Вера Колочкова
Женщина, которая ждала

© Колочкова В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Теперь не умирают от любви —
Насмешливая трезвая эпоха.
Лишь падает гемоглобин в крови,
Лишь без причины человеку плохо.

Теперь не умирают от любви —
Лишь сердце что-то барахлит ночами.
Но «неотложку», мама, не зови,
Врачи пожмут беспомощно плечами:
«Теперь не умирают от любви…»

Юлия Друнина

* * *

Лиза отодвинула от себя чашку с остывшим чаем, с тоской глянула на экран телевизора. Потом перевела взгляд на лицо тети Сони, подумала слегка раздраженно: как можно с таким увлечением это смотреть? Причем в который уже раз? Нет, понятно, что чеховская «Чайка» – бессмертная классика. Кто бы спорил! И эта последняя встреча Нины Заречной и несчастного Треплева звучит как притча во языцех. Но ведь все уже знакомо до зубной боли! Сейчас Нина скажет свое сакральное: «Умей нести свой крест и веруй». Скажет и уйдет. А Треплев останется. И застрелится. Все ж понятно, иначе и быть не может.

– Лизонька, а как ты думаешь, на чьей стороне все-таки был Чехов, а? Кому он больше симпатизировал, кого больше жалел – Треплева или Тригорина? Я даже думаю, в чьи уста он вложил свое отношение к жизни?

Тетя Соня повернулась к ней от экрана, с нетерпением ждала ответа. Не дождавшись, вынесла задумчиво свой вердикт:

– Мне кажется, что Чехов – это все же немножко Треплев. Тонкая душа, талантливая, но ужасно ранимая и несчастная. Обиженная судьбой. Жалко его, правда?

– Кого жалко? Треплева или Чехова?

– Так Треплева, который немножко Чехов. Я ж тебе объясняю!

– Я не знаю, теть Сонь. Мне не жалко. И вообще, я не понимаю, почему вы с таким увлечением сотый раз этот спектакль смотрите. Мне кажется, наизусть все реплики выучили.

– Ну хотя бы потому, что в ней есть тайный смысл. Ведь до сих пор не утихают споры, что имел в виду Чехов, когда создал два эти загадочных образа. Вот и я тоже пытаюсь что-то понять!

– Да нет никакой загадки, теть Сонь. Все же предельно ясно. Этот ваш Треплев – ужасно неприятный человек. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя. Ну да, он, может, и талантлив… Но кто это может понять? Все это ерунда – его «люди, львы, орлы и куропатки». Кому такой талант нужен?

– Так ведь талантливые люди такие и есть, Лизонька. Нелепые, неуверенные в себе. И Чехов с юности был немножко таким, как этот самый Треплев.

– А я считаю, что нет здесь связи с талантом. Треплев – это жертва, его таким мать сделала, вот и все. Как ее бишь…

– Аркадина, – тихо подсказала тетя Соня. – Да, но ведь не в этом суть пьесы, Лизонька.

– Как раз в этом! Я это так вижу! Может, потому, что я тоже Треплев… И мне так же иногда хочется застрелиться. Очень хочется.

– Господи, Лиза, что ты говоришь!

– Да ладно, не делайте больших глаз, тетя Соня. Вы ведь прекрасно понимаете, о чем я. Прекрасно понимаете, что я нелюбимый ребенок. Нелепый, неуверенный в себе, презирающий себя, несчастный. Моя мать – как та Аркадина.

– Но ты не ребенок, Лиза. Тебе скоро уже девятнадцать.

– А нелюбимые дети навсегда остаются детьми. И с этим ничего сделать нельзя. И вообще… Не будем больше говорить на эту тему, ладно? Вон, смотрите, ваш Треплев уже и застрелиться успел. И нисколько его не жалко.

– Лиза, Лиза… Ну откуда в тебе такие дурные мысли? Ты же умная девочка! Уверяю тебя, ты не права относительно мамы.

– Да. И мысли у меня дурные, и сама я дурная. В том смысле, что дурнушка. Некрасивая.

– Ты некрасивая? – более чем нужно удивилась тетя Соня. – Да не выдумывай! Ты очень красивая, Лиза!

– Ой, не смешите меня… Еще и «очень», главное.

– Ничего смешного тут нет. Просто, как бы это сказать… Тебе заняться собой надо. Ты выглядишь несколько неухоженной. Вон, стрижка давно отросла, некрасиво… И лицом надо заняться – ну что это у тебя за подростковые прыщи на лбу? И похудеть бы тебе не мешало.

– Да не продолжайте, теть Сонь, и без того все понятно! – с грустным смехом отмахнулась Лиза. – Я та еще кикимора, я это понимаю. А знаете, кого раньше называли кикиморами?

– И кого?

– Нелюбимых детей в семье. И даже поверье такое было: если мать не любит своего ребенка, он вырастает и становится кикиморой.

– Ну, это ты уже на ходу придумала, наверное!

– Нет, не придумала. Я правда про это читала, теть Сонь. А можно я у вас ночевать останусь, а?

Вопрос повис в воздухе, отобразившись на лице тети Сони ужасной неловкостью. Лиза усмехнулась: чего уж так сильно переживать, подумаешь… Невелика ведь просьба – просто на ночь остаться! Но тетя Соня, конечно, иначе думает и сейчас начнет свои нелепые доводы приводить.

