Рафаэль Балгин
Ненормально нормальный

Ненормально нормальный

Содержание

Вводный манифест

Стресс яслей

Морды в зеленке

Моя мама – Фани Каплан

Фурманова 225

Корабль

Орнамент

Все зависит от воспитания и воспитателя

Mauvais ton и бутсы

Наш Оруэлл, ведомственный размах и огороды

Paranoid forever!

Слово пацана

Бэнц

Вигвам, как повод для анализа

Со слов очевидца

Войткевичу по факту просмотра груз 200

The Christianity Today, погремушки и пророчество

Intro to my gonzo-journalism или принимать по указанию командира

Чистилище, мост и последняя ночь

Открытие парашютного сезона

Едва жив

Сущности Алтын-Орды

Иван-царевич

СИ-1

Воробьи жирнее

Здание-бастард

Щещенаццать лет

О шкурах таксиста и пассажира

ВВОДНЫЙ МАНИФЕСТ

Прежде чем вы откроете эту книгу, стоит честно предупредить: перед вами не сборник рассказов, не автобиография, не архив наблюдений и уж точно не «литературный проект». Это – акт фиксации того, чем обычно стараются не «наследить». И если вам покажется, что автор слишком откровенен, слишком резок или слишком уверен в своих выводах – значит, вы на правильной странице.

Мы живём в эпоху, где нормальность стала муляжом, которым машут как удостоверением. Тут каждый второй строит из себя эталон стабильности, а каждый третий учит остальных, как правильно жить, вращая пустой компас. Но под всей этой вымученной правильностью лежит то, что действительно движет людьми – нелепое, травматичное, смешное, необработанное.

Мир, в котором мы живём, – это царство утаённых деталей. И мне нравится принципиально не утаивать их. Не потому, что люблю скандал и эпатаж. Не потому, что хочу кого-то разоблачить. А из-за того, что в честности есть единственный доступный нам способ сопротивления. Если я не скажу, то скажет кто-то другой, но хуже, фальшивее, декоративнее. Если я не зафиксирую – это исчезнет, и никто не сможет доказать, что оно было в этой симуляции.

Если я не зароюсь в память руками, – останется только официальная версия, а официальные версии всегда врут по инерции. Поэтому – да, эта книга начинается с манифеста. Потому что эти тексты не ради искусства. Я записываю их, чтобы наследить своим включенным наблюдением, которое, вероятно никто не хочет слышать/читать, но все – чувствуют позвоночниками. Ради тех, кто вырос между провалами эпох, оброс шрамами и семейной педагогикой, живёт в городе, где архитектура воспитывает сильнее, чем школы, и несёт в себе ту самую тихую ярость, которую приличное общество предпочитает прятать под салфетку и сукно.

«Ненормально нормальный» – это первый том серии. И я подчёркиваю: Ненормально нормальный. Потому что здесь всё устроено именно так: травма соседствует с юмором, жесткость – с нежностью, а абсурд – с попытками выживания. В этом городе и в этой стране всё всегда происходит «как обычно», хотя никто уже не может объяснить, что такое «обычно». Перед вами – карты местности, которую я исследовал всю жизнь и призмы алматинской марки: дворовые мифологии, семейные динамики, глубинные течения ментальности, воспоминания, которые давят сильнее реальности, и последствия, которые стонут от нагрузки, в стремлениях не сломаться.

Мне говорят: «Ты пишешь слишком резко». Но я просто пишу без косметики. Я не обязан сглаживать углы, если жизнь сама по себе – конструкция, где всё держится на торчащих шурупах и «сварке» проволокой. И да, за этой книгой последует том «Kazakhsta Paradise». Название может звучать как рекламный слоган туроператора. Если в первой книге я вскрываю механизмы подоплек, то во втором вы увидите что из них выросло. Это будет Казахский рай. Это – не языковая шалость, перекликающаяся с gangsta. Речь не криминальных средах или романтике подполья. Игра слов «Kazakhsta» –не про бандитов, а про созданный из осколков реальности мир – «живи, как сможешь», «добывай, чем придется» или «надежда – валюта которую никто не принимает».

СТРЕСС ЯСЛЕЙ

Есть два мира – пропагандистский и реальный. Реальный делится на наше пребывание в семье и среду вокруг нас, которая едва ли может быть названа благоприятной. Пропаганда же в свою очередь это – чьим-то интересам угодное и навязываемое мнение о форматах, характеристиках и качествах внешней среды вокруг нас. Она редко гармонирует (или гармоняет) с персональным видением действительности. А, по факту, руководствуясь социализацией, разрушает и отвлекает личность первичной семейной среды и уводит в лабиринты «And now we are fighting again, and the heart is trembling within…»

Случается, что вижу в сети постановочные фото из середины прошлого века о счастье пребывания в яслях и детских садах. О благополучии совейской эпохи и о природном профессионализме добрейшего из добрейших – персонала. Акцент в картинках пропагандистского уровня делался на здоровье и том, что в детских яслях той эпохи невозможно было заболеть и все росли жизнерадостными и здоровыми крепышами в тотальном закаливании и заботе.

Но, ведь я сам помню, ни хрена никто там здоровыми не был! Помню с яслей! И условия были при такой картинке удручающие. Чалился там я с 10 до 18 месяцев. Врезалось в память то, что я в ограде группового манежа с клеёнкой на его дне сторонюсь обоссавшихся и обосравшихся детей, прижимаясь к одному из углов яслей. Нянечкам было в течение дня безразлично такое состояние детей. Мне было холодно потому что они все время проветривали, даже тоскливой зимой раскрывая окна. Полагаю, чтобы родители, приходящие за детьми не задавали вопросов о тотальной вони. Уборка и протирание клеенки яслей проводилось только перед приходом родителей за детьми.

Это действительно был стресс, врезающийся в память: когда ты из семьи попадаешь в разноликое и, мягко говоря, неопрятное общество с неизвестными грубыми или в лучшем случае безразличными взрослыми, а также в группу сверстников, еще в состоянии овощей – с пустыми не осознанными гримасами на лицах. Со всей их беспомощностью и с потоками желто-зеленых соплей, слюны и в океане прочих продуктов жизнедеятельности.

