Ира Шелест
Алые губы на фоне панелек. Волжские хроники

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ СОБИРАТЕЛЬНИЦЫ ХРОНИК

Я не знаю, откуда они приходят.

Сначала – просто ощущение. Как запах, принесённый ветром с реки: водоросли, мазут, влажный песок, а под ним – что-то ещё. Горькое. Острое. Живое.

Потом – голос. Он не звучит в ушах. Он возникает где-то за грудиной, в той самой пустоте, что образуется, когда слишком долго смотришь на воду. Он негромкий. Усталый. Или наоборот – дерзкий, с хрипотцой. Он начинает говорить. Одна фраза. Другая. История не рассказывается – она прорастает. Словно не я её слушаю, а она давно ждала во мраке, когда кто-то наконец откроет шлюз внимания и выпустит её на свет.

Я не писатель. Я – свидетель. Слухач. Я хожу по набережной, по дворам-колодцам, заглядываю в подвалы с вывесками «У Марины», «У Лили», в ночные магазины, где свет горит ярче, чем совесть у иных. Я сажусь в полупустые трамваи и слушаю, как скрипят рельсы, и между их скрипом ловлю обрывки чьих-то мыслей. Я – та самая, что пьёт кофе в «Волжской пристани» и смотрит, как София ставит чашку без слов. Я – пассажир в тамбуре поезда Саратов-Москва, что смотрит в чёрное окно и видит в нём не своё отражение, а тени чужих судеб.

Этот город, этот волжский берег – не место на карте. Это – гигантский резонатор. Здесь стены панелек впитывают крики и шёпоты, асфальт хранит тепло шагов, уходящих навсегда, а река, эта вечная, молчаливая сестра, знает всё, но хранит молчание. Она только принимает. Фаты невест. Обугленные розы. Пули от невыстрелившей любви. Слёзы. И капли дождя, смывающего с лиц дневную пудру притворства.

Мои героини – не вымысел. Они – дыхание этого места. Они живут за тонкой стенкой, едут в соседнем купе, стоят в очереди за хлебом. Их можно не заметить, если спешить. Они редко говорят громко. Но если остановиться и прислушаться… , тогда раскроется целая вселенная.

История женщины, которая красит губы в шесть утра, даже если никуда не выйдет.

История той, что водит трамвай по одному и тому же маршруту, будто отматывает клубок своей боли, чтобы однажды найти конец нитки.

История парикмахерши, чьи руки помнят форму каждого затылка, и каждой сломанной судьбы, что скрывалась под волосами.

Я их не выдумываю. Я их записываю. Как записывают сигнал бедствия, диагноз, молитву. На салфетках, на оборотах чеков, в заметках телефона. Потом приношу домой, к реке, и расшифровываю. Стараясь не добавлять от себя ни слова. Только расставляя знаки препинания там, где они задыхаются.

Почему только женщины? Не знаю. Может, потому что у боли здесь – женское лицо. И у отчаяния. И у той тихой, упрямой, неброской победы, что зовётся просто – прожить ещё один день. Мужчины здесь чаще или уходят в небо, как лётчики, или сгорают, как баркасы. А женщины… женщины остаются. Как берега. Размываемые, страдающие, но – остающиеся. Чтобы было куда вернуться. Или от чего оттолкнуться.

Эти хроники – не книга. Это – архив. Архив времени, место, где панельные дома стоят как скалы, а жизнь между ними бьётся, как волна о бетон.

Я собрала эти голоса. Связала их, как связывают в пачку письма «до востребования». Адресат – неизвестен. Может, это вы. Может, это та, что смотрит в окно на Волгу и думает, что она одна такая, разбитая, непонятная, слишком острая или слишком тихая.

Ты не одна.

Послушайте. Вот они, все вместе. Поют свой непростой, нестройный, прекрасный и страшный хор. Хор живых. Хор тех, кто выстоял.

А за окном течёт река. И пока она течёт – все эти истории имеют смысл. Потому что они – и есть её вода. Солёная от слёз, горькая от потерь, но – текущая. Живая.

Записано на волжском берегу, в промежутке, когда воздух особенно прозрачен, а чужие голоса слышны особенно отчётливо.