– Лизонька, я бы, конечно, не возражала, пожалуйста… Но ведь ты знаешь, как твоя мама опять рассердится! Она же в этом бог знает что увидит. Начнет выводы нелепые делать, будто я тебя против нее настраиваю!

– Да ничего она не рассердится! Она и не заметит, что меня дома нет! Я для нее пустое место, никто и звать никак! Я ж говорю, что один путь остается – в кикиморы!

– А вот это ты зря говоришь, Лиза! Совершенно зря! Нельзя так о маме!

– Как «так»? Ну как?

– Нельзя сейчас на маму обижаться, ты пойми… Пойми, как ей сейчас нелегко. Она большую трагедию переживает. Перед этой трагедией все остальное для нее меркнет.

– О какие высокие слова, теть Сонь! Все остальное меркнет! Можно подумать…

– Да, Лизонька. Не можно, а нужно подумать. И попытаться понять маму. Не надо на нее сердиться, наоборот, надо больше говорить с ней, отвлекать, участие проявлять. Не для всех развод проходит легко. Ты же знаешь, как она твоего папу любила, как вся ушла в эту любовь. Вся ее жизнь в этой любви была, все мысли, вся женская суть! Такую самоотдачу редко наблюдать у кого можно!

– Да знаю, сама все это видела с рождения. Не повезло мне. Но ведь уже полтора года прошло, как отец от нее ушел, а она все переживает! Сколько можно-то?

– Ну, знаешь… Некоторые женщины всю жизнь это страдание в себе несут. И оно не изживается, а, наоборот, горше становится. Тем более если учесть, что твоя мама – однолюбка. Пойми, ей сейчас очень нелегко.

– Вот именно, однолюбка! Она только отца любила и любит. А мне уже ни капли той любви не досталось. Зачем она меня рожала тогда, не пойму. Или тоже какие-то корыстные соображения были? Мол, если есть любовь, значит, и плод любви должен быть, да? Его ж потом просто можно сбросить с ветки – пусть под деревом валяется?

– Лиза, перестань! Не надо так говорить! Ты должна ее понять! Ты же дочь! Вы же родные люди!

– Да, вам легко говорить, теть Сонь. Вон, сколько правильных слов у вас заготовлено, как по учебнику психологии шпарите. Вы же не слышите, как мать со мной разговаривает! Да если б слышали…

– И как она с тобой разговаривает?

– Да сквозь зубы! Будто ее трясет от одного моего присутствия. Будто это я виновата, что отец ее бросил.

– Ну ты ведь тоже не подарок, Лизонька, согласись! Ты тоже можешь мать провоцировать!

– Да ладно вам…

Лиза сердито махнула рукой, отвернулась. Долго молчала, думала о чем-то своем. Потом проговорила обиженно:

– Ну ведь с вами я нормально общаюсь, теть Сонь, правда? Ничем вас не провоцирую? Вы ко мне хорошо относитесь, и я к вам соответственно. Ведь так?

– Да так, Лизонька, так…

– Тогда я останусь, ладно?

Тетя Соня снова вздохнула тяжело, отвела глаза. Потом покачала головой, проговорила с тихим отчаянием:

– Нет, Лизонька, нет. Ты пойми, у меня с твоей мамой и без того напряженные отношения, и я не могу…

– Это не у вас с ней напряженные отношения. Это она делает все, чтобы они были напряженными. А вы на поводу у нее идете, боитесь что-то не так сделать – а вдруг ей не понравится! Ну зачем, теть Сонь? Чем больше боитесь, тем больше она звереет.

– Да, может, ты и права. Но я все равно не могу. Мне просто очень жаль Аллочку, понимаешь? Опять она будет сердиться, нервничать. Все ей кажется, что я ей враг.

– Ну да, кто бы спорил. У нее ж одни враги кругом, – с тихим сарказмом проговорила Лиза. – Понятно, что бабушка ей враг, она никогда этого и не скрывала. Да она даже слово «свекровь» произносит так, будто плюется. Хотя раньше только и делала, что лебезила перед ней. А как папа ушел, бабушка сразу явным врагом стала. Да это и понятно, в общем. Но вы-то, теть Сонь! Вы же всего лишь сестра бабушки, вы моей матери седьмая вода на киселе! Вы-то чего так боитесь?

– Да я не боюсь. Я ж объясняю: мне просто Аллочку жалко. И свою сестру Лизу я тоже никогда не понимала. Чем ей Аллочка не угодила? Она ж так старалась! Вон, даже тебя Лизой назвала в ее честь.

– Выходит, зря старалась. Не помогло. Для бабушки Лизы это честью не стало. Да и не была она мне бабушкой по большому счету, не любила меня. Когда на меня смотрела, всегда лицо такое делала… Презрительно-скептическое. И говорила всегда одно и то же: мол, вся в мать, не в нашу породу. Что, разве не так, скажете?

– Да, у моей сестры тяжелый характер, согласна. Если честно, я и сама ее всегда немного побаивалась. Еще с детства.

– Что, абъюзила она вас, да?

– Как? Как ты сказала?

– Ну, такое отношение сейчас определяется одним словом – абъюз. Когда один своим поведением уничтожает психику другого, обнуляет как личность.