Необходимо обратить внимание на верный признак постановочных снимков – игрушки и погремушки! Их на холодной голой, мокрой, и по больничному зеленой с разводами клеенке никогда не было. Много позже – лишь в детском саду игрушки выдавались детям для групповых фотоснимков. А, тогда в яслях врезалась в память тусклая лампочка без плафона висящая где-то поодаль в комнате, между групповыми манежами. Такой свет я наблюдал в 42 года в Алматинском городсеом СИЗО, когда упал туда на время следствия. Параллель тоскливая и стрессовая, запоминающаяся навсегда со столь младого возраста.

МОРДЫ В ЗЕЛЕНКЕ

Нам было года по три. И, чалились мы в сопредельных детских садах, которые были разделены лишь забором из сетки-рабицы. Мы и они. Мы видели их, они видели нас. И у нас, и у них пространство перед забором было засыпано крупным гравием. Это – такие камни почти одинакового размера в 4-5см. И нашим общим естественным развлечением было бросать их друг в друга. Мы были удачливы, и каждый день выигрывали и выбивали их из строя. У нас была тактика, у них неосмысленные взгляды. У нас азарт, у них обида. У нас каждый день розовые щеки, у них морды в зеленке или лбы в лейкопластырем.

МОЯ МАМА – ФАНИ КАПЛАН

Когда мне было очень мало лет – где-то в 1976 году. Мама меня каждое утро в одно и то же время по секундам водила в детский сад на Хаджи Мукана в Алматы. Мы просыпались с первыми звуками совейского гимна и к 7.40 должны были быть в детском саду. Мама работала верстальщицей горячим набором в Издательстве ЦК КП Казахстана и опаздывать с пропускной системой ей никак нельзя было ни на секунду.

Жили мы в каркасно-камышитовой двухэтажке-хрущевке в локации напротив будущего Рамстора, когда ни им, ни Самалами еще не пахло даже намеками. И путь наш проходил каждое утро через пересечение улиц Фурманова-Аль-Фараби. Тогда проспект Аль-Фараби лишь упирался в Фурманова и на том Т-образном перекрестке была железная конструкция по типу урбанистических крыльев советского кроя. На одном крыле – «до Медео 16км», на другом «до Аэропорта 28км». В 7.30 мы с мамой ежедневно переходили этот перекресток секунда в секунду. В это же время всегда проезжал кортеж Кунаева. Нас несколько раз фотографировали в разные дни кто-то из машин сопровождения, на что я обращал внимание мамы. А потом почему-то мою маму сняли с очереди на квартиру. А в комуналку, где мы жили стал наведываться участковый в компании с постовыми. Мама тогда думала, что это по поводу моего отца. К тому времени он, как пять лет освободился после четырех лет отсидки за сопротивление властям. И вроде бы это было как-то естественно. Но почему-то вопросы были адресованы в основном маме.

В начале 90х мама верстала для какой-то центральной газеты мемуары или интервью отстраненного тогда уже политика Кунаева, где ему задавали вопрос: «На вашу жизнь когда-либо кто-либо покушался?». На это он ответил: «Была некая «Фани Каплан с ребенком», но в последующем моя служба охраны разобралась и было установлено, что это рядовая семья, каких много было тогда в СССР». После той службы охраны, которая «разобралась», наша семья продолжила еще пять лет жить в коммуналке. Каждый год следовала пролонгация очереди на жилье. И то, что моя мама заслужила, мы получили лишь в 1981 году немногим лучше черновой отделки.

В 1983 году, когда Константин Черненко был во власти, моей маме довелось что-то верстать согласно идеологической повестке того времени, где упоминался он неоднократно. По тексту несколько раз маме приходилось переносить – «К.У.Чер-ненко». И вот за этого «кучера» моей родительнице тоже перепало выговорами и порицаниями на нескольких собраниях с отстранениями от тогдашних ништяков по профсоюзной линии и всяких очередей на товары повышенного спроса.

В марте 1985 года я с воспалением легких лежал в детской больнице на Университетской улице, проведывать меня с передачкой пришел папа. Тогда он мне тихо на ухо сказал: «Черненко помер. Ты никому не говори! Мама верстает сегодня это сообщение на завтра. Завтра и объявят». А я, довольный обретением зеленых апельсинов, которые поставлялись из Грузии даже и не вспомнил об этом факте в тот день. И лишь на следующий при официальном объявлении и заводских гудках на весь город мне пришла мысль: «Я же никому ничего не сказал! Я молодец!».

ФУРМАНОВА 225

У нас во дворе на Фурманова 225 в конце 70х начале 80х был сарай барачного типа, разделенный на отсеки, выделенные для нужд каждой квартиры и коммуналки. В каждом отсеке был подпол и антресоли под шиферной настланной крышей.

Дед моего дружка Андрея – дядя Миша, потачал и чинил обувь в таком отсеке. Но приложиться к бутылке всегда был не прочь. Одна бабка из соседнего дома как-то заказала ему сшить тапочки. Он их сшил подшофе. Добротные зеленые тапочки ручной работы, только на одну ногу. Ох и верещала потом эта бабка на все наши дворы понося «алкашом» дядю Мишу.

КОРАБЛЬ

Когда-то давно, в детстве, мы отцом любили в самую жару, выкладывать одеялом пол балкона и ночевать на открытом воздухе. Атмосфера была тогда чистой и без выхлопов. Т.к. мало, кто себе мог позволить автомобиль. А звезды были яркими и близкими. На пятом этаже нашей квартиры на Маркова было весьма комфортно наслаждаться теплом бетона, который дом отдавал до самого утра.

Тогда еще не было углового дома и был виден этот восхитительный закат. Но, угол был вовсе иной, чем сейчас изображают фотографы, работающие по алматинским закатам. Да и, солнце было процентов на пятнадцать крупнее. А, когда на 180° вокруг висели полоской над гортзонтом облака, оставляя небольшой просвет между собой и поверхностью степи, получалась интересная картина.

