «Раннее утро» пишет о событиях в Бызовой:

Мы глубоко возмущаемся той гнусной ложью, которая распускается о нас немецкими газетами. И в то же самое время мы клевещем на самих себя: распространяем о себе нелепые позорные сказки. Зачем? Во имя чего?²³³

В том же 1915 году в местные полицейские управления был разослан циркуляр МВД о мерах по борьбе с сектантами, содержавший список вредных сект. На этот раз исключительно протестантских, которые по логике документа были связаны с пропагандой прогерманских настроений в условиях Первой мировой войны²³⁴. Разумеется, странников не было в этом списке. Империя стремительно национализировалась, а религиозная идентичность ее граждан уступала первенство этнической²³⁵. В этой ситуации странники чаще становились объектом внешней нормализации и оказывались скорее русскими, чем какими-то мрачными сектантами.

Александр Эткинд²³⁶ в своих работах отмечал, что для позднеимперских публичных сфер сектанты были олицетворением коллективного Другого²³⁷. Однако, похоже, есть причины для того, чтобы подвергнуть сомнению такой обобщающий взгляд, поскольку к 1910‑м годам становится ясно, что национализация если и не сделала странников частью коллективного Я, то, по крайней мере, могла способствовать их дискурсивной нормализации. Взгляд на место сектантов (и странников, в частности) в бинарной системе «Я – Другой» в поздней империи становился более сложным, чем предполагал Эткинд.

Конечно, в начале XX века представление о русской национальности все еще было тесно связано с никонианским православием²³⁸, а понимание позднеимперскими чиновниками, журналистами и политиками связи между категориями национальности и религии действительно выглядело невероятно сложным и запутанным. Пол Верт отмечал, что, с точки зрения чиновников, отвечавших за религиозные вопросы, религиозная принадлежность никогда не была полностью отделена от национальности, а сама империя так и оставалась конфессиональным государством до самого 1917 года²³⁹. И все же даже при формальном сохранении конфессиональной организации империи эта ситуация в начале XX века уже кажется весьма шаткой. По мере модернизации и национализации политического режима для части публичных акторов стало очевидным, что ситуация, при которой в империи существует значительная группа этнически русских старообрядцев, чей правовой статус существенно отличается от статуса их русских соседей-никониан, ненормальна. Процесс общественного признания того, что быть русским не обязательно означает быть синодальным православным, развивался медленно, противоречиво, но неумолимо. Конфессиональная империя доживала свой век.

«Красная смерть» с самого начала была плодом воображения публицистов и расколоведов. Общественности так никогда и не было предъявлено ни одного убедительного доказательства реальности ритуала. Тем не менее легенда оказалась чрезвычайно живучей и даже пережила старый режим, так что уже советские юристы были вынуждены доказывать ее несостоятельность²⁴⁰. Кроме того, сами странники, конечно, не могли безучастно слушать подобные обвинения. Они, как будет показано в главе 2, болезненно воспринимали свою репутацию «душителей», и попытки оправдаться стали для них способом добровольно открыться внешнему миру.

Странники как угроза государству

Подчеркнутая неприязнь странников к высшим уровням имперской власти тоже стала частью их внешнего образа. С самого «открытия» антигосударственная проповедь странников быстро стала объектом критики со стороны синодальных и лоялистских экспертов. Об этом крайнем скептицизме по отношению к государству сообщали чиновники, общавшиеся со странниками, уже начиная с 1850‑х годов²⁴¹. В дальнейшем митрополит Филарет (Дроздов) будет одним из ярых критиков именно этой составляющей страннической догматики²⁴². Кроме того, те же авторы, что обвиняли странников в изуверстве, настаивали и на подрывной (в антигосударственном смысле) природе их доктрины. Владимир Даль в «Толковом словаре живого великорусского языка» перечислил в ряду негативных особенностей сообщества изуверство и нежелание подчиняться властям²⁴³. И если те, кто писал о странниках, спорили друг с другом о «красной смерти», половой распущенности и убийстве младенцев, которые якобы были распространены среди них, то в том, что бегуны бегут именно от государства, до определенного времени никто не сомневался.

Этот образ народных борцов с монархическим режимом привлекал, разумеется, политических диссидентов. Тут нельзя не согласиться с Александром Эткиндом, что народники и большевики не только романтизировали «сектантов», но и идеологизировали их²⁴⁴, стремясь разглядеть в их богословии знакомые политические черты. Афанасий Щапов видел в странниках бунт против закрепощения²⁴⁵. Иосиф Каблиц, признавая, что в среде странников есть очень разные взгляды на монархию²⁴⁶, все же с энтузиазмом описывал, как странники гордо не снимают головных уборов в присутствии чиновников²⁴⁷. Владимир Бонч-Бруевич в подборках газетных публикаций о религиозных меньшинствах подчеркивал карандашом упоминания о враждебности странников властям²⁴⁸.

Разумеется, антимонархизм странников и политических диссидентов имел совершенно разную природу. Последние изо всех сил стремились разглядеть союзников в первых, но странники не искали этого союза и, вероятно, на этом этапе не очень понимали, чего хотят от них народники и большевики. И все же авторы, отмечавшие страннический антимонархизм в политико-романтическом или политико-алармистском ключе (как это делали синодальные и лоялистские эксперты), сходились в том, что он один из столпов онтологии странников.

Некоторые попытки проблематизировать бескомпромиссность страннического отношения к властям относятся уже к 1910‑м годам. Образцом такой попытки стал доклад, поданный прокурором Казанской судебной палаты Владимиром Бальцем министру юстиции в 1912 году²⁴⁹. Формальным поводом для доклада стало прокурорское расследование предполагаемого эпизода «красной смерти» в Казанской губернии. Бальц, как и многие его предшественники, убедившись в недостоверности легенды о ритуальном убийстве, обратился к министру с предложением о полной легализации странников ввиду их непричастности к какому-либо изуверству. Особенно он акцентировал внимание на том, что доктрина странников по сути не является антимонархической. С точки зрения прокурора, это подтверждается тем, что благодетели странников вполне законопослушны, служат в армии и не были замешаны в революционных беспорядках во время первой русской революции в 1905–1906 годах. Более того, Бальц напрямую говорит, что странники – своего рода монархисты, они молятся пусть и не за императора, но за его возвращение «к древнему благочестию»²⁵⁰.

Можно было бы предположить, что прокурора волнуют вопросы религиозной терпимости в целом, если бы не тот факт, что за два года до этого Бальц принимал активное участие в уголовном преследовании ваисовцев, представителей радикального религиозно-политического движения мусульман Поволжья, существовавшего в регионе с 1860‑х по 1920‑е годы²⁵¹. Таким образом, Бальц выделял странников, противопоставляя их «истинным антигосударственникам» ваисовцам. Однако, хотя министр и согласился с доводами Бальца, эта бюрократическая переписка не имела для странников никаких юридических последствий. Правовое положение странников с момента их «открытия» и до 1917 года оставалось слабо регламентировано, а представления об их крайнем антимонархизме доминировали в дискуссиях о них. Впрочем, после 1917 года они и сами научились извлекать из этих представлений пользу.

Обживая «серые зоны»

На протяжении всего периода с 1850 по 1917 год образ странников в публичном и экспертном дискурсах за вышеупомянутыми исключениями оставался в целом довольно мрачным, если не демонизированным. И все же подобных крайне предвзятых в своей негативности оценок было мало для того, чтобы законодательно допустить преследования странников лишь по факту принадлежности к вероучению, поставив их в одинаковое положение со скопцами. С точки зрения законодателей между странниками и скопцами все же была огромная разница. Если вокруг мнимого изуверства странников всегда возникали дискуссии и споры, насчет изуверского характера вероучения скопцов сомнений у экспертов не возникало. Вероятно, единственное законодательное положение, в тексте которого между ними был поставлен знак равенства, – это правила о производстве дел о совращении в раскол, изданные МВД в 1866 году²⁵². Так, статья 6 этого документа предполагала некоторые послабления наказания для старообрядцев, обратившихся в никонианство в период проведения следствия. Однако в примечаниях к ней было указано, что послабления не распространяются на скопцов и странников.

Впрочем, отсутствие законодательных актов, прямо криминализирующих принадлежность к религиозному движению, не означало, что странники существовали в правовом поле. Еще в постановлении МВД от 23 октября 1859 года со ссылкой на повеление Александра II предписывалось избегать применения к странникам «законоположений о раскольниках», а наказывать их лишь за беспаспортность и бродяжничество²⁵³. Эта же позиция была подтверждена и в 1891 году в официальном обращении Синода к министру внутренних дел, в котором подчеркивалась необходимость продолжать преследование странников согласно уголовным положениям о бродяжничестве²⁵⁴. Логика преследования бегунов не за принадлежность к вероучению, а за гражданские преступления оказалась крайне жизнеспособной. Так, с конца 1850‑х до 1917 года обнаруженные в разных регионах Европейской России и Сибири странники формально не судились за свое вероисповедание, зато подвергались арестам и представали перед судом за неимение паспортов²⁵⁵, отказ платить подати²⁵⁶, содержание притонов²⁵⁷, незаконные захоронения²⁵⁸, антиправительственную пропаганду²⁵⁹ и совращение в раскол²⁶⁰. Иными словами, человеку не запрещалось быть странником, но запрещалось делать то, что делает странника странником.

Последняя и самая продолжительная попытка законодательной криминализации странников была предпринята уже в самом начале XX века. В 1899 году обсуждение этого вопроса было инициировано олонецким губернатором, обеспокоенным распространением странников в своем регионе. Губернатор обратился к министру внутренних дел с предложением признать секту особенно вредной и карать ее последователей, как и скопцов, по статье 203, то есть по факту принадлежности подозреваемого к религиозному движению. В результате бюрократических итераций продолжительностью в девять лет Министерство юстиции в 1908 году приняло решение о нецелесообразности применять в отношении бегунов статью о принадлежности к изуверному учению. По логике чиновников министерства, постановления о кощунстве (ст. 74) и наказуемой пропаганде (ст. 90)²⁶¹ достаточно «охраняют православную веру», а статьи 203 и 84 (совращение в раскол) «могут быть применены и без специального о том предписания закона»²⁶². Странники остались в своем законодательном лимбе.

Невозможно выделить из общей массы подданных Российской империи, осужденных за бродяжничество или беспаспортность, непосредственно странников, а следовательно, и оценить, насколько интенсивным было преследование странников со стороны имперских правоохранительных органов, также достаточно трудно. Очевидно, что существовала определенная тенденция если не к законодательной, то, по крайней мере, к фактической нормализации странников. Как уже говорилось, империя стремительно национализировалась, перестраиваясь по национальному, а не религиозному принципу. Результатом этой трансформации становилась плавная дискурсивная нормализация странников. И все же по состоянию на последние годы существования старого режима хотя сами странники все чаще воображались как часть конструирующегося национального пространства, все, что делало их странниками, едва ли воспринималось законодателями как норма.

Все эти дискуссии о странниках до определенного времени оставались монологичными. Сами бегуны не стремились участвовать в них, по-прежнему говоря с высшими уровнями имперской власти языком эсхатологии и побега. В последнюю четверть XIX века статус старообрядцев постепенно претерпевал изменения в сторону более широкой гражданственной инклюзии. В 1874 году старообрядцам позволили заключать браки при условии регистрации в полицейских метриках²⁶³. В 1883 году им было гарантировано право занимать общественные должности и получать паспорта на общих основаниях²⁶⁴. Однако эта довольно умеренная либерализация религиозной политики в отношении старообрядцев²⁶⁵ все же требовала от последних ответных действий. В 1874 году таким ответным действием могла быть готовность регистрировать эти самые браки в полиции, а в 1883‑м – принимать эти самые паспорта. Стоит ли говорить, что для странников и то и другое было гораздо менее приемлемо, чем сохранять свой режим существования в «серой зоне» между почти легализированными старообрядцами и почти полностью криминализированными скопцами?

Эта «серая зона», впрочем, требует некой концептуализации. Джейн Бербанк во влиятельной статье о российском правовом плюрализме описывала легальную систему старого режима как «имперский правовой режим»²⁶⁶. Такой режим предполагал существование сложной зонтичной правовой матрицы, которая обеспечивала доступ к правовой системе широкому кругу граждан и подданных империи. И русский крестьянин, обращающийся в волостной суд, и кавказский или центральноазиатский мусульманин, обращающийся в исламский суд, оказывались интегрированными в единую, но многообразную имперскую правовую систему, а благодаря ей приобщались к институту гражданства как таковому. В случае со странниками пребывание в «серой зоне» означало существование вне этой инклюзивной правовой системы, то есть вне границ гражданства. Более того, отказ от соприкосновения с имперским правовым режимом был для них в значительной степени добровольным и полностью соответствовал их общей антигосударственной ориентации. И ярче всего эта добровольность проявилась, пожалуй, в последние 12 лет перед революциями 1917 года.

В 1905 году увидел свет указ «Об укреплении начал веротерпимости», фактически легализовавший практически все направления Старой веры, допускавший отпадение от православия и переход в другие конфессии, в том числе в старообрядческие сообщества²⁶⁷. Как и предыдущие меры по постепенной либерализации религиозной политики, «Указ» требовал ответного стремления к диалогу. Введенные 17 октября 1906 года «Правила о порядке устройства последователями старообрядческих согласий общин, а также правах и обязанностях сих лиц» предписывали конкретные процедуры регистрации общин в местных органах власти²⁶⁸. Несмотря на то что «Указ» 1905 года предполагал, в том числе и для странников, теоретическую возможность легального существования, необходимость взаимодействовать с государством в очередной раз оказалась для них недопустимой. Более того, по донесениям местных властей, «Указ» воспринимался странниками как «антихристова ловушка», расставленная властями с целью искусить верующих легализацией и заставить отойти от привычного режима побега²⁶⁹. Хотя Алексей Беглов, изучавший историю подпольного православия в межвоенном СССР, подчеркивал нелегальность как неотъемлемую черту подполья²⁷⁰, это, пожалуй, было не совсем так в случае со странниками. Подпольность была во многом их собственным выбором.

В итоге странники существовали в «серой зоне» на границе легального пространства. Причин того, что они оказались в такой подвижной правовой ситуации, было несколько. Во-первых, публичные и экспертные дискурсы о них хоть и не воплощались в конкретные законодательные меры, все же создавали стигматизирующую атмосферу в чиновничьих кабинетах. Вырезки газетных статей о «красной смерти», например, всерьез прикреплялись к документам об обсуждении легального статуса бегунов²⁷¹. Во-вторых, сама амбивалентность такого положения оставляла широкое пространство для произвольного правоприменения. Странников судили не за то, что они странники, а за то, что они делали то, что делают странники. Впрочем, самым важным фактором, осложняющим их правовое положение, похоже, стало последовательное идеологическое неприятие странниками любого взаимодействия с высшими имперскими чиновниками. Таким образом, существование в «серой зоне», несмотря на все законодательные повороты, в определенной степени оказалось доктринально мотивированным выбором самих странников. Синодальный вологодский миссионер Иван Полянский в своих записках о спорах со старообрядцами резко, но, кажется, точно охарактеризовал эту добровольную полулегальность таким образом:

Я не считаю за гонение, когда беспаспортных бродяг сажают в тюрьму: странники-бегуны сами себе добывают гонение, – они играют в него²⁷².

