Степан Фарбер
Чистые тени

Глава 1. Первая кровь на бис

Москва в середине апреля напоминала усталую актрису после спектакля: грим размазан, прическа развалилась, но улыбаться всё равно приходится, потому что зрители ещё где-то здесь, в переулках, у метро, на остановках, и кто-то, наверняка, всё ещё ждёт автограф.

Днём лил дождь, с тем самым московским упрямством, когда не ливень и не морось, а какая-то вязкая, липкая водяная пыль; к вечеру он устал, но не ушёл, а просто превратился в низкую, густую сырость, в которой свет фонарей тонул как в супе. Асфальт блестел, тротуары дышали холодом, от Чистых прудов тянуло влажной землёй, железом оград и старой водой, пережившей слишком много весен.

Во дворе-колодце, куда обычный человек без навигатора в жизни бы не забрёл, стоял клуб с самолюбием и названием «Афония» – кирпичная коробка с чёрной дверью, парой узких окон под потолком и металлической лестницей, ведущей на какой-то технический балкон. Над дверью давно уже не горела вывеска, оставаясь лишь тёмным прямоугольником с облупившимися болтами; над входом висел только жёлтый светильник, выдававший тусклое пятно света, в котором медленно летали, столкнувшись с весной, первые комары.

На стене, справа от входа, покосившись, как плохо прибитая икона, висела афиша.

Чёрный фон, ободранные края, чуть выцветшая охристая типографская краска.

Пять вытянутых женских силуэтов, без лиц, без деталей, одни тени, вытянутые в полный рост. Над ними – крупными латинскими буквами:

UMBRAE PURAE

А под этим, уже по-русски, чётко и ясно, чтобы даже случайный прохожий, зацепившись взглядом, понял, что именно здесь сегодня будет происходить:

ЧИСТЫЕ ТЕНИ. ЖИВОЙ КОНЦЕРТ.

Ниже – дата, время, мелкий логотип клуба, и ещё какая-то строка, заклеенная слоем свежего скотча: кто-то попытался дорисовать маркером слово «ведьмы», потом кто-то другой, видимо, из персонала, это слово заклеил, но контур всё равно проступал, как плохо заживший шрам.

У входа уже толпился народ – кто в чёрной коже, кто в куртках из масс-маркета, кто в винтажных пальто, старательно изображая из себя старое кино. Кто-то курил, прижимая сигарету к мокрой стене, кто-то стоял, сутулясь над телефоном, кто-то уже слегка покачивался, наполовину из-за алкоголя, наполовину из-за предвкушения. В очереди периодически пробегал смешок, чьё-то громкое «я их с первого сингла слушаю», чей-то скептический: «Ну да, живьём, говорят, совсем другое» – и почти незаметное, брошенное как шутка, но зацепившееся за воздух:

– Опять эти ведьмы выступают, да?

Сказал парень в капюшоне, даже не глядя на афишу, просто махнув в её сторону пластиковым стаканом с пивом. Девушка рядом с ним закатила глаза, но улыбнулась; слово «ведьмы» прилипло к мокрому кирпичу, к чёрной двери, к свету под лампой, – и ещё к тому, что находилось сейчас внутри.

За этой дверью клуб «Афония» начинался с короткого, немного душного коридора, который пах сразу всем: сырым деревом, пивом, дешёвыми духами, кабелями, разогретыми до лёгкого озона, и ещё чем-то металлическим, едва уловимым – запахом крови, давно высохшей, забытой, но навсегда оставшейся в щелях между плитками.

Коридор упирался в раздвоение: налево – к бару и залу, направо – в служебную зону, где всегда стояла коробка с грязными тарелками, чужие куртки учредителей клуба, древний холодильник и дверь, ведущая в крошечную гримёрку. На этой двери, когда-то окрашенной в зелёный, но теперь ставшей неопределённо-серой, была наклеена белая, пожелтевшая по краям бумага с распечатанным чёрным шрифтом:

UMBRAE PURAE / ЧИСТЫЕ ТЕНИ

Кто-то в спешке дописал ручкой ниже: «19:30 – саундчек, 21:00 – выход».

Анна стояла в этой гримёрке уже минут тридцать и, по странному совпадению, была единственным человеком, кто не читал надпись на двери. Ей это было не нужно: она слишком хорошо знала, кому и когда выходить.

Гримёрка представляла собой квадрат метров, наверное, двенадцать: две затёртые кушетки вдоль стен, зеркало во всю третью стену, обрамлённое лампочками разной яркости – какие-то тёплые, какие-то откровенно синеватые, – и узкая стойка, заставленная пластиковыми бутылками воды, бумажными стаканами и чьими-то серёжками-кольцами, снятыми в спешке перед выступлением. Под ногами – старый линолеум с рисунком «под дерево», обгоревший сигаретами и покрытый мелкими трещинами, словно потрескавшаяся земля в картине.

Анна сидела на стуле у зеркала, но смотрела не на собственное отражение, а куда-то сквозь него, в глубину, где в её воображении иногда проступали другие лица – людей, которые давным-давно ушли, городских видов, которых уже нет, вывесок дореволюционных аптек, трамваев с открытыми площадками, военных грузовиков, выезжающих по утрам к вокзалу. Зеркало, впрочем, отвечало ей тем, что выбирало настоящее, а не прошлое: в нём была женщина лет тридцати трёх, максимум тридцати пяти, с длинными тёмными волосами, падающими на плечи тяжёлой, почти живой волной, с резкими скулами, прямым, чуть упрямым носом и губами, которые в спокойном состоянии казались строгими, почти холодными.

Если смотреть только на лицо и волосы, можно было бы сказать: жёсткая, опасная, колкая; из тех, кто войдёт и разрушит любое дружеское застолье одним точным, как выстрел, замечанием.

Но все, кто видел её впервые, прежде всего смотрели на глаза – точнее, на то, что их прикрывает.

Обычные круглые очки в простой тёмной оправе, без модных изысков, без позолоты, без попытки превратить этот аксессуар в украшение. Диоптрии – всего лишь минус три, не критично, но достаточно, чтобы без них лица в зале превратились бы в размытые силуэты, а надпись «выход» над дверью – в зелёное пятно. Очки были чуть-чуть великоваты, так что создавалось впечатление какой-то почти подростковой неуклюжести, будто она не успела подрасти до собственной внешности.

Эта простодушная округлость оправы напрочь сбивала первое, жесткое впечатление. В них Анна выглядела одновременно усталой преподавательницей старших классов, библиотекаршей и человеком, который случайно оказался на сцене, хотя его место – дома, с книгой и кружкой чая. Люди любили этот контраст: «опасная ведьма в милых очках», – так писал один музыкальный блогер, думая, что шутит.

Она подняла руку и дотронулась пальцами до оправы, поправляя её чисто механическим жестом. Пальцы у неё были длинные, сухие, с узкими ладонями, – те самые пальцы, которые пианистам достаются с рождения, а певцам иногда приходят как бонус.

Если бы кто-то сидел достаточно близко, чтобы заметить, он увидел бы, что в этих пальцах есть какая-то отдельная жизнь: они не просто выполняют команды мозга, а как будто сами выбирают траекторию движения; когда Анна брала микрофон, пальцы обвивали стойку плавно, с внутренней уверенностью, и на секунду казалось, что это не металл, а живое горло, которое она держит.

– Ты опять делаешь это лицо, – сказала Соня откуда-то слева, отталкиваясь спиной от стены. Голос у Сони был чуть хриплый, с глухой грудной ноткой, которая в записи придавала бэк-вокалам телесность, а в разговоре – ощущение, что она вот-вот рассмеётся или выругается.

Анна не сразу отвлеклась. Она повернула голову, как будто возвращаясь не из задумчивости, а из какой-то другой, более глубокой тишины.

– Какое ещё лицо? – спросила она, хотя прекрасно знала, о чём речь.

Соня, ударница, стояла у двери, облокотившись о неё плечом. Она была маленького роста, сантиметров сто шестьдесят, максимум, и в объёмной чёрной толстовке казалась ещё более компактной, почти детской. Белокурые волосы были собраны в тугой пучок на макушке; несколько выбившихся прядей торчали в разные стороны, как у разъярённого одуванчика. Лицо круглое, с ямочками на щеках, взгляд – открытый, почти наивный.

«Милашка-малышка», – говорили о ней те, кто видел её до концерта.

Те, кто видел её за установкой, переставали употреблять уменьшительные формы.

– Лицо, – пояснила Соня, махнув рукой в сторону зеркала, – будто ты уже всех похоронила, и концерт – это чисто формальность, траурный марш в три четверти. Анна невесомо усмехнулась – уголком губ.

– Соня, это Москва, – сказала она, – тут иногда именно так и бывает: сначала концерт, потом всё остальное.

Соня фыркнула, но промолчала. Её пальцы перебирали воображаемые палочки, ритмично отстукивая на воздухе схему: куплет, припев, сбивка, брейк.

Руки у неё были сильные, жилистые, слегка загрубевшие на костяшках, несмотря на то, что внешне она казалась плюшевой игрушкой.

В дверном проёме показалась Марина – младшая из сестёр. Она аккуратно протолкнулась внутрь, прижимая к себе бас-гитару, как будто боялась ударить кого-то грифом.

– Народ уже заполняет зал, – сказала она тихо, почти шёпотом, но отчётливо. – Я вышла на минуту к стойке, у бара уже не протолкнуться. Они все… ну… шумят. Она подбирала слова осторожно, как будто боялась назвать вслух то, что чувствовала.

Анна кивнула, и в этот кивок вложилось гораздо больше, чем просто «я услышала».

«Шумят» – это Маринино слово для обозначения того, что большинство людей называли бы «волнуются», «предвкушают» или просто «ведут себя как обычная толпа перед концертом». Для Марины же, чья связь с чужими эмоциями была более тонкой, чем им иногда хотелось, это означало: энергия уже поднимается, завихряется, начинает искать выход.

– Сколько времени? – спросила Анна.

– Девять ноль пять, – ответила Катя, не поднимая головы. Она сидела на другой кушетке, с тонкой папкой нот на коленях, и карандашом делала какие-то пометки в листах, хотя весь сегодняшний сет они знали наизусть. Катя никогда не доверяла только памяти – ни человеческой, ни магической.

– Нам на сцену через десять минут, – добавила она.

Алёна, средняя сестра, стояла у зеркала и поправляла ремень гитары, проверяя, удобно ли он лежит на плече. У неё были окрашенные в глубокий винный цвет волосы, собранные в наполовину хвост, наполовину хаос; лицо – яркое, чуть резковатое, с выразительными губами, на которых сейчас играла нервная улыбка.

– Надеюсь, сегодня никто не решит снимать нас на вертикальное видео, – пробурчала она. – Если уж умирать, то хотя бы в нормальном формате.

– Не умирать, – автоматически поправила Марина, – а выступать.

– Это Москва, Мариш, – повторила за Анной Соня, – тут одно другому не мешает.