РОМАНТИКИ

Героиня: Ира, 22 года. Студентка-филолог.

Татуировки: «Ветер» на ребре, «Бритва» на запястье.

Ночью пишет стихи о грозах. Знает, что запах бергамота + мужской пот = рецепт беды. Хранит шрам от зубов Ромы как пропуск в ад.

В тот день ветер был не просто попутчиком – он был собеседником. Карамельно-приятный, вопреки своей репутации непостоянства, он умел слушать. Его невидимые пальцы рылись в моих волосах, ловили слёзы сомнений, прежде чем они скатывались на страницу блокнота.

Я сидела на скрипучих качелях у торгового центра, лицо подставляя солнцу, на коленях блокнот. Ручку грызла до пластиковой трухи. На парковке меня ждал Роман. Уже двадцать минут. Его потрёпанная «десятка» цвета охры мигала мне стеклянным глазом. Я тянула время, потому что знала – влюблена. А влюбляться в Романа было всё равно что целовать бритву: завораживающе и заранее больно.

Он был легендой затхлых питерских подъездов. Философ-разгильдяй из хорошей семьи, прямо сто процентное попадание в мою слабость. Менял девушек чаще носков, курил как паровоз, сексуально картавил. И был чертовски красив. Собака.

Тучи над Волгой сгущались в синюю сталь. Я открыла блокнот, дрожащей рукой вывела: «Однажды я смотрела грозу с мужчиной, в которого была влюблена…»

В партере перед рекой – только мы. Уселись на холодную землю под липами. Широкоформатное небо над стальной водой казалось декорацией – огромной и неопасной.

– Под липами почти сухо будет, – пробормотал он, и его голос – этот шершавый бархат – пробежал по моей коже. – Смотри.

Тучи рванули вскачь. Вода дрогнула, словно кто-то невидимый провёл по ней гигантским гребнем. Зазвучал гул – низкий, нарастающий, гул самого неба. Липы зашевелились, скрипнули суставами веток. Ветер перестал быть собеседником, он стал режиссёром, и стало ясно: у него большие планы на нас.

Мы зрители первых рядов. Куртки с капюшонами, ботинки, виски в хлипких пластиковых стаканчиках. Но чем дольше сидели, тем явственнее понимали: мы не зрители. Мы – героини дешёвого ужастика, что вышли с дрожащей свечкой против всех сил зла. Просто посмотреть, что там шуршит.

– Ой, я боюсь! – прошептала я, давая ему шанс на подвиг. Чтобы он схватил «глупенькую куколку» и понёс. И он понёс – горячие пальцы вцепились в моё запястье.

Не под крышу – в плен. Заброшенный дом на окраине. Без света, без тепла. От дыхания висел пар. Сели на голые доски спиной к спине, как преступники на пересылке. Пыль и белые, как саваны, шторы. Каждый смотрел в свою тьму, из общего лишь мурашки по позвонкам вверх.

Пили Мадейру с горла, ждали, что чёрная ночь ворвётся и проглотит нас. Но пришёл жар – дикий, всесокрушающий. Мы сорвали с себя одежду и обрели друг друга на холодном полу.

Позже, дома, я дописала: «…такие разные: ему – жар от моей прохладной кожи, его губы – ледяные, когда он весь горит».

Утром мы еле разлепили руки. Одежда пахла пылью и вином. Шли домой, как выжившие.

Иногда мне кажется, что та гроза до сих пор идёт – где-то там, над Волгой. Липы скрипят, ветер рыщет по берегу. Но я уже другая. Я сама как та заброшка – только не всякий рискнёт войти.

Пятнадцать лет спустя.

Он сбил меня с ног в торговом центре, догоняя кудрявого сорванца лет пяти.

– Ира? Чёрт, это ты? – картавость почти исчезла.

Передо мной стоял… отец семейства. Счастливый муж, отец двоих. Глаза без дикого блеска. Спокойные. Не колючие. Тихие. Дикой собаке Динго не стоит есть с рук.

Вместо сырого ветра – кондиционер с запахом картошки фри. Вместо лип – пластиковые пальмы. Вместо безумия – аккуратная борода и усталое «привет». На запястье, где раньше змеилась татуировка «ветер» – теперь белая полоска от часов. С женщинами ведь как?