– Нет, я бы не сказала, что уж до такой степени. Раньше мы были очень близки. Мы же сестры, родные по крови. От этого никуда не денешься. Правда, отцы у нас разные. Лизочка у мамы уже во втором браке родилась. И отчества у нас разные: я Софья Ильинична, а она Елизавета Максимовна. Но я всегда свою сестру очень любила. И Лизиного сына, то бишь твоего папу, я очень любила. Лиза даже ревновала Левушку ко мне, было дело.

– Да, отцу везет на любовь, его все любят. Для бабушки Лизы он всегда был светом в окошке – единственный сынок, боготворимый. Вы его любили. Мать его без ума любила, да и сейчас любит. И свежая молодая жена любит. Вот почему все так несправедливо, а? Одному куча любви достается, девать ее некуда, а другому – ни крошечки? Почему? Где справедливость, скажите?

– Говорят, справедливости нет на земле, детка, – с грустной улыбкой ответила тетя Соня. – Но я тебя люблю, если тебя хоть немного это утешит.

– Спасибо, тетя Соня. Да, я знаю, вы ко мне хорошо относитесь. Но при этом и мать боитесь обидеть. И еще я спросить хотела у вас… Вот вы говорите, раньше с бабушкой вы были близки. Родные сестры, мол, кровь не вода, все такое… А куда ж эта близость потом подевалась, интересно? Вон вас даже на свежую отцовскую свадьбу не пригласили. Хотя вы ближайшая родственница!

– Ой, да какая там родственница… Двоюродная бабушка нашего Левушки. Зачем приглашать на свадьбу всяких старух? Седьмая вода на киселе, отработанный материал… Да и чего обо мне говорить, господи! Со мной все ясно. А вот ты… Ты почему не пошла на свадьбу к отцу, скажи?

– Вот еще! – сердито фыркнула Лиза. – Нужна я там сильно, на свадьбе! Да отец и не особо звал. Испугался, наверное, что я не впишусь в новое окружение. Или выкину что-нибудь этакое…

– А ты бы и впрямь выкинула?

– Да не, зачем. Хотя все это ужасно смешно. Отец – и жених! Весь из себя причесанный и напомаженный, в галстуке-бабочке! А рядом невеста, вся в белом. Красивая, молодая… Разве не смешно, скажите?

– Да что ж тут смешного, Лизонька? Твоему папе всего сорок пять. Для мужчины это не возраст!

– Ничего себе, всего сорок пять! А этой Юле, его новой жене, двадцать, между прочим! Она почти моя ровесница! На фига ей все это надо, не понимаю?

– Ну, наверное, она любит его. И ей вовсе не смешно, ей все это очень нужно – и белое платье, и фата, и галстук-бабочка. Зря ты не пошла на свадьбу, зря…

– Нет, не зря. Представьте, если бы пошла, как бы моя мать прореагировала? Да нет, вы не представляете даже, о чем я!

Тетя Соня не нашла что ответить, лишь улыбнулась жалко. Какой неприятный разговор получился – сплошное мучение. Всех, всех их жалко – и Лизоньку, и мать ее Аллочку, и племянника Левушку. Потом вздохнула коротко, глянула на часы, проговорила тихо, но твердо:

– Тебе ехать пора, Лиза. Время позднее, Алла уже волнуется, наверное. Давай я такси вызову?

– А я думала, что все же у вас останусь, – уже без всякой надежды протянула Лиза. – Завтра же воскресенье, в универ не надо идти.

– Нет, Лиза. Прости. И давай не будем больше об этом. Тебе надо быть рядом с мамой, ей плохо одной.

– Но мне плохо дома, теть Сонь, там как в могиле…

– Да перестань уже, ей-богу! Что ты ноешь, как маленькая! – уже начала сердиться тетя Соня. – Тебе надо маме помочь из кризиса выбраться, а ты ноешь только и тем самым еще больше усугубляешь! Ты же знаешь, что мама сердится, когда ты у меня остаешься! После развода родителей я для нее враг, она сама возвела меж нами эту баррикаду! Ну представь, что она мне завтра опять выговаривать начнет, и я расстроюсь, и давление опять поднимется. Я старый и не совсем здоровый человек, Лизонька, пойми, как мне все это тяжело. Не усугубляй!

– Это не я усугубляю, это она усугубляет. Все время ищет повод, чтобы ко мне придраться, и ведь находит! И срывается на полную катушку! Я ж вам объясняю – она ведет себя так, будто это я виновата, что отец ушел.

– Тебе все это кажется, Лиза. Не придумывай. Все, я вызываю такси.

– Да не надо, я на автобусе уеду. Что я, маленькая? Время еще детское, и одиннадцати часов нет.

Лиза поднялась с места, быстро пошла в прихожую, прихватив со спинки стула свой рюкзак.

– Тогда маме позвони, что ты едешь! – направилась вслед за ней тетя Соня.

– Ладно… Спасибо за ужин, до свидания…

Тетя Соня закрыла за ней дверь, вздохнула. Обиделась все-таки на нее девочка. Может, и впрямь надо было ее у себя оставить…

Хотя нет, нельзя. Алла бы скандалить начала, обвинять, что она заодно с ее бывшей свекровью. Господи, как же все у них нехорошо вышло, неправильно. И бедная девочка мечется во всем этом, страдает.

