Cd Pong
Соприкосновение миров: цена равновесия

Предисловие

В древних свитках нашего рода записано: «Истина скрывается не в словах, а в том, что между ними». Эти слова как нельзя лучше описывают историю, которую вы держите в руках.

Когда я был маленьким, мне часто рассказывали легенды о древних временах, когда миры были разделены непроходимой стеной. Но я никогда не думал, что стану свидетелем момента, когда эта стена рухнет.

В наших архивах хранятся странные записи о том, как в мир драконов пришла чужая – человек из иного мира. О том, как столкнулись две судьбы, две магии, два сердца. О том, как из этого столкновения родилась новая история.

Я не буду говорить о том, что было дальше. Пусть каждая страница расскажет свою часть правды. Но предупреждаю: то, что вы прочтёте, изменит ваше представление о реальности.

Знайте: в этой истории нет случайных встреч. Каждый поворот судьбы имеет значение. Каждое слово, написанное здесь, пропитано силой древних законов, о которых мы только начинаем догадываться.

И помните: иногда путь к истине лежит через врата, которые мы боимся открыть. Иногда ответы на наши вопросы хранятся в мирах, до которых мы ещё не дотягиваемся.

Готовьтесь к путешествию. Оно будет непростым. Но оно того стоит.

Тот, кто прочтёт эту историю до конца, никогда не станет прежним.

Игнис, летописец двух миров.

Пролог. Закон равноценного обмена.

В начале было равновесие.

Не свет и тьма, не небо и земля, а нечто куда более фундаментальное. Каждый импульс имел противоимпульс, каждое действие – равное по силе противодействие. Вселенная балансировала на острие этого закона, а мы даже не подозревали, что он действует не только в нашем мире.

Мы считали параллельные реальности абстракцией.

Математической моделью.

Фантазией.

А они оказались соседними комнатами в огромном доме бытия, разделёнными тонкой перегородкой. Той, которую можно пробить.

Если знать как.

Первые исследователи наткнулись на феномен случайно: в ускорителях частиц, в аномальных зонах, в точках схождения магнитных полей. Они фиксировали странные скачки энергии – в одном месте материя исчезала, в другом появлялась. Не равная по массе, не идентичная по составу. Но всегда равноценная по значению.

Так родился постулат: чтобы что‑то получить, нужно отдать нечто равнозначное.

Не килограмм на килограмм.

Не атом на атом.

А вес в более глубоком смысле – вес судьбы, потенциала, жизненной силы.

Когда мы научились открывать «врата», мы думали, что это прорыв. Что сможем черпать знания, энергию, технологии из иных миров.

Мы не учли одного: вселенная не раздаёт подарки.

Она торгуется.

И торг её беспощаден.

Если кто‑то входит – кто‑то должен выйти.

Если что‑то появляется – что‑то исчезает.

Баланс должен быть сохранён.

Это не магия. Не мистика. Это физика – более глубокая, чем мы могли представить.

Попытки обойти правило оборачивались мгновенной расплатой. Одни исчезали без следа словно их и не было. Другие пробуждали силы, которые уже нельзя было контролировать. Третьи обнаруживали, что сама ткань реальности начинает меняться вокруг них.

Теперь мы знаем: «врата» – не дверь в иной мир.

Это весы.

И каждый, кто решается их открыть, должен быть готов положить на чашу что‑то по‑настоящему ценное.

И цена обмена всегда одинакова: жизнь за жизнь.

Вы думаете, это страшно?

Нет.

Страшно понять, что именно пришло взамен.

Глава 1. Двое у порога неведомого.

Их встреча произошла случайно, в полупустой лаборатории поздним вечером. Елена, молодой кандидат наук с острым умом и математическим складом мышления, изучала аномалии электромагнитных полей. Николай, пришедший из оборонной промышленности, умел превращать хаос в работающие системы.

Их первый совместный проект, анализ нестабильностей в сверхпроводящих контурах, привёл к неожиданному открытию. В рутинных данных они заметили странные скачки энергии, не вписывающиеся ни в одну модель.

– Это не шум, – настаивала Елена, изучая осциллограмму. – Здесь есть структура.

Николай посмотрел на неё и понял: она видит то же, что и он. Не ошибку, а закономерность.

В ту ночь они заметили нечто странное: тени вели себя неестественно, а воздух словно сгустился. Но тогда они списали это на усталость.

Вскоре их сотрудничество переросло в нечто большее. Дни и ночи они проводили в лаборатории, забывая о регламенте и нормах. Елена разрабатывала теории о параллельных реальностях, Николай создавал экспериментальные установки.

Их целью стало не просто обнаружение аномалий, а создание прохода в иную реальность.

– Мы можем получить доступ к неизведанным знаниям, – говорила Елена.

– А можем получить удар такой силы, что от нас ничего не останется, – отвечал Николай.

Но риск стоил того. Когда первая модель показала устойчивый резонанс, они стояли перед пульсирующим шаром плазмы.

– Это «врата», – прошептала Елена.

– Или ловушка, – ответил Николай.

В тот момент они взялись за руки – впервые осознанно. Они ещё не знали, что их открытие изменит не только науку, но и их собственные судьбы. И что за каждое открытие приходится платить свою цену.

В тот момент они ещё не знали, что закон равноценного обмена не делает исключений.

Даже для тех, кто его открыл.

Глава 2. Пятнадцать лет спустя.

Лаборатория хранила привычный порядок: стальные панели стен, приглушённый гул систем охлаждения, мерцающие индикаторы приборов. Только тени в углах вели себя странно, собираясь в узлы вопреки законам физики.

В воздухе витал исследовательский дух, сочетание специфического запаха опытов и характерного аромата научной работы. На краю стола примостилась пустая чашка из‑под кофе и смартфон с застывшим экраном: последнее сообщение от дочери – «Мам, я у Милы, завтра утром вернусь».

Софии четырнадцать, она уже не просит оставаться на ночь, не ждёт, пока родители заберут её из гостей.

Всё меняется.

Елена работала за пультом, сводя потоки данных. На экране пульсировали линии, складываясь в долгожданный узор.

– Резонанс стабилен, держится двенадцать минут, – тихо произнесла она.

Николай, стоя за спиной, внимательно изучал параметры.

На центральном экране пространство дрожало, как водная гладь. В центре формировалась пульсирующая сфера.

– Это проход, – прошептала Елена.

– Но мы не знаем, что там, – напомнил Николай. – Может быть вакуум, плазма или нечто иное.

Елена протянула руку к кнопке активации.

– Мы просчитали все риски.

Николай накрыл её руку своей.

– Если продолжим, можем потерять всё.

– Мы уже потеряли пятнадцать лет на ожидание, – ответила Елена.

Их пальцы сомкнулись на кнопке. Экран вспыхнул и тут же погас.

– Что случилось? – воскликнула Елена. – Опять щелчок в цепи!

Николай проверил системы:

– Всё в норме. Может, фазовый сдвиг?

– Мы пятнадцать лет ищем «может»! – вспыхнула Елена.

В этот момент пришло сообщение от Софии: «Мам, у нас с Милой проблемы… Нас задержали в клубе. Приезжай!»

Елена замерла, сжимая телефон.

– Я разберусь с Софией, – сказал Николай. – Ты оставайся. Это твой шанс.

Елена кивнула, глядя на мерцающий след прорыва на экране.

Глава 3. Цена прорыва.

В отделении было душно и пахло кофе из автомата. София сидела на жёстком пластиковом стуле, втянув голову в плечи. Рядом всхлипывала Мила. Её лицо было залито слезами, а куртка испачкана в грязи.

– Мы просто хотели посмотреть, – повторяла Мила. – Нам сказали, там сегодня живой концерт…

– А пропуск, документы, разрешение родителей? – дежурный устало потёр переносицу. – Вы хоть понимаете, что это не детская площадка?

София молчала. Она ненавидела эти моменты, когда приходится звонить маме.

Она набрала дрожащими пальцами смс:

«Мам, у нас с Милой проблемы… Мы хотели пройти в клуб, нас задержали. Приезжай, пожалуйста!»

Через тридцать минут в дверях появляется Николай. Он не кричит, не размахивает руками, просто подходит, кивает дежурному, тихо говорит пару фраз.

– Подпишите. И заберите своих подростков. В следующий раз будет протокол, – вздыхает дежурный.

Николай подписывает.

– София, ты едешь со мной. Мила, подожди минутку, я сейчас решу вопрос с твоими родителями, – говорит он.

Мила вскидывает заплаканные глаза:

– У меня телефон разрядился…

Николай берёт свой телефон, находит номер в контактах, набирает. После короткого разговора кивает:

– Мама сейчас приедет. Посиди тут, хорошо?

Он выводит Софию на улицу, садится с ней в машину.

В салоне – тишина.

– Мы просто хотели посмотреть, – бормочет София.

– Не в этом дело, – перебивает Николай. – Ты знала, что нельзя. Знала, что мама волнуется.

– Да всё всегда «нельзя»! – она резко поворачивается. – Вы только и делаете, что запираете меня в четырёх стенах. А сами… сами суётесь в какие‑то «врата», словно это игра!

Он тормозит на обочине. Смотрит на неё.

– Это не игра. И мы не запираем. Мы пытаемся уберечь.

– От чего?! – её голос срывается. – От жизни?

Он молчит. Потом тихо добавляет:

– От того, чего не можем контролировать.

Она отворачивается к окну.

– Поехали домой.

Николай ведёт машину, время от времени поглядывая на дочь. София смотрит в окно, но он видит, как дрожат её ресницы.

Уже у подъезда она вдруг говорит:

– Пап, напиши маме, что мы дома. А то она волнуется.

Николай достаёт телефон, набирает короткое:

«Мы с Софией дома. Всё в порядке»

Елена, читая сообщение от мужа, выдыхает с облегчением. Теперь можно сосредоточиться.

Она возвращается к панели. Глаза горят. Руки дрожат от азарта.

– Если это не сбой… если это отклик… – говорит она, запуская диагностику.

На экране вспыхивают хаотичные всплески. Но в них есть ритм. Есть система.

– Вот! – она тыкает пальцем в график. – Третий контур. Фазовый сдвиг. Если стабилизировать…

Пальцы летают по клавишам. Она перестраивает схему, меняет параметры, вводит новые коэффициенты. На мониторе ровный сигнал.

Елена стоит перед панелью. Экран пульсирует, как сердце.

Она закрывает глаза. Считает до трёх.

И нажимает кнопку пуска.

В тот миг все тени в комнате рванулись к центру не как отблеск света, а как живые существа, втягиваемые в воронку.

Вспышка.

Свет заполняет всё.

Тишина.

Тьма.

Только писк аварийного сигнала.

И на стенах тени, которые не принадлежат ни одному предмету в комнате. Они не шевелятся. Они ждут.

Николай открывает дверь лаборатории и замирает. Темно. Только аварийный диод мигает красным.

Он включает фонарик.

Осматривает помещение.

Елены нет.

На полу лишь слабый след свечения.

Он делает шаг вперёд.

Трогает панель.

Читает данные.

На полу, рядом с машиной, лежит небольшой кристаллический артефакт – многогранник, переливающийся всеми оттенками синего и чёрного, как застывшая звёздная пыль.

Николай поднимает его. Кристалл тёплый. Вибрирует в ладони.

Он понимает: эксперимент сработал, но с катастрофическими последствиями. Елена исчезла, а взамен в их мир что-то пришло, но не проявилось физически.

Кристалл стал единственным свидетельством произошедшего.

Он сжимает находку в кулаке.

Теперь всё изменится.

Глава 4. На пороге ответа.

Шестнадцать лет прошло с того дня, когда Елена исчезла.

София выросла, превратившись из любопытного подростка в настоящего учёного. Лаборатория стала её вторым домом, а кристалл верным проводником в неизведанное.

Дни и ночи она проводила в исследованиях, совершенствуя установки и настраивая оборудование. Её метод отличался от материнского, вместо точных расчётов она полагалась на интуицию и способность кристалла откликаться на её намерения.

И вот настал день финальной попытки. София чувствовала, что момент истины близок. Она настроила оборудование, взяла кристалл в руки. В этот раз всё должно было получиться.

Пространство дрогнуло.

Кристалл в её ладонях начал пульсировать всё ярче, его поверхность нагрелась. София замерла, чувствуя, как энергия наполняет комнату.

Внезапно камень засиял ослепительным светом, а затем… взорвался.

Но это был не обычный взрыв. Из осколков кристалла начала формироваться энергетическая воронка, которая разрасталась с каждой секундой. Николай, пытавшийся отключить систему, исчез в ослепительной вспышке.