 Если она влюбилась в тебя "плохого", будь добр таким и оставаться. Девочкам только поначалу хочется перевоспитать. А потом? Ну перевоспитала. Ну приручила. И как-то он разом, поменялся будто, осунулся, что ли, очевидно поседел, набрал вес и набрался цензуры. Дикий блеск в глазах угас. Стал стабильным, семейным, скучным. Ну она и ушла. Ей же экшн был нужен, истерика, спасательство в 2 актах и совершенно точно "плохиш". А что сломала случайно, так кто ж виноват.

   Вы осторожнее там, с приручением и перевоспитанием. Другое дело, если он сам, правильно?

Кофе. «Макдональдс». Он – чизбургер и картошка. Я – американо и гора изорванных салфеток. Он говорил об ипотеке так, как когда-то – о Бодлере: с той же тщательностью разбора. Только тогда это были «цветы зла», а теперь – квадратные метры. Его пальцы, некогда оставлявшие на моей коже синяки-иероглифы, теперь с невероятной, бережной ловкостью ловили падающую из стаканчика картошку фри и поправляли дочке шапочку. Я смотрела и думала: времена борьбы у моего старого друга прошли. А мои – всё ещё в разгаре. Потому что его война была с миром. А моя – тихая, беспощадная партизанская война – всегда была с собой.   Так много усилий. Каждый день я смотрю в себя и нахожу то, что нужно подлатать, что нужно вылечить, обезопасить. Эти внутренние сценарии, как неразорвавшиеся мины, каждый раз не знаешь куда наступишь и когда рванет. Так много усилий, преодолений.

   Я ищу пути, учителей, знания, перекапываю кучи информационного мусора, прощаюсь с застывшими людьми, которые не готовы идти дальше, раздвигаю свои границы, прыгаю прямо в страхи…

   Так много усилий.

– Что происходит? – мои размышления, прервал мой жующий друг, который был все еще тут и не подозревал какая динамично драматичная история уже разыгралась в моей голове – Ты уже уничтожила целую пачку этих салфеток, я тебя не узнаю, ты же всегда была оптимисткой, а сейчас будто призрака увидела или находишься на спиритическом сеансе и тебе напророчили явно не позитивный исход. Он протянул ко мне руку и провел пальцами по венкам на кисти. Артефакты времени, кроме него так не делал никто.

   Я посмотрела на стол, среди гамбургеров и картошки, лежала целая куча порванных и скомканных, словно мои размышления, салфеток. Думаю и лицо у меня было такое же скомканное, словно старый картон. Он сказал, "не узнаю", похоже не только он уже не дикая собака Динго, я тоже вряд ли похожу на ту молодую борзую, которую когда-то он знал.

– Оптимистом? ты точно ничего не путаешь? – я распустила лицо, мои глаза улыбались, неужели у меня получалось им быть хоть когда-то. Ведь чтобы по-настоящему быть оптимистом нужно столько всего преодолеть, создать и сдюжить. Это совсем не легко.

   Нужно каждый раз поворачивать не туда, куда все, снова и снова проживать, отрыв от стаи, каждый раз выходить там, где нужно, благодаря саму себя за доверие чутью и сердцу. И быть всегда в меньшинстве.

   Мы проговорили еще час. Он ушел, заботливо прихватив на руки обоих детей и мое понимание, что люди могут, все-таки, меняться сами, без излома через колено и без психологического насилия, особенно, если им для чего-то это нужно.

   Я снова переключилась на свои ощущения и перечисление множества разных по своей величине и масштабу усилий, чтобы позволить себе быть собой, дать себе право на кривые мечты и на странные желания, на любовь без условий и на легкое мирное сердце.

   Так много усилий, чтобы начать жить без костылей, психологических пилюль и постоянных пинков извне.

   Как гусеница, которая превращается в бабочку. Титанические усилия, чтобы однажды свободно летать. Это великая мечта каждого человека, которая заставляла открывать новые страны и совершать сумасшедшие миграции, чтобы найти землю, где можно жить свободно.

   Но правда в том, что эта земля всегда была внутри.