В финале солнечного дня видна была нижняя половина «сырной головки» солнца. И светило наше, из-за такого ракурса становилось кораблем, из которого ровно по середине торчали две трубы ТЭЦ-2. Сейчас этого зрелища нет из-за углового дома, в котором в последние советские годы было трансагенство, а в буйные 90е – офис «Азия Дауысы».

ОРНАМЕНТ

Очень много лет назад, в начальной школе довелось мне сидеть за одной партой с одним «художнегом» от слова – «худо». У него единственного в классе были перьевые ручки с незапамятных времен пипеточной системы. Возможно, они были трофейными, судя по их ветхости. Потому что всегда текли. Но, это, по его мнению, отнюдь не было недостатком. Руки одноклассника были все время в чернильных пятнах. И он всегда рисовал баб с раздвинутыми ногами и большими сиськами. Именно таких, каких их части представляют городские декораторы и каких рисовали в ранних 80х стихийные художники в сортирах около бараков, на заборах или в злачных местах неподалеку от школ. Бабы постоянно раздвигали ноги и манили предрасположением своих лобковых ёршиков.

Когда акимом Алматы был Байбек и все его материли за скульптуру белки, мне приходится кататься нет-нет по предновогодней улице Тимирязева. И, в связи с этим декором развешенным под его руководством ассоциации у меня возникали из глубокого школьного детства по поводу недорисованных баб на орнаментальных иллюминациях. С этими бабами рядом обязательно должны были быть и жирные синие или сиреневые кляксы.

ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ ВОСПИТАНИЯ И ВОСПИТАТЕЛЯ

У нас была физичка в школе. Сама из детдома периода войны, хотя ко времени школьного сюжета она была женой действующего директора АЗТМ (Алматинский Завод Тяжелого машиностроения). И важная от этого. Очень резкая и грубая до хамства с детьми и их родителями. Позволяла себе бить детей линейкой. Конечно, не насмерть забивала. Это выглядело, как замах на рубль, а удар на копейку. Но сам факт такого поведения создавал ей гадкий и пугающий имидж. Да и не о ней здесь пойдет речь. А о ее то ли племяннике, то ли в какой-то другой степени родственнике, которого она пригласила не урок, чтобы он провел классный час (была такая дисциплина-отдушина).

Сам этот родственник скорее всего армейским чекистом был и служил тогда в Монголии. А приехал в Алма-Ату в отпуск. И вот, физичка привела его, чтобы он рассказал о чудесах и житье-бытье монголов. Ее интерес понятен был – что-то из второй степени моей системы ксенофобного недуга: «слушайте его и услышите какой уродливо смешной чучмекский монгольский народ…».

Мы – дети, в принципе, уже готовы были смеяться над «монгольским умыванием» с застывающим бараньим жиром с какими-то травяными добавками, финальным вечернего скатывания сего «крема» с кожи вместе с грязью и отмершим эпителием. Но, надо отдать должное чекисту, что он, несмотря на ряд иронично изложенных культурных отличий, которые вызывали удивление, обратил наше внимание на то, что это единственно возможный способ поддержания должной гигиены в условиях монгольской буранной зимы.

Там использовать воду для умывания в холодной юрте – смерти подобно. Очень холодно, вода на вес золота, а также необходимы дополнительные ресурсы для ее разогрева. И рассказывал он это детально с пониманием вопроса, зная и, показывая тем самым нам, то, что не все смешное и чуждое таким является.

MAUVAIS TON И БУТСЫ

Однажды где-то во второй четверти 80х, в 92й школе, где я тогда учился, случилась ситуация с одной девочкой-турчанкой. На волне популярности спортивной обуви ADIDAS в ранние 80е, и длившимся вслед за этим шлейфом до середины того десятилетия, она пришла в школу в новеньких футбольных бутсах. В коричневом типичном школьном платье с черным фартуком-передником и в бутсах!

Это было навеяно тотальным стремлением всех заполучить вожделенную обувь – тот самый ленинградский Адидас. Те, появившиеся тогда бутсы, если не обращать внимание на шипы на подошве, да и саму не гнущуюся пластиковую подошву с впаянным металическим супинатором, выглядели, конечно, внушительно и имели все атрибуты марки – эмблему и полоски. Но это было – mauvais ton ходить в них в школе по деревянному полу даже в том 1984 году. К тому же, несколько классов той школы были закреплены за СКА-12 – алматинский филиал общесоюзного спортивного клуба армии, где активно культивировалась футболофилия.

Представьте себе ту бедную девочку, которая, полагала, что это модно и фантастически передовой посыл/веяние/тренд. Очевидно было, что она убедила своих пожилых родителей, посвятивших всю свою жизнь нелегкому коллективному труду в яблоневых садах совхоза Горный Гигант, в том, что бутсы с адидасовскими лепестками на пятке и лампасами с зигзаговыми краями по бокам – именно то, что поднимет ее статусное реноме на качественно новый уровень не только в ее классе, но и во всей школе!

Вероятно, по ее мнению, в ситуации тотального дефицита надеть на ноги бутсы было то же самое, что носить ленинградский Адидас из голубой кожи! В первое же утро, пройдя на сквозь строй слоняющихся школьников у пионерской комнаты, в сторону кабинета истории и, получив свою порцию насмешливых взглядов от футболистов на пару-тройку классов старше, она столкнулась с культурным шоком.

Представьте себе потрясение какой-нибудь юной доморощенной Алисы Селезневой из гипотетичнского тагильского дома пионеров, дочку какого-нибудь народного депутата сталевара, которая впервые поняла, что пионерский галстук и пионерский значок совсем не то, что нужно дарить какой-нибудь звезде чарлидинга – Sheila Smith при первой поездке по обмену в Бостон. Да к тому же, ее кудряшки, по которым сходят с ума все мальчики тагильской школы совсем не то, чем можно конкурировать на танцполе с Sheila.