В этот момент пространство перед ними исказилось. София увидела, как из осколков кристалла формируется нечто большее – сгусток энергии, который начал обретать форму. Тени в лаборатории зашевелились, как живые, приборы сошли с ума, их стрелки метались по циферблатам.

Воздух загустел, стал вязким, как мёд. Время замедлилось, каждый миг растягивался в вечность. София почувствовала, как волосы встают дыбом от статического электричества. Приборы начали издавать пронзительный визг, а стёкла в окнах задрожали, как от подземного толчка.

Все тени в комнате потянулись к центру воронки, как живые существа. Мерцание кристаллов на стенах усилилось, создавая причудливую игру света и тьмы. София застыла, не в силах пошевелиться, её сердце билось где-то в горле.

Металлические конструкции начали вибрировать, издавая низкий гул. Системы охлаждения вышли из строя, и пар заполнил помещение, создавая призрачные облака. Индикаторы на панелях загорались случайным образом, рисуя в воздухе странные узоры.

Внезапно воронка начала вращаться с невероятной скоростью, создавая мини-торнадо из энергии. Свет от кристалла превратился в ослепительную спираль, которая закручивалась всё быстрее и быстрее.

София почувствовала, как гравитация меняется, словно сама ткань реальности рвётся на части. Её ноги оторвались от пола, а волосы развевались в воздухе, будто в бурю.

И тогда из сияющей бреши вырвался… ДРАКОН?

Глава 5. Пламя и пепел.

Он был огромен … не просто большой, а невероятно большой. Его тело заполнило всё пространство лаборатории, крылья ударили по стенам, сметая приборы. Чешуя переливалась чёрным и синим, как ночное небо, усыпанное звёздами. Каждая пластина светилась изнутри, создавая иллюзию, что он соткан из тьмы и далёких галактик.

Его глаза… как два раскалённых янтарных шара. Они распахнулись, и в них отразилась вся бесконечность мироздания. Дракон издал рёв. Это было похоже больше не на звук, а на давление, на волну, от которой дрожали стены и лопались стёкла.

София замерла, заворожённая. Она никогда не видела ничего столь величественного и ужасающего одновременно. Дракон взмахнул хвостом и массивный стол разлетелся в щепки.

Но уже в следующий миг началось превращение.

Тело дракона сжалось, втягиваясь внутрь себя. Чешуя растаяла, крылья сложились и исчезли, очертания размылись.

Через секунду на полу лежал мужчина.

Без сознания.

Дыхание ровное, глаза закрыты.

***

София бросилась к нему, но не успела коснуться, как аппарат взорвался.

Когда дым рассеялся, София стояла посреди разрушенной лаборатории, задыхаясь от едкого запаха горелого металла и раскалённой проводки.

Николая нигде не было.

***

Шестнадцать лет назад Елена шагнула во «врата», и мир изменился. Не просто потерял человека, а получил что‑то взамен. Это «что‑то» запечаталось в кристалле, стало его сутью, его тайной.

Теперь обмен повторился.

Сущность, скрытая в кристалле, та самая, что пришла вместо Елены, обрела форму. Сначала дракона – воплощение первозданной силы, затем человека – сосуд, способный существовать в этом мире.

Но равновесие не терпит пустоты. За каждое «взять» должно быть «отдать».

И мир взял Николая.

***

София медленно опустилась на колени рядом с незнакомцем. Его грудь поднималась и опускалась, волосы прилипли ко лбу, кожа была холодной. Он выглядел… обычным. Но она знала … он не человек. Не совсем.

Она обернулась на руины аппарата.

Кристалл расколот.

Провода искрят.

Мониторы мертвы.

Повторные эксперименты невозможны.

Остался только он.

И вопрос, который она прошептала в тишину:

– Кто ты?

Мужчина не ответил.

Но где‑то в глубине его закрытых век мелькнул синий отблеск, как далёкая звезда в чёрной бездне.

Глава 6. Между мирами. София.

София сидела на холодном полу среди обломков, пытаясь осмыслить происходящее. В ушах ещё стоял звон от взрыва, перед глазами мелькала хаотичная мозаика разрушенной лаборатории.

Незнакомец лежал неподвижно. Его грудь едва заметно вздымалась – он был жив. Но кто он? Что это за существо, явившееся из вспышки?

Она осторожно протянула руку, коснулась его плеча. Кожа была тёплой, почти человеческой. Но что‑то в нём… что‑то иное ощущалось даже на расстоянии.

И тогда, в углу сознания, за пределами страха и любопытства, шевельнулось что-то третье.

Ощущение – за гранью разрушенной стены, за пределами лаборатории, кто-то смотрит.

Не с враждебностью.

Не с интересом.

С холодной, безличной внимательностью, как учёный за подопытным.

Она резко обернулась.

Пусто.

Только обломки, пыль, мерцающий аварийный свет.

«Паранойя», – подумала она и снова посмотрела на него.

Но на спине осталось лёгкое покалывание, точно тень коснулась кожи и отпрянула.

– Кто ты? – спросила она шепотом незнакомца…

Он не шевелился. Ресницы чуть дрогнули, но глаза не открылись. София внимательно разглядывала его.

Сначала бросилась в глаза неестественная, почти пугающая длина тела. Даже лёжа, он занимал куда больше места, чем должен был человек его комплекции. Длинные ноги, вытянутые руки с рельефными мышцами – не спортивная накачанность, а какая‑то первозданная, звериная мощь.

Его «одежда», если это вообще можно было назвать одеждой , казалась живым существом. Переплетение тонких нитей пульсировало в такт дыханию, сливаясь с кожей. При прикосновении нити вздрагивали, пытаясь отпрянуть, но тут же вновь приникали к телу.

Лицо – резкая, почти жестокая симметрия. Высокий лоб, прямой нос, скулы, очерченные так чётко, что казались лезвиями. Губы плотно сжаты, лишены всякой мягкости. Тёмные волосы с иссиня‑чёрным отливом падали на лицо, частично скрывая глаза.

– Ты слышишь меня? – она наклонилась ближе. – Можешь открыть глаза?

На этот раз веки дрогнули сильнее. Ресницы приподнялись и София замерла.

Его глаза…

Они не были человеческими.

В радужках бушевал вихрь синий и золотой, как две галактики, сталкивающиеся в бесконечной битве. Зрачки казались бездонными, поглощающими свет, заставляющими сердце биться чаще. Этот взгляд не просто пронзал, он раздирал душу, обнажая все страхи, все потаённые мысли. София почувствовала, как по спине пробежал ледяной озноб.

Он медленно приподнялся на локтях. Каждое движение выдавало сдерживаемую мощь, как будто внутри него бушевал огонь, запертый в хрупкой человеческой оболочке.

Когда он наконец встал, София невольно отступила на шаг.

Он был огромным.

Не просто высоким – подавляюще высоким. Его фигура заполнила пространство, оттесняя всё остальное на задний план. Широкие плечи возвышались над ней, как скальные выступы. Длинные руки с выступающими венами казались способными сломать сталь. В каждом движении читалась нечеловеческая сила, сдерживаемая лишь усилием воли.

– Где… я? – голос прозвучал глухо, но в нём явственно слышалась угроза, как раскаты далёкого, но неотвратимого шторма.

София сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.

– В моей лаборатории. Ты… появился после вспышки. Из… из другого мира, наверное.

Он резко повернул голову, оглядывая руины. Взгляд задержался на осколках аппарата, на следах разрушений. Мышцы на его руках напряглись, вены вздулись, внутри нарастало что‑то неукротимое.

– Вы… – прошептал он, и в этом слове прозвучало столько ненависти, что у Софии подкосились колени. – Вы вырвали меня из моей реальности?.

– Я… я не… – она запнулась, голос дрогнул. – Мы не хотели навредить…

– Не хотели?! – его рык сотряс стены, заставляя осыпаться остатки штукатурки. – Вы влезли туда, где вам не место! Играли с силами, которых не понимаете!

– Это не игра! – София попыталась выпрямиться, но страх сковывал движения. – Моя мама… она исчезла шестнадцать лет назад. Мы искали способ её вернуть. Мы просто пытались…

– Пытались?! – он наклонился к ней, глаза полыхали. – Теперь ты видишь, что вы призвали. Я не просил, чтобы меня вытаскивали в ваш мир! Верни меня обратно!

– Я не могу, – прошептала София, отступая. —… аппарат разрушен. Я правда не знаю, как тебя отправить назад.

– Не можешь? – его голос опустился до низкого, вибрирующего шёпота. – Значит, ты заплатишь за то, что натворила. Ты открыла проход, и теперь ответишь за последствия.

Воздух сгустился, наполнился запахом гари и далёких молний. Тени вокруг них зашевелились, вытягиваясь, принимая очертания чего‑то огромного, крылатого и огненного.

София поняла: он не собирался искать пути домой. Он собирался разрушить этот мир – в отместку за то, что случилось с ним.

И она была первой на его пути.

Глава 7. Между мирами. Дракон.

Ксоргхарин с трудом открыл глаза.

Мир плыл перед взором – размытые очертания, резкие блики, чуждая геометрия. Он лежал на холодной плоскости, не похожей ни на камень, ни на землю. Поверхность была гладкой, но теперь испещрённой трещинами и усеянной осколками.

Он приподнялся, опершись на локти. Тело отзывалось болью, каждая мышца точно налилась свинцом. Но сама форма, человеческая, не вызывала отторжения. Он знал это состояние, хоть и предпочитал иную ипостась. Здесь, в этом странном месте, она казалась единственно возможной.

Вокруг царил хаос. Стены зияли проломами, сквозь рваные дыры пробивался тусклый свет, рисуя на полу ломаные тени. Повсюду валялись осколки прозрачных ящиков; мутные жидкости растеклись по полу, смешиваясь с битым материалом. Мерцающие огни то гасли, то вспыхивали вновь, издавая прерывистое гудение. Тонкие тёмные нити свисали обрывками со стен и с пола, искря и шипя.

Слева зияло искорёженное отверстие, забранное частым переплётом. Часть прутьев вырвана, торчит под дикими углами. Справа треснула массивная пластина в стене, символы на ней мерцают хаотично. В углу искрила опрокинутая плоская панель, разбросанные листы бумаги утопали в липкой жиже. На некоторых сохранились надписи – незнакомые знаки, выстроенные в строки.

Он втянул воздух. Запах ударил в ноздри, не аромат лугов, не дух горных кристаллов, а чужая смесь: едкий дым, горелый металл, химическое зловоние растекающихся жидкостей. Воздух тяжёлый, пропитан запахом разрушения.

Тишина? Нет! Вокруг царил хаос. Треск обрушающихся конструкций. Шипение искрящих нитей. Глухие удары где‑то вдали. Визг разломанных механизмов. Звуки без мелодии, без ритма жизни, словно сам мир стонал от нанесённой раны.

«Где я?» – пронеслось в сознании, но не облеклось в слова. Вместо речи в голове вспыхнули образы: горы его мира, где ветер пел песни древних камней, и эта чуждая пустота, поглотившая его.

Воспоминания нахлынули, как волны: ослепительная вспышка – врата раскрылись, и магия его мира разорвалась; земля, трескающаяся под ногами от разлома между мирами; вихрь света, затягивающий его в пустоту, мир потерял краски, звуки, запахи.

«Я… не дома», – осознал он.

В воображении возник собственный образ – огромный, сине‑чёрный, как ночное небо, парящий над горами, где воздух густел от волшебства. Он вспомнил, как крылья ловили потоки магического ветра, а чешуя отражала свет звёзд. Теперь же он стоял в разбитом пространстве, среди обломков неживых форм, в мире, где всё искусственное, где даже воздух казался мёртвым.

Он поднялся на ноги. Голова кружилась, мир покачивался, пытаясь оттолкнуть его. Шагнул вперёд и его тень упала на стену. Не простая тень, а причудливый узор, напоминающий звёздное небо, но теперь изломанный, разорванный, как и всё вокруг.

Взгляд упал на разбросанные листы в углу. Он знал, что это бумаги с текстами и изображениями, но смысл содержимого оставался для него загадкой. Что пытались передать этими знаками? Какое отношение они имеют к тому, что с ним произошло? В них чувствовалась странная энергия, не магическая, но настойчивая, как если бы они стремились перекроить реальность.

Из‑за груды обломков появилась она, женщина с бледным лицом и глазами, полными тревоги. Её одежда была испачкана пылью и чем‑то липким, волосы спутаны.

Она замерла, увидев его. Её запах, едкая смесь страха, пота и любопытства, ударил в ноздри.