И снова вспыхнула внутри ужасная досада на старшую сестру Лизу. Ну как, как так можно было вести себя? Чем ей Алла в свое время не угодила? Ведь если Левушка Аллу любил, и Лиза должна была полюбить невестку. По крайней мере, не отторгать изо всех сил. Алла же так старалась.

Тетя Соня снова вздохнула, прислушалась к себе. Наверное, она и впрямь стала древней старухой, ничего не понимает в этих делах. Замужем никогда не была, детей своих не было. Может, если бы были, то и она бы тоже вела себя, как сестра. Кто знает, кто знает!

А Лизоньку все равно жалко. Хорошая девочка. Попала в этот раздор ни за что. Родной бабушке не нужна, отцу не нужна, и матери тоже не до нее, выходит. Вон с какой обидой произнесла: мол, мать всю свою любовь отцу отдала, мне ни капельки не досталось! И ведь не возразишь ничего толком, и сама видела – так и есть. Для Аллы Лева всегда был в приоритете, это невооруженным глазом видно было. И говорить об этом вслух тоже нельзя было: кто она такая, чтобы лезть со своими выводами! Бывало, вздохнешь с досадой, и все… Ну, еще ругнешься про себя тихонько на Аллу – да будь ты неладна со своими приоритетами! Где твоя голова, где твоя душа материнская, где чувства бабьи сермяжные к своему родному дитяти? Ну ладно, Лева… Он мужик. Он матерью с детства залюблен, он эгоист, на себе зацикленный. Но ты, Алла! Ты почему всю себя к ногам Левушки бросила? Откуда в тебе эта страсть к самоуничижению, которую нельзя любовью назвать?

А впрочем, чего это она опять вопросами разошлась, все равно ответов на них не получит. Да и не ей судить о любви, какой она может быть, а какой не может. Сама-то в себе страстей подобных отродясь не носила, так уж сложилась жизнь, ничего не поделаешь. Всегда была серой мышкой, даже по молодости, отсвечивала бледной тенью сестры-красавицы, замужем никогда не была. Хотя о ребеночке втайне мечталось, конечно же. И когда Левушка родился, все свои мечты реализовала на нем, дорогом племяннике, в той степени, в которой было позволено сестрой Лизой. А потом еще и Лизонька появилась, дочка Левушки. Тут уж никакими «степенями» ее чувства никто не ограничивал, скорее, наоборот. Стала она для Лизоньки и нянькой, и доверенным лицом, и бабушкой. Родной-то бабушке дела не было до внучки.

Зря, зря она ее прогнала… Зря испугалась, что Алла рассердится. Зря…

* * *

Автобус подошел быстро, и народу в нем в эту пору было немного. Можно сесть у окна, ехать с комфортом, глазеть на залитый огнями вечерний город. Улицы уже пустые, зато окна домов еще светятся, и витрины светятся красным, синим, зеленым… Какофония света и жизни – чужой жизни. Радостной, живой, чем-то наполненной – посторонней. Она в этой суете – наблюдатель. Немного завистливый наблюдатель. Мизантроп. Нелюдимка. Бука. Синий чулок…

Это мать так про нее однажды сказала – синий чулок. Подумалось, она шутит, но нет, лицо было по-прежнему отстраненное, слегка пренебрежительное. А мать продолжила почти с неприязнью:

– Да, ты синий чулок! Так в моей молодости никчемных дурнушек называли! Даже одеться толком не умеешь. Как влезла в эти дурацкие штаны и мышиную худи, так и ходишь! Я что, тебе вещей приличных не покупаю? Со стороны можно подумать, что родители у тебя нищеброды. Ходишь, позоришь нас с отцом!

Да, тогда это прозвучало именно так – мол, есть ты, а есть мы с отцом. Мы нормальные люди, а ты – нет. Ты не имеешь к нам никакого отношения. А впрочем, как и всегда звучало…

Да и черт бы с ним, пусть бы и так звучало! Все равно было лучше, чем сейчас, когда отец уже не живет с ними.

Он как-то в одночасье собрался, быстро, по-деловому. Она сидела в своей комнате, сжавшись мышкой, слышала, как мать истерит. Уже до хрипоты. А отец отвечает ей коротко и сердито. Потом вздрогнула, когда дверь в комнату распахнулась и мать крикнула ей в лицо с надрывом:

– Ну что ты сидишь, что? Не понимаешь, что происходит, да? Тебе все равно, что ли?

– Нет, мам… Но что я могу… Я не знаю…

– Иди, останови его! Ты ему дочь или кто? Попроси! Скажи хоть что-нибудь. Ты же его ребенок, останови! Ну сделай хоть что-нибудь, не сиди сиднем!

Она послушно поднялась с места, на ватных ногах вышла из комнаты, прошла в родительскую спальню. Отец возился с чемоданом, никак не мог застегнуть на нем молнию, чертыхался тихо. Поднял голову, глянул на нее зло.

– Чего тебе? – спросил отрывисто.