– Девочки, – вмешалась Анна, поднимаясь со стула. Стул тихо скрипнул, сдаваясь под её осторожным, экономным движением. – Давайте без привычной истерики. Сегодня нам надо отработать ровно, как на репетиции. Никаких лишних… эмоций. Она посмотрела на Соню, потом на Алёну, делая ударение глазами, без слов.

– Я вообще образец дисциплины, – обиделась Соня. – У меня все эмоции строго по сет-листу.

– Да, особенно когда ты в том клубе на Ленинградке решила «чуть-чуть качнуть ритм» и у трёх человек случилась истерика, – сказала Катя, не отрываясь от нот. – Нам потом ещё неделю откачивать то место пришлось.

– Это они просто слабые, – буркнула ударница. – Не надо ходить на концерты, если у тебя нервная система как у кролика.

Марина вздохнула, поправила ремень баса, и Анна уловила этот вздох как легкое смещение фундамента.

Она знала: младшая сестра хуже всех переносит разговоры о последствиях. Марина чувствовала каждую слезу, каждую вспышку паники в зале, как будто это происходило в её собственном теле.

Поэтому Анна подошла к ней ближе, положила ладонь на плечо – легко, не давя.

– Всё будет нормально, – сказала она. – Сегодня мы играем аккуратно. Берём только то, что нам положено. Не больше.

Марина едва заметно кивнула, и под её кожей, под тканью футболки, что-то отозвалось – не мышца и не нерв, а тот самый внутренний камертон, которым она ловила настроение пространства.

Из коридора донеслось:

– Umbrae Purae, готовность пять минут!

Голос администратора пробился сквозь музыку, которую уже запустили в зале, и сквозь гул толпы.

Анна взяла микрофон, проверила, выключен ли он – она не любила, когда в зал случайно вылетают обрывки реплик перед выходом, – и, чуть поправив очки, повернулась к двери.

– Итак, – сказала она, больше для себя, чем для остальных. – Чистые Тени, первый выход в этом сезоне. город, приготовься.

Сцена в «Афонии» была невысокой, всего по пояс, так что первые ряды могли спокойно класть на неё локти. Над сценой висели чёрные прожекторы, некоторые – давно неработающие, некоторые – еле держащиеся на кривых фермах. Световик, худой парень в чёрной майке, стоял в углу у пульта, окружённый паутиной проводов, и нервно прокручивал сцены в своей голове: «старт – белый фронт, потом фиолетовые боковые, на бридже – строб, финал – тёплая заливка».

Когда Анна вышла на сцену, зал встретил её тем самым специфическим московским шумом, в котором одновременно слышались свист, отдельные выкрики, смех, стук бокалов о стойку, случайное «ой, извини», чьё-то затянутое «люблю!» и ещё десяток звуков, не поддающихся точной расшифровке.

Вспышка раздумья длилась долю секунды: она всегда в этот момент чувствовала, как мир сужается до прямоугольника сцены, до рамки света, а всё остальное, вся огромная многослойная Москва, со своими пробками, больницами, офисами, подъездами, каштанами и ларьками, отступает куда-то в тень, но при этом продолжает присутствовать – огромным, невидимым телом под этим крошечным клубом.

Анна подошла к стойке микрофона, и пальцы её – те самые длинные, нервные, чуть костлявые пальцы – обхватили холодный металл.

Кожа ощутила шершавость, лёгкую вибрацию от баса, который уже пробовал звук Марининой рукой.

Она всегда начинала с этого ощущения – ладонь на микрофоне, будто здоровается с кем-то старым, хорошо знакомым. Этот жест был одновременно и человеческим, и магическим: через металл она словно проверяла, цел ли канал, проходит ли ток, готовы ли провода нести то, что они собирались сегодня пропустить через себя.

Марина ударила по струне баса, и низкий, густой звук разошёлся по полу, вполз в подошвы обуви, в колени, в позвоночники людей в зале.

Соня отбила пробивку – четкая, пружинящая последовательность ударов по малому и хай-хэту, – и в этих ударах слышалось не только «раз-два-три-четыре», но и что-то очень древнее, почти первобытное, как если бы где-то, за много тысяч лет до этого, другие люди били палками по другим, деревянным и кожаным поверхностям, вызывая дождь или прогоняя нечисть.

Катя положила на всё это мягкую подложку синтезатора – не навязчивую мелодию, а скорее туман, звуковую дымку, в которой можно было спрятать то, чего никто не должен был услышать явно.

Алёна лениво провела медиатором по струнам, добавляя к общей картине тёплое, чуть хрипловатое зерно; её партии всегда были как огонь в камине – не пожар, но стабильное пламя, которое можно раздуть в любой момент.

Анна вдохнула – глубоко, так, как учат только в тех школах, которые не числятся ни в одном списке Министерства культуры, – и выпустила первую строку.

Голос её, на записи иногда кажущийся чуть холодным, живьём был гораздо объёмнее, гуще, он обволакивал, прокатывался по залу, как плотная волна тёплого воздуха. Первые слова песни – простые, русские, городские – цеплялись за уши, и в то же время вшитые внутрь, между слогами, незаметные для обычного слуха, шли крошечные латинские частицы, почти как пыльца:

…cordis urbis…

…sonus manet…

Не заклинания, нет; скорее, отметки на карте, маячки, которые она расставляла, чтобы понять, как сегодня дышит зал, как откликается город.

Первые две песни всегда были для разогрева – и для людей, и для них самих. Поток энергии пока струился мягко, но Анна уже чувствовала, как он собирается. Это ощущение было не похоже ни на что человеческое: наваливающийся одновременно со всех сторон, но при этом совершенно безвесомый груз.

Эмоции людей, их усталость от недели, их маленькие трагедии, их ссоры, их несбывшиеся ожидания, их страхи, ревность, нежность, желание изменить жизнь, но только не сегодня – всё это поднималось с пола, с их кожи, с их дыхания и постепенно стягивалось к сцене.

Если бы кто-то из присутствующих мог посмотреть на это со стороны, он увидел бы, как где-то на уровне колен у людей висит прозрачный, густеющий слой света и тени, который медленно ползёт вверх, к потолку, в сторону прожекторов.

Анна чувствовала его спиной, лопатками, затылком. Каждая новая строчка добавляла в этот слой ещё одну ниточку, ещё одну зыбкую струю.

Она не торопилась.

Музыка тянулась, разворачивалась, зал постепенно переставал думать отдельно, превращаясь в единый организм.

Где-то в первом ряду девушка с ярко-синими волосами закрыла глаза, закинув голову назад. Чуть дальше парень в очках держал телефон на вытянутой руке, снимая видео, но давно уже не смотрел на экран, а просто механически фиксировал то, что происходило, как будто боялся, что иначе это исчезнет. У барной стойки бармены мельтешили, наливая, сдавая сдачу, но движения их становились всё более автоматическими.

Поток подбирался к той точке, когда «ещё один шаг» – и он станет неуправляемым.

К третьей песне Анна услышала привычное «схлопывание».

Сначала шум толпы стал ровнее, как если бы кто-то незаметно повернул ручку громкости мира и выровнял уровень. Потом этот общий шум сжался в один высокий, почти неслышимый тон. Этот тон слышала только она – тон города, который говорил: «я здесь, я слушаю».

Москва в такие моменты становилась не фоном, а участником концерта.

Анна чуть крепче сжала микрофон. Пальцы её, длинные и уверенные, на секунду побелели в суставах; если бы кто-то стоял достаточно близко, он увидел бы, как по этим пальцам пробегает едва заметный дрожащий свет – не отражение прожекторов, а то самое, внутреннее.

Марина поймала это состояние первой: бас у неё стал глубже, плотнее, как будто она опустила свои ноты куда-то под фундамент здания. Соня, не говоря ни слова, чуть изменила рисунок тарелок, добавив между ударами короткие, почти неслышимые призвуки, похожие на шаги по хорьковому мосту. Катя мягко перешла на другую гармонию, так, что обычный слушатель этого бы не заметил, но для Анны это звучало как лёгкий поворот рычага в нужную сторону. Алёна, напротив, чуть приглушила свою партию, оставив в ней больше воздуха, чтобы не перебивать голос.

Поток зафиксировался.

Они держали его – пятеро, каждая на своём инструменте, каждая своим телом и своей волей.

Анна начала следующий куплет, и в этот момент почувствовала холод.

Не физический – тело как раз было тёплым, разогретым сценой и светом, горло работало идеально, дыхание шло ровно.

Холод пришёл изнутри потока.

Будто в тёплую, плотную реку кто-то незаметно вылил тонкую струйку ледяной воды. Не пытаясь заморозить всё, не ломая берега, а просто слегка меняя течение.

Чужая воля – аккуратная, терпеливая, злая по-своему – медленно вплеталась в тот же самый энергетический слой, который они сейчас держали. Не в центр, нет; по краю, осторожно, как вор, который сначала проверяет, не скрипит ли пол.

Анна, не сбиваясь, вытянула следующую ноту чуть дольше, чем планировала, словно пробуя пространство на вкус. В горле у неё ничего не изменилось, а вот внутри, где-то между солнечным сплетением и тем самым невидимым местом, которое она всегда называла «узлом», стало тесно.

Чужая сила не пыталась перехватить управление – пока. Она лишь подцепляла отдельные, тонкие ниточки, как будто выбирая себе жертву.

Она почувствовала, где именно.

Её взгляд, который до этого скользил по залу чуть поверх голов, как положено фронтвумен, опустился чуть ниже, сместился вправо и остановился.

Возле барной стойки, в третьем ряду от сцены, стояла девушка в красной худи. Красный цвет в этом чёрно-сером море одежды бросался в глаза, как капля крови на снегу. Девушка была невысокая, волосы собраны в небрежный хвост, лицо бледное, но живое, обычное – таких лиц в городе тысячи. Она подпевала, но не попадала в ноты; губы её двигались с небольшим опозданием, как у человека, который знает текст, но чуть-чуть отстаёт от реальности.

К ней и тянулась чужая энергия.

Тонкая, ледяная, липкая.

Нет, подумала Анна. Не здесь. Не сегодня. Убирайтесь.

Слова она не произнесла вслух; голос продолжал петь текст, в который были вшиты другие, совершенно невинные слова. Но внутри, там, где у других людей заканчиваются мысли, а у неё начинались заклинания, эту фразу услышал тот, кто пытался сейчас протянуть руку.

Ответа не последовало.

Чужая сила, словно не заметив её сопротивления, продолжала подцеплять ниточки, уже чуть смелее.

Анна подняла голос выше, чем требовала мелодия, добавив в него вспышку света – ту самую, которая обычно использовалась, чтобы вытащить человека из панической атаки или обморока. Она направила этот свет к девушке в красной худи, как прожектор.

На секунду ей показалось, что это сработало: девушка чуть выпрямилась, плечи её дрогнули, рот закрылся, она просто стояла и смотрела на сцену, широко открытыми глазами.

Поток вокруг неё пришёл в зыбкое равновесие.

Но чужая сила врезалась глубже.