– Ты… ты очнулся, – её голос дрогнул.

Он с трудом понимал смысл слов, но уловил их значение через эмоциональный оттенок: страх, любопытство, вину.

– Где я? – голос был низким, рокочущим, как скрежещущие друг от друга камни. Он не знал этих слов, но они сами вырвались. Мир точно подсказал ему язык через вибрации чужой энергии.

Она сглотнула, крепче сжимая в руках треснувшую плоскую пластину, по её поверхности ещё бегали, затухая, странные символы.

– Это… было лабораторией, – она говорила медленно, боясь спугнуть зверя. – Но ты… ты разрушил её.

Она стояла перед ним точно выверенная: в её фигуре чувствовалась собранная сила, скрытая за мягкими линиями. Тёмные, почти вороные волосы рассыпались по плечам, несколько прядей упали на лицо, но она не убирала их, не замечая. Дракон невольно задержал взгляд на этих прядях.

Лицо с чёткими скулами, прямым носом и резко очерченными губами притягивало взгляд. Тёплый оттенок кожи контрастировал с лёгким румянцем на щеках, явным следом бушующих внутри эмоций. На щеке алела тонкая царапина, которую он отметил про себя.

Но главное, что притягивало взгляд, это ее глаза. Серые, как горный туман на его родине, они отражали хаос вокруг, но оставались ясными. В их глубине вспыхивали и гасли отблески страха, решимости, отчаяния, как далёкие молнии в предгрозовом небе. Дракон пытался прочесть в них то, что скрывалось за внешней сдержанностью.

В ней не было ничего от существ его мира. Не было ни чешуи, ни сияния, ни явной мощи. Но дракон чувствовал: за этой внешней человечностью таилась сила иного рода – внутренняя, упорная, способная выдержать удар реальности.

Он усмехнулся, и из его ноздрей вырвались струйки едва заметного дыма.

– «Было»? – его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладонь. – ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ?

– Мы… мы пытались открыть проход, – она запнулась, подбирая слова. – Между мирами.

Ксоргхарин шагнул к ней. Каждый его шаг отзывался гулом в стенах, сама земля предупреждала: отойди.

– Вы вторглись, – прошипел он. – Вы разорвали завесу, не зная её силы. Вы не просили разрешения – вы просто взяли.

– Мы не хотели… – она подняла руку, пытаясь защититься. – Мы искали способ вернуть мою мать. Она пропала шестнадцать лет назад.

– Твоя мать?! – он резко наклонился к ней, глаза вспыхнули синим огнём. – А кто подумал о моей судьбе? Кто спросил, хочу ли я оказаться в этом мёртвом мире, лишённом магии?

Она молчала. В её взгляде читалась растерянность, она не понимала всей глубины его боли, всей ярости, что копилась в нём с момента разрыва миров.

– Верни меня, – потребовал он, голос зазвучал как раскаты далёкого шторма. – Верни туда, откуда взяла.

– Я не могу, – прошептала она. – Аппарат разрушен. У нас нет способа…

– Не можешь? – его рука взметнулась быстрее молнии, пальцы сомкнулись на её шее.

– Ты открыла дверь, – его голос опустился до низкого, вибрирующего шёпота. – Ты впустила меня в этот мир. Теперь ты ответишь за последствия.

Она захрипела, вцепилась в его запястье, но хватка была железной. Её лицо начало багроветь, глаза расширились от ужаса, но даже в этот миг в них не было слепой паники, только горькое осознание неизбежного. Губы чуть дрогнули, будто она хотела что‑то сказать. Но в тот момент, когда его пальцы уже готовы были сомкнуться окончательно, раздался оглушительный треск.

Часть потолка рухнула в нескольких шагах от них, подняв облако пыли и осколков. Стены задрожали, по ним побежали новые трещины. Лаборатория продолжала разрушаться, точно сама реальность отторгала вторжение.

Ксоргхарин на мгновение замер, затем резко разжал пальцы. София упала на пол, кашляя и хватая ртом воздух.

Он выпрямился, огляделся. Мир вокруг трещал по швам. Как если бы сама ткань реальности сопротивлялась чужеродному присутствию.

Не говоря больше ни слова, он развернулся и шагнул к пролому в стене.

За пределами лаборатории простирался безумный мир.

Небо – серое, беззвёздное, казалось накрытым непроницаемым куполом.

Воздух – тяжёлый, без запаха трав, без свежести горных ветров.

Вокруг – странные, угловатые строения, тянущиеся вверх – шипы, пронзающие небо.

Между ними – металлические ленты, по которым двигались блестящие коробки.

Звуки – резкие, искусственные, без мелодии природы.

Он сделал шаг вперёд, и под ногами хрустнул странный белый порошок – не снег, не соль, а что‑то чуждое, мёртвое.

Ветер донёс запах чего‑то синтетического, отравляющего, а не леса, не реки.

Ксоргхарин поднял голову, глядя на небо.

«Это не мой мир», – понял он. – «И я не знаю, как вернуться домой».

Но одно он знал точно:

Они заплатят.

Глава 8. Чужой мир.

Ксоргхарин шёл сквозь город. Он был высокий, нечеловечески высокий, с прямой, почти гордой осанкой. Его фигура возвышалась над толпой, как одинокая скала среди беспокойного моря людских голов. Он был иным, и это читалось в каждом движении, в каждом повороте головы, в холодном блеске глаз, не скрывающих своей чуждости.

Город оглушал.

Он шумел непрерывно, яростно и хаотично. Незнакомые звуки наваливались со всех сторон: пронзительный визг, от которого закладывало уши; глухой рокот, точно где‑то глубоко под землёй ворочался неведомый зверь; резкие, лающие выкрики, лишённые всякой мелодии; шуршание, скрежет, хлопки – всё сливалось в единый, давящий на разум гул. Ксоргхарин невольно сжимал челюсти: этот шум не имел ритма, не нёс в себе ни капли гармонии, лишь бесконечный, раздражающий хаос. Он пытался выделить хоть что‑то знакомое, но тщетно. Здесь не было пения птиц, не было шелеста листвы, не было голоса ветра.

Он вонял – резко, противно, удушающе. Запах чего‑то горелого, едкого, металлического смешивался с кислым духом пота, прогорклым жиром из неизвестных ему источников, гнилью из скрытых расщелин, сыростью тёмных углов и резким, режущим ноздри духом неизвестных веществ. В ноздри бил смрад разлагающихся остатков, плесени, старых тряпок, липкого, холодного вещества, чьё название он не знал и не мог даже вообразить. Воздух был тяжёлым, пропитанным ядом, и каждый вдох обжигал горло, оставлял на языке привкус металла. Он то и дело морщился, пытаясь дышать реже, но запахи проникали всюду, словно хотели вытравить из него память о родных ароматах… о свежести горных лугов, о терпком запахе древесной коры, о сладковатом дуновении цветущих полей.

Город был мёртвым – в самом страшном, глубинном смысле. Здесь не было дыхания жизни. Всё вокруг казалось искусственным, выхолощенным, лишённым души. Даже зелень, редкие, странно изогнутые растения в каменных углублениях, чахлые побеги у серых стен, выглядела так, как если бы их насильно впихнули в этот мир, чтобы скрыть его истинную сущность. Ни одна травинка не шелестела под ветром, ни один цветок не источал аромат. Всё было неподвижным, застывшим, казалось нарисованным на огромной серой картине.

И людей было слишком много.

Они текли по улицам, как река, плотная, неумолимая. Лица мелькали одно за другим – усталые, раздражённые, равнодушные. Кто‑то торопился, уставившись в светящийся прямоугольник, который держал в руке; кто‑то громко переговаривался, не обращая внимания на окружающих; кто‑то толкался, не извиняясь; кто‑то просто стоял, глядя в пустоту, с пустым взглядом. В их движениях не было естественности – лишь механическая повторяемость, точно они были частью огромного, бездушного механизма.

Ксоргхарин чувствовал на себе взгляды. Сотни взглядов – испуганных, настороженных, враждебных. Люди замирали, указывая на него пальцами, отшатывались, как от прокажённого. Кто‑то шептал, кто‑то вскрикивал, кто‑то спешно доставал странные плоские устройства, направляя их в его сторону.

Его одежда, живая, дышащая, сплетённая из нитей звёздного света, пульсировала в такт его сердцебиению, мерцала тусклым сиянием. Здесь, в этом безжизненном мире, она выглядела как нечто инопланетное, чудовищное. Нити, обычно послушные, теперь извивались, пытаясь отгородиться от чуждой реальности.

– Что это за тварь?! – раздался крик из толпы.

– Он ненормальный! – подхватил другой голос.

Ксоргхарин не ответил. Он даже не повернул головы. В его взгляде не было ни раздражения, ни страха, лишь ледяное, почти безразличное осознание собственной инаковости. Слова людей доносились до него, но он не считал нужным вступать в диалог. Он не говорил с ними. Не оправдывался. Не объяснял.

Вместо ответа из его груди вырвался низкий, вибрирующий рык – не угроза, а просто утверждение себя. Звук, лишённый человеческих интонаций, но полный невысказанной силы. Он прокатился по улице, заставляя стёкла дребезжать, а людей – отступать на шаг‑другой.

Он шёл вперёд, с трудом переставляя ноги. Тело было тяжёлым, неповоротливым. Мышцы ныли, кости ломило, как после тысячелетней спячки. В груди теплилась искра силы, но она была слабой, едва ощутимой. Магия здесь не отзывалась.

Нет магии. Ни капли.

Это осознание обрушилось на него с новой силой. В его мире он мог одним взмахом крыльев поднять ураган, взглядом заставить камни трепетать, мыслью зажечь звёзды. Здесь же он был… обычным.

Внезапно Ксоргхарин задел плечом одного из мужчин в толпе, случайно, будто не замечая их присутствия. Его движение было небрежным, почти презрительным.

– Эй, ты! – перед ним выросла группа мужчин – крепкие, с грубыми лицами, сжатыми кулаками. – Куда прёшь, урод?

Один из них толкнул его в плечо.

Другой замахнулся.

Ксоргхарин пошатнулся, но устоял.

В глазах вспыхнул синий огонь.

Он не произнёс ни слова, только снова издал тот самый рык, на этот раз громче, глубже, с явственной нотой предостережения.

Но они не услышали. Или не захотели услышать.

Удар пришёлся в скулу.

Второй – в живот.

Третий – в висок.

Боль. Резкая, ослепляющая.

А потом пришли они.

Синие пульсирующие огни заливали улицу холодным, неестественным светом. Фигуры в униформе – дисциплинированные, холодные, без личных эмоций. Они действовали чётко, по шаблону: окрики, предупредительные жесты, решительные действия.

Первый разряд тока ударил по нервам, пронзил тело, заставил мышцы судорожно сокращаться. Ксоргхарин зарычал, но не отступил.

Второй разряд был сильнее, дольше.

Тело дрожало, но стояло.

– Не поддаётся! – крикнул один из них.

– Усилить!

Третий разряд обрушился, как молот. Мир перед глазами поплыл, размылся. Звуки стали глухими, доносились сквозь толщу воды. В ушах зазвенело, а в голове вспыхнули ослепительные искры.

Он попытался сделать шаг… и не смог.

Ноги подкосились.

Земля рванулась навстречу.

Нет…

Сознание плавало в густом тумане. Боль не исчезла, она превратилась в монотонный гул, пронизывающий каждую клетку. Он чувствовал, как его переворачивают, как жёсткие руки фиксируют запястья, как холодный металл обхватывает предплечья – оковы, безжалостно сжимающие плоть.

– Держите крепче! Ещё пара разрядов!

Четвёртый удар тока.

Пятый.

Мир распался на фрагменты.

Вот он видит небо – серое, безжизненное.

Вот чьи‑то ботинки в сантиметрах от лица.

Вот металлический лязг оков.

А потом – пелена.

Густая, вязкая, как смола. Она окутала разум, приглушила боль, стёрла границы между реальностью и бредом. Он перестал чувствовать руки, ноги, собственное тело. Только глухой рокот в груди и далёкий, едва уловимый зов древней силы.

И тогда внутри что‑то лопнуло.

Не от боли. Не от бессилия.

От ярости.

Пелена разорвалась.

Сквозь туман он увидел собственное тело, но уже не человеческое. Кости хрустели, кожа растягивалась, мышцы вздувались. Одежда слилась с кожей, превращаясь в чешую. Руки удлинились, пальцы превратились в когти. Спина выгнулась, и из неё вырвались крылья – огромные, сине‑чёрные, как ночное небо, усеянное звёздами.