– Пап, не уходи… – проговорила тихо, привалившись плечом к дверному косяку. – Ты же видишь, что с мамой делается, пап… Она же с ума сходит… Пожалуйста, не уходи! Я боюсь…

– Господи, ты еще тут! – раздраженно ответил отец, наваливаясь всем корпусом на чемодан и снова пытаясь застегнуть непослушную молнию. Лицо его было красным – то ли от злости, то ли от физического перенапряжения.

Молния никак не закрывалась. Отец дернул ее в обратную сторону, снова распахнул чемодан, вытащил из него какой-то пакет, бросил в распахнутые дверцы шкафа, пробурчав тихо:

– Ладно, черт с ним. Потом заберу все оставшееся.

Мать стояла у нее за спиной, причитала в голос:

– Я наложу на себя руки, так и знай! Ты же прекрасно понимаешь, что я ни дня без тебя не смогу! Твоя дочь останется сиротой, так и знай! Я прошу тебя, Лева, я тебя умоляю… Не убивай меня… Ну чем я перед тобой провинилась, скажи? Я все сделаю, как ты хочешь… И Лиза тоже.

Мать зарыдала хрипло и больно ткнула ее кулаком меж лопаток:

– Ну что ты молчишь? Ты же его дочь! Ты же видишь, он уйдет сейчас, ну?

– Не уходи, пап… – снова повторила она с той же безысходной интонацией в голосе. – Я же твоя дочь. Я все сделаю, как ты хочешь.

– Что ты за ней повторяешь, как робот? – сердито проговорил отец, коротко и зло на нее глянув. – Лучше смотри на свою мать и делай свои выводы, поняла? Никогда, никогда не веди себя так, никогда не унижайся перед мужчиной! Никто не будет любить женщину, которая может сама себя унизить! Запомни это навсегда, поняла?

– И это все, что ты можешь сказать своей дочери? Да, Лева? – трагически спросила мать, снова больно толкнув ее в спину.

– А что бы ты хотела услышать? – насмешливо ответил отец. – Она что, пятилетний ребенок, чтобы я ей в уши всякие пошлости лил? Мол, всегда буду любить, всегда будешь моей дочерью… Это ж и так понятно, зачем никому не нужное представление делать? Скажи лучше, где моя любимая рубашка, голубая такая, в белый рубчик?

– Не знаю… В стиралке, кажется… – оторопела мать от неожиданного бытового вопроса.

– О, черт… Вечно в этом доме ничего не найдешь, – пробурчал отец, снова наваливаясь на чемодан.

Она хотела сказать: мол, зря ты так, пап. Уж маму в неаккуратности никак нельзя обвинить, особенно в отношении твоих рубашек. Потому что этот ритуал для мамы был почти священным – каждый вечер наглаживать для отца свежевыстиранную рубашку. И лицо у нее было всегда такое сосредоточенно благостное, когда она ее гладила. Можно сказать, счастливое было лицо. Да и вообще все, что касалось отца, его вкусов, его одежды, его привычек, было для мамы святым. Если бы можно было с отца написать икону, она бы ее в углу повесила и возносила молитвы каждый день. Зря, зря он так про маму, зря…

Но ничего такого она не сказала конечно же. Да и не успела бы. Потому что отец уже подхватил свой чемодан и решительно направился к двери, и ей ничего не оставалось, как отступить, давая ему дорогу. Мать же совсем потеряла в этот момент голову, хваталась за отца, рыдала и даже упала ему под ноги в прихожей, и было ужасно неловко на это смотреть.

Да и неправильное это слово – неловко. Правильнее будет сказать – страшно. И стыдно. И больно. И очень хотелось заплакать, но даже и плакать было неловко. И страшно. И стыдно.

Но на этом в тот злополучный день ее мучение не закончилось. Мать потащила ее к бабушке Лизе, хотя наверняка понимала, что визит их будет пустым и нелепым. Бабушка Лиза и раньше-то маму своей невесткой не признавала, а уж теперь-то… Спасибо, хоть дверь им открыла и позволила в квартиру войти. Хотя лучше бы и впрямь на порог не пускала. Меньше бы стыда было.

– А как ты хотела, Алла? – спросила бабушка Лиза почти торжествующе. – Ты же сразу понимала, что выбрала мужа не по себе. И я тебя не раз предупреждала. Теперь-то чего ты от меня хочешь, скажи?

– Но почему же, Елизавета Максимовна? Почему же не по себе? Ведь я его люблю, и он меня любит. Ведь все хорошо у нас было… Дочка у нас растет, внучка ваша.

– И что? Если ты забеременела, то решила, что автоматически одержала победу? Нет, милая, так не бывает в жизни, чтобы приехала из своей деревни, переспала с мужиком и сразу в дамки пролезла! Ну сама подумай: кто ты и кто мой Лева? Ведь я тебя тогда еще предупреждала, не лезь. Не претендуй на то, что тебе принадлежать не может. Не лезь!

И опять ей было ужасно стыдно за мать. Потому что та сидела с виноватым лицом, будто соглашаясь со всем, что говорит бабушка. И даже головой кивала мелко-мелко, будто ее трясло изнутри. Да и на бабушку было стыдно смотреть, как она сидит в кресле с каменным лицом, слегка подрагивая губами. И взгляд у нее такой холодный, когда застыл на ее лице, будто не на внучку бабушка посмотрела, а на чужую девчонку.