А с той турецкой девочкой случилось намного хуже. Она, чувствуя насмешливые взгляды первые пару уроков, не могла понять, что происходит. Сверстники открыто насмехались, но, не говоря и не тыкая пальцами, как это бывало с другими «сюрпризами», т.к. над девочкой всегда плыла ремарка, что за ней стоят ее старшие смелые турецкие братья. Даже возмещая насмешникам по хребту портфелем, девочка все больше и больше становилась центральным событием и объектом буллинга за ее спиной. Выдавленные шариковой ручкой из бумаги рожки и затем приложенные на голову той девочке, кем-то, из числа заточившихся на нее за портфели анонимных балбесов, довершили картину. С ними она ходила всю первую десятиминутную перемену. Она не бегала и рожки вполне себе держались на голове, запутавшись своим основание в волнистых волосах, вылезавших из невидимок и резинки.

До тех пор пока кто-то не объяснил ее старшим братьям суть моветона, она ходила в этой среде буллинга, утопая в своей беспомощности еще и следующую перемену, выстукивая шипами бутс и не понимая, что происходит и почему весь мир отвернулся от нее.

Нарисовавшиеся не в свою смену братья, пытались перекинуться с ней, не устраивая шоу. Но, девочка была закаленная и, вероятно, – любимицей в семье, с большими карими глазами и пышной копной, упитанная, вероятно, вскормленная не на покупных сливках. Сломить ее намерение щеголять в бутсах не удалось, но их участие еще более усугубило ее протест ко всей окружающей действительности.

И, по всей вероятности, ее отправили домой уже участливые учителя, молчаливо вникнув в ситуацию. Фриков советское низовое общество, гнездом которого была школа, не любило больше, чем их не любили пропагандисты советского образа жизни и тюремная среда. Даже если фриками становились по незнанию, гнобили их безжалостно по любому мало-мальски представляющемуся поводу. Тон, тренды и fashion складывались и распространялись стихийно, но под невидимой рукой контекста. Среда была вязкой массой и любой фрик по природе или недоразумению тонул в ней безвозвратно, обрастая полипами сУда и разборками в кровавые сопли, если находились протестующие из числа мальчишеской среды.

На следующий день все ждали ее, чтобы посмотреть, в чем она пришла в очередной раз. Но, пришла она в другой уже заурядной школьной обуви и фрика не стало. Тогда порой можно было встретить переделки тех бутс в кросовки. Но, даже по тем убогим временам это смотрелось тоскливо и печально. Обнять и плакать.

Иллюстрация: современные trail shoes (не бутсы) из одного обувного магазина в Алматы. Сейчас это один из трендов. В прежние годы такой изыск сразу был бы не понят.

НАШ ОРУЭЛЛ, ВЕДОМСТВЕННЫЙ РАЗМАХ И ОГОРОДЫ

Пневмопочта была в издательстве ЦК КП Казахстана. Интересно было на протяжении 70х -80х наблюдать, как из цеха верстки отпечатанные оттиски с гранок отправлялись к корректорам в здание редакций. «1984й» Джорджа Оуэлла отдыхал в сторонке.

Запах типографской краски, страшные гильотины, выпускающие редактора с карандашами за ухом, телефоны выделенной спецсвязи без телефонных дисков, патронные ящики под верстальными станками с ошибочными свинцовыми строками, в которых я, будучи ребенком, выискивал интересные варианты шрифтов и клише, специальная моющая паста, вытирание рук после мытья газетной бумагой, столовая и талоны на питание, навесной мост-переход между газетным цехом офсетной печати и наборным и многое другое – все это было Оруэллом моего детства.

В типографии был установлен ГДРовский двухэтажный станок, который способен был обеспечивать печатной продукцией информационного и пропагандистского характера на случай войны и оккупации врагом западных областей СССР – территорию от Уральского хребта до Дальнего Востока. Евразия победила бы Океанию, даже несмотря на постоянные землетрясения, которые учинялись бы Истазией посредствам тектонической трансляции волн от ядерных взрывов на полигоне Лоб-Нор в сторону Алматы.

Мама моя работала в этом издательстве, папа там тоже какое-то время проработал. Работали тетя, дядя и прочие двоюродные родственники. У меня там детство прошло среди верстальных станков и ленотипов, этажей и лабиринтов, когда мне доводилось после школы ждать маму, чтобы потом вместе пойти куда-нибудь. Я помню, как пользоваться пневмопочтой. И, да, было молоко. Его давали за вредность. Два талона на молоко можно было поменять на пакет сливок. А еще помимо бобины газетной бумаги в полторы тонны и отрываемого от нее куска для вытирания рук в туалете там висело вафельное полотенце на валах с закольцованным полотном на 6-7 метров.

В наборном цехе стоял запах типографской краски и свинца. На этаж ниже – в цинкографии запах пугал своей нейтральностью. Там вообще было опасно находиться из-за наличия испарений от кислот. Самый душевный запах стоял в подъезде типографии с центрального входа от Зеленого Базара. Там пахло дорогим деревом от перил и зеленым дорогучим сукном, обрамляющим витрины с грамотами и призами, которые завоевало ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК КП КАЗАХСТАНА на республиканских и союзных социалистических и спортивных соревнованиях. Прикольно было также и в ДК «ПОЛИГРАФИСТ», где пахло театром и эстрадой. Там проводили елки для детей, грели подарками на Новый Год, а позже крутили дискотеки.

Входящее в комплекс здание редакций было монументальным и светлым, передовым и вместительным. Запах в нем был ведомственный, а воздух в отличие от маслянного типографского был сухим и местами накуренным. Но, стоило «партизанскими тропами» нырнуть в лестничный переход к типографии и все становилось родным и знакомым: ответсеки, наборщики, линотиписты, гильотинщики, наладчики, мастера, профработники, редактора, дежреды, курьеры, станки, линотипы и резаки, краска, бумага и фотонабор.