– Дракон! – закричал кто‑то.

Да.

Дракон.

Он взмахнул крыльями, и ветер, настоящий ветер, наполненный силой его мира, пронёсся по улицам. Машины заскрипели, стёкла задрожали, люди бросились врассыпную.

Из пасти вырвался огонь, не просто пламя, а вихрь звёздной энергии, пожирающий всё на своём пути.

Здания. Машины. Деревья.

Всё, что было чуждо, всё, что пыталось его сломать, теперь обращалось в пепел.

Он сделал шаг вперёд и земля содрогнулась. Ещё шаг – и каменная мостовая треснула под его лапами. Он поднял голову к небу, раскрыл пасть, готовясь взлететь…

…и замер.

Небо не отзывалось.

Воздух был тяжёлым, неподвижным, мёртвым. Он не нёс его, не поднимал ввысь, не дарил свободу.

Ксоргхарин взмахнул крыльями. Раз. Другой. Третий.

Ничего.

Он попытался оттолкнуться от земли, прыгнуть, взлететь, но его тело, огромное, мощное, оставалось прикованным к земле.

– Нет… – ужаснулся он, и в этом слове было больше боли, чем во всех ударах, что он получил. – Почему?!

Ответ пришёл мгновенно – холодный, безжалостный.

Здесь нет магии.

Его сила уходила.

Огонь в груди угасал.

Чешуя тускнела.

Крылья дрожали.

Он снова взмахнул ими из последних сил. На мгновение показалось, что получилось, он оторвался от земли, всего на локоть, но тут же рухнул вниз, ударившись о твёрдую поверхность с глухим звуком.

Тело содрогнулось.

Кости хрустели.

Чешуя трескалась, осыпаясь, как осколки стекла.

Крылья сжимались, уменьшались, исчезали.

Через миг на земле лежал человек – измученный, окровавленный, едва живой.

Вокруг – руины.

Дым.

Крики.

Треск пламени.

Грохот обрушающихся конструкций.

Город больше не жил, он корчился в агонии. Улицы превратились в лабиринт обломков, воздух пропитался гарью и страхом. Синие пульсирующие огни метались среди развалин, но теперь они казались жалкими, бессильными перед лицом разрухи.

Где‑то вдали завыли сирены.

Шаги.

Голоса.

Но всё это было где‑то там… далеко, не важно.

Он пополз, цепляясь за обломки, за углы разрушенных зданий. Кровь текла из носа, из ушей, из ран, оставленных ударами.

Наконец он нашёл убежище – тёмный, узкий проход между двумя зданиями, заваленный мусором. Он забился туда, свернулся калачиком, дрожа от холода и слабости.

Крылья, его гордость, его свобода, теперь были лишь тяжёлой, бесполезной ношей.

Я не могу…

Я не могу летать…

Впервые в жизни он чувствовал СТРАХ. Не страх смерти, а страх БЕСПОМОЩНОСТИ. В своём мире он был повелителем неба, хранителем древних тайн. Здесь он был никто.

Магия не отзывалась.

Небо не поддерживало.

Его сила утекала, как вода сквозь пальцы.

Он закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но в голове была только пустота. Его просто втянуло в разлом – без слов, без знаков, без шанса подготовиться. Ни единого предупреждения.

Где‑то рядом раздались шаги. Голоса приближались.

Он сжался сильнее, втянул голову в плечи, пытаясь стать незаметным.

Но в глубине души уже зрело нечто иное.

Не отчаяние – ярость.

Не смирение – клятва.

Я вернусь.

Я отомщу.

Особенно ей.

И в этой тьме, среди обломков чужого мира, его глаза сверкнули холодным, беспощадным огнём.

Глава 9. Осколки разума.

София очнулась от пульсирующей боли в висках. Воздух резал ноздри едким дымом и запахом плавящегося пластика. Лаборатория разрушалась: стены трескались, приборы изрыгали хаотичные импульсы, в углу хлестала струя пара.

Приподнявшись, она нащупала на шее болезненные следы чужих пальцев. Воспоминания нахлынули: его безумный взгляд, хватка, способная сокрушить сталь, звериный рык…

С трудом поднявшись, София двинулась к выходу, обходя рушащиеся конструкции. За порогом её встретил апокалипсис.

Город пылал. Пламя пожирало здания, превращая их в чёрные скелеты. Огонь двигался волнами, вырываясь из окон с рёвом. Очертания пожаров на фоне неба казались гигантскими светящимися пятнами.

Воздух дрожал от грохота обрушающихся стен и пронзительного воя сирен. Хаотичные крики людей создавали какофонию ужаса. Синие и красные мигалки пожарных машин вспыхивали в прерывистом ритме.

София стояла на краю хаоса, фиксируя происходящее: температура пламени не менее 1200°C, скорость распространения огня 3–5 м/мин, критический уровень паники в толпе.

Но ни одна цифра не могла объяснить ЕГО. Силуэт, возникающий в вихрях дыма, оставлял следы расплавленного асфальта. Вспышки света рождались из его тела, звуки напоминали раскаты грома.

Ветер ударил в лицо, принося жар и пепел. София прикрыла глаза, но даже сквозь пальцы видела: мир, который она знала, превращался в пепел. В центре всего стоял он существо, которого она выпустила.

Мысли метались: где просчиталась? В начальных условиях? Или сама идея была безумной? Перед глазами возникло его лицо в момент, когда пальцы сомкнулись на её горле. Не злоба. Не ненависть. Отчаяние.

Она выпрямилась. Глаза сухие. В голове – чёткость. Сначала выжить. Потом найти его. Потом… понять, как вернуть. Или остановить…

Где-то вдали выли сирены. Время пошло.

***

София сидела в стерильно белом помещении, где стены впитывали звуки, а свет выжигал укрытия для лжи. Перед ней – двое в строгих костюмах, лица как маски нейтральности.

– Расскажите ещё раз, – произнёс один из допрашивающих. – Как появился объект?

– Я проводила эксперимент по моделированию межпространственных аномалий, – начала София. – Внезапно произошёл неконтролируемый выброс. Пространство разорвалось.

– Опишите, что вы увидели.

– Сначала была трещина, – София подбирала слова. – Не как в стекле, а будто кто-то разорвал ткань реальности. Она светилась до боли в глазах. И из этой бреши вырвался он.

– Как именно?

– Это был прорыв, – она встретилась взглядом с допрашивающим. – Он не ступил в комнату – он ворвался, заполнил всё пространство. Крылья ударили по стенам, приборы посыпались.

– Его внешний вид?

– Чешуя была чёрной, но не матовой, – София говорила медленно. – В ней отражалось что-то далёкое, как звёзды. Каждая пластина светилась изнутри. Глаза – янтарные, раскалённые, в них можно было утонуть.

– Звуки?

– Это было давление, – ответила София. – Волна, прошедшая сквозь кости и зубы. Воздух стал жидким.

– А потом?

– Его тело начало сжиматься, – продолжила она. – Не как живое существо, а как изображение, которое стирают с экрана. Чешуя таяла, крылья исчезали, и через секунду на полу лежал человек.

– Вы утверждаете, что создали портал?

– Нет, – резко ответила она. – Я лишь пыталась смоделировать структуру. Приоткрыть завесу.

– Очевидцы сообщают, что он атакует город, но потом падает. Почему?

– Здесь что-то не даёт ему держаться, – прошептала София. – Его сила растворяется в воздухе.

– Как вернуть его в исходное измерение? – спросил первый допрашивающий.

– Врата закрылись, – ответила София. – Но можно попробовать воздействовать на него напрямую. Создать что-то вроде ошейника, способного поглощать или нейтрализовать его энергию.

– Физически ограничить существо, способное разрушить здание?

– Это единственный вариант, – призналась София. – Пока мы не найдём способ стабилизировать его состояние.

За окном взвыли сирены. Допрашивающие молчали, обдумывая её слова.

– Вы уверены, что это сработает? – спросил второй.

– Нет, – честно ответила София. – Но это всё, что у нас есть.

***

София оказалась в новой лаборатории с панорамными окнами, откуда виднелись руины города. Помещение поражало совершенством: сверкающая аппаратура, ряды мониторов, готовые к работе. Власти предоставили всё необходимое, но время было жёстко ограничено.

София включила терминал и развернула голограмму прототипа ошейника. Внезапно экран моргнул – появилось экстренное видео с дрона. На нём чёрный с синевой дракон бился в кольце небоскрёбов, как загнанный зверь. Его крылья ударяли в фасады, из пасти вырывался вихрь огня. Город был в хаосе, люди бежали, спасаясь.

Внизу экрана ползла строка: разрушено 24 здания, пострадавших 67, погибших 15, пропавших без вести 22. София впилась пальцами в край стола, наблюдая за драконом. Его движения не были яростными – он не атаковал, а бился, пытаясь разорвать невидимую ловушку.

Трое суток она не выходила из лаборатории. Время слилось в один поток: экраны, расчёты, пробы. За окнами менялись закаты и рассветы, а она пыталась создать устройство, способное остановить катастрофу.

Сводки приходили каждые 15 минут: погибших становилось всё больше. София пересматривала видео с дронов, замечая, как чешуя покрывается трещинами, энергия утекает.

«Он не может взлететь», – повторяла она про себя. Его крылья били по бетону, но не поднимали тело. Он не летел. Он тонул.

Погибших: 118

Пострадавших: 247

Пропавших без вести: 63

Разрушено зданий: 41

На третий день она поняла: ошейник должен не помогать, а жёстко удерживать энергию существа. Она начала синтез кристаллов, добавляя иридий и углеродные нанотрубки в титановые пластины.

К утру лаборатория напоминала поле боя: пустые стаканы, скомканные распечатки, наслоённые голограммы. На столе лежал прототип – грубоватая конструкция из титана, биополимера и кристалла-резонатора. Он пульсировал тусклым синим светом.

София подняла его, взвесила в руке.

Тяжёлый.

Холодный.

Реальный.

– Тест, – скомандовала она.

Импульс.

Вспышка.

Графики на экране дрогнули, выровнялись. 94 % стабильности.

– Достаточно, – выдохнула она, сжимая ошейник в ладони.

За окном город продолжал стонать.

***

В штабе её ждали с вопросами. Офицеры, аналитики, представители мэрии – все смотрели на неё, как на последнюю надежду.

– Вы уверены, что он позволит надеть это? – спросил один, указывая на ошейник.

– Не уверена, – честно ответила София. – Но у нас нет других вариантов.

– Я скажу ему, что это ключ, – произнесла она тихо. – Что ошейник – не цепь, а мост. Что с ним он сможет вернуться домой.

Это была ложь. Но:

Правда («Я заблокирую твою силу») вызовет ярость.

Ложь («Я помогу тебе уйти») даст шанс.

Она закрыла глаза, представила его взгляд – янтарный, полный боли и недоверия.

– После мы разберёмся с моралью, – сказала она вслух, оправдываясь перед кем‑то невидимым. – Сейчас главное – остановить кровь.

Где‑то вдали завыли сирены. Сводка мигнула в углу экрана:

Погибших: 124

Пострадавших: 261

София взяла ошейник, проверила заряд кристалла. Синий свет отразился в её глазах.

– Пора, – сказала она. – Даже если это ложь… пусть она спасёт хоть кого‑то.

Глава 10. Цепь.

София медленно подошла к дракону. Её шаги эхом отдавались в опустошённом пространстве, не было ни людей, ни машин, только руины и пепел. Ветер носил обрывки бумаги и мелкую пыль, цеплявшуюся за одежду, пытаясь задержать, предостеречь.

В воздухе висел тяжёлый запах гари, смешанный с металлическим привкусом

перегретого асфальта.

Она остановилась в нескольких метрах от чудовища. Расстояние казалось одновременно непреодолимым и ничтожно малым. Между ней и драконом лежали обломки бетона, искривлённые балки, осколки стекла, сверкавшие в тусклом свете, как застывшие слёзы города.

София подняла руки ладонями вперёд, безоружная и беззащитная. Каждое движение давалось с усилием, казалось воздух сгустился до состояния вязкой субстанции, сопротивляясь её намерениям. Она чувствовала, как под тонкой тканью рубашки бьётся сердце, часто, неровно, пытаясь вырваться наружу.

На поясе у неё тихо покачивался ошейник: грубоватая конструкция из титана и биополимера, с пульсирующим в центре кристаллом‑резонатором. Его свет, бледно‑синий, почти призрачный, отбрасывал дрожащие блики на её пальцы, когда она невольно сжимала и разжимала кулаки.