А мать продолжала причитать, почти рыдала в отчаянии:

– Я вас умоляю, Елизавета Максимовна, повлияйте на сына! Он вас послушает, я знаю. Да, я недостойна его, но я же стараюсь! Скажите ему, чтобы вернулся. Я без него просто не могу жить, я умру. Внучку свою пожалейте хотя бы…

– Не умрешь, Алла. От развода еще не одна женщина не умирала. В конце концов, ты должна понимать, что все должно было закончиться разводом. Я вообще не понимаю, зачем ты ко мне пришла! Еще и Лизу с собой притащила! Неужели ты думала, что я тебя пожалею? На что ты рассчитывала? Я же мать, я своего сына жалеть должна, а не тебя! И даже более того, я Леву вполне понимаю и поддерживаю! Давно было пора прекратить этот мезальянс!

Бабушка не говорила, а будто хлестала мать по спине плетью. Она это чувствовала, сидя рядом с ней на диване. Чувствовала, как вздрагивает у матери тело, как сжимается болью горло, будто она сдерживает в себе крик отчаяния. А бабушка тем временем продолжала:

– Я тебе сотый раз повторяю: ты сама во всем виновата, Алла! Я ведь тебе тогда еще сказала, что брак по залету – гиблое дело, помнишь? И Лева не любил тебя вовсе, не надо придумывать. Просто он очень ответственный и порядочный, это я его таким воспитала! Да, он женился… А что ему еще оставалось делать?

– Но как же… По какому залету? Нет, вы не правы, мы с Левой вместе так решили. Пусть у нас будет ребенок. Мы вместе решили, Елизавета Максимовна! Вот же она, ваша внучка! И я не понимаю, что плохого в том, что я тогда на аборт не пошла? Ведь хорошо. Разве не так?

Она вдруг очень испугалась бабушкиного ответа в этот момент! Так испугалась, что все содрогнулось внутри. Будто ее сейчас отменят одним словом, как ластиком сотрут. Еще пара секунд – и ее не станет!

– Мам, пойдем отсюда! Слышишь? Пойдем!

Подскочив с дивана, она так решительно потянула за собой мать, что та даже растерялась. И послушно последовала за ней в прихожую, и вышла так же послушно за дверь. А бабушка даже не удосужилась их проводить.

Опомнилась мать только на улице. Больно дернула ее за руку, спросила сердито:

– Зачем ты меня увела? Кто тебя просил вообще вмешиваться? Это из-за тебя Лева ушел, из-за тебя! Правильно свекровь сказала, что брак по залету – гиблое дело! Он всю жизнь так и думал, что женился на мне только по залету, а не потому, что любил меня! Ты во всем виновата, ты!

Конечно, она понимала, что мать не думает сейчас о том, что говорит. Какие страшные слова произносит. Что сознание у нее блокировано ее горем, что не надо всерьез воспринимать эту ее жестокость. Понимала, но легче от этого не было. Наоборот.

Она же мать. Ведь должны материнские чувства брать верх в любой ситуации. Неужели она не чувствует, что с ее дочерью сейчас происходит? Что рвет ее сердце в клочья?

За что? Почему?

Она ведь так старалась быть хорошей. Так хотела, чтобы родители ею гордились, из кожи вон лезла. Училась хорошо, спортом занималась, жила так, будто ходила на цыпочках – лишь бы хлопот лишних не доставить, лишь бы не помешать. С закрытыми глазами жила. Потому что если их откроешь, то многое заметить придется и как-то объяснить самой себе.

Объяснить, например, тот факт, почему родители никогда не берут ее с собой в отпуск. Даже не обсуждают меж собой этот момент. Будто это так и надо, будто само собой разумеется.

Сборы эти всегда происходили хлопотливо и весело. Мать собирала чемодан, крутилась по квартире возбужденно, сияла глазами. Заглядывала к ней в комнату, держа в руках ворох одежды, спрашивала быстро:

– Как думаешь, мне лучше сарафан взять или вот это платье? А шорты брать или не брать? Погоди, я сейчас их на себя надену, и ты посмотришь, как я выгляжу – толстая или нет. Мне кажется, я слегка располнела… Ну чего молчишь? Говори как есть!

– Хорошо, мам… Ты ничуть не располнела, нет…

– Правда? Ну вот и отлично! Хотя чего это я… Ведь шорты нельзя брать в Эмираты! Погоди, я сейчас легкие брюки принесу, и ты посмотришь, как они на мне сидят. Вот с этой рубашкой, у нее рукава длинные. Хотя на пляж можно и в шортах. Ой, прям не знаю, что и брать!

– А там жарко, наверное, да? В этих Эмиратах?

Видимо, мать все же услышала грустную нотку в ее голосе и глянула так, будто очень сильно удивилась.

– Ой… А чего это у тебя такой вид убитый, а? Ты что вдруг? Неужели обижаешься, что мы с папой тебя с собой не берем?

– Нет, нет… Что ты, мам! Нисколько я не обижаюсь! Нет! – поспешила она заверить маму, широко и преданно распахивая глаза. – Нет…

– Ну и правильно, чего вдруг обижаться? Тебе ж хорошо будет у тети Сони на даче: грибы, ягоды, свежий воздух. Тетя Соня просто обожает с тобой возиться, в отличие от твоей родной бабушки! Она же у нас такая, родная-то… На драной козе к ней не подъедешь.