   Ее нужно лишь осознать, немного подлечить, подлатать и жить свободно.

Я еще раз посмотрела в след своей прошлой уходящей любови и окончательно простилась с ним. Никогда уже наши пути не пересекутся, я была в это уверена. А он позвонил через 2 дня.

Имя на экране – как старая бритва на дне ящика.

Пальцы дрогнули. Но я знала: стоит достать – и начнётся гроза.

Я выключила звук. И пошла варить себе кофе.

Я – МОЯ

Героиня: Лика, 30 лет. Экс-финансовый директор.

В сумочке: увольнение с печатью «По собственному» и чек от всех возможных врачей на круглую сумму.

После совещания рвала чулки в туалете. Теперь пьёт «американо» у Софии и шепчет: «Тошнота прошла».

– Поиск предназначения удел неудачников и лентяев.

Фраза ударила в спину, как ледяной ком. Женщина в белом кашемировом пальто и с губами, как свежая рана, прошла мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение пощёчины. Портфель из кожи «благородного пресмыкающегося» мелькнул у бедра – шевелящийся, будто живой. Холодные серые глаза скользнули по мне, как по дохлой рыбе в витрине рыбного отдела.

Я застыла. Волга за спиной текла себе – вязкая, серая. Внутри поднимался шторм. Толпа вопросов в голове расступилась, освобождая место одному Чувству – твёрдому и тяжелому, как якорь: Я хочу заниматься своим делом.

А до этого «своего»?

Финансы. Пять лет учёбы. Кресло финансового директора в промышленном пауке-холдинге. Кабинет просторный, с секретаршей, которая помнила, что кофе – без сахара. Дверь, которая не спасала от воплей соседа – директора по производству. Его офис был как базар: крики, мат, хлопанье трубкой. Дверь – нараспашку. Рот тоже.

Я и сама когда-то так кричала. Не матом, нет. Ледяным, отточенным как скальпель, голосом. «Сергей Иванович, эти цифры не сходятся не потому, что солнце встало не с той стороны, а потому, что ваш отдел работает через одно место. Исправьте. К завтрашнему утру». Я видела, как бледнел человек за тридцать, с двумя детьми и ипотекой. Видела, как у него дрожали пальцы, складывая бумаги. И я ощущала не жалость, а холодное, чистое удовлетворение: система работает, колесо крутится, а я – важная шестерёнка, смазанная и безупречная. Теперь мне кажется, что от того человека, от его страха, исходил тот же липкий, кислый запах, что и от моей тошноты по утрам.

На первом этаже – молельная комната. У генерального – иконостас, золото, святые лики, взирающие на кипы отчётов. Общий вайб? Фальшивый. Липкий, как дешёвый сироп. Эти люди были так же далеки от Бога, как и я. Но прятались – за иконами, длинными юбками, молитвами. А через пять минут, в курилке, святые слова тонули в густой, как самогон, обсценной брани:

– Геннадий Петрович, вы только что молились…

– Ну и что? Бог простит, это же производственная необходимость, бл%ть!

Меня не могли остановить ни престижная должность, ни приятная зарплата, ни перспективы роста. Меня там не держало ничего. Только тошнота. Постоянная, подкатывающая к горлу комом невысказанных слов, несовершённых поступков. В этом месте, среди этих людей и на этом кресле, я чувствовала себя абсолютно несчастной. Я так уверенно шла по карьерной лестнице к этой цели, а дойдя, захватив флаг и уничтожив всех фрагов, я нашла там несчастную себя и понимание, что это еще одна поставленная галочка не в моем блокноте, а в блокноте моих родителей. «Папа, посмотри, я не зря училась на факультете Финансов 5 лет, я – финансовый директор, как ты хотел. Достижение засчитано, кубок к алтарю принесен. Гештальт закрыт. Дверь хлопнула железом. Я могу идти дальше. Я могу идти за своим».