Отдельным мирком был навесной переход между типографией и газетным цехом. Там росли тропические растения и сразу за ним располагалась столовая, в которой можно было пожрать от пуза на талоны или за смешные деньги, даже для коммунистического прошлого. Во всем этом лабиринте зданий и функционала их обитателей была мощь! Такой степени организации я сейчас не вижу ни в одной организации в Алматы. И цели сейчас приземленные и ничтожные. Нет ведомственного размаха.

В этой, одной из крупнейших на тот момент организации профсоюз не зря ел свой хлеб. Люди без материально-финансового достатка и состоятельности, да и вообще любой работник, могли по профсоюзной линии получить в сезонное пользование огород в 30 км от города. При этом, осуществлялось транспортное обеспечение на весенний период посадок и осенний сбор урожая. Все собирались у типографии с лопатами и граблями. Подъезжали несколько бортовых ЗиЛов со скамейками. И все благополучно добирались до Жаналыка. Там по грунтовкам людей довозили до поля между оросительными каналами и речкой.

На участках в основном высаживались: картофель, помидоры, свекла, морковь, лук, капуста. Позже пошли баклажаны. Местная поселковая администрация выставляла сторожа и предоставляла мираба для регуляции полива. В течение лета работники издательства из города должны были выезжать самостоятельно с Саяхата до Жаналыка. Надо было идти через поселок, а потом по пыльным степным дорогам полтора-два километра до поля. Просить мираба, чтобы отвел воду на конкретный участок. А, осенью издательство довозило урожай до места жительства. И все хранили его в подполах и подвалах. Хватало до следующего лета.

PARANOID FOREVER!

Почему Параноид? Да потому, что Блэк Саббат (смотрите песню Параноид в Wikipedia) и Оззи Осборн! Начало 70х! Тогда уже не так активно можно было нарваться на бесплатную «подстрижку» от дружинников. До этой эпохи, в конце 60х, моего двоюродного брата поймали бравые дружинники с ментами в парке «28 гвардейцев-панфиловцев» и под составление протокола подстригли его тупыми ножницами лесенкой. Тогда такие акции были регулярными.

А в 70х сия практика перешла в спорадический режим, а затем пошла и на убыль вовсе. Кстати, дружинники это были такие совейские скинхеды – красные молодчики, светло-рубашечники с закатанными рукавами. Но это было давно. Еще до моего рождения. В 1973м я родился. И в этом же году появился «Paranoid». Не тот, что у Black Sabbath, а алматинский. В том году построили первый дом – базис района – пятиэтажную панельку №32 (хотя т.н. «офицерские» на районе уже стояли). И туда въехали люди. Как следствие, появилась, казалось бы, ничем не отличающаяся от совейского прогрессивного уклада локация.

Кто-то с новопостроенного по типу Черемушек района служил в Германии (71-72й) и к новоселью дембельнулся и привез оттуда винил. И понеслась. Это стало триггером-вирусом и очень стойким для появившегося локального сообщества. Если бы раньше все с данной локации могли бы при соответствующем внимании партийной номенклатуры стать светло-рубашечниками дружинниками, то, по-моему, Paranoid – песня на диске, изменила атмосферу своим звучанием.

По воспоминаниям лиц, которые уже покинули нас, в первую же неделю Женя-бугай на учредительной попойке молодежи достал где-то баллончик с черной краской и написал на западном торце под окнами Саньки-инвалида, нахала и Коли (братья) – Paranoid. Районовские меломаны, имеющие возможность доставать бобины тиражировали диск и заслушивались другими новыми веяниями британской и американской рок-музыки.

По рассказам очевидцев детишки, мОлодежь и пОдростки не были красными, а становились на этом районе созданиями с химерическим разумом – не в пользу созидания социалистических идеалов. Paranoid, будучи абракадаброй по типу той, которая звучала в фантастическом рассказе «Белая трость калибра 7,62» Онджея Неффа, заметно обращал на себя внимание. Трехмерная действительность пятиэтажек вкупе со смысловым вирусом стали контекстуальным признаком смысловой среды. Это позволяло тиражировать некое расширение пространства смыслов. Люди, переезжающие позже на район, и я тому пример (переезд случился в 1981 году), вливались в среду над-смыслов того Paranoid. Не все было гладко, но смыслового пространства для маневров было значительно больше, чем в двумерном Алма-Ата.

Оззи был магом! Да и, стоит признать по прошествии нескольких десятков лет, те, кто его записывал и «создавал» далеко не просто были исполнителями своих рутинных обязанностей. По всей вероятности, маги и синоптики держали волну в нужном контексте, не упуская возможности вложить в «продукт» то, что направленно на расшатывание устоев непоколебимого антагониста – СССР.

К 1973 году песня Параноид существовала уже третий год. Эта годовщина отразилась на мраморной крошке панельного дома. Потом такая же надпись была нанесена на восточный торец того же 32го дома. Потом создатели-планировщики этой «Вселенной-26» построили 47-й дом. Затем №32А. За ним №47А (мой). Далее №32Б. Потом кооперативный. И в завершение запечатали «Paranoid-city» угловым домом с так трансагентством, ставшим позднее Азия Дауысы. Сейчас там на первом этаже с фронтальной стороны студенческая столовка с претензиями на оригинальность.

Все мы учились в 21-й. Вытащить на поверхность воспоминания очевидцев для местных особого труда не составляет. По воспоминаниям стариков (в смысле старших поколений), в первые год-полтора умы и сердца были полны безбашенного настроения – собрать ватагу и пойти нашуметь с гопстопом в Горном или на Кирпаках. Но потом приходилось сваливать на Веснари, чтобы отвести ответные толпы от района, чтобы всех во дворе не потоптали. Поначалу все сваливали на район и рассасывались по квартирам. Горновские прибегали, не видя на ком оторваться, ломали костыли Саньке-инвалиду. Так происходило несколько раз. Пока эта информация не дошла до одного из авторитетов-смотрящих приставленного к тому совхозному молодежно-подростковому комьюнити. Он привел толпу на Параноид и построил горновских перед Санькой и попросил того показать, кто ломал костыли. Беспредельщики были наказаны публично и по-серьезному.