Мать вздохнула, на секунду погрузившись в налетевшее неприятное переживание, и тут же засуетилась вновь:

– Ой, чего я тут с тобой заболталась, времени же совсем нет, собираться надо. И ты тоже собирайся, скоро тетя Соня за тобой заедет! Бери что-нибудь совсем плохонькое из одежды, для деревни сойдет.

Она потом долго плакала, когда тряслись с тетей Соней в рейсовом автобусе по проселочной дороге. Тетя Соня ее утешала, говорила тихо, будто извиняясь за свои слова:

– Не надо плакать, Лизонька. Будь добрее, не обижайся на родителей. Пусть они побудут вдвоем, пусть… Все будет хорошо, Лизонька.

Потом мать с отцом слали ей фотографии. Вот на пляже, вот на экскурсии, вот мама в нарядном платье на набережной. Лицо беззаботное, счастливое. Она сидела на полуразвалившемся крыльце старенькой дачки, похожей на сарайчик, и мысленно представляла себя там, с ними. И снова хотелось плакать, но слез не было. А была какая-то глухая печаль внутри, противная, маетная. Заморосил дождь, и пришлось уйти в дом, где тетя Соня занималась заготовками, и тоже включиться в работу, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Ты чего такая смурная, Лизонька?

– Да так, теть Сонь… На улице опять дождь пошел.

– Да, не повезло нам с погодой. Гнилое нынче лето, дождливое.

– Ага. В Эмиратах жара, а в нашей деревне опять дожди.

– Ой, дались тебе эти Эмираты, подумаешь! На вот лучше, порежь лук. И помельче. Мне много лука надо, я зимние салаты закручиваю.

– Давайте.

Хорошее это дело – резать лук. Можно плакать легально. И тетя Соня не спросит, почему плачешь. Почему-почему! Потому что лук режу!

Так улетела памятью в пережитое, что чуть не проехала свою остановку. Выпорхнула из автобуса в последний момент, словно испуганная птица.

Во дворе дома было темно, горел всего один фонарь у детской площадки. И на скамейке у подъезда сидит кто-то. Мужик вроде. Незнакомый. А вдруг он за ней в подъезд войдет? Страшно…

Незнакомым мужиком оказался Сережа, и вздохнула с облегчением, произнесла с улыбкой:

– Привет! А ты что здесь делаешь?

– Так тебя жду.

Пожала плечами, улыбнулась. Вот еще, ее он ждет! Зачем, спрашивается? Ему теперь ехать на другой конец города.

– Я звонил, ты не ответила. Вот и подумал, вдруг что-то случилось…

– Ты отвечаешь сейчас, как Саид из «Белого солнца пустыни», – улыбнулась она грустно. – Он говорил: «Стреляли…», а ты с такой же интонацией: «Я звонил…»

– Да? – тоже улыбнулся Сережа. – Смешно. Ладно, в другой раз так и скажу: «Стреляли…» Кстати, твоя мама тоже не знает, где ты.

– А ты что, в дверь позвонил?

– Ну да. По-моему, она не в настроении. Ответила мне так недовольно: «Откуда я знаю, где Лиза шляется!» Попадет тебе сейчас, наверное.

– Ну, и попадет, и что? Тебе-то какая забота?

Сказала сердито и тут же пожалела об этом. Сережка-то в чем виноват? Чего она на нем свой депресняк срывает? Сережка – он же друг. Со школы еще. Даже хотел вместе с ней в универ на биофак поступать, но потом передумал, рванул в политехнический. Но про нее не забыл. Все время старается на созвоне быть, все время зовет куда-то, и родители у него классные, хорошо к ней относятся. И вообще… Она всегда немножко завидовала Сереже. Бывает же такое, когда люди живут одной семьей и вполне себе счастливы. Завидно!

– Вот опять у тебя настроения нет, – вздохнул Сережа. – Я так и понял, когда ты на звонки не ответила.

– Да я не специально, что ты. Я просто не слышала. Телефон в рюкзаке был. Я ж не думала, что ты ко мне помчишься! Делать тебе больше нечего, что ли?

– Ага. Нечего. Я вчера последний экзамен сдал. Теперь свободен! А ты как?

– Да я тоже все сдала, тоже свободна.

– А почему тогда голос такой убитый? Чего не рада? Отдыхать же можно!

Она глянула в его улыбающееся лицо, пожала плечами. Какой же он все-таки… Простой и открытый. Никакой загадки в нем нет. Так смотрит, будто предлагает сам себя – ешь меня с хлебом и с маслом. И черты лица хоть и правильные, но какие-то незапоминающиеся, обыкновенные, зацепиться не за что взглядом. И волосы белобрысые торчат ежиком надо лбом. А впрочем… Какая разница, как он выглядит, Сережка? Внешность друзей ведь не обсуждают.

– Отдыхать, говоришь? – улыбнулась ему задумчиво. – Да, можно и отдыхать. Только от чего? Я и не устала. Наоборот, лучше бы в универ ходила. Не люблю я каникулы почему-то. Вечно не знаешь, куда себя деть.