Моим «своим» оказался не проект, не бизнес-план. Оно было тихим, но настойчивым, как сердцебиение в полной тишине. Оно меня много лет подстерегало ночами, не давало спать, мучило, пряталось в ежедневники и в гугл-доки, а потом сказало: «Ну всё, голубушка, пора». И я этот зов услышала – он как калейдоскоп, складывался из обрывков фраз и сюжетных линий. Год за годом. Искал меня в сюжетах, что подбрасывал Саратов: женщина с зонтом на набережной, мальчишка, продающий книги у перехода, старик в клетчатом пиджаке, пишущий что-то в тетрадь у окна. Картинка складывалась как пазл, и вот кажется, я могу его уже разглядеть, но почувствовать же я его уже смогла.

Это как долг перед Вселенной, миссия, её невозможно придумать, её можно только почувствовать и поверить в неё. Не поверишь – так и будешь жить чужой жизнью и ходить по штормовому морю в поисках своего чудного и солнечного острова. А твоя жизнь тем временем будет нестись мимо на всех парусах и кричать тебе: "Эй, на барже! Куда идешь?! Там даже якорь бросить негде! Камни!"

В сумочке – заявление «По собственному». Бумага, которая весила как гиря и парила как перо.

Кофейня «Волжская пристань». Сегодня варит кофе София, владелица кофейни и по совместительству самый мудрый бариста из всех, что я когда-либо встречала, ставит чашку без слов. За соседним столиком девушка сжимает ручку, будто держится за спасательный круг.

– Американо? Без сахара? – спрашивает София.

– Да. Горький. Как… я сегодня.

– Это «Я – моя». Секретный рецепт.

Я глотаю. Горечь выжигает тошноту, прожигает путь от горла до самого дна души, оставляя после себя чистое, выжженное поле.

– Тошнота прошла, – шепчу, и это звучит как самое правдивое признание в моей жизни.

София кивает, её глаза, цвета волжской воды в ясный день, видят всё насквозь:

– Свобода всегда горчит. Но это её лучшая часть. Первая, настоящая часть.

Я кладу на столик деньги. В кармане – не только чеки от врачей на круглую сумму. Там лежит квитанция от психолога. Семьдесят тысяч. За что? За то, чтобы услышать одну-единственную фразу, которая стоила всех денег мира:

«Освобождение не дают. Его берут. Просто встаёшь и берёшь. А горький вкус во рту – это не кофе. Это привкус твоей собственной, наконец-то выбранной, жизни».

Я выхожу на набережную. Ветер с Волги бьёт в лицо, свежий, резкий, без капли карамели. Он не собеседник. Он просто ветер. А я – просто я. Моя.

Впервые за долгие годы я делаю глубокий вдох, и меня не тошнит.

ДОСТИГАТОРСТВО И КОТ БАРМАЛЕЙ

Героиня: Света, 28 лет. Маркетолог.

Разорвала 11 планеров. Плачет в «Макдональдсе», заедая стресс картошкой фри. Купила рыжего кота – назвала Бунтарём. Мечтает выбросить iPhone в Волгу, но пока кормит чаек смсками из чата «KPI-ад».

Ноябрь в Саратове – это когда небо становится мокрой ватной подкладкой старого пальто. Мы сидели в «Калитке» – кафе с бархатными шторами и запахом жареных каштанов. Дождь вышивал по стеклу серые кружева, а я под столом комкала салфетку и планы на следующий год. В блокноте передо мной лежал мой ноябрьский ритуал самоистязания:

Итоги года (красным: 12 из 20 целей – провалено. «Выучить итальянский», «Пробежать полумарафон», «Найти мужчину»).

План на следующий год (синим: «Выучить китайский», «Купить квартиру», «Добиться повышения до хедлайна», «Написать книгу»).

– Ой, смотрите, какой кот! – Таня-Ураган (розовые пряди, телефон в стразах) сунула мне фото пушистого комка с глазами-изюминками. – Взяли вчера из приюта. Бармалей.

Маша-Тень (вечно мокрое плечо от плача над сериалами, крошки в сумке), не отрываясь от медовика, пробормотала:

– У нас Васька третью тапку сожрал. От скуки, ветеринар сказал.

– Тань, а ты бронь на Турцию сделала? – спросила Маша.

– Какая бронь? Поеду, когда созрею. Может, в мае, может – в октябре.