Ошейник был не просто устройством, он был воплощением её сомнений, страхов и отчаянной надежды. В его структуре таилась хитрость: атомарная решётка, воссозданная по образцу чешуи дракона, найденной на развалинах города. Каждая пластина, каждый узел проводников повторяли уникальный узор его естественной брони. Это означало: ошейник не только сдерживал – он прирастал, становясь частью его физиологии. Снять самостоятельно его было невозможно.

Дракон замер. Его громадная туша чуть приподнялась, крылья дрогнули, чешуя вспыхнула тусклым отблеском в угасающем свете. Воздух вокруг него колебался, как над раскалённым металлом, искажая очертания. София видела, как на его боках пульсируют трещины света – следы истощения, предвестники неизбежной трансформации.

В его глазах, янтарных, но уже потускневших, как угли, догорающие в золе , читалась борьба. Не ярость, а изнеможение и недоверие. Он пытался прочесть её мысли, уловить малейшую фальшь в позе, в дыхании, в дрожи пальцев.

София глубоко вдохнула, наполняя лёгкие воздухом, пропитанным пеплом и отчаянием. Её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кричало:

– Я безоружна. Я нашла способ вернуть тебя. Это устройство… – она сняла ошейник с пояса, держала его на раскрытой ладони, как драгоценность, которую готова отдать без остатка. – Оно откроет путь домой.

Она не отводила взгляда от его глаз. В этот момент мир сузился до двух точек соприкосновения: её взгляд, полный сдержанной мольбы, и его измученный, сомневающийся, но всё ещё цепляющийся за надежду.

Ветер усилился, взметнул её волосы, бросил в лицо горсть пыли. Она не шевельнулась. Ошейник в её руке чуть дрогнул, кристалл на миг вспыхнул ярче, отзываясь на энергию дракона.

Тишина стала осязаемой. Даже далёкие сирены, теперь звучали приглушённо, как сквозь толщу воды. Только их дыхание, её ровное, его хриплое, нарушало мёртвую тишину.

Он колебался. София видела это: мышцы под чешуёй напряглись, хвост слегка шевельнулся, готовясь ударить. Но сил не осталось. Отчаяние, которое она читала в его взгляде, пересилило осторожность.

С тихим, почти человеческим стоном дракон начал меняться.

Чешуя поплыла, растворяясь в коже с почти неслышным шипением, как раскалённый металл остывал в воде. Каждая пластина медленно теряла форму, впитываясь в плоть, оставляя после себя лишь тёмные разводы, похожие на выцветшие татуировки. Крылья втянулись с глухим хрустом, их кости перетекали внутрь тела, а перепонки таяли, как лёд на горячей плите. Очертания тела смягчились, плечи сузились, шея втянулась, и через несколько секунд на обломках бетона стоял человек.

Обнажённый, бледный, с кожей, покрытой испариной. Его грудь тяжело вздымалась, каждое дыхание вырывалось с хрипом, точно лёгкие сопротивлялись новому состоянию. Тёмные разводы на плечах и предплечьях ещё мерцали призрачным отблеском драконьей брони, но свет быстро угасал, оставляя лишь тусклые следы. Он упал на колени… не резко, а медленно оседал, как здание, чьи опоры наконец не выдержали веса. Голова опустилась, влажные волосы упали на лицо, скрывая его черты.

София сделала шаг ближе. Осколки стекла хрустели под её ботинками, каждый звук отдавался в тишине с болезненной отчётливостью. Она смотрела на него сверху вниз, и сердце сжалось, не от страха, а от внезапного, острого осознания: то, что она задумала, не спасение. Это ловушка. Ложь, облечённая в слова надежды.

Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, как перед грозой, когда каждая молекула заряжена ожиданием. Она видела, как подрагивают его пальцы, впившиеся в бетон, как напряжены мышцы на шее, как тяжело вздымается грудь. Он был измучен: не только физически, но и изнутри, точно его душа тоже трещала по швам, не выдерживая разрыва между двумя сущностями.

Человек медленно поднял глаза. Его взгляд пронзил её насквозь – не яростью, а чем‑то гораздо более страшным: безмолвной, всепоглощающей болью. Это была боль не от ран, не от усталости, а от осознания, что мир, который он знал, рассыпается в прах, и даже надежда, за которую он цеплялся, оказывается иллюзией.

Он попытался что‑то сказать, губы дрогнули, но голос сорвался на хриплый шёпот, который утонул в тишине. Слова не нужны были, всё читалось в его глазах: мука, отчаяние, последняя, угасающая вера. Этот взгляд задержался на её лице, пытаясь найти там хоть искру правды, хоть каплю искренности.

София почувствовала, как внутри что‑то надломилось. Её пальцы, сжимающие ошейник, дрогнули. Металл показался ледяным, чужим, как если бы она держала не устройство, а кусок льда, медленно тающий в руке. Она хотела сказать что‑то, оправдаться, объяснить, пообещать, что всё будет иначе, но слова застряли в горле, превратившись в тяжёлый, горячий ком.

Ветер пронёсся между ними, взметнув её волосы, заставив пепел танцевать на коже. Она не шевельнулась. Только смотрела в его глаза и видела, как в них гаснет свет.

Она заколебалась. Рука с ошейником дрогнула, едва заметно, но достаточно, чтобы он это уловил. Металл на миг скользнул вниз, чуть не выпав из ослабевших пальцев. В этой заминке отразилась вся буря, терзавшая её изнутри: голос разума, кричавший «Не делай этого!», и другой, тихий, но непреклонный, твердивший: «Иного пути нет».

Он заметил. В его полуприкрытых глазах, тускло мерцавших в сумраке руин, мелькнуло понимание, холодное и беспощадное. Затем скользнула тень отторжения, быстрая, как вспышка молнии перед грозой. Мышцы на руках напряглись. Он попытался отстраниться, медленно, двигаясь как сквозь вязкую смолу. Поднятая рука дрогнула, пальцы слабо сжались. Это была лишь тщетная попытка защититься. Всё его тело, ещё не оправившееся от мучительной трансформации, сопротивлялось каждому движению.

Но было поздно.

София резко шагнула вперёд, без колебаний, перерезая невидимую нить, связывавшую её с прошлым. Движения стали чёткими, выверенными, почти механическими, как в тысяче симуляций, которые она прогоняла в голове ночами, когда сон бежал от неё. В этих движениях не осталось места сомнению: только расчёт, только необходимость.

Холодный, тяжёлый, неумолимый ошейник скользнул вокруг его шеи. Металл соприкоснулся с кожей, и на миг ей показалось, что она чувствует, как пульсирует под ним вена, как бьётся чужое сердце – то ли в страхе, то ли в гневе. Замок сработал с тихим щелчком, почти нежным, как закрытие застёжки на ювелирном украшении, как последний штрих в завершённой работе. Звук прозвучал оглушительно громко в мёртвой тишине, отмеряя точку невозврата.

Он замер. Всё его тело напряглось, затем резко обмякло от осознания: борьба окончена. Напряжённо всматриваясь в её лицо, он пытался уловить хоть тень раскаяния, но силы неумолимо покидали его. Взгляд постепенно тускнел, однако в последние мгновения в нём вспыхнуло то самое – ледяная пустота и горькое прозрение. Он понял: она не спасла его. Она закрепила его падение.

София отступила на шаг, всё ещё держа руки на весу, не решаясь разорвать последнюю связь с тем, что только что совершила. Ошейник блеснул в тусклом свете, не как символ спасения, а как клеймо. Она хотела что‑то сказать, оправдаться, объяснить, попросить прощения, но слова застряли в горле.

Резкий поток воздуха взметнул её волосы, окутав лицо тенью разрушенных стен.

Она не шевельнулась. Только смотрела, как его плечи опускаются, как дыхание становится всё реже, и понимала: этот миг навсегда изменит их обоих.

В тот же миг из‑за руин вырвались фигуры в тактическом снаряжении. Их движения были отточенными, бесшумными, лишь изредка раздавался скрип подошв по битому стеклу или шорох плотной ткани о выступающие обломки. Они появились словно из ниоткуда: трое, затем ещё двое. Тёмные силуэты на фоне дымящихся развалин, порождение самого хаоса, царящего в городе, сливались с тенями.

Первый бросился к нему сразу, не теряя ни секунды. Его руки, защищённые усиленными перчатками, сомкнулись на запястьях человека с железной хваткой. Второй, двигаясь с холодной расчётливостью, зафиксировал ноги и резким, точным движением прижал их к земле, затем обмотал прочными ремнями с липучками, которые щёлкнули, намертво скрепляясь. Третий накинул на плечи плотную сеть с металлическими нитями, она легла тяжёлым грузом, впиваясь в кожу, сотканная из тысяч крошечных колючек.

Человек, уже не дракон, но ещё не полностью человек, попытался сопротивляться. Его тело содрогнулось, мышцы напряглись в отчаянной попытке вырваться. Движения были слабыми, судорожными: он боролся не только с захватчиками, но и с собственной измученной плотью, которая отказывалась подчиняться. Он рванулся вперёд, затем вбок, но ремни держали крепко. Хриплый крик сорвался с его губ – не грозный рёв, а надломленный, почти детский всхлип, оборвавшийся на полузвуке, голос тоже сдался.

Его глаза нашли ЕЁ.

В них больше не было боли – только ледяная ярость и ненависть, жгучая, всепоглощающая.

Это была не просто злость на тех, кто его схватил; это была ненависть к ней – к той, кто обманула его в последний момент, когда он поверил, когда позволил себе надеяться.

В этом взгляде читалось всё: предательство, разочарование, горькое осознание, что даже в агонии отчаяния он доверился тому, кто стал его палачом.

– Прости, – прошептала София, и слова, едва сорвавшись с губ, утонули в шуме. Она знала: он уже не слышал. Даже если бы услышал – не поверил бы.

Его уволокли. Тело дёргалось, но связки держали крепко – ремни, сеть, хватка людей в тактическом снаряжении не оставляли шансов на побег. Он не мог ни вырваться, ни обернуться, чтобы бросить на неё последний взгляд. Только глаза, горящие, полные неистовой злобы, смотрели назад, сквозь плечи схвативших его людей, туда, где стояла она.

София не шевелилась. Ветер играл её волосами, бросал в лицо пыль и пепел, но она не отворачивалась, не закрывала глаза. Она смотрела, как его уносят, как он исчезает за грудами обломков, и понимала: этот взгляд, полный ненависти, навсегда останется с ней. Он будет жить в её памяти, как шрам, который никогда не заживёт.

Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом разрушающихся зданий и редким шипением остывающих обломков. Город, казалось, замер, наблюдая за этой сценой, сам стал свидетелем её преступления. София стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как холод проникает под кожу, как тяжесть совершённого давит на плечи. Она сделала то, что считала необходимым. Но теперь, глядя вслед исчезающему силуэту, она впервые задалась вопросом: а была ли альтернатива?

«Я предала его дважды», – пронеслось в её сознании.

Первый раз – когда создала то, что не смогла контролировать. Одержимость надеждой затмила осторожность: в погоне за чудом она открыла дверь в бездну и выпустила силу, которой не было места в этом мире.

Второй раз – когда пообещала спасение, зная, что это ложь. Глядя в его измученные глаза, дала «ключ», ставший цепью. Не из злобы, а из страха и отчаяния. Хотела остановить разрушение, защитить то, что ещё осталось. Но превратила последнюю надежду в ловушку.

Эти мысли оседали в душе тяжёлыми камнями. Первое предательство родилось из боли и отчаянной надежды. Второе —из необходимости защитить то немногое, что ещё оставалось. Одно было ошибкой, порождённой горем. Другое – сознательным выбором, от которого не было пути назад.

И теперь, стоя среди руин, где ещё витал запах гари и металла, София осознавала: оба предательства сплелись в одну неразрывную цепь. Цепь, которая сковала не только его, но и её саму.

Она закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

И в этот миг – почувствовала.

Не взгляд.

Не присутствие.

Давление. Как будто чья-то ладонь легла ей на затылок чтобы зафиксировать, как образец под микроскопом.

Она резко открыла глаза.

Никого.

Только пустая улица, ветер, пепел на асфальте.

Но на затылке осталось холодное, почти ласковое прикосновение.

Она сжала кулаки.

И пошла прочь, не оглядываясь.

Но ощущение чужого взгляда не исчезло. Оно осталось с ней – как тень, прикреплённая к спине.

Глава 11. Эхо разбитых крыльев.

Он парит.