Не в поток – в саму девушку.

Время, как это иногда бывает в моменты несчастных случаев, вдруг разделилось.

Для зала всё произошло очень быстро: кто-то перестал петь, шагнул назад, споткнулся о чужую ногу, осел на пол; сначала не поняли, потом закричали, кто-то потянулся к телефону, кто-то – к ней, кто-то, наоборот, отскочил, как от огня.

Для Анны всё растянулось.

Она видела, как красная худи на долю секунды натягивается на груди, как если бы внутри что-то дернулось. Видела, как глаза девушки расширяются, как рот открывается, но звук не выходит. Видела, как чужая, ледяная нить резко сжимается, как рыболовная леска, и рвётся, забирая с собой то, что цепляла.

И в ту же секунду канал, через который они сейчас работали с залом, оборвался в одной точке.

Не во всём объёме – нет, поток продолжал идти, люди всё ещё пели, кто-то хлопал, кто-то прыгал; музыка продолжала звучать. Но в месте, где стояла эта девушка, образовалась дыра, провал, в котором не было ничего, даже эха.

Чужая сила отпустила. Исчезла.

Словно её никогда и не было.

Анна допела строчку, закончила куплет, вышла на припев – всё на автомате, точь-в-точь, как они репетировали десятки раз. Голос её не сорвался, нота не дрогнула. Профессионализм, возведённый в магию.

Люди близко к сцене ещё не поняли, что происходит у бара. Они продолжали подпрыгивать, махать руками, снимать на телефон, а в глубине зала уже возникал тот самый глухой, тревожный шум: «эй, ей плохо», «вызови скорую», «подвиньтесь», «не снимай, тебе что, совсем делать нечего?».

Соня, из-за барабанов, видела это место только краем глаза, но по тому, как в зале изменился ритм движения, поняла: что-то случилось. Она сбилась на долю удара, но тут же выровнялась, упрямо вбивая метроном в пространство, как будто тем самым могла удержать мир от распада.

Марина почувствовала провал буквально телом: вибрация, шедшая по басу, колыхнулась, как волна, обрушившаяся на неожиданную яму. Её пальцы на грифе дрогнули, но она, стиснув зубы, продолжала играть, вдавливая каждую ноту в пол, в стены, в фундамент.

Катя, не отрываясь от клавиш, перевела взгляд на Алёну; та уже, чуть скосив глаза, тоже заметила движение у бара. Но обе знали: если они сейчас остановятся, поток рухнет совсем.

Анна, стоя в центре сцены, уже не видела девушку – её закрывали спины, поднятые руки, чьи-то плечи. Она видела только яркие вспышки экранов, вытянутые руки, несогласованные движения тела толпы, пытающейся уступить место людям, которые тянули кого-то к выходу.

Её голос в этот момент звучал особенно чисто, почти без примесей; в нём не было ни одного лишнего дыхания, ни одной сорванной ноты.

Она допела песню до конца.

Световик, ничего не понимая, но действуя по плану, дал финальную вспышку, залив сцену тёплым золотым светом. Зал по инерции закричал – не от восторга, а просто потому, что так положено после песни, – но этот крик быстро затих, превращаясь в шёпот и тревожные реплики.

Анна позволила последнему аккорду повисеть в воздухе и медленно, очень медленно опустила руку с микрофона.

Внутри неё было не пусто, нет, – в ней бушевал тот же самый поток, но в самом центре этого бурления оставалось одно, очень холодное, очень твёрдое ощущение.

Нас подставили.

Это было не сомнение, не гипотеза, а факт, такой же очевидный, как то, что кирпичная стена за спиной сцены сырая, что очки на её носу запотели от жары, что девочка в красной худи больше не стоит у бара.

Она обвела взглядом зал.

В телефонах мерцали экраны, кто-то уже снимал не сцену, а пространство у выхода, где копошились люди в попытке освободить проход. Кто-то плакал, кто-то смеялся нервно, кто-то ругался, требуя включить свет. Кто-то, наоборот, застывал, не зная, что делать.

Город в этот момент тоже прислушивался.

Где-то далеко над ними гудело ночное метро, под землёй, под трубами, под кабелями; где-то в другом районе скорая выезжала на какой-то иной вызов; где-то выключали свет в окнах, опускали жалюзи, закрывали двери подъездов. Всё это продолжало жить своей жизнью, но сюда, в «Афонию», в этот маленький, тесный клуб, сейчас стекалось тонкое внимание: ещё одна смерть, ещё одна странная случайность, ещё один эпизод, который назовут потом то ли несчастным случаем, то ли «сердечной недостаточностью».

Анна, всё ещё держа микрофон, наклонилась вперёд, как будто хотела что-то сказать в зал, но передумала. В микрофон она произнесла лишь дежурное:

– Делаем паузу. Воздух. Вода. Не толкайтесь.

Голос её прозвучал спокойно, почти буднично, и это, как ни странно, подействовало на людей лучше любых криков: они начали двигаться более осмысленно, кто-то вышел покурить, кто-то пошёл к бару, кто-то сел прямо на пол.

Микрофон она выключила, опустила, и уже без звука, одними губами, сказала – не залу, а тому, кто мог потенциально её услышать, где-то там, по ту сторону обычной реальности:

– Это была ошибка. Твоя. Не наша.

И город, кажется, согласился.

Он не ответил словами – никогда не отвечал словами, – но где-то вдалеке, над спящими дворами, над пустыми трамвайными остановками, над тёмной поверхностью Чистых прудов дрогнул воздух, как от далёкого, почти неслышного раската грома.

Это был только разогрев.

Настоящий концерт ещё впереди.

Глава 2. Эхо после аплодисментов

Аплодисменты, как это ни странно, всё-таки были.

Не те, что обычно – горячие, длинные, с выкриками «браво» и просьбами «ещё одну», – а какие-то скомканные, виноватые, словно люди хлопали не группе, а факту того, что всё это наконец закончилось и можно выдохнуть, пойти курить, писать друзьям «ты не поверишь, что сейчас было» и делать вид, что никто только что не видел, как у кого-то посреди песни выключили жизнь.

Этот звук – несколько десятков ладоней, хлопающих больше по привычке, чем от радости, – растянулся в коридорах клуба, ударился о низкие потолки, попал в щели между кирпичами и там застрял, так и не превратившись в то тёплое, плотное «бу-у-ум», к которому «Чистые Тени» привыкли.

Он ещё какое-то время дрожал в воздухе, когда лампы в зале уже включили на полную, когда на сцену поднялись люди в зелёных куртках и с носилками, когда техник, бледный как простыня, отключал аппаратуру, не глядя на собственные руки, а бармены, всё так же автоматически наливая, шептались друг с другом, смотря в сторону выхода, где застряла толпа.

Группа вернулась в гримёрку не сразу.

Сначала было непонятное «постоять в кулисе», когда ты вроде ещё на работе, но при этом уже никому не нужен; потом кто-то из персонала, не встречаясь глазами, пробросил: «Девочки, вы пока… ну… лучше туда не ходите, окей?», и этот аккуратный, почти ласковый «туда» обозначил всё сразу – и тот угол у бара, и тело, уже накрытое термопокрывалом, и тех, кто в форме, и первые вопросы, и будущие протоколы, и «мы с вами ещё свяжемся».

Так что они шли по коридору, как идут по коридору после проваленного экзамена: вроде бы никто прямо сейчас тебя не ругает, но в воздухе висит ощущение, что всё пошло не так, и исправить уже ничего нельзя.

Соня шла первой, по привычке задавая темп – короткими, быстрыми шагами, будто коридор был узким переходом между двумя частями сцены, а не пространством между бедой и попыткой от неё отгородиться. Марина – следом, чуть прижимая к себе бас, словно боялась, что кто-то вырвет его у неё из рук; Катя и Алёна – рядом, как тройняшки, которые десятилетиями отрабатывали одно и то же построение; Анна замыкала их строй, и каждый их шаг отдавался у неё в висках, как удар малого барабана, только без музыки.

Гримёрка встретила их всё тем же тёплым, спертым воздухом, запахом лака для волос, дешёвого дезодоранта и электричества.

Как будто ничего не произошло.

Разве что вода в пластиковых бутылках на стойке казалась чуть мутнее, чем полчаса назад, а зеркало – темнее, как если бы оно тоже что-то увидело и теперь не хотело это отображать.

Соня, зайдя, тут же хлопнула дверью сильнее, чем требовалось, и это движение, резкое и почти детское, странным образом вернуло помещению реальность: лампочки дрогнули, где-то сверху посыпалась пыль, один из стаканчиков опрокинулся и покатился по стойке, оставляя мокрый след.

– Ну кошмар, – сказала она после короткой паузы, в которой все старались сделать вид, что дверь не грохнула, – просто невероятный старт сезона. Она бросила палочки на кушетку так, как будто бросала вызов миру, но палочки лишь бессильно перекатились и упали на пол, ударившись о линолеум беспомощно, как чужие руки.

– Можно, пожалуйста, без комментариев первые пять минут, – тихо попросила Катя, аккуратно ставя кейс с клавишами к стене. – У меня и без твоих эпитетов в голове всё булькает.

– А что, по-твоему, надо говорить? – вскинулась Соня. – «Спасибо, что выбрали наш сервис, смерть в подарок ко второму куплету»?

– Соня, – вмешалась Анна, и имя ударницы прозвучало так, как в детстве у неё, наверное, звучало «Софья Котова» из уст классной руководительницы: без крика, но с таким уровнем выговоренности, что спорить не хотелось. – Замолчи. Хотя бы сейчас.

Соня сжала губы, раздула ноздри, но, к удивлению самой себя, послушалась.

Она плюхнулась на край кушетки, закинув одну ногу на другую, начала нервно дёргать шнурок на кроссовке, и от этого движения ботинок постукивал по полу, задавая новый, ненужный ритм.

Марина не села – она стояла посреди гримёрки, чуть покачиваясь, как будто под ногами у неё был не линолеум, а палуба корабля, и тот медленно, но неумолимо уходил в сторону.

– Она… – начала Марина и оборвала фразу, потому что конец её был очевиден.

Никто не произнёс слово «умерла».

Слово было лишним: его приносили с собой те, кто ходил сейчас по коридорам в зелёных куртках и хрустящих перчатках, те, кто щёлкал пластиковым корпусом тонометра, те, кто заполнял формы, ставил галочки и «время смерти – ориентировочно».

– Это не мы, – жёстко сказала Алёна, будто отвечая не сестре, а невидимому обвинителю. – Слышите? Это. Не. Мы.

Каждое слово – как удар медиатором по струне, намеренно; ни тени сомнения.

Катя подняла взгляд от пола, на котором, кажется, пыталась сосчитать все прожжённые сигаретами пятна, и посмотрела на неё поверх очков, которые на сцене она никогда не надевала, но в гримёрке позволяла себе.

– Я рада, что хотя бы ты в этом уверена, – сухо заметила она. – Осталось убедить всех остальных.