С Коктемом общий язык нашелся довольно-таки быстро. Хотя и потом залетным параноидоским «варягам», купающимся на Галерее или на нижних каскадах и, умудряющихся войти в конфликт с местной коктемовской ровней, а также вытянуть их раз-на-раз приходилось после победы сваливать. Разумеется, за победой следовал созыв потерпевшими своих старших братьев. Большинство параноидовских того периода занимались различными видами спорта, и физическая подготовка компенсировала малочисленность. Во дворе заливалась коробка, а летом каждый вечер футбол во дворе старой 21-й школы. Частенько делались вылазки покупаться на котлован Весновки и дальше в сады, где часто приходилось показывать свою прыть, убегая от жестоких объездчиков с камчей.

С Коктемом Параноид ходил на Кизы (район внешне почти такой же, как Камден Таун или Кентиш Таун в Лондоне), что было весьма безрассудно. Потому что Кизы оказались гораздо страшнее, массивнее и организованнее чем Горный. С Коктемом эмоциональная совместимость еще была и из-за сходного форматирования – у нас и у них были панельные дома, у нас и у них общие сферы и общие школы. Хотя, даже один какой-нибудь из триады Коктемов был вдвое-трое больше Параноида и по численности, и по масштабам территории и возводимых на ней домов. Собирательно мы их называли просто – Коктем, без идентификации по номерам.

Название для района Параноид закрепилось еще и потому, что представителями нашей локации совершались сумасшедшие поступки и вылазки, которые вызывали реакцию – представители других районов крутили либо пальцем либо всей ладонью у виска. Район всегда славился своими рукодельцами, которые изготавливали огнестрельное оружие и взрывчатку, а потом ее испытывали на пустырях за Весновкой в зарослях еще возводимого комплекса КазГУ. Не в сравнение с тем же Коктемом, параноидовские всегда оставались живыми после своих проделок и экспериментов. А вот в Коктеме по резонансным случаям были реальные массовые жертвы от кислородного противогаза.

Школа №21 была восьмилеткой потом ее выпускники доучивались до 1987 года в 23-й, в 92-й, в 51-й. Это обеспечивало хороший контакт с различными близлежащими районами. Многие с центров, через Параноид, получали контакты с ямами Кирпака и даже Горного, не говоря уже о том, что на район со всего города приезжали пацаны «проварить повидло» или купить его на Кирпаке или в других прилегающих районах.

Прошло много лет. Уже нет никакого «цемента» кроме воспоминаний и шлагбаумов для въезда на район. Ушел в мир иной Оззи Осборн – покоя ему кумир во всех мирах. Разные вехи людских судеб привязаны к этой локации. Здесь обитали и уживались разные аватары. Однако, оригинальность названия и особая алматинская ментальная аутентичность обитателей закрепили за районом и его публикой если не статус deep state, то – контекст живого среза настоящей автономной жизни обособленного коммьюнити и поколений. Даже 21я школа считалась параноидовской, не смотря на то, что в ней училось много с Веснарей, Коктема, Бухенвальда и Кирпаков.

Спасибо Оззи Осборну за право говорить, – «Я с Paranoid». Это мой порт приписки.

СЛОВО ПАЦАНА

и неслучайные случайности в долгой гибридной войне

Любому алматинскому автохтону известно, что реплику «Даю слово пацана!», посредствам которой дается клятва, всегда можно было скороговоркой переиначить, как «Даю сНова пацана!», что трикстерски освобождало от обязательств. А заявление «Отвечаю!» все также можно было так же заменить на «отМечаю!». Это были – небольшие алматинские штрихи, но, в них скрывались глубокие мотивы контрапунктов к т.н. пацанской субкультурной романтике, коды которой, как оказалось, тленны и отнюдь не универсальны, хотя и ностальгически волнуют.

В связи с появлением российского сериала «Слово пацана» о подростковых группировках Казани конца 1980-х, Русская служба BBC, отметила, что это конъюнктурное детище российского режиссера Жоры Крыжовникова по одноименной книге Роберта Гареева на момент выхода било все рекорды популярности и подталкивало подростков России копировать манеру речи и стиль героев сериала. В пику этому инфоповоду региональные российские власти, на плечи которых со всеми вытекающими последствиями выпал этот «продукт», стали призывать запретить его демонстрацию за «романтизацию бандитизма». Все ли так очевидно и насколько проявляются степени гротеска ситуации, абстрагируясь от продюсирования, можно проследить лишь, анализируя схожие социальные аспекты и обстоятельства появления подобных «концептов» на примере Казахстана в ретроспективе и через призмы над-контекстных обстоятельств.

Афганская война и принятый гамбит в Алма-Ате

Не углубляясь в вековые причины противостояния «Great Game» (Большая Игра, см. Питер Хопкирк, «Great Game»), а также наплывы и откаты двух великих держав с переменным успехом на Афганистан и вытекание из него, можно сказать, что война СССР в этой горной стране к концу 1986 года была уже проиграна. Кроме этого, инициированный Советским Союзом конфликт, потенциально мог превратиться в ответный блиц-крик потенциальных противников, с учетом операций в глубоком тылу. Такой статус, в отличие от приграничных Таджикистана, Узбекистана, Туркменистана и в некоторой степени Кыргызстана, в регионе имел лишь Казахстан, и, в частности, город-миллионник – Алма-Ата.

Мы жили в тылу, и лишь солдаты и офицеры в местных госпиталях и санаториях понимали реальные обстоятельства происходящего где-то там далеко за горизонтом с бесчисленными перевалами. В подавляющем своем большинстве воины интернационалисты не были алматинцами, а контакт с местными жителями по понятным причинам был ограничен из-за ограниченного выхода пациентов из госпиталей и высоких заборов. Поэтому, мы не понимали, что происходит там, и как это связано с рядом событий тут.