И на этом этапе может показаться, что существование в состоянии неопределенности могло быть тягостным для странников, а сама «игра в гонение» подразумевает вечную угрозу преследования и невозможность открытого существования. Однако странники едва ли тяготились своей «игрой».

Метафорическое подполье

В краткой записке, поданной в МВД по итогам расследования в Сопёлках, Иван Аксаков писал, что местные мужчины и женщины бегут в леса и пустыни, чтобы примкнуть к Расколу, якобы локализированному вне их крестьянского сообщества²⁷³. Однако Иван Сергеевич лукавил. Ему было прекрасно известно, что крестьянам не нужно было искать «сектантов» в далеких и глухих лесах. Странники уже жили среди них. Точнее, жили вместе с ними. В письмах родным из Сопёлок Аксаков и сам писал, что «странники не очень охотно живут в лесах и пустынях, [предпочитая. – И. К.] дома с теплыми и чистыми подпольями и удобными тайниками»²⁷⁴.

Из-за описанной выше природы «серой зоны» полулегальности, в которой существовали странники, складывается впечатление, что они активно скрывались от внешнего мира. С одной стороны, странники возвели стены своего подполья, руководствуясь собственными доктринальными установками. С другой – внешний для них мир сам укреплял границы этого подполья, демонизируя странников через дискурсы об изуверах или маргинализируя их посредством неоднозначности легального статуса. Однако парадокс сложившегося к началу XX века режима существования странников заключается в том, что при всех этих условиях их катакомбность становилась все более и более метафорической.

Странники были прочно связаны с внешним миром через сеть благодетелей. В числе подобных спонсоров могли оказаться и локально влиятельные люди, в первую очередь купцы. Если верить Пятницкому, Никита Семенов в период гонений 1850‑х годов укрывался у влиятельной московской купчихи Шапошниковой²⁷⁵. В числе пермских спонсоров странников, по сообщению Бальца, значились купцы Рукавицины²⁷⁶, а многолетними спонсорами ярославских странников были паточные магнаты Понизовкины²⁷⁷. Во Владимирской и Костромской губерниях странников также поддерживали местный паточный магнат Максим Осипов, владелец обувной фабрики Михаил Бузыкалов, торговец бакалейными и «колониальными» товарами Федор Кутьин²⁷⁸. Каргопольских странников щедро спонсировала некая местная «христолюбивая» купчиха²⁷⁹. К началу XX века этот финансово-духовный роман между странниками и провинциальными купцами не только выглядел довольно прочным, но и предполагал строгое разделение религиозных и светских обязанностей. Характерно, что я не встречал никаких упоминаний о купцах и бизнесменах, которые, покровительствуя странникам, пользовались бы их подпольной инфраструктурой и способностью незаметно для властей перемещаться на огромные расстояния. Похоже, что, несмотря на экономический потенциал использования подобных возможностей, например для контрабанды или доставки товаров, до определенного момента обеим сторонам не приходило в голову нарушить герметичность духовной и экономической сфер.

Деятельность странников могла быть скрыта от глаз высших имперских чиновников вроде Аксакова, но они не были отделены от городских и крестьянских сообществ городов и деревень, в которых проживали. Об этом свидетельствуют письма и отчеты самого Аксакова, и рапорт председателя комиссии по расследованию деятельности странников в 1853 году Алябьева²⁸⁰. Павел Мельников в отчете для МВД о состоянии старообрядчества в Нижегородском регионе в 1854 году писал о том, что среди покровителей странников были местные купцы, бурмистры и даже дворяне²⁸¹.

Характерный пример этого переплетения открытости и скрытности – случай деревни Коробово (Костромской губернии), жители которой, считаясь потомками Ивана Сусанина, пользовались рядом привилегий. Одной из них была невозможность свободного доступа местной полиции в деревню. Эта защита от посторонних глаз привела к тому, что количество странников перевалило там за половину от числа всех жителей. В 1859‑м, чтобы усмирить «сектантов» в деревне, населенной менее чем сотней человек, потребовалось отдельное постановление МВД, подкрепленное именем императора и зачитанное крестьянам губернатором²⁸².

Олонецкий миссионер Дмитрий Островский в исследовании истории каргопольских странников сообщал об их активной деятельности и открытой проповеди в 1860‑х²⁸³ и даже приводил более поздний эпизод, как местные крестьяне, вооружившись кольями, освободили пойманного полицией странника от конвоиров в 1873‑м²⁸⁴. В одном из тверских уездов странники чувствовали себя настолько в безопасности, что в 1881 году один из них написал в полицию донос на своих единоверцев, чтобы заставить их сохранять режим скрытности²⁸⁵. Из приведенных выше свидетельств складывается впечатление широкой интеграции странников в социальные пространства за пределами их сообществ.

И если до начала XX века, по крайней мере для высших эшелонов имперской власти, невидимость странников оставалась буквальной, после их подпольность оказалась проницаемой и для властей. Подробные списки каргопольских странников и благодетелей в 1900 году публиковали «Олонецкие епархиальные ведомости»²⁸⁶. О составе и членах страннических общин, живущих иногда практически открыто, сообщали епархиальные сводки для владимирского губернатора²⁸⁷. В той же Владимирской губернии шуйский уездный исправник имел информацию о поименном составе местных страннических общин²⁸⁸. О деятельности конкретных странников, о которых идет речь в этой книге, знали многие, в том числе и полиция. Полицейские сводки, включенные в рапорт Бальца, доходили в 1912 году до министра юстиции²⁸⁹. Причем сводки содержали точную информацию как о самих странниках (с указанием настоящих фамилий), так и о спонсорах общины – Понизовкиных. При этом если странники все же попадали в руки полиции, то к 1900‑м годам, если дело и доходило до суда, подсудимые отделывались незначительными сроками.

При декларируемом с обеих сторон антагонизме взаимоотношения странников с властями (от местных до имперских) складывались таким образом, что на практике категории вроде «гонения» и «подпольности» стали метафорическими для обеих сторон. Иными словами, за 50–70 лет с момента печально известного «открытия» странники практически перестали скрываться, а государство практически перестало делать вид, что ловит их. Такой режим существования в метафорическом подполье, по-видимому, вполне устраивал странников, так как не подразумевал капитуляции собственных идеологических представлений о границах допустимого взаимодействия с государством. И хотя кажется, что разрыв между принципами, разработанными Евфимием, и практически открытым существованием в начале XX века огромен, нет причин думать, что этот разрыв беспокоил странников, о которых идет речь. По крайней мере, полемическая литература и протоколы соборов данных лет не отражают это беспокойство.

На пороге перемен

Итак, в начале XX века странники существовали во вполне комфортных условиях собственного метафорического подполья. Цинично описанная Полянским «игра в гонения», с одной стороны, оправдывала денежные вливания со стороны спонсоров, а с другой – в случае обнаружения странников не сулила им крупных уголовных неприятностей. Кроме того, вольно или невольно странники организовали свое комфортное пространство таким образом, что при попытке выхода за его пределы они столкнулись бы с рядом противодействующих внутренних и внешних факторов.

Важнейшим внутренним фактором, не позволявшим странникам открыться внешнему миру полностью, была собственно эскапистская догматика. Так или иначе странники крепко держались за собственное отречение от мира, хотя и понимали границы этого «мира» зачастую очень размыто. Крещеные (то есть полноценные) странники не связывали себя светской деятельностью и потому, что этого не позволяло их религиозное мировоззрение, и потому, что у них не было в этом практической необходимости. Спонсоры обеспечивали сообщество всем необходимым, и у странников не было потребности заботиться о материальной сфере жизни.

Кроме того, идеологически обусловленный номадизм странников оставался важной составляющей их онтологии и препятствовал какому-либо пространственному укоренению в виде светской деятельности. Догматика не предписывала странникам обязательных перемещений в физико-географическом пространстве. Свои важнейшие перемещения странники совершали в ландшафте эсхатологической географии, скрываясь (по крайней мере, декларативно) в духовном пространстве, недосягаемом для антихриста. Крещение как разрыв с испорченным миром – важнейшее для странников перемещение из статичной имперской социальной системы координат в динамическое пространство эсхатологической неукорененности. Такое перемещение предполагало полный разрыв с прежней модальностью существования и номинально лишало странника (при условии, что он все еще хотел оставаться странником) обратного пути в мир. Таким образом, статус странника был несовместим с какой-либо светской активностью, которая даже если и не привязала бы его к физико-географическому пространству, то сделала бы «вечный побег» потенциально обратимым. Кроме того, в свою очередь, открытое участие в мирской деятельности предполагало позиционирование странников в имперском социальном пространстве, что в условиях пореформенной модернизирующейся империи означало бы включение в определенные формальные иерархические и бюрократические отношения с государством. Такое включение также было для странников недопустимым, даже при условии, что они так или иначе являлись частью более широких городских и деревенских социальных пространств. Для наставников удаленность от светского пространства, по-видимому, была еще более значительной. Архиепископ Владимирский и Суздальский Николай, например, докладывал губернатору в 1910 году, что наставники странников не берут в руки денег²⁹⁰.

Другим важным внутренним фактором, препятствовавшим полноценной и открытой интеграции странников в позднеимперское социальное пространство, были их представления о непрерывности собственной религиозной традиции и ее догматической стабильности и устойчивости. Странники оправдывали любые доктринальные, практические или иерархические трансформации своих сообществ обязательной апелляцией к уже существовавшим христианским догматам и практикам первых веков нашей эры. Для них было важно подчеркнуть неразрывность собственной традиции с религиозной традицией, заложенной воплощенным Богом Исусом Христом. При таких онтологических вводных резко изменить свой режим существования было бы довольно проблематично, поскольку это потребовало бы значительных богословских усилий, учитывая, что с точки зрения богословия однажды испорченный мир все еще оставался поврежденным и непригодным для открытого существования. У странников не было повода полагать, что природа имперской власти изменилась со времен Петра I или стала менее еретической или инфернальной. Следовательно, у странников не было повода менять режим существования, выбранный в XVIII веке, или, по крайней мере, оправдывать его изменения. Разумеется, на практике этот режим уже мало походил на образ жизни, предписанный Евфимием. Однако до определенного времени этот разрыв не вызывал у странников идейно-практического диссонанса. В собственных глазах странники все еще оставались наследниками Евфимия, поморских староверов, соловецких мучеников, средневековых русских святых и гонимых христиан Римской империи.

Одним из внешних факторов, довлевших над странниками, к началу XX века был, собственно, их нечетко сформулированный легальный статус. Эта неопределенность по мере либерализации имперской религиозной политики зачастую оказывалась собственным идеологическим выбором странников. Однако нет причин полагать, что решившиеся пойти на бюрократический контакт с государством странники были бы радушно приняты в имперскую конфессиональную «семью». Даже те бюрократические дебаты, которые заканчивались опровержением изуверства странников, демонстрируют низкий уровень толерантности к сообществу. Так, разбирательство, инициированное олонецким губернатором в 1900‑х годах, не привело к полному отказу от преследования странников, зато еще раз подтвердило допустимость их наказания по уголовным нерелигиозным статьям.

Даже те из чиновников и журналистов, кто так или иначе призывал перестать демонизировать странников, например Бальц и Кромов, не отрицали того, что речь идет о потенциально подрывной религиозной идеологии. Так, несмотря на то что Бальц поставил вопрос о декриминализации странников как сообщества, тем не менее он все же не отрицал, что отдельные странники могут подвергаться преследованию за антигосударственную пропаганду²⁹¹. Кромов, хотя и не допускал существования в среде странников «красной смерти», высказывался еще жестче: «С государственной точки зрения, с точки зрения порядка, подпольники несомненно преступная секта и как таковая подлежит преследованию»²⁹². Таким образом, возможная внешняя социальная интеграция осложнялась бы тем, что открытые странники уже не смогли бы существовать в «серой зоне» и их статус должен бы был быть четко закреплен законодательно. Однако из вышесказанного вовсе не вытекает, что странники обязательно получили бы легальный статус.

Наконец, препятствием были экспертные и публичные дискурсы о странниках. С момента «открытия» странники все время воспринимались производителями этих дискурсов как плохо совместимые с модернизирующимся имперским пространством. Их практики и догматика (реальные и воображаемые) описывались в почти медицинских терминах, как удручающая девиация²⁹³, которой подвержена часть «русского национального тела». «Эх, горе-горе! Темнота бегунская! Когда пройдешь ты, когда развеешься?» – писал о тайных похоронах странников журналист либерального «Волжского вестника» в 1899 году²⁹⁴. Розов описывал практики странников выражениями «печальная язва», «отвратительная душевная болезнь»²⁹⁵. Для Ивановского странники были «заблудшими овцами»²⁹⁶, а для Пругавина жертвами «дикого, мрачного учения»²⁹⁷. Даже те из народников и большевиков, кто идеализировал странников, негласно сходились в том, что по причине архаичности они не в состоянии самостоятельно канализировать свой богословский протест в классовый.

Преодоление гегемонии таких дискурсов потребовало бы от странников готовности вторгнуться в публичную сферу. Для этого понадобились бы значительные усилия со стороны представителей преимущественно крестьянских и городских низов, далеких от сфер, где эти дискурсы производились. Может показаться, что тех, кто отрекся от мира, не должно сильно волновать общественное мнение о себе. Однако, как выяснится в следующих главах, странники были осведомлены об исследованиях и газетных статьях о себе и очень чувствительно реагировали на попытки очернить их публичный образ.

Основная идея этой главы в том, чтобы показать, что у странников не было ни малейших причин покидать комфортную «серую зону» и менять режим своего существования. При попытке выйти за пределы обжитого пространства они неизбежно столкнулись бы с необходимостью собственной идеологической ломки и сопротивлением внешнего мира, который смотрел на них с брезгливым скепсисом. Тем не менее странники существовали в режиме метафорического, а не буквального подполья, а значит, были не только частью собственного религиозного пространства. В начале XX века общество активно трансформировалось и модернизировалось, в нем появлялись новые социальные и экономические ниши и возможности. Странники не были оторваны от этих процессов. Поэтому, несмотря на все опасности, которые сулила попытка шагнуть за пределы привычного уклада, они все же решились на нее и вольно или невольно запустили необратимые процессы изменения собственного режима существования. Так, будучи сектантами, раскольниками, антимонархистами, изуверами, неполноценными русскими и девиантными православными, странники отправились в плавание по волнам и водоворотам модернизирующейся Российской империи.