– Всем остальным мы не обязаны ничего объяснять, – отрезала Алёна, но голос её дрогнул, и эта дрожь выдала, что уверенность – наполовину броня, наполовину молитва.

Анна слушала их голоса, как слушают оркестр после репетиции: не отдельные фразы, а общий шум, оттенки, паузы между словами.

Шум был неправильный.

Обычно, после концерта, гримёрка заполнялась тем особым гулом, в котором смешивались усталость, облегчение, нервный смешок и обсуждение каких-то мелочей – кто куда не попал, где звукорежиссёр не выкрутил вовремя, какой идиот уронил стакан в первом ряду. Сегодня этот гул отсутствовал. Было ощущение, будто они сидят не после концерта, а после допроса, который ещё, возможно, впереди.

Анна чувствовала, как оставшийся в ней поток – тот самый, который они подняли в зале, – не рассеивается, как обычно, а ходит по кругу, не находя выхода.

Внутри было тесно от чужого страха и чужих вопросов.

Она сняла очки, аккуратно, двумя пальцами, как снимают маску после спектакля, и на секунду прищурилась, привыкая к размытости мира. Всё стало мягким, контуры – размытыми; люди превратились в пятна с голосами.

Иногда ей нравилось это состояние: можно было не видеть лишнего, а просто слышать. Сейчас – не нравилось. Ей казалось, что любые лишние фильтры между ней и реальностью – опасны.

– Давайте по порядку, – сказала Анна, и голос её был ровным, но в нём чувствовалась та самая стальная нить, которую не перебьют ни шутки, ни истерики. – Первое: мы никого не трогали. Никого. Мы работали по минимуму. Я не тянула ни одной цели, кроме общей.

– Я тоже, – сразу откликнулась Катя. – Память не трогала, сны не трогала, всё шло фоном. Я даже подложку на «Сон о городе» срезала наполовину, чтобы не… ну… ты знаешь.

– Я качала только общий ритм, – быстро сказала Соня, словно оправдываясь перед судом. – Да, на бридже добавила пару акцентов, но это не… ну… от этого люди не падают.

Марина молча кивнула: её функция в потоке в этот раз была почти пассивной – держать низ, фундамент, не давая энергии утека́ть в пол. Она и держала. До самого… момента.

– А я, между прочим, вообще сегодня была пай-девочкой, – попыталась усмехнуться Алёна, но в голосе её прозвучала фальшивая нота. – Ни одной провокации, ни одной подсечки. Хоть в учебник заносите: «пример безопасного ведения концерта».

Анна вновь надела очки, вернув миру чёткость.

Ей нужно было видеть лица, чтобы понять, кто из них говорит правду, кто – пытается убедить себя в собственной невиновности.

Всем было страшно.

Но страха типа «нас посадят» или «нас больше не позовут выступать» пока не было – он придёт позже, когда начнутся звонки и письма. Сейчас был другой страх: старый, первобытный, ведьминский – страх, что ты потерял контроль над силой, к которой не имеешь права относиться как к игрушке.

– Хорошо, – медленно сказала Анна. – Тогда второй вопрос.

Она чуть подалась вперёд, опираясь ладонями о стойку, где стояли бутылки с водой, и стекло под её пальцами тонко дрогнуло, реагируя на внутреннее напряжение.

– Что вы почувствовали в тот момент. Не «что увидели» – это я тоже видела. А что почувствовали. Соня первой хотела было ответить – у неё вообще все реакции были первыми, – но Марина неожиданно опередила её.

– Там… – сказала она и замолчала, подбирая слово, будто оно могло порезать язык. – Там, где она стояла… как будто какая-то дырка образовалась.

Она провела рукой в воздухе, очерчивая невидимый круг.

– Я держала этот общий слой, как ты просила, – продолжила она, глядя на Анну почти виновато, – он шёл ровно, а потом там стало… пусто. Даже не так, как когда человек просто вырубается от жары, – там хотя бы что-то остаётся, какой-то… шум, остаток. А тут – ничего. Как если бы кусок комнаты просто вырезали. Катя кивнула, медленно, будто подтверждая медицинский диагноз.

– У меня по гармонии тоже всё скособочило, – призналась она. – Не технически, а… внутренне. В какой-то момент аккорд перестал помещаться в пространстве, как будто там стало меньше места. Я на автомате перестроилась, чтобы не развалилось, но ощущение было мерзкое.

– А у меня, – вмешалась Соня, – такое чувство, как когда соседнюю комнату резко заглушают. Ты стучишь по тарелкам, а звук оттуда не возвращается. Я подумала, что это просто… ну… зал провалился, типа все разом перестали двигаться. А потом увидела, что она падает.

Анна слушала, и то, что они говорили, совпадало с тем, что почувствовала она сама.

Не естественная смерть, не внезапный инсульт, не «сердце не выдержало» – такие случаи тоже бывали, и магия их, как правило, обходила стороной, не вмешиваясь.

Здесь было вмешательство. Очень точное, очень аккуратное, бесцеремонное в своей наглости.

Чужая рука залезла в их поток, как в чужой кошелёк, и вынула из него одну, конкретную жизнь. Они – провод, они – фон, они – прикрытие.

Тот, кто это сделал, явно знал, как они работают.

– Это был не случай, – тихо подвела итог Анна. – И не мы.

Она повторила это вслух, будто закрепляя, вбивая гвоздь: «не мы».

Марина чуть выдохнула, словно ей позволили нести рюкзак не одной. Алёна коротко усмехнулась, но уже без бравады – скорее, как человек, который дождался подтверждения собственной догадки. Соня перестала дёргать шнурок на кроссовке. Катя, напротив, напряглась ещё сильнее: для неё отсутствие вины автоматически означало необходимость искать виновного.

В дверь постучали – осторожно, двумя короткими стуками, как стучат не начальники и не друзья, а люди, которым надо войти по работе.

– Да, – сказала Анна, не меняя позы.

Дверь открылась, и в гримёрку заглянул администратор клуба – тот самый, чьё имя они каждый раз забывали, хотя он не менялся уже лет пять. Невысокий, с вечными синяками под глазами, в чёрной футболке с логотипом «Афонии» и неизменной связкой ключей на поясе, он всегда производил впечатление человека, который одновременно здесь живёт, работает и умирает, – просто в разное время смены.

Сейчас он выглядел усталым сильнее обычного.

– Девчонки, – начал он, и голос у него был виноватый, как у человека, который пришёл сообщить что-то неприятное, хотя сам не виноват. – Я… ну… вы сами понимаете… Он почесал затылок, оглядел их быстрым взглядом – будто проверял, целы ли инструменты, а не люди, – и всё-таки собрался:

– Второго отделения не будет. Это понятно. Полиция попросила всех разош… ну, в общем, они там… работают. Он замялся, подбирая слово, которое бы не звучало как «следствие».

– Конечно, – спокойно сказала Анна. – Это и нам понятно.

– Я вам… – администратор нервно переступил с ноги на ногу. – Я вам гонорар всё равно отдам, как договаривались. Мы же не… ну… это не по вашей вине… я так думаю.

«Я так думаю» прозвучало как «я очень надеюсь, что так», и как «пусть это будет так, иначе нам всем конец».

Анна кивнула. Гонорар был последним, о чём она сейчас думала, но она понимала: для него это жест не только денежный, но и почти суеверный – как если бы он пытался откупиться от беды, соблюсти ритуал: «вы выступили – мы заплатили, баланс сохранён».

– Вам, наверное, позвонят, – добавил он, понизив голос, хотя и так никого постороннего рядом не было. – Ну… из органов. Спросят, как всё было. Я скажу, что вы – профессионалы, что у нас никогда… ну… ничего такого. Он сказал это так, будто от его слов зависело, будут ли они жить дальше.

– Скажите правду, – ответила Анна. – Что мы вышли, отыграли три песни, после чего в зале стало плохо одной зрительнице. Всё остальное – не наша компетенция.

Администратор чуть растерянно кивнул. Ему, кажется, было легче, когда люди начинали суетиться, кричать, обвинять, требовать; спокойствие Анны пугало его больше, чем любые истерики.

– Ещё… – он замялся у двери, – я слышал, тут уже по коридору ходят… ну… говорят… Он бросил быстрый взгляд на Анну, словно примеряясь, не ударит ли она его за следующую фразу.

– Что? – спросила она, хотя прекрасно знала, какие слова обычно всплывают в таких ситуациях.

– Ну… что вы… – он опустил глаза, почти шепча, – ведьмы какие-то. Что у вас после концертов всегда… не всё ладно. Он сразу же поднял руки, словно сдаваясь: – Я не верю, честно! Просто… ну… слухи. Сами понимаете. Анна тихо усмехнулась, уголком губ.

– Конечно, слухи, – сказала она. – А вы – разумный человек. Поэтому идите, делайте свою работу и не слушайте глупости.

Он кивнул слишком быстро – так кивают люди, которые очень хотят быть разумными, но не уверены, получится ли, – и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В тишине, которая повисла после его ухода, хрустнула пластмасса: Соня наконец взяла бутылку воды и, не глядя, сжала её в руке.

– Ну всё, – сказала она. – Теперь официально. Мы – проклятые. Можно печатать на мерче.

– Замолчи, – одновременно произнесли Катя и Марина.

Анна не вмешалась. Она смотрела на дверь, за которой шевелились коридор, люди, чужие разговоры, и думала о том, что слухи – это тоже форма магии. Только очень дешёвая, низкосортная, но, к сожалению, весьма цепкая. Один-единственный шёпот в нужном месте – и через неделю весь город будет знать, что «на их концертах люди умирают».

А в городе, который и так привык жить на нерве, такая информация разрастается, как плесень в сыром подвале.

Она почувствовала, как в груди снова шевельнулся тот самый холодок, который пришёл во время концерта.

Чужое присутствие ещё не до конца ушло.

След остался – как запах.

– Я сейчас вернусь, – сказала Анна, отталкиваясь ладонями от стойки.

– Куда? – сразу спросила Марина, будто боялась, что её оставят здесь одну.

– В зал, – ответила Анна. – Посмотреть.

– Ты шутишь? – Алёна подняла брови. – Там, возможно, ещё эти… с погонами. Они же нам бошки оторвут, если увидят, что мы шастаем.

– Я не собираюсь шастать, – спокойно сказала Анна. – Я собираюсь посмотреть, где именно это произошло. И что там осталось.

Катя провела рукой по волосам, собирая их в импровизированный хвост, как если бы таким образом могла собрать и мысли.

– Ты уверена, что сейчас лучше не… отдохнуть? – спросила она. – Ты же сама говорила: после таких вещей надо минимум сутки не трогать следы, чтобы…

– Чтобы не спалиться, – закончила за неё Анна. – Да. Я говорила.

Она посмотрела на них всех сразу – по очереди, но почти одновременно, – и в этом взгляде было столько спокойной решимости, что спорить было бессмысленно.

– Но те, кто это сделал, уже спалились, – продолжила она. – Передо мной. Перед городом.