Меня передёрнуло. *Как они могут? Без плана? Без дедлайнов? Без списка «10 must-have на Мальдивах»? Они живут, как трава растёт – не по KPI. А я… я дробила год на кварталы, месяцы, дни. Превращала жизнь в спринт, чтобы догнать ускользающий призрак «успешности». Хотя мой «марафон» по некоторым целям выглядел так:*

• Понедельник: открыла файл «Великий роман.docx».

• Вторник: поменяла шрифт с Times New Roman на Georgia.

• Среда: вставила эпиграф из Цветаевой.

• Четверг: удалила всё. Опять. Потому что было «не гениально». Потому что сразу, с первой строчки, должно быть шедеврально. Иначе зачем?

– А ты? – Таня коснулась моей руки. – Опять свой ноябрьский ад устраиваешь? Опять эти списки?

Я смотрела на них – вольных птиц. Для Маши «достичь» – значит дотянуть до выходных, не разрыдаться в офисе. Для Тани – не забыть купить корм Бармалею. А я… Я превратила собственную жизнь в проект с бесконечным постмортемом.

Вязкая ноябрьская тоска липла не только к окнам, но и ко мне изнутри. Мы уже час цедили холодный, всепрощающий апероль, и я слушала их речи, заранее заготовленные друг для друга. Я люблю своих подруг, но порой мне кажется, всё, что они мне говорят, они говорят про себя, и лишь заканчивают монологи моим именем. Я понимала, что не могу разделить их точку зрения, и смиренно признавала: я – абсолютная жертва достигаторской картины мира. Вот это вот все «Ставь амбициозные цели, целься в Луну, сдохни, но добейся» – это всё про меня. Каждый год я ставлю цели, каждый ноябрь я подвожу итоги, вижу, что не успеваю по пунктам, и превращаю остаток года в ад, дабы успеть, дожать и поставить заветную галочку. В то же время я где-то в глубине знаю и верю, что многое можно сделать проще и легче. Но меня почему-то все вокруг – статьи, коучи, инстаграм-успешники – пытаются убедить, что Жизнь штука сложная и непонятная. Что она бьёт и метет, не любит раздолбаев и ванильные сопли, бьёт розовые очки стёклами внутрь. И что она точно не любит тех, кто всё время рвёт вперёд, пробует, ищет и верит – в деда мороза, фею-крёстную и себя. Особенно – в себя.

Мне вдруг захотелось выпрямиться. Я повела плечами, словно сбрасывая невидимый корсет из чужих ожиданий и собственных «надо».

– Совсем недавно мне открылось вот что, – сказала я, и мои подруги замолчали, удивлённые этим новым, не плаксивым тоном. – Можно уйти от этого вечного, душащего планирования. Можно просто остаться в канве ощущения верно выбранного пути. Понимать конечную точку, а вот варианты, как туда добраться и какие сувениры по пути захватить, – оставить себе на выбор. Он… про живую, изменяющуюся жизнь. Про лёгкость и гибкость. Главное – не терять в этом лёгком потоке железную волю, иначе затеряешься в тумане прокрастинации.

Я закурила, впервые за вечер чувствуя, как напряжение уходит с дымом, а не заедается медовиком.

– Ты решила от него уйти? – на выдохе произнесла Маша, обладающая уникальной способностью в любой истории выйти на тему отношений с мужчинами.

Я не скрывала улыбку. Не искреннюю, не вымученную. Просто улыбку человека, который перестал себе врать.

– Да. От него. От плана. От себя-достигаторши.

Дома.

За окном ноябрь грыз фонари, превращая свет в жёлтую жижу. На экране ноутбука – пустота. Вечный цикл ненаписания:

Вспышка: идея бьёт под дых. «Рассказ про бабушку с Волги! Завтра начну!».

Отсрочка: кофе, почта, уборка, новый красивый блокнот.

Окаменение: мысль тускнеет, как дохлая рыба на льду.

Самоубийство: «Да и не гениально это всё… Банально».

Похороны: картошка почищена, сериал досмотрен.

И отравление наутро: ангина (ком в горле – недописанный диалог на пароме), мигрень (сцена измены в «Леруа Мерлен» сверлит висок), тоска (труп идеи бродит в крови, отравляя каждый вздох).