Глава 2
Мельница безградных

Ускользающая статистика

Евфимий до своей смерти в конце XVIII века успел крестить не более семи человек, а к началу XX века его наследникам удалось сформировать немногочисленное, но централизованное сообщество, представители которого проживали на огромной территории от Тверской губернии на западе и Олонецкой на севере до Алтая и Западной Сибири на востоке²⁹⁸. При этом странники, разумеется, не были распределены по регионам равномерно. Ярославская губерния со знаменитой столицей странников селом Сопёлки так и осталась важнейшим центром религиозного движения. Прилегающие Владимирская, Костромская, Вологодская, Ивановская губернии также были зонами активности странников. Далее география присутствия странников распространялась на восток через Нижний Новгород, Саратов, Вятку, через Урал в районе Перми и Сарапула и восточнее заводов Екатеринбургской губернии – по огромной территории Сибири до Бийска и Томска сетью спорадических общин и таежных скитов. Пятницкий сообщал, что странники доходят едва ли не до Персии²⁹⁹, а ОГПУ при обысках в 1930‑х будет находить у них карты подмандатной Палестины с железнодорожными маршрутами³⁰⁰. Но все же в реальности ничто не говорит о том, что они могли путешествовать так далеко. В отличие от многих других старообрядцев, по крайней мере в первой половине XX века, странники, о которых идет речь, не покидали Российской империи и СССР.

Статистика старообрядчества и вообще русского религиозного диссидентства – предмет политических и историографических дебатов на протяжении по меньшей мере полутора столетий³⁰¹. Само поле подобной статистики еще во времена, когда она была актуальной, стало полем столкновений различных подходов (кого считать? как считать?) и политических пристрастий акторов подсчета (кто считает?). Спустя полтора столетия даже использование методологии digital humanities не дает однозначного вопроса на поставленный на рубеже XIX и XX веков знаменитый вопрос Пругавина: сколько их, «два или двадцать миллионов?»³⁰².

Сложность вопроса заключается прежде всего в том, что, каким бы образом ни считать количество религиозных диссидентов, итоговые цифры не способны вместить в себя многообразие форм религиозной идентичности. Причем это утверждение справедливо не только для религиозного пространства. Любая статистика – это попытка загнать естественное многообразие поля своего применения в жесткие рамки бюрократических категорий, конструируя таким образом воображаемые сообщества³⁰³.

Бюрократическая идентификация диссидентов слабо коррелировала с их самоидентификацией. В свою очередь, чиновники МВД и синодальные бюрократы разрабатывали сложные классификаторы раскольнических движений, всерьез оценивая численность сект с причудливыми названиями вроде «дырники», которые, вероятно, никогда не существовали в реальности³⁰⁴. Кроме того, вне поля статистики оказывались индивиды, формально принадлежавшие к никонианской церкви, но практиковавшие старый обряд. И речь здесь идет не о единоверцах³⁰⁵, а о верующих, которые со времен Петра I не видели противоречия в том, чтобы числиться прихожанами синодальной церкви, оставаясь при этом крипто-старообрядцами³⁰⁶.

Не только нерелевантность аналитических категорий препятствовала сбору актуальной статистики. Значительное количество старообрядцев (в том числе и странники) избегало участия в переписях и регистрациях, считая подобные мероприятия угрозой собственному благочестию³⁰⁷. Некоторые даже решались на радикальные шаги, как, например, старообрядец (не странник) Федор Ковалев, заживо похоронивший 25 человек близ Тирасполя, спасаясь от переписи 1897 года³⁰⁸. Таким образом, даже при самой выверенной и продуманной статистической классификации за ее пределами остались бы те, кто не открыл счетчикам дверь.

Статистика диссидентов – это сложное переплетение логик акторов и методологий, приводившее к полной несогласованности цифр, предоставляемых местной полицией, приходским духовенством и бюрократическими инстанциями МВД³⁰⁹. Очень условно можно выделить несколько подходов в зависимости от актора статистики и его интенций³¹⁰. Во-первых, статистику диссидентов собирало МВД, организуя с этой целью целые статистические экспедиции в районы распространения «раскола». Так, например, крупнейшие статистические комиссии МВД, проводимые в 1850–1860‑х годах при участии Мельникова и Аксакова, выявили огромный разрыв между официальной статистикой диссидентов и реальным положением дел³¹¹. Чиновники – участники экспедиций занимались количественной полицейской социологией, выявляя при помощи расследований и допросов истинное, с их точки зрения, количество раскольников. Этот метод сбора данных старообрядец-экономист Иван Кириллов справедливо называл «разведкой в тылу врага»³¹².

Во-вторых, данные о раскольниках предоставляли приходские священники и местные полицейские. Эти сведения основывались преимущественно на личных наблюдениях и статистике регулярного непринятия Святых Таинств в никонианских церквях. В-третьих, «частные исследователи» (в основном народники и другие политические активисты³¹³) занимались чем-то вроде включенного наблюдения, путешествуя по империи и проживая в общинах диссидентов. Перепись 1897 года, насчитавшая около 2,2 миллиона старообрядцев и сектантов по всей империи, сделала возможным и сбор данных на основании личных свидетельств диссидентов³¹⁴. Кроме того, после 1905 года представители отдельных направлений старообрядчества делали попытки количественно оценить численность представителей прочих ветвей Старой веры³¹⁵.

Стоит ли говорить, что каждая из этих логик сбора данных таила в себе изъяны и может справедливо подвергаться критике за методологическое несовершенство? Кроме того, каждая группа акторов эти подходы вполне справедливо критиковала за сознательное завышение или занижение цифр. Однако, как убедительно показала Ирина Пярт, спорившая с традиционными историографическими представлениями о сознательном занижении государственной статистики диссидентов³¹⁶, высшие регистры власти модернизирующейся империи совершенно не были заинтересованы в сознательном приуменьшении числа раскольников и сектантов. Напротив, следуя логике «разведки в тылу врага», имперская бюрократия стремилась обладать знанием о точном числе потенциально опасных религиозных элементов³¹⁷. Как отмечала Пярт, «статистика давала чувство безопасности: тот факт, что религиозное инакомыслие можно измерить, означал, что им можно управлять»³¹⁸.

Если несовершенство «статистики сверху» можно списать лишь на методологические изъяны, а не на сознательное искажение цифр, остальных исследователей статистики диссидентов легко заподозрить в намеренном завышении или занижении числа раскольников. Так, например, местные чиновники, полиция и приходское духовенство прямо были заинтересованы в преуменьшении реального числа старообрядцев и сектантов, поскольку высокое число диссидентов на подведомственной территории прямо свидетельствовало бы о неэффективности их работы³¹⁹. Тех, кого Пругавин назвал «частными исследователями», а именно Иосифа Каблица и самого себя, можно упрекнуть в завышении статистики в попытках продемонстрировать глубину общественного раскола имперского общества. Романтизируя диссидентов религиозных, диссиденты политические рисовали головокружительную статистическую динамику пространства несинодальной религиозности: 13–14 миллионов диссидентов Каблица в 1881 году³²⁰ стали 20 миллионами Пругавина в 1902‑м³²¹, чтобы стать 35 миллионами Бонч-Бруевича в 1903‑м³²².

Вопрос статистики диссидентов кажется принципиально неразрешимым, учитывая многообразие религиозного ландшафта поздней Российской империи, который не в состоянии был бы уловить даже самый разработанный и изощренный методологический инструментарий. Не говоря уже о том, что сборщики информации были однозначно предвзяты в своих намерениях и не ставили перед собой цель запечатлеть это многообразие на бумаге. О числе старообрядцев в поздней империи можно говорить лишь очень приблизительно и только в случае, когда аффилиация индивидов недвусмысленна и выражена в принадлежности к конкретной общине или сообществу. В противном случае можно лишь сказать, что к началу XX века на территории Российской империи проживало от 2 до 20 миллионов старообрядцев и сектантов.

Что касается странников, то внешняя статистика вообще нерелевантна для учета людей, которые выбрали целью своей жизни избегать внешнего подсчета. Государственные и приходские статистики и наблюдения исследователей странников, как и в случае остальных старообрядцев, при сопоставлении слабо коррелируют между собой. Так, в начале 1890‑х в Данилове (Ярославская губерния), будущей столице странников, а на тот момент уже важном центре религиозного движения, по сообщениям местного протоиерея не проживало ни одного истинно православного християнина странствующего³²³. По данным переписи 1897 удалось насчитать 6076 странников – и 6712 странников во всей империи³²⁴. И хотя эта цифра отчасти близка к действительной (хотя и завышена), совершенно невозможно представить, чтобы столь многие из странников или благодетелей добровольно сообщили о своей религиозной принадлежности. Еще один повод усомниться в подобной статистике – то, что последующие попытки посчитать странников оканчивались провалами и не могли продемонстрировать таких стройных и достоверных цифр. Такие попытки встречали на своем пути привычные проблемы подсчета количества религиозных диссидентов – непонимание, кого считать и как.

Показательным кажется пример подсчета, инициированного Департаментом духовных дел иностранных исповеданий в 1909 году³²⁵. В ответ на разосланный по губерниям циркуляр, предписывающий предоставить данные о местных старообрядцах и сектантах, департамент, по крайней мере в части подсчета странников, получил противоречивую и явно неудовлетворительную статистику. Если при всей неясности методологии сбора данных в Ярославской и Костромской губерниях количество странников еще более-менее соответствует реальному (чуть более тысячи в каждой)³²⁶, то статистика по остальным губерниям представляет собой нечто запутанное и неубедительное.

В отчете по Пермской губернии странники оказались выделены сразу в две категории: «странники» и «бегуны». Не вполне ясно, какие именно сообщества или индивиды подразумевались под этими терминами, но в итоговой статистике «бегуны» (500) значительно превосходят «странников» (69)³²⁷. В Нижегородской губернии странникам не нашлось места среди категорий диссидентов, зато губернским властям удалось насчитать 16 благодетелей, выделив их в отдельную категорию³²⁸. В Вятской губернии вообще не удалось посчитать странников ввиду их «скрытного образа жизни»³²⁹. В отчетах из остальных губерний странников или не оказывалось вовсе, или оказывалось незначительное количество. Хотя, как говорилось в предыдущей главе, деятельность отдельных сообществ могла быть прозрачна для имперских властей разного уровня, но попытки каким-либо образом численно оценить всю сеть странников все же не приносили успеха.

И все же случай странников – особенный среди множества сообществ других религиозных диссидентов. Процессы иерархизации, запущенные Никитой Семеновым и приведшие к установлению четких численных границ общин, а также относительная малочисленность странников позволяют до определенной степени полагаться на вернакулярную статистику. Разумеется, странники не имели необходимости цикличного или регулярного сбора численных данных о себе. Подобные данные приблизительны и фрагментарны. Тем не менее эти немногочисленные свидетельства коррелируют между собой, что позволяет пусть с оговорками, но все-таки полагаться на них. Так, страннический писатель первой половины XX века инок Никита (не путать с Семеновым) по состоянию на 1917 год оценивал численность странников в 2000–3000 душ³³⁰. Арестованные в конце 1920‑х странники на допросах сообщали, что общее число их единоверцев составляет 2000 человек³³¹. Эти цифры, подтверждаемые двумя независимыми источниками, кажутся вполне адекватными, и в дальнейшем я буду полагаться на эту вернакулярную статистику³³².

По меркам других религиозных меньшинств империи, да и по меркам старообрядцев вообще, странники были крошечной группой верующих. Но в этом и состоит их привлекательность. Речь идет о немногочисленном, но сплоченном и централизованном религиозном сообществе, многие представители которого из‑за частых перемещений могли быть знакомы между собой, встречаться друг с другом, а их траектории могли переплетаться в разных комбинациях, открывая пространство для разных интерпретаций одних и тех же событий. Именно так было и в случае героев этой книги.

Мельники и мироотреченцы

Реформатор

Итак, у странников было множество причин не покидать уютный мир метафорического подполья. Однако очень скоро они его все же покинут. Но понять, почему это произошло, невозможно без рассказа о главном действующем лице великого страннического перелома Александре Васильевиче, он же Павел Васильевич Рябинин, он же инок Арсений (185?–1938). Именно ему, многолетнему лидеру странников и человеку, который благодаря своей биографии станет мостом между странниками, пережившими гонения 1850‑х, и теми, кому выпадет жить во время сталинских и даже хрущевских гонений, суждено было изменить их мир. Его жизнеописание – архипелаг противоречивых фактов, событий, воспоминаний, в которых он, в зависимости от рассказчика, предстает то почти святым³³³, то беспринципным и хитрым дельцом³³⁴, то таинственным и мудрым «человеком из народа», как, например, в художественной автобиографии встречавшегося с ним Максима Горького³³⁵. Однако именно эта лоскутность его биографии и многообразие взглядов на нее способны сказать больше о мире, в котором он жил, чем простое хронологическое перечисление даже самых достоверных биографических фактов. Впрочем, с нескольких таких фактов, пусть и не поддающихся точной датировке, начать этот рассказ все же придется.

Илл. 1. Александр Васильевич (Рябинин). Первая треть XX в. ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 382. Л. 1

В 1852 году (по другим данным – в 1855³³⁶) в крестьянской семье, проживавшей в Висимо-Уткинском заводе Верхотурского уезда Пермской губернии, родился Павел Васильевич Рябинин. О детстве будущего лидера не известно практически ничего, зато известно, что примерно в 1871–1872 годах он был крещен местным странником под именем Александр. И здесь можно бы было ожидать, что довольно молодой по меркам странников Рябинин займет некое место в страннической иерархии и будет плавно следовать по выбранному духовному пути. Однако, согласно большинству его жизнеописаний, в 1880 году мы неожиданно обнаруживаем его работающим приказчиком в лавке некоего Василия Кузнецова (по другим данным – Соболева³³⁷) в Невьянском заводе Екатеринбургского уезда Пермской губернии, что слабо согласуется с его странническим статусом³³⁸.

Даже самый лаконичный пересказ этой главы из жизни Рябинина ставит под сомнение представления о четких границах между странниками и внешним миром. Страннические общины – не изолированные пространства, куда трудно проникнуть и пребывание в которых исключает возможность заниматься мирскими делами. Причины, побудившие Рябинина временно оставить духовный путь ради работы приказчиком, остаются загадкой. Однако тот факт, что ему удалось подняться до самых вершин страннической иерархии, несмотря на известность его мирской карьеры среди других странников, свидетельствует о том, что такие переходы не были строго осуждаемыми и не закрывали путь к дальнейшему духовному развитию. Вероятно, став приказчиком, Рябинин временно утратил статус странника, что, хотя и кажется необычным, все же вписывается в рамки проницаемости страннического подполья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Bach U. E. Tropics of Vienna: Colonial Utopias of the Habsburg Empire. New York: Berghahn Books, 2016. P. 23. В той же главе Ульрих Бах демонстрирует и ориенталистский взгляд Захер-Мазоха на славянские этнические меньшинства государства Габсбургов. В воображении Захер-Мазоха частью этих меньшинств были странники, географический ареал деятельности которых был на самом деле невероятно далек от Галиции.