Она взяла со стула свой чёрный кардиган, накинула на плечи, словно плащ, поправила очки – привычный, будничный жест, – и, уже положив руку на дверную ручку, добавила:

– И я хочу знать, кому в Москве так сильно надоело жить.

На этом месте мысль ещё не была закончена: она только собиралась выйти в коридор, где пахло лекарствами и мокрой одеждой, а дальше – в зал, к тому самому месту у бара, где воздух всё ещё дрожал от чужой магии и недосказанных слов.

И именно туда она сейчас шла.

Анна, держа ладонь на холодной металлической ручке, на секунду задержалась – не потому, что сомневалась, идти ли, а потому что привыкла: перед любым выходом, даже если это не сцена, а всего лишь коридор, нужно сделать вдох, выровнять дыхание, собрать внутри по кусочкам то, что успело разлететься.

Она вдохнула – не так глубоко, как перед песней, но всё равно осознанно, чувствуя, как воздух гримёрки, тёплый, пахнущий потом, лаком, водой и чем-то ещё, неуловимо электрическим, обжигает горло, – и выдохнула, отпуская часть напряжения.

Дверь открылась без скрипа, как будто тоже понимала, что сейчас лучше не привлекать к себе лишнего внимания.

Коридор встретил её другим запахом – тем, который всегда появляется там, где недавно произошло что-то серьёзное: смесью лекарства и латекса, влажной одежды, свежего воздуха, принесённого с улицы через приоткрытую дверь, и ещё очень тонкой, почти невидимой ноткой – железа. Крови было немного, Анна это чувствовала, но для такого места, как клуб, даже пару капель достаточно, чтобы стены всё запомнили.

У дверей в зал стояла пара человек в форме – не парадной, не киношной, а той самой, в которой обычно торчат на посту у ОВД, – и кто-то в штатском, с папкой в руках и усталым лицом. Один из полицейских что-то записывал в блокнот, другой, прислонившись к стене, листал телефон, делая вид, что занят важными делами, хотя на самом деле просто не хотел смотреть в сторону, где ещё недавно лежало тело.

Анна пошла прямо, не ускоряя шаг, но и не показывая, что готова остановиться. Она всегда знала: если двигаться с таким видом, будто имеешь на это полное право, люди очень часто расступаются автоматически, просто потому что не успевают придумать причину, чтобы остановить.

Но сегодня этого было мало.

– Девушка, – один из полицейских отлип от стены, вытянул руку, не прикасаясь, но обозначая барьер, – вам туда нельзя. Там… осмотр.

Он не сказал «труп», не сказал «умершая», явно соблюдая некий внутренний протокол приличий.

– Я музыкант, – спокойно ответила Анна. – Мы только что выступали. Мне нужно забрать пару вещей со сцены.

Она чуть наклонила голову, глядя на него поверх очков, как смотрят на студента, пытающегося запретить преподавателю войти в аудиторию.

Полицейский на секунду растерялся – явно не ожидал однозначного, без истерики, без «вы не понимаете, я артистка» – и перевёл взгляд на человека в штатском. Тот поднял глаза от папки; у него было узкое лицо, тонкий нос, коротко стриженные волосы и взгляд, в котором усталость боролась с обязанностью быть внимательным.

– Вы – из группы? – уточнил он. – Из этих… как там… «Чистые Тени»?

«Началось», – спокойно отметила про себя Анна. Когда тебя называют не по имени, а по названию коллектива, значит, разговор перестаёт быть личным и становится протокольным.

– Да, – подтвердила она. – Вокалистка.

– Анна Морозова? – он заглянул в страницу блокнота, где, видимо, уже были записаны какие-то данные.

– Да.

Он пару секунд смотрел на неё, словно прикидывая, насколько она сейчас может быть неадекватной, а потом всё-таки кивнул:

– Хорошо. Только недолго. И не подходите к… – он чуть замялся, – к месту. Нам ещё работать.

«К месту», – это, конечно, удобно. Как будто смерть – это не человек и не точка в пространстве, а просто участок пола с особым статусом.

– Я поняла, – сказала Анна.

Она прошла мимо них, чувствуя на себе взгляды – не враждебные пока, просто внимательные. Люди в форме были к ней настороженнее, чем к обычной барышне, случайно зашедшей посмотреть, «что там случилось»: они уже знали, что она связана с тем, что произошло, хотя бы потому, что стояла на сцене, когда девушка упала. Но она была для них частью уравнения, а не его ответом, и это давало ей несколько драгоценных минут.

Зал выглядел… не пустым – людей ещё было довольно много, – но как-то неправильно заселённым. Обычно после концерта здесь стояла кашеобразная толпа, склонная задержаться, допить, договорить, обсудить, снять последние сторис; сейчас большинство уже тянулось к выходу, как вода, стремящаяся в слив.

Кто-то стоял кучками, оживлённо перешёптываясь, размахивая руками – так всегда бывает, когда люди становятся свидетелями чего-то, что уже завтра можно будет превратить в историю «а вот я там был». Кто-то, наоборот, сидел на барных стульях и молча пил, уткнувшись в стакан, как будто жидкость могла дать ответы на вопросы.

Разговоры звучали глуше, чем обычно, и в каждом витала тот самый, неизбежный вопрос: «А вдруг это повторится?», который произносился вслух только идиотами, а у всех остальных жил за поджатым ртом и обкусанными ногтями.

Анна поднялась на сцену со стороны кулисы, почти на автомате, и, оказавшись там, на секунду остановилась, позволяя себе посмотреть на зал не как на источник энергии, а как на карту.

То, чем они занимались, сложно было объяснить обычным языком, но если совсем упрощать, то сейчас она делала ровно то же, что делает звукорежиссёр, когда пытается понять, где в зале «звенит», только вместо частот и отражений Анна слушала совсем другую волну – ту, которая остаётся после магического вмешательства.

Эхо.

Не эхо аплодисментов – они уже давно осели в трещинах плитки, в бутылках, в сердцах тех, кто хлопал. А эхо того самого момента, когда чужая рука влезла в их поток.

Она поставила микрофон обратно на стойку, чуть поправила его, хотя необходимости в этом не было, и подняла глаза.

Место, где упала девушка, видно было сразу – не только по тому, что там, у стойки, толпилось несколько человек в форме, а на полу блестела знакомая серебристая ткань термоодеяла, но и по тому, как вокруг этого места «звучал» воздух.

Даже без всякой магии можно было заметить: люди держатся оттуда чуть дальше, чем нужно; даже те, кто хотел «посмотреть», не решались подойти вплотную. Бармены сгрудились чуть в стороне. Свет от верхних ламп почему-то казался там холоднее, хотя лампочки были те же.

С магией всё выглядело иначе.

Анна прикрыла глаза – не полностью, лишь на миг, чтобы сдвинуть фокус с привычного зрительного восприятия, – и позволила себе мягко, осторожно «прислушаться» к пространству. Она не произносила вслух ни одного слова, даже в полголоса; здесь, в клубе, где ещё ходили чужие люди и где каждая камера могла записать любое непонятное движение, надо было работать максимально незаметно.

Она просто чуть глубже вдохнула и мысленно, без артикуляции, вспомнила старую, почти детскую формулу:

– Sonus, manere. Ostende, ubi fractum est.

Звук, останься. Покажи, где сломалось.

Никакого свечения, никаких зрелищных эффектов – только едва ощутимое давление в висках и на внутренней поверхности ладоней, как если бы она опустила руки в воду.

Зал ответил.

Не весь сразу – это было бы слишком громко, Анну бы просто оглушило. Нет, пространство отозвалось точечно, вспышками: вот здесь, у колонны, остался след чьего-то панического крика; вот тут, у сцены, – тёплое, всё ещё немного дрожащее пятно восторга той самой девчонки с синими волосами; там, ближе к входу, – вязкое облако чужой злости, не связанной с концертом, а пришедшей с человеком извне.

Всё это она чувствовала не как картинки и даже не как звуки, а как разные оттенки напряжения: где-то воздух был плотнее, где-то – пустее.

В районе бара, где лежало тело, воздух был… никаким.

Не пустым – пустота тоже звучит, как ни странно, своей глухотой. Тут ощущалось именно «никак».

Как если бы кто-то взял ластик и стёр не только рисунок, но и саму бумагу.

Анна не стала приближаться – не хотела пересекаться взглядами с теми, кто сейчас официально «фиксирует место происшествия». Она просто медленно сдвинулась по сцене так, чтобы смотреть на этот участок под чуть другим углом.

И тогда заметила то, что обычный человек точно бы не увидел.

На уровне человеческого глаза там не было ничего, кроме шевелящихся фигур и блеска спасательного одеяла. Но если смотреть немного выше, туда, где обычно собирается сигаретный дым, выходящий из легких, – именно в эту толщу воздуха – висела едва заметная, прозрачная складка.

Как морщина на ткани, которую попытались разгладить, но сделали это не до конца.

Складка была тонкой, как волос, и тянулась вертикально – от пола вверх. И от неё исходило то самое ощущение искусственного холода, которое она почувствовала во время концерта.

Анна ощутила, как по коже пробежали мурашки – не от страха даже, а от узнавания.

Такую «морщину» можно было оставить только очень тонкой, точечной работой; никакой спонтанный выброс, никакая «неуправляемая истерика потока» так себя не вела. Это был аккуратный, хирургический разрез.

Она уже видела такое.

Не здесь, не в этом клубе, не в этом десятилетии даже.

Где-то внутри, в глубине памяти, отозвался другой зал, другая сцена, другое время, когда по потолку ещё тянулись тяжёлые шторы, а не металлические фермы, когда зрители сидели, а не стояли, и когда вместо телефонов в руках у людей были программы концерта, сложенные пополам. Тогда, много лет назад, кто-то из её… коллег попробовал сделать подобный трюк, выдернув человека из зала, как карточку из колоды, – и закончилось всё очень плохо. Для всех.

Анна стиснула зубы, чтобы не выругаться вслух.

Те, кто это сделал сегодня, не просто знали, как работает их ковен; они либо были учёными тех же школ, либо слишком внимательно изучали последствия их работ.

И самое неприятное: в этой складке было ощущение не только холода, но и… пустоты вкуса. Как дешёвый спирт после хорошего вина.

– Пластик, – тихо, почти беззвучно сказала она, едва шевеля губами.

Чужая магия отзывалась стерильностью. Без запаха, без цвета, без собственного характера. Так работают те, кто не умеет любить города, но очень умеет пользоваться людьми.

– Простите, вам что-то нужно?

Голос прозвучал неожиданно близко, и Анна, чуть дёрнувшись, повернула голову.

Рядом с сценой стоял тот же человек в штатском, которого она видела в коридоре. Теперь он подошёл ближе, но не пытался залезть на сцену, словно уважая невидимую границу: есть пространство для музыкантов, а есть – для всех остальных.

– Вы давно здесь? – спросил он.

– Достаточно, – ответила Анна, не уточняя.

– Вы… – он поискал слова, словно не хотел выглядеть идиотом, – вы что-то проверяли? На сцене обычно, ну… водички попить приходят, а вы стоите, смотрите.