13 ноября 1986 года на заседании Политбюро ЦК КПСС Михаил Горбачев заявил: «К настоящему времени мы уже шесть лет воюем в Афганистане. Если мы не изменим подходы, мы будем воевать там еще 20 или 30 лет. Мы должны в кратчайшие сроки положить этому конец». Из широкой общественности мало кто тогда представлял и понимал грядущие последствия наметившихся подвижек.

Советской партийной верхушкой и советским генералитетом, в расчёте на афганских товарищей, планировалось и ожидалось, что такой выход из кризисного положения поспособствует сокращению военных и параллельных расходов, связанных с этой колеей, в которой увязла неповоротливая советская машина. На это давили условия неблагоприятной для СССР глобальной экономической ситуации и возрастающего внутреннего дефицита ТНП. На момент принятия решения это было очевидным фиаско. И, такое поражение создало не только советский аналог «вьетнамского синдрома», со всем перечнем сопутствующих обстоятельств, но и грозило дестабилизацией в «подбрюшье», каким для Советского Союза в то время были в целом Средняя Азия и Казахстан в частности.

Теоретически, как и при любом другом отступлении, существовала опасность проникновения диверсионных групп, подготовленных вероятными противниками в этот обширный регион на плечах или под видом выводимого советского интернационального контингента. Даже после многих лет такую катастрофу никто не озвучивает, т.к. это может породить шлейф последовательных выводов о текущем положении. Однако тогда опыт диверсионной борьбы со спецподразделениями Вермахта и СС периода в WWII красноречиво доказывал высокую вероятность такой опасности в Средней Азии.

Если расспросить таджиков о том периоде, то станет ясно, что «фестиваль» был в настрое у многих из числа аборигенов там. Оружия было много, да и, граница становилась все больше решетом. На этом фоне студенческие выступления в середине декабря 1986 года в Алматы были восприняты с полной серьезностью, о чем свидетельствовало привлечение армейских подразделений, а также спецуры внутренних войск из других регионов СССР на подавление волнений. Традиционно и по сей день то жесткое подавление мотивируется едва начавшейся перестройкой и сильными прежними устоями. Однако более широкий взгляд говорит о другом контексте.

С 16 декабря 1986 года по периметру площади имени Брежнева в Алма-Ата (нынешняя Площадь Республики в Алматы) в те дни стояла военная техника общевойскового назначения. С тех дней и, в течение последующих пары-трех месяцев, у телевизионного аппаратного комплекса КазТелеРадио располагались машины радиоперехвата, а также кунги с генераторами автономного электро-обеспечения со всем обслуживающим персоналом на случаи радио-диверсий и несанкционированных радиоконтактов зарубежной резидентуры.

Были ли те волнения спровоцированы эмиссарами из контекста «Большой Игры» и Холодной Войны как ее наследницы в регионе, или, это было всего лишь параллельное совпадение с наслоением столкновений внутри-казахстанских амбиций элит с кремлевскими вожделениями – отдельный повод для углубленных исследователей архивов КГБ и МВД СССР, MI6 и CIA.

Возможные интервьюеры членов «Комиссии Президиума Верховного Совета Казахской ССР по окончательной оценке обстоятельств, связанных с событиями в городе Алма-Ата 17-18 декабря 1986 года» потенциально могут развить эту тему, если удастся их найти и разговорить. Однако пример долгосрочных опросов фигурантов политической арены на примере фильма «Хроника необъявленной демонстрации» показал, что правду вытащить на поверхность почти невозможно. Как говорится, этих нет, а те уже далече. Маловероятны также утечки от здравствующих ныне бывших партийных функционеров или сотрудников КГБ СССР и их казахстанских коллег, которым оглашаемое наличие «заговора» или «измены» спутают все их карты и смыслы, а также наложит нестираемое пятно на их и потомственную репутацию навсегда. Самым младшим из тех, кто мог иметь доступ к секретным материалам сейчас уже за 70. А в архивы «нырнуть» – перспектива маловероятная.

Раскрытие такой глубокой тайны поменяет всю принципиальную подоплеку того исторического обстоятельства, превратив его в сокрытый системный крах и «принятый гамбит», в котором простые и не простые люди были использованы, как пешки игроками, руководствующимися лишь своими узколобыми умозаключениями. По поводу самого вопроса о причинах событий того декабря и всей последовавшей за ним отечественной истории Асия Байгожина (режиссер документального фильма «Хроника необъявленной демонстрации») в одном из интервью, отметила: «Оказалось, что можно жить в Казахстане, не скидывая груз ответственности с себя». И, как следствие, недосягаемые глубины так и останутся таковыми впредь. А марионетки и пожертвованные пешки могут никогда не начать сопоставлять факты.

Бенефис спецкора Евгении Доцук в 1987 году

Более 36 лет назад в казахстанской молодежной газете «Ленинская Смена» вышла в общереспубликанский тираж статья «Пацаны» от Евгении Доцук. И, сразу же этот материал стал спусковым крючком по факту отмашки или руководством к действию для широких масс молодежи, которые до этого не видели явных контуров и оформленных критериев этого субкультурного вектора. Конечно же, пацаны, как страта, фигуранты социальных процессов и маркеры возрастных групп молодежи были и до Доцук, но, формальную инициацию, как институционального явления они прошли именно после огласки, выйдя из тьмы невнимания к себе и формального небытия.

Консервативные кондовые советские круги в Казахстане узрели тогда в повествовании асоциальный контекст по популяризации негативного явления. Другого от них никто и не ожидал, зная репрессивную направленность их хода мысли по устранению всего, что мешало коммунистической морали. В других же случаях, кто-то сразу же клеил статье бирку как легендарному и эпохальному контенту. Ведь, пресса тогда была единственным рупором, доводящим генеральную линию до народа. А, следовательно, все видели в этом формализацию социального явления. Которого не было в СССР, как в случае и с проституцией, и с наркоманией.