Не просто летит, а сливается с потоками воздуха, становясь их частью. Каждое движение крыльев отзывается в теле блаженной вибрацией, будто он продолжение самой стихии. Воздух здесь особенный: не сопротивляется, а поддерживает, обнимает, несёт вперёд с нежной силой. В нём смешаны ароматы горных трав, солёного моря и нагретого камня… запахи, которые он не чувствовал уже… сколько? Столетие? Тысячу лет?

Внизу расстилается мир, точно созданный для драконов. Долина, зажатая между острыми пиками скал, переливается оттенками зелёного и золотого. Реки – не робкие ручейки, а мощные потоки, прорубающие себе путь сквозь каменные глыбы. Они сверкают на солнце, как расплавленный металл, и рокочут, как далёкий гром. Горы возвышаются, как древние крепости, их вершины пронзают облака, окутаны сиреневой дымкой. Это не просто пейзаж – это домен, место силы, где каждый камень помнит шаги его предков.

Рядом его братья.

Их крылья рассекают воздух с глухим шелестом, чешуя переливается суровыми оттенками: от бронзового до угольно‑чёрного, от кроваво‑красного до глубокого изумрудного. Они не поют – они рычат. Их голоса сливаются в низкий гул, который не звучит, а проникает в кости, наполняя их мощью и уверенностью. Он чувствует их: их непоколебимость, их ярость, их единство. Они не отдельные существа, а часть единого клана, как когти одной лапы.

Один из них, самый младший, делает резкий вираж, переворачивается в воздухе и издаёт короткий, звонкий рык, похожий на удар стали о камень. Другой, старший, плавно скользит рядом, касаясь крылом его плеча в молчаливом признании: «Ты – наш лидер». Третий, тот, что всегда был самым свирепым, смотрит вдаль, и в его глазах отражается не просто горизонт, а вызов.

Он оглядывается.

Вдали виднеется крепость. Она выросла не из камня и цемента, а из природных форм, слитых воедино. Скалы, обтёсанные веками, образуют стены, а вершины гор служат башнями. Между ними перекинуты естественные мосты из каменных арок, переброшенные через пропасти. Здесь нет прямых линий, только мощь природы, подчинённая воле драконов. Это место не построено – оно выбрано, как логово, как трон, как символ власти.

Ветер становится теплее, обволакивает его, как шёлковое покрывало. Он закрывает глаза, позволяя потоку нести себя. В этот миг нет страха, нет боли, нет вопросов. Есть только бытие. Он Ксоргхарин, сын Аэлтариона, но здесь он не пленник, не жертва, не изгой. Он альфа, старший брат, повелитель небес.

Внезапно что‑то меняется.

Тихий, едва уловимый звон проникает в сознание, как трещина в хрустале. Он открывает глаза и видит, как горизонт темнеет. Облака, ещё минуту назад лёгкие и белые, начинают сгущаться, превращаясь в тяжёлые свинцовые массы. Ветер, прежде ласковый, становится резким, рвёт крылья, пытается сбить с курса. Братья исчезают, растворяются в воздухе, как дым. Их голоса затихают, оставляя лишь эхо.

Крепость вдали мерцает, как изображение, которое не может удержаться в фокусе. Скалы начинают трескаться, мосты рушатся, реки превращаются в чёрные потоки. Мир, только что дышавший мощью, трескается, как зеркало, разбитое невидимой рукой.

Он пытается закричать, но звука нет. Пытается развернуться, взмахнуть крыльями, но тело становится тяжёлым, наливается свинцом. Падение начинается медленно, почти незаметно, а затем резкий и стремительный рывок вниз.

Тьма.

Холод.

Запах антисептиков и крови.

Он открывает глаза.

***

Он на коленях.

Руки и ноги скованы, странными светящимися жгутами, похожими на сплетённые лучи. При каждом движении они пульсируют, впиваются в кожу холодными щупальцами, посылая по телу волны тупой боли. Спина согнута под невидимой, но давящей тяжестью. На шее – ошейник: гладкий, холодный, с едва заметными пульсирующими линиями. Металл впивается в горло, как живые пальцы, прощупывающие каждую жилку, каждую косточку. Он чувствует, как внутри него что‑то сдерживают, не просто мышцы и кости, а саму суть, пламя, что течёт в его крови.

Вокруг не мир драконов, а чужая клетка. Стены белые, ровные, без единого изъяна, выточенные из цельного камня. Глаза режет свет яркий, безжизненный, не похожий на тёплое сияние солнца над горами. Воздух сухой, пустой, пропитан запахом жгучего, казалось в нём растворили осколки грозы и раскалённый металл. Ничто не напоминает о горных травах, солёном ветре, тепле родного дома.

За прозрачной перегородкой движутся фигуры в странных одеждах, похожих на плотные плащи с капюшонами. Они не смотрят на него как на существо из плоти и крови. Для них он не дракон, не воин, не повелитель. Для них он «объект», «образец», «угроза». Их голоса звучат глухо, будто сквозь толщу воды:

– Уровень кортизола зашкаливает.

– Биомаркеры агрессии на максимуме.

– Не реагирует на стимулы… или просто не хочет.

Острые иглы вонзаются в кожу. Холодные гладкие штуки скользят по телу, оставляя ледяной след, чудилось что по нему водят кусками льда. Кто‑то тянет кровь из вены, кто‑то что‑то записывает на блестящих дощечках, которые светятся изнутри. Кто‑то бормочет о «непредвиденных эффектах». Никто не спрашивает. Никто не щадит.

Он пытается пошевелиться, вырвать руки из хватки светящихся пут. Но жгуты лишь сжимаются сильнее, пульсируют чаще, впрыскивая в тело новую волну изнуряющей слабости. Он чувствует, как силы утекают, как вода сквозь пальцы. Каждое движение даётся с трудом, казалось он плывёт сквозь густой, вязкий туман.

На миг – вспышка.

Видение: улицы, охваченные пламенем; люди, бегущие среди руин; детские крики, тонущие в грохоте разрушений. Камень трескается под ногами, дома рушатся, как сухие ветки. Дым ест глаза, но он видит всё, каждую деталь, каждую тень ужаса. Сердце сжимается.

Я не хотел.

Но затем, как удар молнии.

Её лицо. Её голос: «Я нашла способ вернуть тебя». Её рука, опускающая ошейник на его шею.

Глаза вспыхивают.

Она.

Гнев поднимается волной, сметая остатки сомнений. Ненависть, чистая, абсолютная, заполняет каждую клеточку его существа. Она корень всего. Она открыла дверь в бездну. Она лишила его дома. Она украла свободу.

Ничего. Это ничего…

Он Ксоргхарин, старший сын Аэлтариона, повелителя небесных кланов.

Ему не одна сотня лет.

Он видел рождение звёзд и гибель империй.

Его кровь – пламя древних драконов.

Его воля – сталь.

Он выживет.

Не ради спасения. Не ради прощения.

Ради мести.

Он найдёт способ. Разорвёт эти оковы, не железные, так волевые. Сожжёт эту клетку дотла. Выследит её. Заставит почувствовать каждую каплю боли, которую испытал он. Пусть медленно. Пусть мучительно. Пусть так, чтобы она умоляла о конце, но не получила его.

В его глазах не просто ненависть.

Это обещание.

Тихое, как шёпот ветра перед бурей.

Яростное, как пламя, пожирающее мир.

Он опускает взгляд на свои руки. Кожа бледная, покрытая каплями пота, но под ней , он знает, бьётся сердце дракона. Мышцы помнят силу крыльев, спина помнит размах могучих лопаток, а в груди живёт огонь, который не погасить. Медленно, преодолевая сопротивление светящихся жгутов, он сжимает пальцы в кулаки. Кости хрустят, кожа натягивается.

Он ждёт.

Терпеливо.

Непреклонно.

И когда последний отблеск света гаснет за перегородкой, он чувствует: пламя внутри лишь притаилось. Оно ждёт часа.

Я вернусь.

Вдруг за спиной исследователей раздаётся сухой, чёткий голос:

– К объекту – посетитель.

Все замирают. Фигуры в плащах перешёптываются, голоса сливаются в приглушённый гул:

– Это она…

– Она всех нас спасла…

Они расступаются, пропуская кого‑то вперёд.

Дверь с тихим шипением открывается.

И в помещение входит она.

Его дыхание сбивается. Сердце, только что бившееся размеренно и тяжело, вдруг ударяет в рёбра, как пойманная птица. В глазах его нет не веры, нет надежды, а только острый, обжигающий шок.

Она стоит в нескольких шагах. То же лицо, те же глаза, тот же спокойный, почти равнодушный взгляд. Только теперь между ними не призрачное доверие, а пропасть, наполненная пеплом и кровью.

Он хочет что‑то сказать, но слова застревают в горле.

Внутри всё вскипает: ярость, боль, недоумение.

Спасительница? Для них – да. Для меня – предательница.

Она смотрит на него.

Молчит.

А в его душе, под слоем ненависти и боли, что‑то рвётся наружу. То, что он пытался задушить, то, что не имеет права жить.

Почему?

Наконец она делает шаг вперёд и произносит чётко, без тени сомнения:

– Оставьте нас.

Глава 12. Не прикасайся к пламени.

Он, превозмогая боль, медленно поднялся на колени. Спину ломило от невидимой тяжести, жгуты на руках пульсировали, впиваясь в кожу ледяными щупальцами. Но внутри, сквозь пелену муки, разгоралось нечто неукротимое. Ярость, древняя, как сам огонь его крови.

Она подошла ближе к стеклу. В её взгляде нет страха, только странная, почти невыносимая смесь вины и решимости.

– Зачем ты здесь? – его голос, сухой и рваный, как скрежет камня по металлу. – Посмотреть на творение рук своих?

– Мне жаль, – её голос твёрд, в нём нет ни капли сентиментальности, только холодная решимость учёного. – Потерпи. Я найду способ вернуть тебя в твой мир. Это не просто обещание – это задача, которую я решу.

Я проанализировала все данные, пересмотрела протоколы, изучила каждый параметр твоих реакций. Я уверена: решение существует. Нужно лишь найти точку сопряжения двух реальностей.

Я не стану уговаривать тебя смириться. Не буду говорить о компромиссах. Я верну тебя туда, где твоё присутствие естественно, где ты не объект исследования, а часть миропорядка. Туда, где твои силы не аномалия, а норма.

Знаю, что ты не веришь. Но я не отступлю. Буду проверять гипотезы, ломать шаблоны, идти против мнений коллег, пока не найду путь.

Ты опасен… для этого мира.

И потому твоё место не здесь. Я это исправлю.

Эти слова, как удар хлыста. Что‑то внутри него ломается.

Он резко встаёт. Движения скованы, но воля сильнее цепей. Шаг за шагом приближается к стеклу, глаза горят нечеловеческим светом. И вдруг – молниеносный рывок: рука прорывается сквозь невидимую границу, хватает её за горло. Стекло дрожит, но держит.

Его лицо в нескольких сантиметрах от её лица. Дыхание – тяжёлое, прерывистое, как у загнанного зверя. Но в глазах нет безумия.

Осознание.

Он шепчет тихо, но так, что каждое слово врезается в сознание, как раскалённое клеймо:

– Я опасен в первую очередь для тебя!

Ты вырвала меня из неба, лишила голоса, лишила сути… Но слушай внимательно. Это не конец.

Я вернусь. Не как пленник, не как «объект», а как кара. И когда это случится, ты поймёшь: всё, что ты сделала со мной, лишь прелюдия.

Я найду тебя. В тот момент, когда ты будешь думать, что спаслась. В ту секунду, когда расслабишься и позволишь себе поверить, что всё позади. Я буду там – в тени, в отражении, в каждом шорохе.

Ты почувствуешь моё дыхание на своей шее, прежде чем успеешь вскрикнуть. Ты увидишь мои глаза в последний миг перед тем, как тьма поглотит тебя.

И тогда ты узнаешь, что такое настоящая боль. Не физическая – нет. Боль, которая разъедает изнутри, лишает сна, превращает каждый вдох в пытку. Боль, от которой нет спасения, потому что она в тебе. Потому что я стану этой болью.

Ты создала чудовище.

Теперь оно принадлежит тебе – навсегда.

Каждый твой день будет пропитан ожиданием. Каждый сон искажён кошмарами, где мои когти впиваются в твоё сознание. Ты будешь просыпаться в холодном поту, не понимая, реальность это или продолжение ужаса.

А когда ты наконец смиришься, когда решишь, что это просто бред, я появлюсь. Беззвучно, как тень. И в тот миг, когда твои глаза встретятся с моими, ты поймёшь: это не кошмар. Это – я.

И тогда начнётся настоящее наказание.