Она на мгновение задумалась, стоит ли играть в простушку, но потом решила, что смысла нет: этот человек всё равно будет задавать вопросы, и лучше сразу выстроить с ним нейтральный, но честный контакт.

– Я проверяла, – сказала она. – Как вёл себя зал в момент, когда ей стало плохо. Она кивнула в сторону бара.

– Иногда это… – она пожала плечами, – помогает понять, что было не так.

– Вы – врач? – удивился он.

Анна усмехнулась уголком губ.

– Нет. Музыкант.

И, после короткой паузы:

– Но когда ты двести лет работаешь с людьми, иногда что-то начинаешь в них понимать.

Он, конечно, решил, что это гипербола.

Его лицо чуть смягчилось: мол, артистка с юмором, хорошо.

– Вас уже когда-нибудь спрашивали, – он листнул страницу блокнота, – почему на ваших концертах люди иногда… теряют сознание?

Анна посмотрела на него через сцену, чуть наклонив голову.

– На всех концертах люди иногда теряют сознание, – ответила она. – Алкоголь, жара, эмоции, таблетки, которые не надо было пить с пивом… Вы же сами это знаете лучше меня.

Он промолчал, но по тому, как сжались у него губы, было понятно: знает.

У него наверняка была не одна статистика на этот счёт.

– Разница только в том, – продолжила Анна, – что к нам ходят люди, которые любят посильнее. Музыку, себя, других. Такие иногда падают чаще.

Это была правда. Но не вся.

Человек в штатском, кажется, колебался: с одной стороны, ему нужно было задавать вопросы; с другой – он чувствовал, что если начнёт давить раньше времени, получит не ответы, а закрытую стену.

– Ладно, – сказал он наконец. – На сегодня, пожалуй, хватит.

Он достал из внутреннего кармана визитку, подошёл ближе к сцене, протянул.

– Если вспомните что-то… необычное, – он чуть подчеркнул это слово, – во время концерта, лучше позвоните. Так всем будет проще.

Анна спустилась на ступеньку, взяла визитку двумя пальцами, мельком глянула: фамилия, инициалы, «старший лейтенант», номер телефона, герб, всё как положено.

– Если вспомню, – сказала она, убирая визитку в кардиган, – позвоню.

Он кивнул и отошёл, переключаясь уже на кого-то другого – бармена, кажется, который выглядел так, будто ему хотелось уйти в запой прямо сейчас, но он держался.

Анна осталась на сцене ещё на пару секунд, позволяя себе последний раз «послушать» зал. Складка в воздухе никуда не делась; она знала, что исчезнет только через сутки, может быть, через двое, когда пространство окончательно затянет эту рану.

Она мысленно запомнила её положение – относительно сцены, бара, входа – как запоминают координаты опасного рифа в море.

Потом сняла со стула свой планшет с текстами, который на всякий случай всегда лежал под рукой, хотя она давно знала все песни наизусть, проверила, не забыла ли что-то ещё, и, не оглядываясь, пошла обратно за кулисы.

Коридор встретил её снова лекарственным запахом и низким гулом голосов. Возле гримёрки стояла Марина – видно, не выдержала и вышла её ждать; она опиралась спиной о стену, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто всё это время стояла, не двигаясь.

– Ну? – спросила она ещё до того, как Анна подошла.

– Там… чисто, – ответила Анна, и это слово прозвучало мрачно. – Слишком чисто.

Она открыла дверь, пропуская Марину вперёд, и добавила уже в полголоса:

– Как в операционной после операции, где забыли сказать, что пациента убили специально.

Марина вздрогнула, хотя метафора была всего лишь метафорой.

В гримёрке остальные сразу подняли на них глаза: Соня – с места, Алёна – от телефона, в который тупо смотрела, не видя экрана, Катя – от пустой папки, которую она уже минут десять листала, как будто там могли появиться новые ноты.

– Ну что? – спросила Соня. – Там написано кровью: «убью ещё пятерых»?

– Нет, – ответила Анна. – Если бы они умели оставлять такие послания, было бы проще.

Она прошла к стойке, налив себе воды, сделала несколько маленьких глотков – не для жажды, а чтобы вернуть голос к обычному человеческому режиму, – и, опираясь о край ладонями, сказала:

– Это был аккуратный выдерг. Чистый, холодный, чужой. Не паника, не случайная вспышка. Работа.

– Чья? – сразу спросила Катя.

Анна подняла голову и посмотрела на неё, на секунду задерживая взгляд.

– Наших коллег, – медленно сказала она. – Тех, кто работает через людей, а не с людьми.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего весёлого.

– Тех, кто считает, что город – это просто сцена для их личного спектакля.

Она помолчала, давая им возможность переварить, и уже тише добавила:

– И да. Они знали, где мы сегодня играем.

Слово «они» повисло в воздухе, как ещё одно эхо – не аплодисментов, не криков, а давней, очень старой истории, которой ей пока не хотелось делиться, но которую игнорировать уже не получалось.

В это время в телефоне Алёны вспыхнул экран – уведомление из какого-то чата.

Она машинально взглянула, и лицо её тут же изменилось: в глазах появился тот специфический блеск, который бывает у людей, читающих новости, где фигурирует их имя, даже если оно написано с ошибкой.

– Ну всё, – сказала она глухо. – Пошло.

– Что именно? – спросила Соня.

Алёна повернула к ним экран. На нём была открыта анонимная музыка-помойка, один из тех каналов, где всегда первым появлялось всё самое гадкое.

Пост был свежим – десятиминутной давности – и начинался фразой:

«Говорят, на концерте “Чистых Теней” только что умерла девушка. Кто был в “Афонии” – подтвердите/опровергните. Но если это правда, то, кажется, у нас новая “проклятая” группа».

Под постом уже шла цепочка комментариев: «я был там, выносят на носилках», «ничего удивительного, с такой музыкой», «они ещё в интервью шутили, что ведьмы, вот и дошутились», «треш, конечно, но хайп будет».

Анна посмотрела на эти строки так, словно перед ней лежали не буквы на экране, а живые черви, вылезающие из только что выкопанной ямы.

– Эхо, – тихо сказала она. – Эхо после аплодисментов.

Она знала: остановить его уже невозможно. Можно только попытаться перекричать. Или превратить в другую мелодию.

И именно этим им теперь придётся заниматься.

Глава 3. Дом, который слушает

На следующее утро Москва выглядела так, будто ничего не произошло.

Вагончики метро всё так же проглатывали и выплёвывали людей на станциях, машины стояли в привычных утренних пробках, дворники лениво размахивали оранжевыми метёлками, сдирая с асфальта вчерашний дождь вместе с окурками и обёртками; в кофейнях ставили на стойки бумажные стаканы с одинаковыми именами на крышках.

Новость о том, что «на концерте какой-то инди-группы в подвальном клубе умерла девушка», уже ползла по лентам, но занимала там не первые строки, а где-то середину между «провалился очередной ремонт дороги» и «аллею в спальном районе назвали в честь кого-то, кого никто не знает».

Город не считал произошедшее катастрофой.

Для города это было просто ещё одно «ночной инцидент в баре».

Зато для тех, кто стоял на сцене, ночь не закончилась даже утром.

Анна спала плохо – если эти узкие провалы в серое, без снов, состояние можно было назвать сном. Каждый раз, когда она закрывала глаза, ей мерещилась та самая складка в воздухе над баром, тонкая вертикальная морщина, и ощущение холодной пустоты, облизавшей зал, возвращалось, как зубная боль, которую заглушили таблеткой, но не вылечили.

Телефон вибрировал каждые несколько минут – сообщения, упоминания, ссылки, вопросы, смешки в чатах, панические «ты жива?», настойчивые «ну расскажи, как оно было» от тех, кто считал, что имея в телефоне номер музыканта, автоматически получает право на эксклюзивные комментарии.

Анна сначала попыталась не смотреть, положив телефон на беззвучный и убрав его подальше, но даже сквозь тишину чувствовала, как электронный поток летит к ней, как новая, ещё более раздражающая разновидность энергии: безликая, неуправляемая, липкая. В какой-то момент она просто выдернула зарядку из розетки, позволила батарее умереть и впервые за долгое время почувствовала странное облегчение от того, что мир хотя бы на пару часов перестанет требовать от неё ответов.

Впрочем, спрятаться надолго всё равно не получалось.

К полудню она уже знала: сидеть по отдельным квартирам и наблюдать, как в сети расползается слово «проклятые», – худший вариант из всех возможных. Поток, поднятый вечером, всё ещё не схлынул до конца; после того, как его грубо оборвали, он завис, как недоигранная нота, и теперь его нужно было или довести до финала, или превратить во что-то иное, пока он окончательно не скис.

А значит, надо идти туда, где он умеет рассеиваться правильно.

В дом.

Дом на Чистых прудах не значился ни в каких официальных перечнях «мест силы» и не фигурировал в путеводителях. Фасад его ничем особенным не выделялся: старый трёхэтажный особняк начала XX века, переживший всё, что полагается приличному московскому дому пережить – войну, коммуналки, ведомственное общежитие, чью-то контору с пластиковыми окнами на первом этаже, очередной «ремонт с перспективой апартаментов», который так и не случился.

Сейчас в доме снаружи ничего интересного не было. Пожелтевшая штукатурка, местами облупившаяся, зелёная дверь с облезшей латунной ручкой, пара чёрных глаз видеокамер, лениво моргающих красным огоньком, стараясь выглядеть грознее, чем они есть. На уровне первого этажа тонкой полоской тянулась вывеска студии йоги, где по вечерам худые девушки в лосинах пытались обрести гармонию под звуки тибетских чаш.

Всё самое важное находилось ниже.

Анна шла к дому пешком, от метро, не потому, что любила прогулки, а потому что так легче было слушать город – прямым, не забитым стеклом и металлом способом. Асфальт под ногами мягко отдавал вибрацией; на перекрёстке, где трамвай скрежетал по рельсам, звук на секунду становился резче, а потом снова уходил в ровное гудение.

Чем ближе она подходила к Чистым прудам, тем ощутимее становилось другое, знакомое уже десятилетиями напряжение – то самое, которое исходило от земли, пропитанной водой, от корней старых деревьев, от отражений в непрозрачной зелёной глади, где в ясную погоду стояли вверх ногами дома, фонари и случайные прохожие.

Дом стоял в глубине узкого проезда, чуть отступив от шумной линии бульвара, будто нарочно, – так, чтобы слышать всё, но не выставлять себя напоказ.

Подъезд, ведущий к студии, имел свой отдельный вход. Их же вход находился левее – неприметная металлическая дверь с облупившейся серой краской, в которую, кажется, уже никто не верил, кроме них. На двери висел обычный домофон с потертыми кнопками, и если кто-то чужой случайно набирал там любой номер, ему всегда отвечало одно и то же сухое «Вы ошиблись», даже если внутри никого не было.