Вернуться

2

Странная или чудна́я секта (нем.).

Вернуться

3

Под «Северной Евразией» здесь понимается обширное географическое пространство от Балтийского моря до Тихого океана, в котором главной движущей силой исторического развития являются стихийные процессы межкультурной, межэтнической и межрелигиозной самоорганизации. Подробное описание см. в: Герасимов И., Глебов С., Могильнер М., Семенов А. Глава 1. Политическая экология: Формирование региона Северной Евразии // Ab Imperio. 2014. № 1. С. 249–288.

Вернуться

4

Эта дискуссия подробно описана, например, в: Дэвид-Фокс M. Модерность в России и СССР: отсутствующая, общая, альтернативная, переплетенная? // Новое литературное обозрение. 2016. № 140. С. 19–44.

Вернуться

5

Здесь я следую за Фредериком Купером, не пытаясь дать какое-то более совершенное определение модерности, чем существующие, но пытаясь расслышать, что говорят о ней те, кто был частью связанных с ней процессов: Cooper F. Colonialism in question. Berkeley: University of California Press, 2005. P. 115.

Вернуться

6

Здесь я следую за Хизер Коулман и Адибом Халидом (Coleman H. J. Russian Baptists and spiritual revolution, 1905–1929. Bloomington: Indiana University Press, 2005 (см. в рус. пер.: Колман Х. Русские баптисты и духовная революция. 1905–1929 гг. СПб.: Academic Studies Press, 2024); Khalid A. Making Uzbekistan: Nation, Empire, and Revolution in the Early USSR. Ithaca: Cornell University Press, 2015 (см. в рус. пер.: Халид А. Создание Узбекистана: нация, империя и революция в раннесоветский период. СПб.: Academic Studies Press, 2022)), которые на примере русских баптистов и туркестанских джадидов показали, как члены религиозных общин вовлекаются в модернизационные процессы и перенастраивают свою идеологию в соответствии с новыми модерными языками и принципами политической мобилизации. Однако, в отличие от Коулман, в своем исследовании я не закрываю термин «религия» термином «культура», когда речь идет о модерном переплетении языков религии/класса/нации.

Вернуться

7

Слово «даже» используется здесь не потому, что странники существовали вне некой «нормальной» социальной среды, а потому, что странники были закоренелыми прагматиками и рационально и тщательно выстраивали стратегию развития своего сообщества.

Вернуться

8

Вопрос, поставленный таким образом, конечно, отсылает к работе Джеймса Скотта об изоляционистских сообществах в Юго-Восточной Азии (Scott J. C. The Art of Not Being Governed: An Anarchist History of Upland Southeast Asia. New Haven, 2009). Однако мое видение таких сообществ несколько менее романтично и в большей степени ориентировано на фактические социальные практики взаимодействия с внешним миром.

Вернуться

9

Алябьев. Записка о страннической или сопёлковской ереси о мерах к преграждению ея влияния // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. 2 / Сост. В. Кельсиев. Лондон: Trübner & Co, 1861; Синицын И. О расколе в Ярославской губернии // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. 4 / Сост. В. Кельсиев. Лондон: Trübner & Co, 1862.

Вернуться

10

Вишняков A. Г. (Вескинский A.) Странники или бегуны: [Очерк из новейшей истории раскола]. М., 1864; Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники: Очерки и рассказы. Т. 4. СПб., 1873; Розов А. И. Странники или бегуны в русском расколе. III. Организация секты // Вестник Европы. 1873. Т. 1. № 1. С. 262–295; Ивановский Н. И. Внутреннее устройство секты странников или бегунов. СПб.: Ж-л «Миссионерское обозрение», 1901; Мельников П. И. В память П. И. Мельникова (Андрея Печерского). Т. 9. Н. Новгород, 1910. С. 8, 30, 204, 216.

Вернуться

11

Липранди И. П. Краткое обозрение существующих в России расколов, ересей и сект как в религиозном, так и в политическом их значении. Лейпциг: Э. Л. Каспрович, 1883.

Вернуться

12

Конечно, это разделение более чем номинально. В частности, ведущая современная исследовательница странников Елена Дутчак указывает на низкую продуктивность проведения четкой границы между синодальными и «демократическими» учеными (Дутчак Е. Е. Из «Вавилона» в «Беловодье»: адаптационные возможности таежных общин староверов-странников (вторая половина XIX – начало XXI в.). Томск: Изд-во Томского ун-та, 2007. С. 5–6).

Вернуться

13

Scott J. C. Weapons of the Weak. New Haven, 2008 (см. в рус. пер.: Скотт Д. Оружие слабых. Повседневные формы крестьянского сопротивления. М.: Циолковский, 2025).

Вернуться

14

Щапов А. П. Земство и раскол. СПб.: Д. Е. Кожанчиков, 1862.

Вернуться

15

Юзов (Каблиц) И. И. Русские диссиденты: староверы и духовные христиане. СПб.: Тип. (б.) А. М. Котомина, 1881.

Вернуться

16

Бонч-Бруевич В. Д. Избранные сочинения: В 3 т. Т. 1. М.: Изд-во АН СССР, 1959.

Вернуться

17

Харламов И. Н. Странники: Очерк из истории раскола // Русская мысль. 1884. № 4–6. С. 34–85; Плеханов Г. В. История русской общественной мысли // Плеханов Г. В. Сочинения: В 24 т. Т. 20. M.; Л.: Гос. изд-во, 1925.

Вернуться

18

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. Сергиев Посад: Тип. Св.-Троицкой Сергиевой лавры, 1906.

Вернуться

19

Рындзюнский П. Г. Городское гражданство дореформенной России. М.: Изд-во АН СССР, 1958; Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России: Период феодализма. М.: Наука, 1977; Никольский Н. М. История русской церкви. М.: Политиздат, 1988.

Вернуться

20

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. Новосибирск: НИЦ «Сибирский хронограф», 1996.

Вернуться

21

Paert I. Preparing God’s Harvest: Maksim Zalesskii, Millenarianism, and the Wanderers in Soviet Russia // The Russian Review. 2005. № 64 (1). P. 44–61.

Вернуться

22

В моей работе часто поднимаются вопросы, схожие с теми, что изучает Дутчак (Дутчак Е. Е. Из «Вавилона» в «Беловодье»: адаптационные возможности таежных общин староверов-странников (вторая половина XIX – начало XXI в.). Томск, 2007). Однако географический контекст здесь играет важную роль. Как будет показано ниже, между странниками, о которых пойдет речь, и их сибирскими единоверцами, исследуемыми Дутчак, пропасть.

Вернуться

23

Петров С. Г. Староверы-странники и Советская власть: очерк истории странствующих православных христиан для председателя ВЦИК М. И. Калинина // Традиции отечественной духовной культуры в нарративных и документальных источниках XV–XXI вв.: Сб. науч. трудов / Под ред. Е. К. Ромодановской. Новосибирск: Изд‑во СО РАН, 2010. С. 191–213.

Вернуться

24

Расков Д. Е. Экономические институты старообрядчества. СПб.: ИД СПбГУ, 2012.

Вернуться

25

Так, подчеркивая их стойкость в сохранении «русских традиций», журналист межвоенной эмигрантской газеты назвал польских старообрядцев: Рассказ о русских в Вильне // Возрождение. 1930. № 1992.

Вернуться

26

Wigowsky P. J. Freedom for an Old Believer. iUniverse, 2010.

Вернуться

27

Petrova G. V. Old Believers in Brazil: Preserving Linguistic Identity // Linguistics & Polyglot Studies. 2022. Vol. 8. № 3. Р. 109–121.

Вернуться

28

Rovnova O. Money in Economic Activity and Language of the Old Believers of South America // Slavistica Vilnensis. 2020. № 2. P. 65–82.

Вернуться

29

См., например: Керов В. В. «Се человек и дело его…»: Конфессионально-этические факторы старообрядческого предпринимательства в России. М., 2004; Он же. Духовный строй старообрядческого предпринимательства: альтернативная модернизация на основе национальной традиции // Экономическая история: Ежегодник. 1999. С. 195–234. Квинтэссенцию представлений об исключительности старообрядческого капиталистического опыта, обусловленного особыми морально-этическими качествами, см.: West J. L. Merchant Moscow Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie. New Jersey: Princeton University Press, 1998. P. 13–16, 61–71, 165. Несколько более проблематизирующий и менее идеализирующий взгляд на отношения между религиозной этикой и капиталистической практикой у старообрядческих купцов и промышленников представлен в работе: Rieber A. J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1982. Однако выводы этой работы о религиозной предрасположенности городских и зачастую образованных старообрядцев к капитализму все же трудно экстраполировать на огромную и разнообразную массу их единоверцев. Кроме того, выводы Рибера о родстве старообрядческого стремления к церковной автократии и этноцентричного модерного русского национализма не кажутся бесспорными (Ibid. P. 138, 165). Вдобавок ко всему читателю потребуется немало усилий, чтобы распознать в загадочной секте Shore dwellers просто-напросто старообрядцев-поморцев (Rieber A. J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. P. 160). Пример более сфокусированной, а потому гораздо менее склонной к обобщениям работы о старообрядческом предпринимательстве: Юхименко Е. М. Рахмановы: купцы-старообрядцы, благотворители и коллекционеры. М.: ТОНЧУ, 2013.

Вернуться

30

Weber M. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus. Vol. 1614. München, 2004.

Вернуться

31

Керов В. В. «Се человек и дело его…»; Он же. Духовный строй старообрядческого предпринимательства.

Вернуться

32

Керов В. В. «Се человек и дело его…» С. 590.

Вернуться

33

Heretz L. Russia on the Eve of Modernity: Popular Religion and Traditional Culture under the Last Tsars. Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

Вернуться

34

О старообрядчестве как пространстве, обеспечивающем условия для большей (по сравнению с синодальным пространством) реализации женской агентности, см.: Paert I. Old Believers: Religious Dissent and Gender in Russia, 1760–1850. Manchester: Manchester University Press, 2003; Bushnell J. Russian Peasant Women Who Refused to Marry: Spasovite Old Believers in the 18th–19th Centuries. Bloomington: Indiana University Press, 2017 (см. в рус. пер.: Бушнелл Д. Эпидемия безбрачия среди русских крестьянок. Спасовки в XVIII–XIX веках. М.: Новое литературное обозрение, 2020). О новаторских чертах старообрядческой литературной традиции см.: Панченко А. М. Аввакум как новатор // Русская литература. 1982. № 4. С. 142–152; Комарович В. Л., Лихачев Д. С. Протопоп Аввакум // История русской литературы. Т. 2. Ч. 2: Литература 1590–1690 гг. М.; Л., 1948. С. 302–313.

Вернуться

35

Несмотря на то что не все эти ученые работали в Новосибирске, именно новосибирская школа старообрядчества, возглавляемая выдающимся историком Николаем Покровским, является наиболее авторитетной (Crummey R. O. The Novosibirsk School of Old Believers Studies // Crummey R. O. Old Believers in a Changing World. Ithaca: Northern Illinois University Press, 2011. P. 167–189).

Вернуться

36

Покровский использовал уголовные дела, но в основном в отношении старообрядцев XVIII века (Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. Новосибирск: Наука, 1974).

Вернуться

37

Например, Наталья Зольникова высказывалась в этом ключе, указывая на особенности архаичного религиозного сознания старообрядцев (Зольникова Н. Д. «Свой» и «чужие» по нормативным актам староверов-часовенных // Гуманитарные науки в Сибири. 1998. № 2. С. 54–59). С этими представлениями перекликается и мнение Ирины Пярт, которая писала, что постсоветским старообрядцам удалось «возродить свою преданность средневековой русской духовности» (Paert I. Old Believers: Religious Dissent and Gender in Russia, 1760–1850. Manchester, 2003. P. 3).

Вернуться

38

См., например, старообрядцы как фотографический негатив официального общества: Crummey R. O. The Old Believers and the world of Antichrist: The Vyg community and the Russian State 1694–1855. Madison: University of Wisconsin Press, 1970. Или старообрядцы как субкультура: Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1995. Или старообрядцы как «социальная альтернатива» царской/советской/постсоветской искаженной социальной реальности: Муравьев А. Социальная альтернатива русского старообрядчества // Социальная реальность. 2007. № 10. С. 65–79.

Вернуться

39

Rogers D. The Old Faith and the Russian Land: a Historical Ethnography of Ethics in the Urals. Ithaca: Cornell University Press, 2016. P. 30 (см. в рус. пер.: Роджерс Д. Старая вера и русская земля. Исследования истории этики на Урале. СПб.: Academic Studies Press, 2024). Книга Роджерса посвящена длительной истории трансформации социальных и этических режимов старообрядцев-поморцев Верхней Камы. Несмотря на общее сходство в фокусе, объекте автора и многих этических и практических особенностях старообрядцев-беспоповцев, между нашими героями есть и разительные различия. Они станут ясны в последующих главах. Здесь же я приведу, пожалуй, главное, что отличает тех, о ком мы пишем, друг от друга. В то время как преобразования окружающего мира буквально обрушивались на головы жителей Верхней Камы, странники, несмотря на множество осложняющих факторов, искали и находили способы поставить эти преобразования себе на службу. Иными словами, странники были активными участниками и бенефициарами этих процессов, что резко контрастирует со статичными адаптационными стратегиями поморцев, зачастую вынужденных вписываться в навязанный извне социальный ландшафт. Таким образом, в случае странников их активная и динамичная агентность в некотором смысле указывает на предел объективирующей способности политических и социальных процессов первой трети XX века переформатировать пространство, в котором они функционировали.

Вернуться

40

Здесь следует сослаться на работу Питера де Симона о старообрядцах Рогожского кладбища и их долгом и трудном пути адаптации к политическим и экономическим реалиям имперской России. В плане теоретизации истории Старой веры я иду схожим путем. Однако социальные различия между респектабельными прихожанами московских старообрядческих храмов и странниками, рассеянными по провинциальной России, были огромны, что, безусловно, наложило узнаваемый отпечаток и на адаптационные стратегии моих героев (De Simone P. T. The Old Believers in Imperial Russia: Oppression, Opportunism and Religious Identity in Tsarist Moscow. Bloomsbury Publishing, 2018).

Вернуться

41

В рамках своего исследования я работал с рядом таких источников, собранных в архивах Санкт-Петербурга (БАН, ГМИР), Москвы (ОРКиР НБ МГУ) и Ярославля (ГАЯО).