Рыжий комок с глазами-изюминками, теперь уже Бунтарь, а не Бармалей, запрыгнул на стол. Он прошёлся по клавиатуре, оставив на экране строку «щшгщшгщ». Потом улёгся прямо на мой блокнот с целями, прикрыв лапой пункт «Купить квартиру».

– Почему не пишешь? – дочь поставила чашку чая с мятой на стол, отодвинув кота.

– Страшно.

– Перед чем?

Я молчала. Потому что знала:

• Перед провалом (а вдруг это мусор?).

• Перед правдой (а если вытащит наружу то, что я прячу?).

• Перед пустотой (а если после неё – ничего? Если я и есть эта пустота?).

– Выплюнь, – сказала она просто, глядя на меня так, будто видела все эти циклы с самого моего детства. – Криво, косо, с грамматическими ошибками – неважно. Главное – освободи место. Для нового воздуха. И для новых камней, если уж на то пошло.

Я посмотрела на Бунтаря. Он сладко потягивался, сминая Танин график отпусков, принесённый мной для «мотивации». В его всепрощающем кошачьем бытии не было «надо». Было «хочу» – есть, спать, мять бумагу. Может, и мне начать с камня? Не с горы, а с одного камешка?

Я открыла новый документ. Назвала его не «Великий роман», не «Гениальный рассказ». Я назвала его: «Выплюнуть_камни.txt». Курсор мигал насмешливо, ожидая привычного отступления. Я вдохнула. Выдохнула. И позволила пальцам упасть на клавиатуру. Пусть это будут не идеальные слова. Пусть это будут просто слова:

«Бабушка пахла речной рыбой и дёгтем. Её руки, шершавые как наждак, могли вытащить занозу или душу… А ещё она никогда не ставила целей. Она просто жила. И, кажется, была счастливее меня».

Курсор мигнул и замер. Абзац. Всего один. Не шедевр. Но он существовал. Он был выплюнут. И на его месте внутри стало чуть-чуть просторнее.

P.S. Завтра я куплю корм. Для Бунтаря. И для своих слов. Пусть едят, когда захотят. Без графика. Без KPI. Просто потому, что хочется. И, кажется, я начну с них.

ЭГОИСТКА

(Манифест неудобной женщины)

Героиня: Марго, 37 лет. Дизайнер интерьеров.

Эпиграф:

Отказала в предложении руки и сердца девяти мужчинам.

Носит кольцо «я-моя» вместо обручального.

Разбила мамину вазу: «Теперь здесь цветёт моя свобода».

Покупает горшки для кактусов – они не просят любви.

«Не будь эгоисткой!»

Фраза, въевшаяся в кожу с детства. Как татуировка, сделанная тупой иглой. Кривая. Болезненная. Первый раз я услышала её в восемь лет, когда не дала младшей сестре свою новую куклу. Мама процедила тогда бросив на меня осуждающий взгляд: «вырастила жадину!» Я поверила и носила эту фразу, как клеймо, пока не соскоблила её вместе с куском кожи. Вместе с потребностью нравиться.

Голос в трубке звучал виновато-настойчиво, как сирена долга:

– Маргоша, приезжай на выходные! Тётя Зина хочет познакомить тебя с племянником. Очень хороший парень. Инженер. Стабильный.

За окном ветер гонял по асфальту последние жёлтые листья – дерзкие, непокорные, мои.

– Не приеду, мам.

– Почему? У тебя же свободно! – в голосе прозвучала та же нота, что и тридцать лет назад: страх перед мнением «всех».

– Потому что я записала эти выходные себе. На чай с имбирём и «Тёмные аллеи» у окна. На одиночество. Мне очень надо.

Тишина в трубке стала густой, как смола. Потом, тихо, с горечью:

– Ну что ж… Эгоистка.

Слово упало в воду нашего общего молчания и пошло ко дну, не оставив кругов. Я впервые не бросилась его вылавливать с криками «нет, я не такая!». Я позволила ему утонуть.

Раньше я думала: эгоист – это про последнюю конфету или лучший кусок пирога. Теперь знаю: эгоист – это тот, кто не отдаёт себя целиком. Без остатка. Без права на передышку. Тот, у кого хватает наглости оставлять кусочек души для себя.