Её глаза расширяются. Она пытается что‑то сказать, но его пальцы сжимаются чуть сильнее, так, что под кожей проступают синеватые тени. В этот миг – вспышка.

Тело пронзает ослепительный удар тока. Жгуты вспыхивают алым, пульсируют с удвоенной силой, впиваясь в мышцы как раскалённые проволоки. Он резко отпускает её, падает назад, спина выгибается дугой. Зубы скрежещут, из горла вырывается глухой рык, не человеческий и не драконий, а что‑то среднее, полное ярости и бессилия. В этом звуке не было мольбы, лишь проклятие.

Она хватается за горло, отступает на шаг. Воздух рвётся сквозь её губы рваными вдохами. В глазах – ужас. Но не от его угрозы. От того, что она видит: не пленника, не «объект», а существо, чья душа горит, несмотря на цепи. В его взгляде нет безумия, только осознание: он знает, что сломлен, но не побеждён.

Он опускается на колени. Голова опущена, волосы скрывают лицо, но она чувствует: он смотрит. Сквозь тьму, сквозь боль, прямо на неё. Голос был тихий, почти беззвучный, но от этого ещё более тяжёлый:

– Уходи.

Она делает шаг назад. Ещё один. Разворачивается и выходит за дверь.

За порогом она сползает по стене, опускается на пол. Руки закрывают лицо, пальцы впиваются в виски. Плечи вздрагивают, не от плача, а от дрожи. Она чувствовала словно сквозь неё проходит тот же ток, что только что скрутил его.

Вид его в путах был нестерпим.

Он не просто пленник.

Он пламя, которое она разбудила.

И которое теперь грозит сжечь её саму.

Глава 13. Грани безумия.

София вновь и вновь возвращалась к своим записям, перепроверяя каждый график, каждый замер. Она знала – когда-то ей удалось настроиться на альфа-ритмы кристалла и дракона, создав ту самую тонкую связь, которая позволила открыть портал.

В лаборатории царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем приборов и редким шорохом её одежды. Осколок кристалла, найденный на развалинах старой лаборатории, пульсировал на столе, отзываясь на её присутствие, но без привычной силы.

Она запускала эксперимент за экспериментом, но каждый раз результат был один – провал. Портал не открывался без участия дракона, без его энергетического отклика. Кристалл хранил его след, его сущность, но не мог заменить его самого.

София изучала графики, где её альфа-ритмы переплетались с записями пульсаций кристалла. Линии сходились, но чего-то не хватало… той самой третьей составляющей, той энергии, что исходила только от дракона.

Она вспоминала каждую деталь того дня, когда всё получилось: как дрожал воздух, как вибрировали молекулы, как сливались их частоты. Но сейчас, без присутствия дракона, без его активного участия, всё было тщетно. Кристалл лишь слабо мерцал, отзываясь на её попытки, но портал не открывался.

София понимала, они создали уникальную связь, триединую систему, где каждый элемент был важен. Она могла чувствовать дракона, могла улавливать его отголоски, но этого было недостаточно для открытия портала.

Часы тянулись медленно. София изучала свои записи, где говорилось о необходимости «диалога» с системой. «Врата – не механизм. Это диалог…» – гласили пометки на полях.

Она знала, нужно найти способ вернуть дракона или хотя бы его энергию в систему. Без этого все попытки открыть портал были обречены на провал. Кристалл хранил его след, но не мог заменить его присутствие.

София не сдавалась. Она продолжала искать, анализировать, пробовать новые подходы, зная, что где-то есть решение, способ восстановить утраченную гармонию трёх энергий.

***

София проснулась в третий раз за ночь. Часы тускло светили в темноте: 02:47. В висках стучало ритмично, навязчиво. Тело ломило, каждая мышца помнила многочасовую работу без отдыха, каждый сустав ныл, как после марафона по пересечённой местности. Она провела рукой по лицу, ладонь оказалась влажной от пота, липкого, холодного.

Опять этот сон. На этот раз клетка. Тесная, железная, с прутьями, покрытыми инеем. Он сидел, сжавшись в комок, крылья безвольно свисали, пробитые чем‑то похожим на стальные крюки. Она чувствовала его боль как свою: резь в плечах, сухожилия натягивались до предела, грозя разорваться; холод металла, проникающий в кости, замораживающий кровь, сковывающий движения; горечь во рту от сдерживаемых криков, язык покрылся слоем пепла, горло сжималось спазмами.

– Хватит… – прошептала София, сжимая край одеяла так, что побелели пальцы. – Я больше не могу.

Каждое слово давалось с трудом, голос звучал глухо. Она чувствовала, как внутри нарастает что‑то тёмное, вязкое – не просто усталость, а эмоциональная перегрузка, от которой дрожали руки и путались мысли.

Она поднялась, на ощупь добралась до стола. В комнате царил хаос – свидетельство её одержимости. Блокноты с полустёртыми заметками, исписанными торопливым почерком, где одни гипотезы перечёркивали другие. Графики с пиками и провалами, которые она пыталась связать в единую картину, но линии так и оставались разрозненными. Чашки с засохшим кофе, ставшие молчаливыми свидетелями бессонных ночей. На стене висит карта развалин лаборатории, испещрённая красными пометками, как карта боевых действий.

Взгляд упал на календарь.

Она долго смотрела на цифры, словно не могла поверить.

Потом медленно провела пальцем по строчкам: сентябрь… октябрь… ноябрь… декабрь… январь… февраль… март… апрель…

Восемь месяцев. Восемь месяцев с тех пор, как он оказался в заточении. Восемь месяцев её бесконечных попыток найти решение. Восемь месяцев снов, которые высасывали из неё силы, превращая каждый день в мутное подобие реальности.

– Обещала… – голос звучал хрипло, почти неузнаваемо. – Я обещала, что найду способ.

Но способ так и не нашелся.

Она подошла к окну. За стеклом нависло серое утро, первые лучи солнца пробивались сквозь тучи. В голове – пустота. Ни идей, ни сил, ни даже отчаяния. Только усталость, тяжёлая и всепоглощающая, тянула её вниз.

И вдруг вспышка.

Бегство.

Мысль возникла внезапно, как удар молнии. Не научное решение, не изыскание, не формула, а простое, грубое действие: вытащить его оттуда.

Любой ценой.

София замерла. Её сознание разделилось на два потока. Рациональный – тот, что десятилетиями воспитывали родители, требовавший доказательств, расчётов, протоколов: «Это безумие. Ты не знаешь, что скрывается за этими стенами. Ты не можешь просто ворваться туда и всё разрушить». Интуитивный – тот, что пульсировал в унисон с кристаллом, чувствовавший его боль как свою: «Он страдает уже восемь месяцев. Сколько ещё он выдержит?»

– Нет, – она отшатнулась от окна. – Это безумие. Это… это не выход.

Её дыхание участилось, ладони вспотели. Она ощущала, как внутри борются два начала: учёный, ищущий безупречное решение, и человек, охваченный острым сочувствием.

Идея не исчезала. Она разрасталась, заполняя сознание. Пробраться в лабораторию. Найти систему безопасности. Отключить датчики. Увести его в горы, туда, где никто не найдёт.

– Я не смогу, – прошептала она. Мысль не уходила. Она поселилась внутри, как семя, готовое прорасти.

А если он опять начнёт крушить всё вокруг? Если его ярость, накопленная за восемь месяцев заточения, обрушится на неё? Если он не поймёт, что она пришла спасти его?

– Прикончит меня раньше, чем я успею что‑то объяснить… – голос дрогнул.

Эти мысли резали изнутри, но не давали отступить.

София опустилась на стул, обхватила голову руками. Перед глазами снова возник сон: он в клетке, крылья пробиты, глаза полны боли. Он страдает уже восемь месяцев. А она всё ищет «правильное» решение. Всё пытается найти формулу, алгоритм, способ, одобренный наукой и здравым смыслом.

Но что, если правильного решения нет? Что, если единственный выход – это нарушить все правила?

Она подняла взгляд на кристалл, лежащий на столе. Он тихо пульсировал, как биение чужого сердца. В этой пульсации она слышала не только его боль, но и свой собственный ритм, синхронизированный с ним. Это была квантовая запутанность их судеб, где одно действие неизбежно влияло на другое.

– Прости, – сказала она тихо. – Но я больше не могу ждать.

В этот момент она приняла решение. Не идеальное. Не безопасное. Не одобренное наукой. Но единственное, которое осталось.

София встала, подошла к столу. Взяла блокнот, вырвала чистый лист. Написала сверху: План «Бегство». Руки дрожали, но она заставила себя сосредоточиться. Нужно изучить систему безопасности лаборатории: камеры, датчики, пропускные пункты. Найти слабые места где можно проникнуть незамеченной, где есть лазейки в системе. Подготовить снаряжение: фонарь, инструменты, аптечку, мало ли что случится. Выбрать время: ночь, смена охраны, погодные условия. Продумать маршрут отхода: куда идти после того, как он будет свободен.

Она остановилась, глядя на эти строки. Всё выглядело примитивно. Так не похоже на её прежние изыскания, на сложные расчёты, на попытки найти идеальный выход. Но, может, именно это и нужно? Не идеал, а действие.

София закрыла блокнот. В груди что‑то сжалось. Страх, волнение, надежда.

– Я иду за тобой, – прошептала она. – Даже если это безумие.

Глава 14. Аварийный протокол: свобода.

Он снова открыл глаза. Очередной день среди прочих. Монотонный, серый, лишённый смысла. В камере царил полумрак, лишь тусклый аварийный светильник под потолком отбрасывал на стены дрожащие тени. Воздух был пропитан запахом металла и горькой пыли, уже привычная, въевшаяся в сознание атмосфера заточения.

Они, его тюремщики, по‑прежнему пытались заговорить с ним. Спрашивали о нём, о его мире, о том, что он помнит, чего хочет. Голоса доносились сквозь толщу воды, слова расплывались, не цеплялись за сознание. Но он помнил. Помнил тот единственный раз, когда ответил. Короткое, резкое «уходи», брошенное много месяцев назад, стало его последним словом.

Он сидел на холодном, шершавом полу в углу своей «клетки». Руки и ноги стягивали жгуты. Не просто ремни, а сложные устройства с вкраплениями светящихся нитей, пульсирующих в такт неизвестному ритму. Шею сдавливал тяжёлый ошейник, холодный и безжалостный, как клеймо.

Всё на месте.

Всё неизменно.

Он отсчитывал дни по сменам тюремщиков, по едва уловимым изменениям в их походке, по интонациям голосов, по тому, как они держали оружие. Возможно, сбивался, но это была хоть какая‑то точка опоры, ниточка, связывающая его с реальностью. Без неё он давно бы растворился в серой мгле беспамятства.

Тишина. Мерный гул системы, привычный фон, ставший частью его существования.

И вдруг сигнал тревоги.

Резкий, пронзительный, разрывающий привычную монотонность. Свет замигал, потом погас. На мгновение всё погрузилось в полумрак, лишь аварийные индикаторы на стенах мерцали багровым.

Жгуты на руках и ногах дрогнули, мигнули и опали с тихим шипением, рассыпавшись искрами. Только ошейник остался, холодный и безжалостный, напоминая: свобода – это только иллюзия.

Дверь с шипением отъехала в сторону. На пороге возник силуэт. Он не видел лица, размытого полутьмой и дрожащим светом, но сразу узнал её. Сам не понял, как что‑то внутри него щёлкнуло, отозвалось на её присутствие.

Её пальцы порхали над светящейся пластиной у входа. Быстрые, точные движения, казалось она играла на невидимом инструменте. Он мельком отметил это, но не настолько, чтобы задуматься. Всё вокруг казалось далёким, нереальным, точно он смотрел на мир сквозь толстое стекло.

Стеклянная преграда раздвинулась с тихим гулом. Она шагнула внутрь, и воздух густился от напряжения.

«Это смелость? Или она просто дура? – пронеслось у него в голове. – Я же не связан…»

Она наклонилась, её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Он уловил запах не тюремной сырости, а чего‑то живого, настоящего: травы, ветра, свободы. Её голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но каждое слово пробилось сквозь туман в его сознании:

– Долго сидеть собираешься? Или всё же пошевелишься? У нас мало времени. Я отвлекла их, открыла камеры в пятом блоке, но это отвлечёт их ненадолго. Надо идти.

Она схватила его за руку, тёплая, сильная хватка, резко контрастирующая с ледяными прикосновениями тюремщиков. Потянула.

Что‑то внутри него треснуло. Ступор, в котором он жил месяцами, рассыпался в одно мгновение, как хрупкий лёд под ударом молота. Он резко рванулся вперёд и схватил её за горло. Пальцы сжались, чувствуя биение пульса под кожей.