Вернуться

42

Здесь я опираюсь на документы имперской и советской центральной и местной бюрократии из архивов Петербурга (РГИА, ГМИР), Москвы (ГАРФ) и Ярославля (ГАЯО).

Вернуться

43

В этой книге я анализирую позднеимперские и раннесоветские уголовные дела против ярославских (ГАЯО. Ф. 346), вятских (ГАСПИКО. Ф. Р-6799) и пермских (ГОПАПО. Ф. 643/2) странников, собранные в соответствующих региональных архивах. Имперский или советский следователь, почти равнодушный к богословию, уделял внимание самым разным вещам, которые казались старообрядцам само собой разумеющимися. Как работали их сети? Как была организована их повседневная жизнь? Как они перемещались на огромные расстояния, например с Алтая в Архангельск? Пытаясь ответить на эти вопросы, следователь становился этнографом, который не до конца понимает, с чем имеет дело, но пытается детально исследовать то, что наблюдает. Подобная оптика анализируется в: Ginzburg C. Clues, myths, and the historical method. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1989. P. 156–164. О криминальной этнографии см.: Verdery K. Secrets and truths: ethnography in the Archive of Romania’s Secret Police. Budapest: Central European University Press, 2014; об архивах советских антирелигиозных учреждений и значимости содержащихся в них материалов см.: Luehrmann S. Religion in secular archives: Soviet atheism and historical knowledge. New York: Oxford University Press, 2015.

Вернуться

44

В этом случае я, конечно, с готовностью следую за коллегами, в работах которых я вижу аналогичные попытки расколдовывания русских религиозных диссидентов: Breyfogle N. B. Heretics and Colonizers: Forging Russia’s Empire in the South Caucasus. Ithaca: Cornell University Press, 2005; Энгельштейн Л. Скопцы и Царство Небесное. М.: Новое литературное обозрение, 2002; Панченко А. А. Христовщина и скопчество: фольклор и традиционная культура русских мистических сект. М.: ОГИ, 2002.

Вернуться

45

Из письма в Вестник РДХ, 1975. Рой Робсон сделал эту виньетку вступительной в своей замечательной книге о культурном возрождении старообрядчества в поздней империи: Robson R. R. Old Believers in Modern Russia. P. 3.

Вернуться

46

Об истоках этого понятия и трудностях его адаптации к незападным духовным контекстам см.: Asad T. Formations of the Secular: Christianity, Islam, Modernity. Stanford University Press, 2003 (см. в рус. пер.: Асад Т. Возникновение секулярного. Христианство, ислам, модерность. М.: Новое литературное обозрение, 2020); Masuzawa T. The Invention of World Religions: Or, How European Universalism was Preserved in the Language of Pluralism. Chicago: Chicago University Press, 2005; Josephson J. Ā. The Invention of Religion in Japan. Chicago: Chicago University Press, 2012.

Вернуться

47

Weber M. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus. Vol. 1614. München, 2004.

Вернуться

48

Здесь стоит вспомнить хрестоматийное утверждение Фредерика Купера и Энн Столер о том, что «социальные трансформации являются продуктом как глобальных тенденций, так и локальной борьбы» (Cooper F., Stoler A. L. Between Metropole and Colony: Rethinking a Research Agenda // Tensions of Empire: Colonial Cultures in a Bourgeois World / Eds F. Cooper, A. L. Stoler. University of California Press, 1997. P. 4). Здесь я приведу лишь короткий список очень разных, но идейно близких мне работ, которые, как мне кажется, развивают идеи эмансипации религии в поле изучения модерных и модернизирующихся сообществ: Barak O. On time: Technology and temporality in modern Egypt. Berkeley: University of California Press, 2013; Klassen P. E. The Story of Radio Mind: a Missionary’s Journey on Indigenous Land. Chicago: University of Chicago Press, 2018; Nanni G. The Colonisation of Time: Ritual, Routine and Resistance in the British Empire. Manchester University Press, 2020; Jihad and Islam in World War I: Studies on the Ottoman Jihad on the Centenary of Snouck Hurgronje’s «Holy War Made in Germany» / Ed. E. J. Zürcher. Leiden University Press, 2016; Pankhurst R. The Inevitable Caliphate? A History of the Struggle for Global Islamic Union, 1924 to the Present. Oxford University Press, 2013; Green N. Bombay Islam: The Religious Economy of the West Indian Ocean, 1840–1915. Cambridge University Press, 2011.

Вернуться

49

Freeze G. L. Handmaiden of the State? The Church in Imperial Russia Reconsidered // The Journal of Ecclesiastical History. 1985. № 36. P. 82–102. Чтобы дать представление о том, с какими концепциями спорил Фриз, процитирую следующий отрывок из книги Ричарда Пайпса: «Основным доктринальным элементом православия является вера в отставку. Православные считают земное существование презренным и предпочитают отрешение от дел участию в них. Православие всегда было остро восприимчиво к идущим с Востока течениям, проповедующим уход от жизни, включая отшельнические и исихастские доктрины, стремящиеся к полному отчуждению от земной реальности… Среди русских крестьян в тот век рационализма распространились сектантские движения крайне иррационального типа, каких Западная Европа не видела со времен Реформации» (Pipes R. Russia under the Old Regime. New York: Scribner, 1974. P. 221–222 (см. в рус. пер.: Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Захаров, 2004)). Однако эта точка зрения прослеживалась в некоторых влиятельных работах даже спустя 20 лет после публикации статьи Фриза (Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Т. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 337–345).

Вернуться

50

Киценко Н. Святой нашего времени: отец Иоанн Кронштадтский и русский народ. М.: Новое литературное обозрение, 2006.

Вернуться

51

Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. Oxford University Press, 2003.

Вернуться

52

Manchester L. Holy Fathers, Secular Sons: Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. Northern Illinois University Press, 2008 (см. в рус. пер.: Манчестер Л. Поповичи в миру. Духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России. М.: Новое литературное обозрение, 2015).

Вернуться

53

Scarborough D. Russia’s Social Gospel: The Orthodox Pastoral Movement in Famine, War, and Revolution. University of Wisconsin Press, 2022 (см. в рус. пер.: Скарборо Д. Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции. М.: Новое литературное обозрение, 2025).

Вернуться

54

См. колонку приглашенных редакторов с описанием номера и этой проблематики: Paert I., Gibson C., Berezhnaya L. Confession, Loyalty, and National Indifference: Perspectives from Imperial and Postimperial Borderlands // Ab Imperio. 2022. № 2. P. 91–116.

Вернуться

55

О трудностях написания биографий странников и об исторической ценности уголовных дел против представителей этого религиозного движения см.: Дутчак Е. Е. Биография старовера-странника: проблемы реконструкции // Вестник Томского государственного университета. 2007. № 302. С. 80–83.

Вернуться

56

В плане социально-исторического фокуса я во многом следую за Джейн Бербанк и ее работой о волостных судах в поздней Российской империи. Отходя от традиционного взгляда на социальную историю как на историю коллективов и групп, Бербанк смогла написать историю позднеимперских крестьян не как обезличенных единиц, а как личностей, способных говорить и действовать в соответствии со своими индивидуальными убеждениями и устремлениями: Burbank J. Russian Peasants Go to Court: Legal Culture in the Countryside, 1905–1917. Bloomington: Indiana University Press, 2004. P. XV.

Вернуться

57

Атнашев T., Велижев M. Микроистория и проблема доказательства в гуманитарных науках // Новое литературное обозрение. 2019. № 6. С. 83–121; Репрезентативность как проблематичная категория – один из ключевых вопросов микроистории, см.: Magnússon S. G., Szijártó I. M. What is Microhistory? Theory and Practice. Abingdon, UK and New York: Routledge, 2013.

Вернуться

58

Атнашев T., Велижев M. Микроистория и проблема доказательства в гуманитарных науках.

Вернуться

59

Magnússon S. G., Szijártó I. M. What is microhistory? P. 54–55.

Вернуться

60

Renders H., De Haan B. The Limits of Representativeness: Biography, Life Writing and Microhistory // Storia della Storiografia. 2011. № 59–60. P. 39–40.

Вернуться

61

Renders H. The Limits of Representativeness: Biography, Life Writing, and Microhistory // Theoretical Discussions of Biography: Approaches from History, Microhistory, and Life Writing / Ed. H. Renders, B. De Haan. Leiden: Brill, 2014. P. 132.

Вернуться

62

Как и основополагающая работа Карло Гинзбурга, моя книга посвящена в том числе трансформации религиозного мировоззрения конкретного человека, склонного к богословскому творчеству (см. главу 4): Ginzburg C. The Cheese and the Worms: The Cosmos of a Sixteenth-Century Miller. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2013 (см. в рус. пер.: Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000). Как и Натали Земон Дэвис, в своем исследовании я стремлюсь разглядеть за незначительными фактами повседневной жизни странников текстуру их социальной реальности: Davis N. Z. The Return of Martin Guerre. Harvard University Press, 1983 (см. в рус. пер.: Дэвис Н. З. Возвращение Мартена Герра. М.: Прогресс, 1990). Как и в других классических работах по микроистории, далее речь пойдет о биографиях людей из маргинальных сообществ, от которых, казалось бы, трудно ожидать склонности к увековечиванию своей жизни в традиционной письменной форме: Davis N. Z. Women on the Margins: Three Seventeenth-Century Lives. Cambridge: Harvard University Press, 1995 (см. в рус. пер.: Дэвис Н. З. Дамы на обочине. Три женских портрета XVII века. М.: Новое литературное обозрение, 2021).

Вернуться

63

Steinberg M. D. The Russian Revolution, 1905–1921. Oxford: Oxford University Press, 2017. Chapters 7 and 8 (см. в рус. пер.: Стейнберг М. Великая русская революция, 1905–1921. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2018); Riga L. The Bolsheviks and the Russian Empire. Cambridge University Press, 2012; Manchester L. Holy fathers, secular sons: Clergy, Intelligentsia, and the Modern Self in Revolutionary Russia. DeKalb, 2008 (см. в рус. пер.: Манчестер Л. Поповичи в миру: духовенство, интеллигенция и становление современного самосознания в России. М.: Новое литературное обозрение, 2015).

Вернуться

64

Важнейшим популяризатором термина был старообрядческий писатель и историк Феодор Мельников (1874–1960), который сосредоточился на этом периоде в одной из самых значительных исторических работ о старообрядчестве в XX веке (1947): Мельников Ф. E. Краткая история древлеправославной (старообрядческой) церкви. Барнаул: Изд-во БГПУ, 1999. С. 450. В светской историографии это нашло свое выражение в: Robson R. R. Old Believers in Modern Russia; см. также главу 4 в: Юхименко E. M. Старообрядческий центр за Рогожской заставою. 2-e изд. М.: ЯСК; Рукописные памятники Древней Руси, 2012. С. 143–184; «водораздел 1917 года» рассматривается в: Керов В. В. «Се человек и дело его…» С. 50.

Вернуться

65

Например, работы Елены Дутчак и Дугласа Роджерса.

Вернуться

66

Помимо упомянутых выше работ Хизер Коулман и Адиба Халида см.: Beer D. Renovating Russia: The Human Sciences and the Fate of Liberal Modernity, 1880–1930. Cornell University Press, 2019; Могильнер М. Б. Homo imperii: история физической антропологии в России (конец XIX – начало XX в.). М.: Новое литературное обозрение, 2008; Riga L. The Bolsheviks and the Russian Empire. Cambridge University Press, 2012; Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in the Late Imperial and Early Soviet Periods. Oxford University Press, 2011 (см. в рус. пер.: Тольц В. «Собственный Восток России». Политика идентичности и востоковедение в позднеимперский и раннесоветский период. М.: Новое литературное обозрение, 2013); Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge and the Making of the Soviet Union. Cornell University Press, 2005 (см. в рус. пер.: Хирш Ф. Империя наций. Этнографическое знание и формирование Советского Союза. М.: Новое литературное обозрение, 2022). Идея преемственности имперской модерности с точки зрения дискурсов и практик управления имперским и постимперским многообразием подробно изложена в: Mogilner M. A Race for the Future: Scientific Visions of Modern Russian Jewishness. Harvard University Press, 2022. P. 6–7. Сама рамка имперской модерности как альтернатива нациоцентричным модерным проектам использована на сугубо российском материале в: Davies F. Muslims in the Russian Army: Colonial Accommodation and the Limits of Empire, 1874–1917. Taylor & Francis, 2025. Об исторической преемственности между различными российскими политическими режимами, рассматриваемыми через призму имперских формаций, см.: Kivelson V. A., Ronald S. G. Russia’s Empires. Oxford: Oxford University Press, 2017. P. 6–16.

Вернуться

67

Gerasimov I. Plebeian Modernity: Social Practices, Illegality, and the Urban Poor in Russia, 1906–1916. Woodbridge: University of Rochester Press, 2018.

Вернуться

68

Gerasimov I. Plebeian Modernity. P. 1–17.

Вернуться

69

Chakravorty S. G. Can the Subaltern Speak? // Colonial Discourse and Post-Colonial Theory: A Reader / Eds. P. Williams, L. Chrisman. New York: Columbia University Press, 1994. P. 66–111.

Вернуться

70

Как показал в своей работе о центральноазиатской агиографической традиции суфиев сталинского периода Аллен Франк, религиозные документы могут служить более чем подходящими источниками для социальной истории: Frank A. J. Gulag Miracles: Sufis and Stalinist Repression in Kazakhstan. Austrian Academy of Sciences Press, 2019. P. 21–22.

Вернуться

71

О трудностях именования дореволюционной Синодальной церкви см.: Цыпин В. А. Ведомство православного исповедания // Православная энциклопедия. Т. 7. М.: Православная энциклопедия, 2004. С. 369.

Вернуться

72

Прокуратова Е. В. Старообрядческая культура Коми края XVIII–XX веков: книгописная деятельность и литературное творчество удорских староверов. СПб.: Пушкинский дом, 2010. О выдающемся наставнике странников Прохоре Филипповиче Ильине-Виноградове, имевшем коми-зырянское происхождение, см.: Прокуратова Е. В. Странническое согласие на Удоре в конце XIX – начале ХХ вв.: наставник П. Ф. Ильин // Христианство и Север: По материалам 6 Каргопольской науч. конф. М.: Демиург-арт, 2002. С. 154–165.

Вернуться

73

Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.

Вернуться

74

Эткинд A. M. Хлыст: Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 104.

Вернуться

75

Эткинд A. M. Внутренняя колонизация: Имперский опыт России. М.: Новое литературное обозрение, 2017. С. 307.

Вернуться

76

Как будет показано в этой книге, до начала 1930‑х годов это пространство, по сути, нельзя даже в полной мере назвать подпольем, учитывая степень внешней интегрированности странников.