Анна подошла, нажала кнопку, не глядя на цифры – палец сам нашёл нужную.

Внутри что-то коротко щёлкнуло, и дверь чуть отъехала, как будто дом сам признал её и открылся, не требуя никаких «кто там».

Внутри пахло влажным камнем и старым железом. Узкий лестничный пролёт уходил вниз, под острым углом, как в старых фильмах, где герои спускаются в бомбоубежище перед налётом авиации. Стены когда-то были покрашены в зелёный, теперь этот цвет превратился в неопределимую смесь серого и болотного.

Каждый шаг по бетонным ступеням отдавался глухим звуком. Но помимо обычного эха, Анна слышала ещё и другое: дом реагировал.

Вот шаги её каблуков, быстрые, тяжёлые от недосыпа. Вот мягкие, почти неслышные шаги Марины – она пришла чуть раньше и спустилась следом; дом отмечал этот звук иначе, притормаживая его, как воду в губке. Вот короткий, лёгкий топот Сони, которая прибежала последней, как всегда, но решила не опаздывать и поэтому неслась по ступеням так, словно спасалась от преследования; дом, кажется, усмехнулся в ответ, пропуская ударный ритм внутрь.

Они собирались здесь не первый год, и дом привык к ним.

Как собака, которая сначала настороженно относится к новым жильцам, но потом начинает различать их шаги и вздохи, так и этот подвал, вероятно, мог бы отличить «своих» от посторонних, даже если бы ослеп и оглох.

Под лестницей находился короткий коридор, ведущий к нескольким дверям. Одна – в кладовку, где хранились старые колонки и ковер с чужого банкета; другая – в крошечный санузел, который все дружно старались не вспоминать; третья, самая тяжёлая, металлом и деревом, вела в репетиционную, их зал.

На этой двери не было таблички, только несколько слоёв давно пересекавшихся граффити, из которых теперь ничего нельзя было разобрать. Между слоями краски проступали крошечные царапины, похожие на случайные следы от ключей, но Анна знала: часть этих линий нанесла сама, много лет назад, когда впервые приводила сюда ещё совсем других девочек, другой состав, другую музыку.

Она приложила ладонь к металлу на секунду – не толкая, а просто касаясь, – и дверь отозвалась лёгкой вибрацией.

Дом узнавал не только шаги, но и руки.

Внутри было прохладно. Толстые стены не пропускали ни летнего жара, ни зимний холод; их температура была какой-то своей, подземной. Репетиционная студия представляла собой прямоугольник, изолированный звукоизоляцией настолько, насколько позволял бюджет: по стенам висели тёмные, чуть поблёскивающие панели, кое-где – растрёпанные акустические поролоновые «пирамидки», в углу скучала старая напольная лампа с помятым абажуром, на полу лежали ковры – не в стиле дизайнерских журналов, а собранные по принципу «что досталось», – но именно благодаря им шаги не разносились голым стуком.

Вдоль одной стены стояли усилители, у противоположной – фортепиано, на котором Катя по-прежнему предпочитала подбирать гармонии, несмотря на то, что для концертов давно использовали синтезаторы. Ударная установка Сони занимала почётное место под небольшим притолочным окном-щелью, через которое иногда, поздним вечером, просачивался тусклый оранжевый свет фонаря. Он давал ощущение, что мир снаружи всё-таки существует, но смотреть на него не обязательно.

Дом слушал не только звуки.

Каждый раз, когда они заходили сюда после концерта, Анна чувствовала: воздух в помещении чуть меняется, как вода в бассейне, когда в неё ныряет новый человек. Пространство подстраивается, поднимает или, наоборот, опускает невидимый уровень, чтобы уместить в себе то, что они приносят – остатки чужих эмоций, недотряхнутые страхи, обломки восхищения и зависти.

Сегодня воздух был густым, тяжелее обычного.

Словно дом, ещё ничего не зная конкретно, почувствовал вчерашний разрыв и теперь настороженно смотрел на них всеми своими бетонными порыми.

Катя сидела за фортепиано, не играя, просто положив руки на закрытую крышку, и мерно постукивала пальцами, как будто прислушивалась не к тому, что звучит, а к тому, что может зазвучать. Алёна, стоя у своей стойки, бесцельно перебирала струны, не выдавая ни мелодии, ни даже аккорда – только отрывистые, недосказанные ноты, как недописанные сообщения.

Марина стояла посередине комнаты, не притронувшись к басу, висящему на ремне, и смотрела в пол таким взглядом, каким смотрят на воду, пытаясь рассмотреть, что там на глубине.

Соня, единственная, кто попытался сохранить видимость нормальности, по инерции собирала палочки, раскладывала их рядом с рабочим местом, выставляла тарелки под нужным углом. Она шуршала, звякала, сдвигала стул, и дом воспринимал этот звук, кажется, с облегчением: привычные ритуальные звуки в привычном месте – это почти как обещание, что всё ещё может быть как прежде.

Анна закрыла за собой дверь, повесила кардиган на крючок у входа, прошла внутрь и остановилась в центре, чтобы дом тоже мог на неё посмотреть.

Репетиционные пробковые стены не имели глаз, но их можно было почувствовать: воздух слегка сжался вокруг неё, как если бы помещение вдохнуло вместе с ней.

Здесь, внизу, слухи и комментарии переставали иметь значение.

Всё, что происходило наверху, в сетях и чатах, оставалось другим слоем реальности. Подвал жил по своим законам.

Анна всегда воспринимала этот зал как нечто среднее между храмом и лабораторией. Здесь нельзя было врать – не потому, что кто-то запретил, а потому, что любая попытка фальши отзывалась в звучании. Если во время репетиции кто-то врал себе, дому или другим, аккорд становился грязным, фраза проваливалась, ритм спотыкался ровно там, где возникала ложь.

Поэтому сюда они приходили не только отрабатывать партийные ходы, но и выравнивать себя.

Сегодня им нужно было в первую очередь именно второе.

Анна обошла взглядом своих девочек – своих ведьм. Катя, Марина, Алёна, Соня. Под каждым именем – функция, история, ответственность.

Она чувствовала: вчерашняя ночь не просто напугала их; она чуть-чуть сдвинула каждый внутренний механизм, как толчок, от которого хорошо отлаженные часы начинают отставать на секунду в сутки. Если оставить всё как есть, через месяц они проснутся уже в другом времени, не заметив, когда именно произошёл сбой.

Дом мог помочь это исправить – если к нему правильно обратиться.

Она подошла к фортепиано, положила ладонь на крышку рядом с рукой Кати. Дерево было прохладным, гладким, но под пальцами ощущались микроскопические неровности лака.

– Нам нужно это отпустить, – сказала Анна, не обращаясь ни к кому конкретно. – Не забыть. Не оправдать. Отпустить.

Голос её звучал глухо, но в тишине зала его услышал не только человеческий слух; дом тоже взял эту фразу на заметку.

– Как? – спросила Марина, не поднимая глаз.

Вопрос был не риторический. Она, из всех, хуже всего умела отпускать. Всё, к чему прикасалась её чувствительность, оставалось в ней надолго.

Анна на секунду задумалась, хотя ответ знала.

– Музыкой, – сказала она. – И тем, что под ней.

Это была не метафора.

Стабилизационный ритуал, который они делали после сложных концертов, был не самым древним из существующих, но одним из самых тонких. Его придумали не старые ковены, замешивавшие кровь с травами, а уже их поколение, работавшее с городами, звуком и толпами. Смысл был прост: собрать остатки энергии, которую они подняли, распутать чужие эмоции, вернуть каждому его долю и то, что не принадлежит никому, – отдать обратно городу, чтобы он переработал это сам.

Дом служил для этого идеальной резонаторной коробкой.

Он слышал город через фундамент, трубы, проводку, вентиляцию; слышал их через струны, тарелки, голоса. И, если всё делалось правильно, становился посредником, позволяющим не утонуть.

Анна откинула крышку фортепиано. Звук от этого движения был тихим, но разошёлся по комнате, как щелчок выключателя в пустой квартире. Катя перестала стучать пальцами и положила руки на клавиши, не нажимая, только касаясь ими поверхности.

Марина, не дожидаясь команды, подняла бас чуть повыше, словно настраиваясь. Соня отставила в сторону лишние палочки, выбрав одну пару – ту, которой пользовалась раньше в самых сложных сетах. Алёна на секунду остановила свой бессмысленный перебор струн, вдохнула и щёлкнула тюнер, проверяя строй.

Это были всё те же движения, которые они совершали перед любой репетицией, но сегодня в них действительно было больше ритуала, чем обычно.

Каждая привычная мелочь давала ощущение, что мир пусть и трещит, но ещё не развалился.

Анна подошла к микрофону, проверила кабель, воткнула штекер в гнездо, включила питание. Красный огонёк на корпусе загорелся – тихо, послушно.

– Мы не будем играть сет, – сказала она. – Не будем разбирать песни. Мы сделаем одно.

Она на секунду прикрыла глаза, формулируя внутри то, что давно не произносила вслух, потому что необходимости не было.

– Вспомним вчерашний зал. Целиком. Не момент. Всё. С начала.

Она открыла глаза и посмотрела на каждую по очереди.

– Но не для того, чтобы снова прожить, – добавила она, – а чтобы услышать, что из этого было нашим, а что – нет.

Это была важная оговорка. Если нырнуть в воспоминание без намерения, можно застрять в чужом страхе; они уже проходили через это в прошлые годы, и последствия потом отмывали неделями.

Катя кивнула, как дирижёр, принявший партитуру. Её пальцы лёгким, почти невесомым движением нажали первые три ноты – не из их песен, не из классики, а из того условного набора, который они когда-то вместе придумали как «начало разговора». Простой, чуть обыденный мотив, в котором не было ничего, кроме «мы здесь».

Дом отозвался.

В углу, там, где панели на стенах были прикручены чуть неровнее, что-то тихо щёлкнуло – не техника, не лампочка, а сам воздух, подстраиваясь под новый режим. Звук фортепиано разошёлся по маленькому залу, отскочил от ковров, впитался в стены и, уже преобразованный, вернулся назад.

Марина вступила мягко, не сразу, как обычно, а чуть позже, опустив басовую линию ниже обычного – как если бы они пытались заглянуть под вчерашний звук. Соня подхватила её работу лёгким рисунком на малом барабане и хай-хэте: без громких ударов, без шоу, только ровное, уверенное «тук-тук», сердце.

Алёна, на удивление, вошла осторожно, добавив несколько прозрачных, полузвуковыми аккордов, не заполняя всё пространство.

Анна позволила себе на секунду просто стоять и слушать, не вмешиваясь голосом.

Музыка, которую они сейчас создавали, не была ни песней, ни импровизацией – это был скорее каркас, на который она собиралась навесить то, что нужно было вытянуть из памяти.

Вчерашний концерт, ещё такой близкий, начал всплывать: зал «Афонии», влажный воздух, свист, крики, первые аккорды, вспышка света, красная худи. Но в отличие от обычного воспоминания, где всё идёт непрерывной лентой, здесь события проявлялись кусками, как фотографии в растворе.