– Да брось! Как это – не знаешь, куда себя деть? Вон, в городе всяких интересных вещей полно! Завтра, к примеру, у нас в политехе фестиваль будет. Рок-группы выступают наши, местные! Хочешь, пойдем? Ты же любишь рок?

– Что ж, пойдем. Слушай, Серый, скажи мне, а твои родители ездили без тебя в отпуск, когда ты еще пацаном был?

– Нет… Не помню. А чего ты вдруг спросила? Я правда не помню.

– Ну, если не помнишь, значит, не ездили без тебя. А мои ездили. Меня все время одну оставляли.

– Как это? Совсем одну? Да ну…

– Да нет же, ты не понял! Не в том смысле, что совсем одну, а…

Она вдруг запнулась и замолчала. И рассердилась на себя: ну что, что она пытается ему объяснить? Зачем? Разве может Сережка ее услышать? Разве поймет что-то? Как там говорят в таких случаях: сытый голодного не разумеет?

– Так что ты хотела сказать, я не понял? – осторожно переспросил Сережа, глядя на нее исподлобья.

– Да ничего я не хотела. Не обращай внимания. Проехали, – отмахнулась она неловко. – И вообще, поздно уже. Тебе домой надо. Родители волнуются, наверное.

– Да ничего они не волнуются! Что я, маленький? Давай лучше пройдемся немного!

– Да какое «пройдемся»? Ты что? Ты знаешь, который час? Скоро автобусы ходить не будут!

– Ну и что? На такси уеду. Какие проблемы-то?

– Да, у тебя проблем нет… А у меня есть. Ты же видел мою мать. Представляешь, что меня сейчас дома ждет?

– Так тем более давай прогуляемся! Чем позже домой вернешься, тем лучше. Мать уже к тому времени спать ляжет.

– Нет, не ляжет. И не потому, что сильно обо мне волнуется, а потому, что ей раздражение некуда выплеснуть.

– Ну зачем ты так… Мне кажется, ты преувеличиваешь. Она же твоя мама!

– Да понимал бы чего, «мама»… Ладно, не будем об этом. Не надо… Пойду я, Сереж. Не обижайся.

– Да я и не думал обижаться. Давай, пока. Так не забудь, завтра встречаемся! Фестиваль в двенадцать начнется, я к одиннадцати за тобой заеду.

– Нет, не надо. Я сама приеду. Где он проходить будет?

– В центре, на плотинке.

– Ну вот прямо туда и приеду к двенадцати. Там и встретимся. Пока, Сереж.

– Пока.

Она ушла, не оглядываясь. Почему-то не хотелось оглядываться и ловить этот его сочувствующий взгляд, будто говорящий: на меня, возьми, ешь с хлебом и с маслом. Почему-то досада внутри шевелилась: как так-то? Чужой человек к ней всей душой расположен, а родные, которые так же должны априори… Почему все перевернуто для нее, почему все неправильно? И если так, пусть тогда ничего не будет. Вообще не будет! И не надо на нее так смотреть, Сережа, не надо!

Открыла своим ключом дверь, вошла в прихожую. В квартире было тихо, и появилась слабая надежда – может, мама уже уснула?

Только подумала так и услышала ее голос из кухни:

– Ты надо мной издеваешься, что ли? Почему не позвонила и не предупредила, что поздно придешь? Мне больше переживать не о чем, что ли? Добить меня хочешь? У меня все нервы издерганы, а ты будто нарочно надо мной издеваешься, дрянь такая!

– Но я ж не думала, что ты меня потеряешь, – ответила тихо, почти равнодушно.

– А о чем ты думала?

Мать появилась в прихожей, смотрела на нее исподлобья. Неужели ответа ждет на свой вопрос? Неужели можно вот так, с ходу, ответить, о чем думала?

Пожала плечами, прошелестела тихо:

– Извини, мам… Я к себе пойду, ладно?

– Что, и поговорить со мной не хочешь? Мимо пройдешь, и все? Взглянуть не удосужишься? Вот ответь, я тебе мать или кто?

И опять вопрос прозвучал риторически глупо: «Мать или кто?» Неужели она сама этого не слышит? Ведь понятно, что не нужны ей ни разговоры, ни взгляды. Просто накопившуюся за день злость выплеснуть надо.

Вздохнула, пошла по коридорчику в свою комнату. Мать последовала за ней, встала в дверях, проговорила раздраженно:

– Опять бардак у себя развела! Что, вот это нельзя было в шкаф убрать, да?

Схватив со спинки стула ее футболку, сунула ей под нос, потом смяла, бросила комком на тахту. Оглядела ее критически, хмыкнула презрительно:

– И вообще, в чем ты ходишь, скажи? Ты хоть в зеркало иногда на себя смотришь? Что это на тебе за серый мешок? Откуда он у тебя взялся?

– Это же худи, мам… Сейчас все так ходят.

– Да прям! Ты на какой помойке эту тряпку подобрала?

– Я не подобрала. Я в магазине купила. Давно еще. Ты просто раньше не замечала. Я все время это ношу.

– Ну, поговори мне еще, поговори! Значит, я тебе деньги на одежду даю, а ты всякую хрень себе покупаешь? Мне назло, что ли? Назло за собой не следишь? Пусть все смотрят и думают: «Ах, бедная девочка, куда ее мать смотрит?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.