Вернуться

77

Здесь я вступаю в полемику с Полом Вертом и Робертом Крузом, которые в разной степени отстаивали устойчивость конфессионального принципа организации империи: Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. Oxford: Oxford University Press, 2014; Crews R. D. For Prophet and Tsar: Islam and Empire in Russia and Central Asia. Harvard University Press, 2009 (см. в рус. пер.: Круз Р. За Пророка и царя: Ислам и империя в России и Центральной Азии. М.: Новое литературное обозрение, 2020). Как будет показано далее, эта позиция в значительной степени справедлива при описании Российской империи до XX века. Однако процессы стремительной национализации, начавшиеся во второй половине XIX века и продолжавшиеся до 1917 года, привели к дестабилизации конфессиональных таксономий и иерархий. Так, в глазах тех, кто воображал российское нациестроительство, в предзакатной империи странники превратились из мрачных религиозных маргиналов в почти нормативных русских.

Вернуться

78

ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 255. Л. 1 об. – 2.

Вернуться

79

О проблемах никонианской миссионерской деятельности в регионе, население которого обладало сложной и многообразной религиозной идентичностью, см.: Werth P. W. At the Margins of Orthodoxy: Mission, Governance, and Confessional Politics in Russia’s Volga-Kama Region, 1827–1905. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Вернуться

80

Cherniavsky M. The Old Believers and the new religion // Slavic Review. 1966. Vol. 25. № 1. P. 10.

Вернуться

81

Crummey R. O. The Old Believers & the World of Antichrist. P. 4.

Вернуться

82

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. Т. 1. М.: Институт ДИ-ДИК, 2009. С. 300. О коротком периоде правления Софьи как о тяжелейшем испытании для религиозных диссидентов Московии: Hughes L. Sophia, Regent of Russia, 1657–1704. New Haven, 1990. P. 120–133 (см. в рус. пер.: Хьюз Л. Царевна Софья, 1657–1704. СПб.: Гранд, 2001).

Вернуться

83

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. Т. 2. М., 2009. С. 365.

Вернуться

84

Например, никонианский митрополит Димитрий Ростовский (Туптало), впоследствии канонизированный, в самом известном антираскольническом труде писал о том, кто имеет право называть свою веру «старой», таким образом: «Аще же веру раскольническую старою верою нарещи, то разве по тому стара, яко они старыя ереси обновили» (Димитрий, митрополит Ростовский (Туптало). Розыск о раскольнической брынской вере, о Учении их, о Делах их, и изъявление, яко вера их неправа, Учение их душевредно и Дела их не богоугодны. М., 1824. С. 80). Кроме того, Димитрий Ростовский в своем труде неоднократно утверждает, что «убо вера их [раскольников. – И. К.] несть старая вера, но новая вера», имея в виду, что именно никониане придерживаются старой (т. е. истинной православной) веры, а их противники вводят искажающие ее новшества. См., например: Там же. С. 82.

Вернуться

85

Paert I. «Two or Twenty Million?»: The Languages of Official Statistics and Religious Dissent in Imperial Russia // Ab imperio. 2006. Vol. 2006. № 3. P. 81.

Вернуться

86

О восстании монахов Соловецкого монастыря, отказавшихся принять канонические и литургические реформы Русской церкви, и о жестоком подавлении этого восстания (1668–1676) см.: Robson R. R. Solovki: The Story of Russia Told Through its Most Remarkable Islands. New Haven, 2004. P. 94–114.

Вернуться

87

О выговских монастырях (Олонецкая губерния), которые в начале XVIII века стали крупным центром старообрядчества, а также о хозяйственной и культурной деятельности насельников монастырей см.: Юхименко Е. М. Выговская старообрядческая пустынь: Духовная жизнь и литература. М.: Языки славянской культуры, 2002; Crummey R. O. The Old Believers and the World of Antichrist.

Вернуться

88

О полемической борьбе странников за доказательство собственной преемственности по отношению к Выгу: Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 39, 104. Один труд странников, опубликованный в 1911 году, полностью посвящен апологии собственной преемственности перед мятежными монахами Соловков: Петров С. В. Струя. Казань: Типо-лит. В. В. Вараксина, 1911.

Вернуться

89

ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 56. Д. 26. Л. 87–87 об.

Вернуться

90

Надо сказать, что корни идеи отделения от порочного мира ученые находили уже в дохристианских философских и религиозных исканиях, например в философских концепциях Платона: Brakke D. The Gnostics: Myth, Ritual, and Diversity in Early Christianity. Cambridge: Harvard University Press, 2012. P. 54. С самого начала распространения христианства эта идея воплощалась в самых разных религиозных учениях и идеологиях, которые иногда определяют зонтичным термином «гностицизм» (Там же. С. 62). Наиболее устойчивой институционализированной формой идеи разрыва с миром является, пожалуй, христианское (и особенно православное) монашество; о домонашеских формах христианского аскетизма см.: Finn R., OP. Asceticism Before Monasticism: What the First Monks Owed to the Early Christian Churches // The Oxford Handbook of Christian Monasticism / Ed. B. M. Kaczynski. Oxford University Press, 2020. О расцвете раннехристианского монашества см.: Christie D. E., Burton-Christie D. The Word in the Desert: Scripture and the Quest for Holiness in Early Christian Monasticism. New York: Oxford University Press, 1993. Краткий обзор истории раннехристианского и византийского монашества см.: Kenworthy S. M. The Heart of Russia: Trinity-Sergius, Monasticism, and Society after 1825. Oxford University Press, 2010. P. 9–11. Историю русского монашества см.: Монашество и монастыри в России, XI–XX века: Исторические очерки / Под ред. Н. В. Синицыной. М.: Наука, 2005.

Вернуться

91

Мнимая преемственность между мировоззрениями старообрядцев и русских еретических движений позднего Средневековья была предметом особого внимания синодальных миссионеров, см.: Журавлев А. И. Полное историческое известие о древних стригольниках и новых раскольниках так называемых старообрядцах. СПб., 1795.

Вернуться

92

По мнению Флоровского, важнейшего никонианского церковного историка, схожие идеалы отрешения от материального мира воплощали нестяжатели, русское монашеское течение XV–XVI веков под идейным руководством преподобного Нила Сорского: Флоровский Г. В. Пути русского богословия. М.: Ин-т рус. цивилизации, 2009. С. 36–38.

Вернуться

93

В частности, Александр Панченко указал на отсутствие прямых доказательств влияния позднесредневековых ересей на последующую русскую религиозную культуру: Панченко А. А. Христовщина и скопчество. С. 103–104.

Вернуться

94

На социально-экономические факторы раскола обращали внимание, в частности, советские историки: Покровский Н. Н. Антифеодальный протест урало-сибирских крестьян-старообрядцев в XVIII в. С. 5–7; Никольский Н. М. История русской церкви. С. 114–139; Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма. Новосибирск: Наука, 1988; Русское православие: вехи истории / Под ред. А. И. Клибанова. М.: Политиздат, 1989. С. 153–229.

Вернуться

95

См., например, влиятельную работу о расколе и дальнейших гонениях на старообрядцев как воплощении политических преобразований в России XVII и XVIII веков: Cherniavsky M. The Old Believers and the New Religion. P. 1–39. Хотя сам Георг Михельс писал, что считает восстание на Соловках (1668–1676) событием, выходящим за рамки истории Раскола, здесь все же уместно сослаться на его работу об этом восстании, поскольку он утверждал, что причиной восстания стали внутрицерковные политические разногласия между центром и периферией: Michels G. The Solovki Uprising: Religion and Revolt in Northern Russia // The Russian Review. 1992. № 51. P. 1–15.

Вернуться

96

О собственно религиозном измерении раскола см.: Карташев А. В. Смысл старообрядчества // Сборник статей, посвященный П. Б. Струве. Прага: Legiografie, 1925; Pascal P. Avvakum et les débuts du Raskol. La crise religieuse au 17e siècle en Russie. Paris: Centre d’études russes «Istina», 1938 (см. в рус. пер.: Паскаль П. Протопоп Аввакум и начало раскола. М.: Языки славянской культуры, 2016).

Вернуться

97

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 3.

Вернуться

98

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество. Т. 1. С. 261–263.

Вернуться

99

Об этих двух концепциях см.: Cherniavsky M. The Old Believers and the New Religion. P. 20; самая детальная работа по этому вопросу: Гурьянова Н. С. Крестьянский антимонархический протест в старообрядческой эсхатологической литературе периода позднего феодализма.

Вернуться

100

Часовенные – во многом уникальная ветвь старообрядчества. Отступив в середине XIX века от позиции допустимости священства, они сохранили многие атрибуты, характерные для поповских сообществ, например иерархический институт наставничества и, в большинстве своем, принятие догмата о «чувственной» природе антихриста: Зольникова Н. Д. Эсхатология енисейского старовера-книжника часовенного согласия Исая Назаровича (1970‑е гг.) // Уральский сборник: История. Культура. Религия. № 2. Екатеринбург: Уральский гос. ун-т, 1998. С. 76.

Вернуться

101

Агеева Е. А. Старообрядческая полемика об антихристе на исходе XX века // Уральский сборник: История. Культура. Религия. № 1. Екатеринбург, 1998. С. 9–16.

Вернуться

102

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 123–156.

Вернуться

103

Cherniavsky M. The Old Believers and the New Religion. P. 23; Crummey R. O. The Old Believers and the World of Antichrist. P. 67–70.

Вернуться

104

До XVIII века, как показал Александр Лавров, провести грань между никонианами и старообрядцами во многих случаях вообще не представлялось возможным: Лавров А. С. Колдовство и религия в России, 1700–1740 гг. М.: Древлехранилище, 2000. С. 39–74. Описывая длительный процесс разделения старообрядцев и никониан и конфессионализацию старообрядческого пространства в первой трети XVIII века, Лавров также указывал, что именно указ Петра 1716 года сформировал социальную структуру старообрядчества (Там же. С. 61).

Вернуться

105

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 2.

Вернуться

106

Crummey R. O. Old Believer Communities: Ideals and Structures // The Tapestry of Russian Christianity: Studies in History and Culture / Eds. N. Lupinin, D. Ostrowski, J. B. Spock. Columbus: Ohio State University, 2016. P. 297.

Вернуться

107

Пулькин М. В. Шествие «огненной смерти». Историко-географический аспект старообрядческих самосожжений в конце XVII – XVIII в. // Клио. 2005. № 2. С. 100.

Вернуться

108

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 23.

Вернуться

109

Там же. С. 58–59.

Вернуться

110

Там же. С. 61.

Вернуться

111

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 79.

Вернуться

112

Там же. С. 79–80.

Вернуться

113

Там же. С. 80–82.

Вернуться

114

Там же. С. 82–83.

Вернуться

115

Там же. С. 84–89.

Вернуться

116

Монашеский головной убор в восточнохристианской традиции.

Вернуться

117

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 89.

Вернуться

118

Там же. С. 96.

Вернуться

119

Там же. С. 98.

Вернуться

120

Там же. С. 103.

Вернуться

121

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 111–113.

Вернуться

122

Там же. С. 116.

Вернуться

123

Там же. С. 119–121.

Вернуться

124

Humphrey C. Schism, Event, and Revolution: The Old Believers of Trans-Baikalia // Current Anthropology. 2014. № 55 (S10). P. 216–225.

Вернуться

125

Agamben G. The Time That is Left // Epoche: A Journal for the History of Philosophy. 2002. № 7 (1). P. 5.

Вернуться

126

Ibid.

Вернуться

127

Ibid. P. 2.

Вернуться

128

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 31.

Вернуться

129

Там же. С. 156.

Вернуться

130

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 196–197; Рындзюнский П. Г. Городское гражданство дореформенной России. М.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 482–483.

Вернуться

131

Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники: Очерки и рассказы. Т. 4. СПб., 1873. С. 62–63.

Вернуться

132

Об этой стратегии реализации женской субъектности в среде представительниц беспоповских направлений Старой веры см.: Bushnell J. Russian Peasant Women Who Refused to Marry (см. в рус. пер.: Бушнелл Д. Эпидемия безбрачия среди русских крестьянок. Спасовки в XVIII–XIX веках. М.: Новое литературное обозрение, 2020).

Вернуться

133

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 196.

Вернуться

134

Там же. С. 184–185.

Вернуться

135

Историк-странник Максим Залесский (см. главу 4) писал о таком переименовании следующее: «При поступлении в странство перемена имени обязательна для каждого. Это производится посредством крещения. С тех пор личность, получив новое имя, пользуется при всяком случае этим именем, добавляя к этому отчество. Фамилия остается в миру, пренебрегается по той причине, якобы она прикрепляет странника к месту и бывшей родине. С одной стороны, этим личность яснее выполняет идеал странства, с другой, на случай опасности ареста, допросов, страннику легче, удобнее выпутаться из рук урядника или церковного старосты, которыя, встречая другое имя и не имея возможности установить фамилию, отпускают личность, полагая, что это не тот человек, которого они ищут» (ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 78. Л. 103).

Вернуться

136

Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 184–185.

Вернуться

137

Там же. С. 186.

Вернуться

138

Там же. С. 187–188.

Вернуться

139

Там же. С. 187.

Вернуться

140

Там же. С. 187–189.

Вернуться

141

Там же. С. 187–191.

Вернуться

142

Там же. С. 192.

Вернуться

143

Название деревни, по воспоминаниям инокини Раисы, созвучно с названием Воробино. Кроме того, автор указывала, что деревня находилась в 40 километрах от Данилова Ярославской губернии (ОРКиР НБ МГУ. Верхокамское собрание. Ед. хр. 1429. Л. 1).

Вернуться

144

ОРКиР НБ МГУ. Верхокамское собрание. Ед. хр. 1429. Л. 2–3.

Вернуться

145

Там же.

Вернуться

146

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 78–79.

Вернуться

147

Мальцев А. И. Проблемы церковной организации и управления в сочинениях староверов-странников (вторая половина XIX – начало XX века) // Исторические и литературные памятники «высокой» и «низовой» культуры в России XVI–XX вв. Новосибирск, 2003. С. 160–161.

Вернуться

148

Об организационной структуре православных церквей см.: McGuckin J. A. The Orthodox Church: An Introduction to Its History, Doctrine, and Spiritual Culture. Hoboken: Wiley-Blackwell, 2010. P. 30–80.

Вернуться

149

Мальцев А. И. Проблемы церковной организации и управления в сочинениях староверов-странников (вторая половина XIX – начало XX века). С. 162.

Вернуться

150

Там же. С. 162.

Вернуться

151

Там же. С. 195.

Вернуться

152

Там же. С. 161.

Вернуться

153

Там же. С. 162.

Вернуться

154

Мальцев А. И. Статьи Никиты Семенова (1860 г.) и раскол страннического согласия. История церкви: изучение и преподавание. Екатеринбург: Изд-во Уральского гос. ун-та, 1999. С. 194–196.