«Почему всегда он меня душит?» – пронеслось у неё в голове, но в глазах не было страха, только упрямая решимость.

В этот момент снаружи донеслись голоса. Топот тяжёлых ботинок по металлическому полу, резкие команды, лязг оружия. Звук приближался, нарастал, как волна.

Она не отстранилась.

Не попыталась вырваться.

Вместо этого посмотрела ему прямо в глаза, взгляд твёрдый, немигающий и произнесла, чётко, но так тихо, что слова достигли его сознания лишь краем:

– Беги.

Эти два слога такие лёгкие, почти невесомые, пробились сквозь хаос в его голове. Пальцы разжались. Не глядя на неё, он резко отшвырнул её в сторону. Она едва удержалась на ногах, тяжело оперлась о стену, схватившись за горло. В груди колотилось сердце, в ушах звенело.

Он рванулся к выходу и в этот миг его тело, месяцами скованное бездействием, вдруг ожило, пробуждаясь от долгой спячки. Каждое движение было рваным, но выверенным как пружина, десятилетиями сжимавшаяся до предела, наконец распрямилась.

Мышцы, давно не знавшие настоящей нагрузки, напряглись с судорожной силой. Плечи резко расправились, лопатки сошлись, натянув кожу, затем разошлись с сухим хрустом, будто крылья, пытающиеся прорваться сквозь невидимую оболочку. Вены на предплечьях вздулись, проступили тёмными линиями под бледной кожей, напоминая карты неведомых земель.

Спина выпрямилась резко, почти до боли,позвоночник щёлкнул в нескольких местах, точно звенья цепи, годами удерживавшие его в согнутом положении. Первый шаг отозвался жгучей вспышкой в атрофированных мышцах бёдер и голеней. Но боль не замедлила его, напротив, подхлестнула, пробудив дремавший рефлекс бегства.

Грудь вздымалась тяжело, рёбра ходили ходуном, пытаясь разорвать тесные объятия ошейника. Дыхание вырывалось рваными толчками, обжигало гортань. В висках стучало яростно, в такт сердцу, которое билось так сильно, что, казалось, готово пробить грудную клетку.

Кожа, давно не знавшая солнца, покрылась мурашками от резкого перепада температуры. В коридоре воздух был холоднее, суше, напоён запахом металла, который впитывал в себя все звуки, оставляя лишь глухое эхо шагов. Капельки пота выступили на лбу, скатились по вискам, затекли за уши.

Каждый шаг отдавался в теле волной противоречивых ощущений, странное, почти забытое чувство свободы движения.

Он не оглядывался.

Не думал.

Только бежал, и с каждым шагом тело вспоминало, что значит жить, а не существовать. Мышцы наливались силой, дыхание постепенно выравнивалось, глаза фокусировались на мерцающем впереди свете аварийного освещения. Ошейник на шее казался теперь не столько кандалами, сколько напоминанием: он всё ещё не свободен, но уже не пленник.

В этом хаосе света, звука и движения он был не человеком, запертым в клетке, а живым существом, бегущим за своей жизнью. Каждое движение, каждый вдох, каждый удар сердца кричали об одном: выживание.

***

Она тяжело оперлась о стену, прижав ладонь к шее. Кожа горела, под пальцами пульсировала кровь, следы его хватки уже начинали проявляться багровыми пятнами.

В голове вихрем крутились мысли: «Как теперь самой выпутаться? Сигнализация сработает, охранники будут здесь через секунды. Если побегу за ним попадусь. Если останусь тоже попадусь…»

Взгляд метнулся к светящейся пластине у входа. Пальцы ещё помнили последовательность касаний, но времени на повторную активацию системы уже не было. Дверь по‑прежнему оставалась открытой, манящей чёрной аркой в неизвестность.

Где‑то вдали завыла сирена, её звук вибрировал в костях, заставляя кожу покрываться мурашками. Свет мигнул, перешёл на аварийный режим, коридоры залило багровым мерцанием, искажающим тени.

«Притвориться жертвой», – вдруг мелькнула мысль. Простая, но единственно возможная. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

Быстрые, точные движения, пальцы запорхали над панелью. Несколько касаний, тихий щелчок, и дверь с шипением закрылась. Теперь она заперта в его камере. Экран панели моргнул, отображая статус: «Объект локализован. Ждёт эвакуации».

Она опустилась на пол медленно, театрально, словно выбилась из сил. Распустила волосы, прикрыв часть лица. Распахнула ворот рубашки, обнажив шею со свежими отметинами. Затем закрыла глаза, сделала дыхание рваным, неровным.

Шаги приближались тяжёлые, ритмичные. Лязг оружия, короткие команды. Она не поднимала взгляда, только чуть повернула голову, подставив под свет синяки на шее.

Когда дверь камеры открылась, она даже не вздрогнула. Только тихо всхлипнула, обхватив колени дрожащими руками.

– Он… он напал… – прошептала она едва слышно, голос дрожал, срывался. – Я пыталась помочь… а он…

Охранники замерли на пороге, оценивая ситуацию. Один шагнул ближе, склонился, разглядывая следы на её шее. Второй держал оружие наготове, взгляд метался между ней и пустыми углами камеры.

– Где объект? – резко спросил первый.

Она подняла на него глаза, полные слёз, испуга, бессилия. Медленно указала на дверь, ведущую в коридор:

– Убежал… Я не смогла удержать…

Её голос звучал так искренне, так беспомощно, что даже она на мгновение поверила в свою игру. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что эта маска выдержит проверку.

***

Он бежал.

Ветви хлестали по лицу, камни ранили ноги, но он не чувствовал боли. Тело двигалось само, наконец вспоминая, как жить.

Воздух был густым от запахов земли, хвои, влаги. Он вдыхал его жадно. Это было не как воспоминание, а знание, естественное, как сама земля.

Под ногами дышала почва, шептали травы. Ветер нёс шёпот листвы и далёкий крик птицы. Всё это сплеталось в мелодию, ведущую его вглубь леса.

Он не знал, куда бежит. Но где‑то в глубине теплилась призрачная надежда, слабый светлячок во тьме. Она не обещала спасения, лишь шептала: «Ещё не всё потеряно».

Только земля под ногами.

Только ветер в лицо.

Только жизнь.

И надежда, что за следующим холмом он найдёт то, о чём даже не смел мечтать.

Глава 15. След в эфире.

Её держали в допросной шесть часов… шесть тягучих, как расплавленный металл, циклов искусственного света. Стены, серые и безликие, впитывали голос, гасили интонации, превращали речь в монотонный гул. Вопросы сыпались градом: одни были прямые, с острыми краями; другие скрытые, как крючки, за которые можно нечаянно зацепиться. Но она держалась.

Играла роль до конца.

Взгляд – рассеянный, сквозь пелену усталости. Голос – дрожащий, с едва уловимыми паузами, словно мысли путаются. Ответы – сбивчивые, с оговорками, с робкими попытками оправдаться. Ни намёка на связь с ним. Ни тени уверенности. Только испуганная девчонка, случайно оказавшаяся не в том месте, в ненужное время.

Когда дверь камеры наконец открылась, она едва держалась на ногах. Тело ныло от напряжения, мышцы налились свинцом, а в висках пульсировало глухое эхо допроса. Но внутри горел тихий огонь, упрямый, победный. Она выстояла.

До дома добралась почти вслепую. Улица плыла перед глазами, размытые огни фонарей, силуэты деревьев, серые фасады, похожие друг на друга, как капли дождя. Она рухнула на кровать, не раздеваясь, и наконец позволила себе расслабиться. Сон пришёл мгновенно – глубокий, без образов, как падение в тёплую воду.

А потом – он.

Сон был иным: не рваные кадры, не тревога, а ясность. Он шёл по лесу, листья шелестели под ногами, воздух пах хвоей и влажной землёй. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны, рисовали на земле мозаику света и тени. Он не бежал, не прятался, просто шёл, и в этом движении была уверенность, которой она давно не чувствовала. Он смотрел вперёд, а не по сторонам, знал: путь ведёт туда, где его ждут.

Она проснулась с чёткой мыслью: пора.

Без колебаний собрала рюкзак: тёплый плед, консервы, хлеб, несколько бутылок воды.

Движения чёткие, выверенные, точно она репетировала это сотню раз.

Задержалась у зеркала – тёмные круги под глазами, но взгляд твёрдый, почти стеклянный, отражающий внутренний огонь.

Вышла, не оглядываясь.

***

Лес встретил её тишиной.

Сначала виднелись редкие деревья, потом разрослась густая чаща. Тропы давно исчезли, но она шла, не сверяясь с картой, не ища ориентиров, просто знала направление. Каждый шаг приближал её к нему.

Ноги утопали в мягком мху, пружинящему, как старый матрас. В воздухе витал запах прелых листьев, грибной сырости, свежести после недавнего дождя. Ветер играл в волосах, шептал что‑то неразборчивое, подталкивая вперёд.

Ручей.

Скалистый берег.

Выше простирался холм, в его склоне притаился тёмный проём пещеры.

Она остановилась, вдохнула запах мха и сырости, кивнула: «Туда».

Он почувствовал её ещё за километры.

Не запах, не звук,а странное, тянущее ощущение, будто невидимая нить натянулась между ними.

Она была одна.

Без оружия.

Без прикрытия.

Возможно, заслуживала хотя бы разговора.

«Убить всегда успею», – мысль скользнула холодно, но в груди отчего‑то потеплело.

Руки зачесались, глаза вспыхнули – не яростью, а… интересом?

Он ждал у входа в пещеру.

Тень от нависающего камня ложилась на его лицо, превращая черты в мозаику света и тьмы. Он наблюдал, как она карабкается вверх, цепляется за камни, скользит, едва не падает в ручей. Её пальцы сжимали выступы, ногти царапали мох, дыхание вырывалось короткими толчками. Она не смотрела наверх, не искала его взгляда. Только вперёд, только вверх.

Он молча сложил руки на груди.

– Помочь? Или сама справишься? – голос грубый, с насмешкой, но в нём сквозила едва уловимая нотка чего‑то ещё.

Она взглянула, обжигая вглядом, и продолжила упрямо лезть вверх.

Камни хрустели под подошвами, ветер свистел в ушах, а где‑то вдали оборвался птичий крик, резкий, как сигнал. Она подтянулась, перевалилась через край, встала. Перед ней – он. Глаза – тёмные, непроницаемые, но в глубине тлеет искра, которую она не могла назвать.

Молчание длилось долго. Ветер шевелил её волосы, играл краем плаща. Он не двигался. Только взгляд, тяжёлый и изучающий, скользил по её лицу, рукам, рюкзаку.

Наконец, она выдохнула:

– Я знала, что ты здесь.

Он усмехнулся коротко, почти незаметно.

Её тёмные волосы беспорядочными волнами обрамляли лицо; несколько прядей прилипли ко лбу, словно она только что провела по нему рукой. Серые глаза, глубокие и чуть уставшие, смотрели прямо. В приглушённом свете в них играли отблески костра, придавая взгляду странное, почти живое мерцание. Тонкие черты лица, тёплый оттенок кожи, лёгкий румянец на скулах – всё это складывалось в образ, где усталость не превращалась в изнеможение, а лишь подчёркивала внутреннюю собранность. В её простоте была тихая, несгибаемая сила, не кричащая, не демонстративная, но ощутимая, как ровное биение сердца в тишине пещеры.

– И что дальше?

Она протянула ему рюкзак – скромный скарб, едва заметный в сумраке пещеры.

– Это тебе.

Он не взял. Стоял, сложив руки на груди, нависая над ней, как нерушимая скала, холодная, чуждая всему живому. В его взгляде читалась насмешка, но и нечто большее: насторожённость, ожидание подвоха.

Густая, осязаемая тишина наполнила пространство между ними. Где‑то вдали, за пределами пещеры, ветер шелестел листвой, но здесь, внутри, казалось время остановилось. Только слабый отблеск угасающих углей дрожал на каменных стенах, рисуя призрачные узоры.

София закатила глаза, шагнула мимо него вглубь пещеры. Внутри пахло лесом, пеплом и далёким отголоском жареного мяса, как память о тепле, которого уже не было. Лишь угли в костровище слабо мерцали, отбрасывая дрожащие тени на неровные стены.

Она разложила плед, плюхнулась на него с усталым вздохом. Огляделась.

Пещера была простой: ни украшений, ни следов долгого пребывания. Только тени копоти на сводах да несколько камней, выложенных кольцом вокруг очага. Место для укрытия, не для дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.