– Почему ты не звонишь ему? – подруга Ира качала головой, поправляя шарфик, который я когда-то подарила ей в день рождения. – Он же ждёт! Страдает!

Мы стояли на набережной. Волга несла в себе обломки багрового заката, не спрашивая, куда ей их девать.

– Потому что это будет звонок из жалости. А не из желания, – ответила я, глядя, как вода поглощает последний блик солнца.

– Но он же… он хороший человек!

– А я? – спросила я так тихо, что слова едва долетели до неё. – Моё спокойствие, моё «не хочу» – разве они невесомы? Или счёт идёт только на чужую боль?

Был в моей жизни Роман. Не тот, из юности, а другой – взрослый, солидный. Он любил меня удобной: ухоженной, улыбчивой, готовой ужин в девять, а в десять – себя. Однажды, после особенно изматывающего рабочего дня, когда мне хотелось только тишины и тёплой ванны, он приехал без звонка с букетом и билетами в театр. Я сказала «нет». Не смогла сделать над собой усилие. Он ушёл, хлопнув дверью. А через час прислал смс: «Ты эгоистичная дура. Я хотел как лучше». Это был последний мужчина, который говорил мне «люблю». Иногда по ночам я просыпаюсь от мысли: а вдруг он и вправду был последним шансом? И тогда я встаю, подхожу к зеркалу в темноте и говорю отражению: «Лучше никак, чем так. Лучше одна, чем вполовину». Это моя вечерняя молитва.

Жить для других – всё равно что носить платье на три размера меньше. Со стороны – красиво, стройно, образец жертвенности. В реальности – каждое движение причиняет боль, не дышишь, а задыхаешься. Опасно для сердца в прямом и переносном смысле.

Меня учили: «Будь удобной. Не качай лодку. Улыбайся, даже если внутри – цунами». А я поняла: лодки созданы для бурь, иначе зачем им борта? А улыбки – для радости, а не для маскировки собственной духовной смерти.

Удобная женщина – это памятник, воздвигнутый на перекрёстке чужих ожиданий. Красивый, бездушный, покрытый патиной чужих одобрений. Я выбрала быть живой руиной. Но своей. Со своими трещинами, плющом, проросшим сквозь камни, и криками чаек по утрам.

В автобусе я иногда вижу их – удобных. Прямые спины, безупречный маникюр, улыбка, отточенная до автоматизма, как у витринной куклы. Но если присмотреться к глазам… Глубокие, пустые колодцы, в которых давно иссякла собственная вода. Это и есть цена. Оплата счёта за всеобщее одобрение.

– Когда ты стала… такой? – спросил он однажды ночью, обвивая моё запястье, как когда-то Рома. Но это был другой человек, из другого времени. Его голос звучал не с осуждением, а с любопытством.

Мы лежали в темноте, и за окном проплывали огни буксира.

– Когда поняла простую арифметику, – ответила я, глядя в потолок. – Отдавать себя без остатка – это преступление против самой себя. Жить на сдачу от чужого счастья – унизительно. А быть неудобной – единственный честный способ не погаснуть. Как свече – нужно либо гореть, либо не зажигаться вовсе. Тлеть – самый страшный грех.

Он усмехнулся в темноте, и его дыхание коснулось моего виска:

– Страшно же. Остаться одной.

– Страшнее – продать душу оптом, – выдохнула я. – И взять в долг чужое имя, чужую жизнь, чтобы расплачиваться за них своей – до последней копейки.

Сейчас за окном кружится первый снег – невесомый, непредсказуемый. Я кручу на пальце кольцо. Не обручальное. На нём гравировка: «Я-МОЯ». Каждую букву я оплатила. Отказом. Одиночеством. Недопонятыми взглядами. Иногда – слезами в подушку, в которые не признаюсь даже себе.

Я – эгоистка.

Я выбираю свои, пусть и кривые, мечты. Берегу своё время, как драгоценный песок, который утекает безвозвратно. Храню свой внутренний огонь, даже если для этого приходится отодвигать от костра тех, кто норовит на него плюнуть или затушить своим «должен».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.