Вернуться

155

Мальцев А. И. Проблемы церковной организации и управления в сочинениях староверов-странников (вторая половина XIX – начало XX века). С. 166.

Вернуться

156

Там же. С. 165–166.

Вернуться

157

ОРКиР НБ МГУ. Верхокамское собрание. Ед. хр. 1974. Л. 1.

Вернуться

158

См., например, «Краткий очерк истории Церкви», написанный в 1950‑х годах иноком Никитой: Там же. Л. 1–5 об.

Вернуться

159

«Внешний мир» не самое распространенное название для области, находящейся за пределами пространства странников. Чаще всего странники прибегали к терминам «мир Антихриста», «царство Антихриста» или даже «лик земли» (Мальцев А. И. Староверы-странники в XVIII – первой половине XIX в. С. 31, 138, 143–144). Как будет показано ниже, это пространство не было строго внешним для странников, напротив, оно было неотделимо от их собственных судеб. Тем не менее будет справедливо называть этот окружающий мир и «внешним», поскольку сами странники все же обозначали его так (Там же. С. 71, 100). Кроме того, с христианской точки зрения территория за пределами церкви представляется «внешней», что, вероятно, отражается в использовании этого термина странниками.

Вернуться

160

Там же. С. 222; Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 18–20.

Вернуться

161

Там же. С. 21–22.

Вернуться

162

О гонениях на старообрядцев как следствии николаевской гомогенизирующей политики национального строительства сверху см.: Marsden T. The Crisis of Religious Toleration in Imperial Russia: Bibikov’s System for the Old Believers, 1841–1855. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Вернуться

163

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 23–24.

Вернуться

164

Marsden T. The Crisis of Religious Toleration in Imperial Russia. P. 95.

Вернуться

165

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 25.

Вернуться

166

Там же. С. 25.

Вернуться

167

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах (1851) // Русский архив. 1866. № 4. С. 627−644.

Вернуться

168

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. М.: Наука, 1994.

Вернуться

169

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 26.

Вернуться

170

Marsden T. The Crisis of Religious Toleration in Imperial Russia. P. 100.

Вернуться

171

Ibid. P. 95–96.

Вернуться

172

Наградов И. С. Деятельность Ярославской судной комиссии по рассмотрению дела старообрядцев-странников (1852–1854 годы) // Вестник КГУ. 2013. № 6. С. 30–31.

Вернуться

173

Там же. С. 30–31.

Вернуться

174

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 77.

Вернуться

175

Колчин М. А. Ссыльные и заточенные в острог Соловецкого монастыря в XVI–XIX вв.: Исторический очерк. М.: Посредник, 1908. С. 137–138; Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 77–80.

Вернуться

176

О длительной полемике между русскими философами и богословами по поводу того, что понимать под термином «соборность», см.: Shevzov V. Russian Orthodoxy on the Eve of Revolution. Oxford University Press, 2003. P. 30–53. О славянофилах и их взглядах на старообрядчество как на препятствие на пути конструирования православной русской нации см.: Dunn E. A Slavophile Looks at the Raskol and the Sects // The Slavonic and East European Review. 1966. Vol. 44. № 102. P. 167–179.

Вернуться

177

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 171.

Вернуться

178

Местный чиновник низкого ранга, избираемый общиной.

Вернуться

179

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 171.

Вернуться

180

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах (1851). С. 634.

Вернуться

181

Синицын И. О расколе в Ярославской губернии // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. 4 / Сост. В. Кельсиев. Лондон, 1862. С. 131–132.

Вернуться

182

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах (1851). С. 636, 639–642.

Вернуться

183

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 171.

Вернуться

184

В краткой записке, составленной в дополнение к многостраничному отчету, Аксаков писал, что «народ видит в нас, особенно в чиновниках, слуг антихристовых» (Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах (1851). С. 632).

Вернуться

185

Аксаков И. С. Письма к родным, 1849–1856. С. 177.

Вернуться

186

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 20–22.

Вернуться

187

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 84.

Вернуться

188

Ерофеев К. Б. Понятие «изуверские секты» в отечественном законодательстве // Юридическая мысль. 2017. № 4. С. 24.

Вернуться

189

Толковый словарь Ушакова.

Вернуться

190

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2: И–О. СПб.; M.: М. О. Вольф, 1881. С. 35.

Вернуться

191

Ключевский В. О. Сочинения: В 9 т. Т. 1. М.: Мысль, 1987. С. 334.

Вернуться

192

О преемственности дореволюционной и советской антисектантской риторики см.: Панченко А. А. Кровавая этнография: легенда о ритуальном убийстве и преследование религиозных меньшинств // Отечественные записки. 2014. № 1. С. 226–239.

Вернуться

193

Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. СПб.: Тип. 2 отд-ния собств. е. и. в. канцелярии, 1845. С. 75.

Вернуться

194

Там же. С. 73.

Вернуться

195

Например, известный расколовед и литератор Павел Мельников отмечал изуверный характер доктрины странников: Мельников А. П. В память П. И. Мельникова (Андрея Печерского). Т. 9. Н. Новгород, 1910. С. 8, 30, 204, 216.

Вернуться

196

Кандарицкий А. П. Опыт систематического пособия при полемике с старообрядцами с кратким очерком развития древних сект и русского расколостарообрядчества. Стерлитамак: Тип. А. В. Кузнецова, 1907. С. 77.

Вернуться

197

Не только синодальные раскольники, но и, например, народник этнограф Пругавин описывал странников схожим образом: Пругавин А. С. Самоистребление. Проявления аскетизма и фанатизма в расколе // Русская мысль. 1885. Кн. 2. С. 146.

Вернуться

198

Скворцов В. М. Второй Миссионерский съезд в Москве. М.: Университетская тип., 1891. С. 22.

Вернуться

199

Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники: Очерки и рассказы. Т. 4. СПб., 1873. С. 169–170.

Вернуться

200

Розов А. И. Странники или бегуны в русском расколе. III. Организация секты // Вестник Европы. 1873. Т. 1. № 1. С. 293–294. Подробнее о якобы широко распространенной среди странников беспорядочной половой жизни см.: Вишняков A. Г. (Вескинский A.) Странники или бегуны: [Очерк из новейшей истории раскола]. М., 1864. С. 292–294.

Вернуться

201

Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники: Очерки и рассказы. Т. 4. С. 66; Розов А. И. Странники или бегуны в русском расколе. III. Организация секты. С. 293–294.

Вернуться

202

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 129; Дмитриевский В. Современный раскол в Ярославской епархии и борьба с ним. Статистический очерк. Ярославль: Тип. губернского правления, 1892. С. 91–92. Пятницкий отмечал, что на кладбище в Сопёлках подозрительно мало могил: Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 72.

Вернуться

203

Подробный анализ истории подобных обвинений в адрес хлыстов, скопцов и представителей некоторых ветвей старой веры, а также трансформации этих обвинений с XVII по XX век и связи их с самой известной легендой о ритуальном убийстве – кровавым наветом – см.: Панченко А. А. Христовщина и скопчество. С. 153–170.

Вернуться

204

Скворцов В. М. Существенные признаки и степень вредности [русских] мистических и рационалистических сект и раскольничьих старообрядческих толков. Киев: Тип. С. В. Кульженко, 1896. С. 18.

Вернуться

205

Мельников А. В память П. И. Мельникова. Н. Новгород: Нижегор. учен. арх. комис., 1910. С. 229.

Вернуться

206

«Голбешники» // Неделя. 1883. 21 августа. Один из ведущих исследователей странничества профессор богословия Николай Ивановский, ссылаясь на эту публикацию, также усомнился в реальности ритуала: Ивановский Н. И. Два чтения по старообрядческому расколу. СПб.: Калашник. тип. А. Л. Трунова, 1892.

Вернуться

207

Субботин Н. И. Нечто «о странниках» по случаю присоединения к церкви одного из наставников секты. М.: Университетская тип., 1868; Липранди И. П. Краткое обозрение русских расколов, ересей и сект. М.: Имп. Общество истории и древностей рос. при Московском ун-те, 1870; Розов А. И. Странники или бегуны в русском расколе // Вестник Европы. 1872. № 11. С. 260–302; № 12. С. 519–542; 1873. № 1. С. 262–295.

Вернуться

208

Так, например, в довольно критической энциклопедической статье о странниках в словаре Брокгауза и Ефрона 1901 года среди множества «преступлений» бегунов не содержалось упоминания ритуальных убийств. Странники // Энциклопедический словарь Т. 31а / Под ред. Ф. А. Брокгауза, И. А. Ефрона. СПб.: Тип. Акционерного общества Брокгауз–Ефрон, 1901. С. 724.

Вернуться

209

Секта душителей // Мир Божий: Ежемесячный литературный и научно-популярный журнал для юношества и самообразования. 1895. С. 234–235.

Вернуться

210

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 95. Д. 510. Л. 35–36 об.

Вернуться

211

Левенстим А. А. Фанатизм и преступление. СПб.: Тип. Правительствующего сената, 1898. С. 27–30; Кабанов А. Е. Старообрядцы владимирских и костромских земель. Иваново: ПресСто, 2010. С. 192–194.

Вернуться

212

Ивановский Н. И. Внутреннее устройство секты странников или бегунов. С. 93.

Вернуться

213

Там же. С. 94–95.

Вернуться

214

Там же. С. 160–161.

Вернуться

215

Пругавин А. С. Самоистребление. Проявления аскетизма и фанатизма в расколе. С. 146.

Вернуться

216

Под «голубишниками» автор на самом деле имел в виду странников, которых иногда называли «голбешниками».

Вернуться

217

Б. Вл. [Богданов В.] Душила у русских раскольников // Этнографическое обозрение. 1904. № 2. С. 160–161.

Вернуться

218

Зеленин Д. К. «Красная смерть» у русских старообрядцев // Этнографическое обозрение. 1904. № 3. С. 67–68.

Вернуться

219

ГМИР. Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 59. Л. 1.

Вернуться

220

К секте душителей // Саратовский вестник: [Ежедневная общественно-политическая газета]. 20 ноября. 1911. С. 6.

Вернуться

221

Бонч-Бруевич собрал коллекцию публикаций по «делу Кабанкина», которая хранится в Государственном музее истории религии (ГМИР). Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 59.

Вернуться

222

Там же. Л. 6 об.

Вернуться

223

О «деле Бейлиса» см.: Weinberg R. Blood Libel in Late Imperial Russia: The Ritual Murder Trial of Mendel Beilis. Bloomington: Indiana University Press, 2013 (см. в рус. пер.: Вейнберг Р. Кровавый навет в последние годы Российской империи. Процесс над Мейделем Бейлисом. СПб.: Academic Studies Press, 2019).

Вернуться

224

Geraci R. Ethnic Minorities, Anthropology, and Russian National Identity on Trial: The Multan Case, 1892–96 // The Russian Review. 2000. Vol. 59. № 4. P. 530–554. Об идеологической дистанции между обвинениями в адрес удмуртов и Бейлиса см.: Mogilner M. The Empire-Born Criminal: Atavism, Survivals, Irrational Instincts, and the Fate of Russian Imperial Modernity // Born to be Criminal: The Discourse on Criminality and the Practice of Punishment in Late Imperial Russia and Early Soviet Union. Interdisciplinary Approaches / Eds. R. Nicolosi, A. Hartmann. Bielefeld: transcript publishing, 2018. P. 31–62.

Вернуться

225

ГМИР. Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 59. Л. 10–11.

Вернуться

226

Там же. Ед. хр. 50. Л. 9–9 об.

Вернуться

227

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 48–49 об.

Вернуться

228

Там же. Л. 41.

Вернуться

229

Там же.

Вернуться

230

На это ему также указывал расколовед Бондарь.

Вернуться

231

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 41.

Вернуться

232

Lohr E. Nationalizing the Russian Empire: the campaign against enemy aliens during World War I. Harvard University Press, 2003. P. 4–9 (см. в рус. пер.: Лор Э. Русский национализм и Российская империя: Кампания против «вражеских подданных» в годы Первой мировой войны. М.: Новое литературное обозрение, 2012).

Вернуться

233

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 39–39 об. Необходимо сказать, что история в Бызовой вновь непредсказуемо отозвалась в различных политических лагерях. Так, 12 марта 1915 года националистическая газета «Земщина» заклеймила «иудейские» «Биржевые ведомости» за попытку оправдать странников, ставя под сомнение, впрочем, в основном качество экспертизы Бонч-Бруевича (РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 42–42 об.). И все же такой способ думания о странниках и старообрядцах уже, по-видимому, был за пределами мейнстрима.

Вернуться

234

ГАЯО. Ф. 906. Оп. 4. Д. 1147. Л. 9–13. Об антигерманском патриотическом повороте в идеологической повестке русских баптистов см.: Coleman H. J. Russian Baptists and Spiritual Revolution. P. 92–108.

Вернуться

235

О возвышении «национальности» над «религией» в процессе пересмотра позднеимперских представлений о «русской нации» см.: Maiorova O. From the Shadow of Empire: Defining the Russian Nation through Cultural Mythology. Madison: University of Wisconsin Press, 2010. P. 93; Об историческом контексте национализирующейся Российской империи см.: Kivelson V. A., Suny R. G. Russia’s Empires. New York, Oxford, 2017. P. 202; о национализации «сверху» на уровне символов и репрезентаций царской власти см.: Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy from Peter the Great to the Abdication of Nicholas II. Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 245–409 (см. в рус. пер.: Уортман Р. Сценарии власти: мифы и церемонии русской монархии: Материалы и исследования. М.: ОГИ, 2002); о политике русификации и русификаций см.: Миллер А. Империя Романовых и национализм: Эссе по методологии исторического исследования. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 57–80.

Вернуться

236

Внесен Минюстом РФ в Реестр иностранных агентов.

Вернуться

237

Эткинд А. М. Хлыст. С. 3–4; Он же. Внутренняя колонизация. С. 303–330.

Вернуться

238

Kumar K. Visions of Empire: How Five Imperial Regimes Shaped the World. Princeton: Princeton University Press, 2017. P. 273–276.

Вернуться

239

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. P. 152–153, 172. Похожей точки зрения придерживался Роберт Круз: Круз Р. За Пророка и царя.

Вернуться

240

В 1924 году эксперт по религии Наркомата юстиции Василий Шумов в ответ на сообщение о ритуале, якобы имевшем место в Иваново-Вознесенске, отрицал сам факт существования «красной смерти» и прямо сравнивал подобные слухи с кровавым наветом: ГАРФ. Ф. А353. Оп. 7. Д. 9. Л. 34–35.

Вернуться

241

Синицын И. О расколе в Ярославской губернии // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. 4 / Сост. В. Кельсиев. Лондон, 1862. С. 42–44; Алябьев. Записка о страннической или сопёлковской ереси о мерах к преграждению ея влияния. С. 59–183; Липранди И. П. Краткое обозрение существующих в России расколов, ересей и сект как в религиозном, так и в политическом их значении. С. 15–16.