Анна чувствовала, как поток эмоций, который ещё утром давил на грудь, начинает двигаться – не вверх и не вниз, а в стороны, к стенам, к потолку, к полу. Дом принимал на себя часть этого давления, как массивный якорь, удерживающий корабль, чтобы его не унесло течением.

Она взяла микрофон в руку.

Пальцы, длинные, нервные, чуть сжались вокруг корпуса – не так сильно, как на сцене, но с той же привычной уверенностью. Она подняла взгляд к дальнему углу комнаты, туда, где звукоизоляционные панели казались чуть темнее, и начала говорить. Не петь – говорить.

– Вчера, – сказала она медленно, чётко, позволяя каждому слову скользить по поверхности музыки, – был концерт. В старом клубе. В городе, который не привык удивляться.

Голос её не повышался, не превращался в сценическую подачу. Это было скорее повествование, но каждая фраза ложилась на ритм, на бас, на аккорды, как ещё одна партия.

– Люди пришли, – продолжила она, – приносили с собой усталость, смех, свои маленькие трагедии и свои огромные, никому не показанные надежды. Они стояли у барной стойки, у сцены, у колонн. Мы играли. Мы поднимали это всё. Как всегда.

Она почти физически ощущала, как дом фиксирует её слова, как под ними срабатывает застарелый механизм: «запомнить – распутать – переработать».

– Мы чувствовали, как город подключается. Как он дышит вместе с нами. Как наши слова через микрофоны, колонки, стены выходят наружу, на улицу, в ночь, в воду прудов.

Музыка под фразами не становилась громче или драматичнее – наоборот, она как будто облегчалась, давая тексту место. Соня, поймав этот режим, смягчила удары до лёгких прикосновений, Катя перешла на более прозрачные гармонии, позволяющие голосу не утонуть.

– И в этот момент, – Анна слегка усилила тембр, но не громкость, – кто-то решил, что это удобный канал. Что через наш звук, через наш поток, через наши руки и голоса можно сделать чужое дело. Она почувствовала, как у Марины на секунду сбилась нота, но та тут же выровняла её, вцепившись в гриф всем телом.

– Он протянул руку, – продолжала Анна, – вкрадчиво, аккуратно, как вор, который уже много раз видел, как мы работаем. И вытащил одну жизнь. Одну. Не по ошибке, не случайно. Целенаправленно.

Внутри дома что-то хрустнуло – не физически, не дерево, не пластик; это скорее было похоже на то, как ломается ледяная корка на луже, когда по ней проходят.

Они все почувствовали это, но никто не остановился.

Анна знала: впереди ещё оставалась та часть ритуала, где придётся назвать вещи своими именами, вытащить из вчерашнего не только факт, но и адресата – того, кто это сделал. Но к этому нужно было подвести дом постепенно, как подводят собаку к запаху, по которому ей ещё предстоит идти по следу.

Пока же им нужно было закрепить главное: они – не орудие убийства. Они – те, через кого попытались сделать это чужие.

И дом, который слушает, должен был это услышать.

Музыка, которую они играли, постепенно перестала быть просто фоновым рисунком и превратилась в нечто, что нельзя было назвать ни песней, ни этюдом – это был медленный, вязкий, но при этом прозрачный поток, в котором слова Анны становились то плотнее, то, наоборот, растворялись, оставляя после себя только послевкусие смысла.

Дом прислушивался.

Он помнил их в разные периоды – когда они были ещё другими, когда вместо Сони за установкой сидела худая девочка с зелёными волосами и трясущимися руками; когда Марина только училась держать бас, и каждая нота давалась ей, как шаг по льду; когда Анна впервые рискнула произнести здесь пару латинских слов, проверяя, выдержит ли подвал такой язык. За эти годы дом привык к их магии так, как привыкают к запаху постоянных жильцов: перестаёшь замечать её явно, но если она вдруг меняется, тревога поднимается с самого низа.

Сегодня запах был иной.

Не только их собственный – к нему примешивалось то самое стерильное «ничто», принесённое из «Афонии».

Анна чувствовала: если оставить это «ничто» внутри, оно начнёт разъедать границы между ними и чужой работой, как слишком мощный растворитель, который сначала смывает грязь, а потом начинает растворять и само стекло.

Она сделала ещё один шаг вперёд, ближе к центру комнаты, будто входя в невидимый круг, который никто из них никогда не рисовал, но все знали, где он находится.

Голос её чуть изменился – не стал громче, но в нём появилась та особая концентрация, которая отличала человеческую речь от формулы.

– Город, – произнесла она так, как обращалась к живому существу, не к абстракции, – это сделали не мы.

Фраза повисла над басом, над тихими ударами барабана, над мягкими аккордами, как тонкая, но прочная нить.

– Мы проводили, – продолжила Анна, – мы поднимали, мы держали, как всегда. Но руку, которая вытащила, протянул кто-то другой. Через нас. Не спросив.

С каждым словом Марине становилось легче дышать: формулировка, произнесённая вслух, была похожа на диагноз, который, каким бы страшным он ни был, всё равно лучше, чем бесформенный ужас «может, это я». Соня, поймав внутренний ритм фразы, почти незаметно сместила рисунок – добавила один тихий удар по флору на сильную долю, словно ставя точку в сказанном.

Катя перевела гармонию в другую тональность, не резкую, но ощутимую; дом чуть встряхнулся – как человек, которому поправили подушку под головой.

Анна чувствовала, что этого всё ещё недостаточно.

Слова на русском языке были понятны городу – он давно к ним привык, но есть вещи, которые лучше формулировать тем языком, на котором когда-то были написаны первые городские клятвы, первые договоры между теми, кто пришёл сюда с магией, и самим пространством. Не потому, что этот язык «священный» – просто он древнее их, и, как старый код, работает чище.

Она на секунду закрыла глаза, вспоминая нужную формулу, не книжную, не идеально грамматичную, а ту, что родилась у них в ковене после десятков подобных разговоров с Москвой.

Когда открыла – в голосе уже не было привычной шероховатой русской интонации, только ровный, почти холодный звук:

– Per vocem nostram testamur, urbs, – произнесла Анна, и каждое слово легло на музыку, как камень в воду, – nos non fuimus manus occidens, sed solum fluvius per quem alius transivit.

Мы нашим голосом свидетельствуем, город: не мы были рукой, убивающей, а только рекой, по которой прошёл другой.

Фраза была длинной, тяжёлой, и дом, казалось, вздрогнул, услышав этот старый, давно не звучавший в его стенах строй. Воздух стал плотнее, бас на секунду загудел сам, без участия Марины, как металлическая балка, поймавшая резонанс.

Анна продолжила, уже не останавливаясь, чувствуя, как через связки проходит не просто звук, а тот самый поток, который вчера чужая воля попыталась присвоить:

– Quod collectum est per cantum nostrum, reddimus tibi: timorem, clamores, motus cordium, quae non sunt nostra.

То, что собрано нашим пением, мы возвращаем тебе: страх, крики, движения сердец, которые не наши.

Марина, услышав слово cordium, непроизвольно сжала левую руку на грифе сильнее; у неё внутри, под рёбрами, что-то отозвалось глухим, но уже не таким острым толчком. Соня, поймав слово timorem, зачем-то чуть сильнее ударила по малому, и звук получился резче, чем нужно, но вплёлся в фразу как подчёркивание.

Катя, привычно переводя услышанное в ощущения, сменила последовательность аккордов на более «светлую», насколько это вообще возможно в подвале, полном вчерашних теней.

– Fluvius noster sit iter, non gladius; sit pontem, non laqueus, – Анна чувствовала, как в груди, между лопатками, поднимается тяжёлая волна, но не останавливала её, – et nomen nostrum non teneatur in sanguine alieno.

Пусть наша река будет дорогой, а не мечом; пусть будет мостом, а не петлёй, и пусть наше имя не удерживается на чужой крови.

Последние слова прозвучали в зале особенно глухо, как будто дом на секунду перестал пропускать звук дальше, задержав его в себе, чтобы рассмотреть внимательнее.

Потом воздух, который всё это время стоял густой, почти вязкий, начал потихоньку разряжаться. Не резко, не как удар сквозняка, а как медленное, глубокое выдохнувшее «да» – не полное согласие, но признание услышанного.

Марина почувствовала это первой: привычная тяжесть в груди, с которой она проснулась утром, – та самая, от которой хотелось постоянно держать плечи, – отступила на полшага назад. Не исчезла, нет, но дала пространство для очередного вдоха.

Соня поймала себя на том, что уже пару минут не стискивает зубы. Внутри перестало зудеть то мерзкое «а вдруг…», которое не давало ей уснуть ночью, заставляя мысленно пересматривать каждый удар по тарелкам.

Катя ощутила, как в голове у неё, где с утра какофонией накладывались друг на друга незаконченные гармонии, чужие слова из лент и страх перед грядущими вопросами, наконец появилась одна-единственная, ровная нота, на которую можно опереться.

Алёна, до этого играющая на автомате, вдруг позволила себе слегка сместить аккорд, добавить в него чуть больше жизни, и звук перестал быть чисто функциональным, ритуальным – в нём мелькнуло что-то похожее на злость, но уже не бесформенную, а направленную.

Анна сама почувствовала не облегчение, нет – слишком рано – а то странное, тяжёлое спокойствие, которое приходит после того, как удалось назвать вещи своими именами в пространстве, где ложь бессмысленна.

Дом принял их версию событий.

Город, по крайней мере его подземная, бетонно-кирпичная часть, услышал: они не скрывают свою роль, но и не берут на себя чужую.

Музыка, выполнившая свою первую функцию, могла бы закончиться, но Анна знала: если обрезать её сейчас, останется хвост недоговорённости. Нужно было довести этот поток до логического завершения – не к драматической кульминации, а к мягкому, но крепкому узлу.

– Теперь, – сказала она уже по-русски, без латинских формул, но всё ещё в ритме, – нам нужно забрать то, что наше. И обозначить то, что чужое.

Эта часть ритуала была сложнее.

Если первый этап был обращён к городу – объяснение, отчёт, почти юридическая формула, – то второй был обращён к себе.

Анна закрыла глаза и позволила себе вспомнить вчерашний зал не в целом, а фрагментами: лицо той девочки с синими волосами; мужчину в рубашке, стоящего у колонны и сжимавшего стакан так, будто тот мог дать ему опору; пару, прижавшуюся друг к другу в третьем ряду; девушку у бара в красной худи – но теперь она старательно обходила последнюю, как обходят край свежей раны.

Каждый из этих образов был связан с нитями, которые они подняли песнями. Эти нити, если их не отпустить, превращались в невидимые хвосты, цепляющиеся за их собственные дни: чужое беспокойство может внезапно прорваться в их раздражение, чужой страх – в их бессонницу, чужое предвкушение – в их собственную пустоту после выступления. Обычно дом помогал рассеять всё это автоматически, но вчера вмешательство чужой силы усложнило схему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.