Вернуться

242

Беликов В. И. Деятельность московского митрополита Филарета по отношению к расколу. Казань: Типо-лит. Имп. ун-та, 1895. С. 23–25, 241–242, 561.

Вернуться

243

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4: П – Ижица. СПб.; M., 1881. С. 344.

Вернуться

244

Эткинд A. M. Внутренняя колонизация. С. 303–330.

Вернуться

245

Щапов А. П. Земство и раскол. С. 321.

Вернуться

246

Юзов И. Русские диссиденты: староверы и духовные христиане. СПб.: Тип. А. М. Котомина, 1881. С. 212.

Вернуться

247

Там же. С. 209.

Вернуться

248

ГМИР. Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 50. Л. 2.

Вернуться

249

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 51. Д. 814. Л. 1–8 об.

Вернуться

250

Там же. Л. 5.

Вернуться

251

Там же. Л. 7; о ваисовцах см.: Усманова Д. Ваисовский Божий полк староверов-мусульман: Языки религиозного, сословного, политического и национального противостояния в Российской империи // Ab Imperio. 2006. № 3. С. 255–271.

Вернуться

252

Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1875. С. 635.

Вернуться

253

Там же. С. 571.

Вернуться

254

Ведомство православного исповедания. Обзор деятельности ведомства православного исповедания за время царствования императора Александра III. СПб., 1901. С. 298.

Вернуться

255

Братское слово: Журнал, посвященный изучению раскола. Изд. при Братстве св. Петра митрополита Н. Субботиным. 1884. № 9. С. 508; Дутчак E. E. Из «Вавилона» в «Беловодье»: Адаптационные возможности таежных общин староверов-странников (вторая половина XIX – начало XXI в.). Томск: Издательство Томского университета, 2007. С. 109.

Вернуться

256

Дутчак E. E. Из «Вавилона» в «Беловодье». С. 118.

Вернуться

257

Скворцов Д. И. Очерки тверского раскола и сектантства. М., 1895. С. 50.

Вернуться

258

Ивановский Н. И. Старообрядческое бегунство в его прошедшем и настоящем // Странник. 1892. Т. 2. С. 469.

Вернуться

259

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 4–6; ГАРФ. Ф. 124. Оп. 52. Д. 315. Л. 1–2.

Вернуться

260

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 27–27 об.

Вернуться

261

По этой статье странникам вменялось в вину распространение домыслов об антихристовой природе императорской власти.

Вернуться

262

РГИА. Ф. 1405. Оп. 543. Д. 592. Л. 34–34 об.

Вернуться

263

Werth P. W. The Tsar’s Foreign Faiths Toleration and the Fate of Religious Freedom in Imperial Russia. P. 91.

Вернуться

264

Ibid. P. 148.

Вернуться

265

Здесь следует сказать, что либерализация политики в отношении старообрядцев происходила неравномерно. На периферии империи она разворачивалась быстрее, чем в центре: Горизонтов Л. Е. Раскольничий клин. Польский вопрос и старообрядцы в имперской стратегии // Славянский альманах 1997. М.: Индрик, 1998. С. 140–167.

Вернуться

266

Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. Vol. 7. № 3. P. 397–431.

Вернуться

267

О переходах из никонианского православия в старообрядчество после 1905 года см.: Кузинер И. «Мы теперь перед собой видим две церкви»: Переходы в старообрядчество Белокриницкого согласия и особенности мультиправославного религиозного ландшафта после 1905 // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2020. Т. 38. № 2. С. 345–376.

Вернуться

268

Церковные Ведомости. СПб., 1906. № 43. С. 458–465; о восприятии «Положения» самими старообрядцами (не странниками) и о борьбе за улучшение его условий см.: Селезнев Ф. А. Судьба законопроекта о старообрядческих общинах (1905–1914) // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2008. № 1. С. 130–140.

Вернуться

269

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 188. Л. 209 об.

Вернуться

270

Беглов А. И. В поисках «безгрешных катакомб»: Церковное подполье в СССР. М.: РОССПЭН, 2008. С. 13.

Вернуться

271

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 112. Л. 39.

Вернуться

272

Полянский И. В. Записки миссионера Вологодской епархии священника И. Полянского. № 2. М.: Тип. Э. Лисснера и Ю. Романа, 1891. С. 41.

Вернуться

273

Аксаков И. С. Краткая записка о странниках или бегунах (1851). С. 636.

Вернуться

274

Аксаков И. С. Письма к родным. С. 171.

Вернуться

275

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 78.

Вернуться

276

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 51. Д. 814. Л. 2.

Вернуться

277

О предприятиях Понизовкиных по производству патоки см.: Щеников В. Н. Понизовская пристань. Ярославль: Индиго, 2010. Помимо прямых свидетельств самих странников (см., например, сообщения странников о финансовом вкладе Агафьи Понизовкиной в жизнь общины: ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 77. Л. 127–128), связь между Понизовкиными и странниками подтверждается множеством независимых друг от друга источников, среди которых и документы следственного наблюдения за странниками (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 51. Д. 814. Л. 2), и их богослужебные документы (например, поминальные книги странников (синодики) содержат перечисление членов династии Понизовкиных): ОРКиР НБ МГУ. Верхокамское собрание. Ед. хр. 2272. Л. 1 об.

Вернуться

278

Кабанов А. Е. Старообрядцы владимирских и костромских земель. С. 69.

Вернуться

279

Пулькин М. Старообрядцы-странники во второй половине XIX – начале ХХ в. (на основе отчетов каргопольских миссионеров) // Государство, религия, церковь в России и за рубежом. 2020. Т. 38. № 3. С. 213.

Вернуться

280

Алябьев. Записка о страннической или сопёлковской ереси о мерах к преграждению ея влияния. С. 68–71.

Вернуться

281

Мельников А. П. В память П. И. Мельникова (Андрея Печерского). Т. 9. С. 219–221.

Вернуться

282

О появившейся между белопашцами села Коробова, Костромской губернии, страннической секте и о поступлении с раскольниками сей секты, как с бродягами, на общем основании. Октября 23. 1859 // Собрание постановлений по части раскола. СПб., 1975. С. 570–571.

Вернуться

283

Островский Д. В. Каргопольские «бегуны» [Секта «Христовых странников»] (Краткий исторический очерк). Петрозаводск: Олонецкая губернская тип., 1900. С. 16.

Вернуться

284

Там же. С. 18. О вызывающе открытой жизни каргопольских странников см. также: Пулькин М. Старообрядцы-странники во второй половине XIX – начале ХХ в. (на основе каргопольских миссионеров). С. 216–217.

Вернуться

285

Скворцов Д. И. Очерки тверского раскола и сектантства. С. 50.

Вернуться

286

Казанский К. И. О расколе в Троицком приходе, Каргопольского уезда. Петрозаводск: Губернская тип., 1900. С. 5–6, 9.

Вернуться

287

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 188. Л. 208–212 об.

Вернуться

288

Там же. Л. 215–215 об.

Вернуться

289

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 51. Д. 814.

Вернуться

290

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 188. Л. 208 об. – 209.

Вернуться

291

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 51. Д. 814. Л. 6 об.

Вернуться

292

ГМИР. Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 59. Л. 9 об.

Вернуться

293

Метафорическая медикализация Раскола вообще и странников в частности на протяжении всего рассматриваемого периода оказывается чрезвычайно устойчивой. Ее используют и никонианские авторы, и лоялистские и «демократические» журналисты. Риторика «заражения» странничеством присутствует в: Синицын И. О расколе в Ярославской губернии // Сборник правительственных сведений о раскольниках. Вып. 4. С. 131, 140; Розов А. И. Странники или бегуны… С. 295; Пятницкий И. К. Русский сектант в своей истории. СПб.: Тип. С. Добродеева, 1884. С. 14; Стрельбицкий И. Х. История русского раскола, известного под именем старообрядчества. Сост. применительно к прогр. для духов. семинарии. Одесса: Тип. Е. И. Фесенко, 1889. С. 136; Пятницкий И. К. Секта странников. С. 82.

Вернуться

294

ГМИР. Ф. 2. Оп. 26/106. Ед. хр. 50. Л. 5 об.

Вернуться

295

Розов А. И. Странники или бегуны в русском расколе. III. Организация секты // Вестник Европы. 1873. Т. 1. № 1. С. 295. О взгляде позднеимперских психиатров на сектантство как на психическое заболевание см.: Могильнер M. B. Homo imperii: история физической антропологии в России (конец XIX – начало ХХ в.). М., 2008. С. 364.

Вернуться

296

Ивановский Н. И. Внутреннее устройство секты странников или бегунов. С. 100.

Вернуться

297

Пругавин А. С. Самоистребление. Проявления аскетизма и фанатизма в расколе. С. 139.

Вернуться

298

В 1895 году Собор странников, состоявшийся в селе Ченцово (Ярославская губерния), постановил разделить всю территорию их присутствия на пять административных или канонических округов или стран: Ярославский, Вичугский, Вологодский, Каргопольский и Казанский округа. Последний охватывал обширную территорию, включая Поволжье (Саратовский предел), Урал (Тагильский предел), а позднее и Сибирь (Томский предел) (ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 173. Л. 17 об. – 18). О более позднем включении Томского предела в состав Казанского округа см.: Кабанов А. Е. Старообрядцы владимирских и костромских земель. С. 68–69.

Вернуться

299

Пятницкий И. К. Секта странников и ее значение в расколе. С. 83.

Вернуться

300

ПГАСПИ. Ф. 643/2. Оп. 1. Д. 26077. Л. 368.

Вернуться

301

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 75–76.

Вернуться

302

Еремеев П. В. И все же, два миллиона или двадцать? Численность старообрядцев Российской империи в XIX – начале ХХ вв. // История: Электронный научно-образовательный журнал. 2016. Т. 7. № 7 (51).

Вернуться

303

Darrow D. Census as Technology of Empire // Ab Imperio. 2002. № 4. P. 145. Однако эти воображаемые сообщества вполне могут стать реальными, конструируя свою идентичность вокруг привлекательных для них публичных дискурсов (Ibid. P. 146); Классика на эту тему: Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. London: Verso, 1983 (см. в рус. пер.: Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Кучково поле, 2016).

Вернуться

304

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 91.

Вернуться

305

Единоверие – религиозное течение, основанное в 1800 году никонианским митрополитом Платоном (Левшиным) с целью интеграции лояльных старообрядческих сообществ в структуру никонианской церкви. Такие общины канонически подчинены никонианской церкви, но при этом в богослужении используют дореформенные обряды (White J. Unity in Faith? Edinoverie, Russian Orthodoxy, and Old Belief, 1800–1918. Bloomington: Indiana University Press, 2020).

Вернуться

306

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 79; Кириллов И. А. Статистика старообрядчества [издание журнала «Старообрядческая мысль»]. М.: Ж-л «Старообрядческая мысль», 1913. С. 5.

Вернуться

307

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 92.

Вернуться

308

Сикорский И. А. Эпидемические вольные смерти и смертоубийства в Терновских хуторах (близ Тирасполя): Психологическое исследование профессора психиатрии и нервных болезней при университете св. Владимира И. А. Сикорского. Киев: Ж-л «Вопросы нервно-психической медицины», 1897.

Вернуться

309

Пругавин А. С. Старообрядчество во второй половине XIX века. М.: Отд. тип. т-ва И. Д. Сытина, 1904. С. 8–9.

Вернуться

310

Там же.

Вернуться

311

Там же. С. 9–10.

Вернуться

312

Кириллов И. А. Статистика старообрядчества. С. 3.

Вернуться

313

Пругавин А. С. Старообрядчество во второй половине XIX века. М., 1904. С. 13.

Вернуться

314

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 21. Л. 443.

Вернуться

315

Один из таких примеров – работа старообрядческого экономиста Ивана Кириллова (Кириллов И. А. Статистика старообрядчества).

Вернуться

316

Paert I. «Two or Twenty Million?» P. 96–97.

Вернуться

317

Ibid.

Вернуться

318

Ibid. P. 96.

Вернуться

319

Кириллов И. А. Статистика старообрядчества. С. 3–4.

Вернуться

320

Юзов И. Русские диссиденты. С. 44.

Вернуться

321

Пругавин А. С. Старообрядчество во второй половине XIX века. С. 11.

Вернуться

322

Эткинд А. М. Хлыст. С. 37.

Вернуться

323

Дмитриевский В. Современный раскол в Ярославской епархии и борьба с ним: Статистический очерк. Ярославль: Тип. Губернского Правления, 1892. С. 21–22.

Вернуться

324

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 21. Л. 445.

Вернуться

325

Там же. Л. 3.

Вернуться

326

РГИА. Ф. 821. Оп. 133. Д. 21. Л. 234, 256.

Вернуться

327

Там же. Л. 30–31.

Вернуться

328

Там же. Л. 162.

Вернуться

329

Там же. Л. 65.

Вернуться

330

ОРКиР НБ МГУ. Верхокамское собрание. Ед. хр. 1974. Л. 11.

Вернуться

331

ГАСПИКО. Ф. Р-6799. Оп. 4. Д. СУ-4939. Л. 362.

Вернуться

332

Стоит отметить, что расколовед Субботин, оценивая численность странников в 1868 году, также называл цифру 2000 человек (Субботин Н. И. Нечто «о странниках» по случаю присоединения к церкви одного из наставников секты. С. 24). Хотя и допускаю, что в его случае это могло быть попадание пальцем в небо.

Вернуться

333

См., например: Мальцев А. И. Старообрядческая повесть XX в. «Последние дни и кончина отца Арсения» // Традиция и литературный процесс: [Сб. ст.: К 60-летию со дня рождения Е. К. Ромодановской] / Под ред. А. Б. Соктоева. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 1999. С. 433–440.

Вернуться

334

Таковы, например, материалы Максима Залесского, давнего противника Рябинина, оставившего подробное описание событий, о которых идет речь: ОР БАН. Каргопольское собрание. Ед. хр. 77.

Вернуться

335

Горький М. В людях. Л.: Гос. изд-во, 1927. С. 193–196.

Вернуться

336

Мальцев А. И. Старообрядческий наставник инок Арсений (А. В. Рябинин): Материалы к биографии // Гуманитарные науки в Сибири. 2000. № 2. С. 68–71.

Вернуться

337

В-лий. Живущие о Христе всегда ненавидимы. Казань: Климин, 1916. С. 10.

Вернуться

338

В благожелательной газетной статье «О „старце“ Александре Васильеве», опубликованной в декабре 1914 года в ярославской «Северной газете», содержавшей, однако, немало биографических неточностей, говорилось, что после посвящения и до работы писарем Рябинин все же странствовал (21 декабря. № 306).

Вернуться