Сторонники инициированных к тому времени ветров перемен, перестройки, гласности, бригадного подряда, свободы совести и прочих озвученных с 1985 года веяний, видели в «Пацанах» актуальную правду-матку, не понимая лейтмотивов и многомерности происходящего на перспективу. В этих откровениях советская про-либеральная публика, ощущая себя локомотивом перемен и несущаяся по инерции, подталкиваемая иными рычагами, вдохнула бриз свободы слова. Эта массовая прослойка приняла на веру социальный ориентир для откровений, фокусирующихся на застоявшихся проблемах, которые тромбами мешали переходу к народовластию и улучшению социальной жизни в советской стране. И, эта клака с ее клакёрами возрадовалась поддакиванием, киванием головой, улыбками от уха до уха в ожиданиях грядущих благ. Искренне. Несмотря на консерваторов.

Тональность и направленность повествования Евгении Доцук содействовала обнаружению ключевых упущений в молодежной политике и недоработок соответствующих государственных структур. Невидимым жгучим упреком букет социальной подростковой катастрофы в отдельно взятом советском городе, а как следствие и во всей Казахской ССР, хлестал все институты, ответственные за будущее поколение строителей социализма и подотчетные перед партией и правительством СССР. Консервативным кругам это не могло понравится. Но паровоз уже несло.

Еще более глубокой интенцией, доступной только для умевших тогда читать между строк, виделся запрос на соответствующее выделение масштабных ассигнований по расширению программ и проектов для углубленной работы с молодежью в Казахской Советской Социалистической Республике. Естественно, Доцук, как журналист газеты, пусть и в статусе спецкора, не могла самолично скреативить эту интенцию. По всей вероятности, это было заделом более искушенных партийных функционеров-конъюнктурщиков из местных высших коммунистов и их «небожителей» из Центра. Вероятно, они видели завидную перспективу по освоению бюджетных средств. И, опосредованно на низовом уровне – через редактора «Ленинской Смены» и его кураторов бойкую Доцук подтолкнули к дизайну информационного ландшафта.

Вели ли нити интриги к кому-то из команды товарища Колбина, бывшего одним из ключевых фигурантов событий декабря 1986 года в Алма-Ата, к комсомольцам из центра, либо к кому-то из казахстанского филиала Второго управления КГБ СССР, уже трудно установить с полной уверенностью. Но, будущим исследователям стоит попытаться это выяснить.

Многие и по сей день считают статью «Пацаны» от Доцук – ярким откровением того периода, в котором был описан альтернативный социальный уклад жизни в городе Алма-Ата, как хулиганского болота. Стоит отметить сразу, подавляющее большинство реальных пацанов не дожило до настоящей эпохи, закончив свой путь в тюрьмах, спившись или потухших навсегда на игле. А, мемориальная популяризация и легендирование от около-пацанских кругов, по всей вероятности, что-то из области – «я видел Ленина живым!». Постольку поскольку, никто глубоко вовлеченный во все прелести реального пацанского уклада не способен был осилить все те вызовы и маятники последних сорока лет в режиме «по-пацански и на все 100!».

Если «стопудовые» и дожили, то с последней стадией туберкулеза или перманентно положения «под дамокловым мечем» в опасности сорваться опять в омут манящего прамедола, банального «повидла» (ханки) или «пудры» (героина). Все остальные – это, конъюнктурщики, мажоры, симулянты и сторонние наблюдатели, выбравшие своевременно для себя иные альтернативы, обошедшие омуты в формате «light», но отчаянно доказывающие и по сей день, что они – пацаны из тех реальных, отчаянных, бескомпромиссных и зачастую беззастенчиво подлых согласно закона жанра.

Автор статьи «Пацаны», со слов ею интервьюируемых персонажей, рисовала тогда в начале 1987 года устойчивую связь дворовых ватаг с контингентом из мест лишения свободы. Разумеется, доступ к таким разговорчивым «девушка из высшего общества» не могла бы получить без четкой координации соответствующими органами и их кураторами. Признательные откровения от респондентов представляли ошарашенной публике культ поклонения перед криминальными авторитетами, которым пацаны собирали «грев» – материальную поддержку в тюрьмы и лагеря. «Партизанская» стойкость пацанских подпольщиков рисовалась в статье на принципах отказа от доносительства, неотступности от пацанского сообщества, бесстрашия перед превосходящими силами конкурентов, через кодекс чести и солидарности. Такая канва, не смотря на общее социальное фиаско социалистичекой системы и структурную несостоятельность органов ответственных за молодежную политику и, как следствие, за весь социальный сектор, создавала романтический флер пацанскому феномену в Алма-Ата.

Сразу же после выхода в свет статьи мифодизайн по этой теме взорвался и стал зашкаливать. Появился модный повод для бравады и самоидентификации в молодежных средах. Только что вышедшие из под сводов дворцов пионеров дети, ознакомившиеся по средствам старших декламаторов с концептом пацанской этики, позабыли о своем собственном опыте социализации и наработках и влились в унифицированную Доцук пацанскую инфосферу.

От 11 до 18 лет с 1987 года все веерно стали более рьяно себя ощущать инициированными в пацанскую смысловую и этическую Ойкумену, не смотря на то, что и сезонные веяния на районах, и войны пацанов, да и, воспоминания их родителей с Дерибаса, Тастака, Смычки, Малой Станицы или Татарки (старые неформальные алматинские районы) существовали задолго до рождения автора статьи. Но, геометрическая прогрессия она – такая геометрическая! Параллель можно провести лишь с дореволюционными урками, которыми в однажды в совейской стране стало немодно быть, отдавая предпочтение воровским понятиям-кодексам.

Если задолго до статьи, в широких кругах «пацан штаны на лямках» означал – смешного салагу мужского пола, то с момента ее выхода это стихийно все больше стало походить на статус социальной принадлежности к феноменальному явлению с дифференциацией по принадлежности к конкретной локации. Если раньше на эту разницу широкие массы алматинских мальчиков (за исключением завсегдатаев детской комнаты милиции) не обращали особого внимания, то, после Доцук это стало вызовом и обязанностью. Началась взрывная мобилизация!

От третьеклашек до школьников старших классов все стали пацанами. Даже самые домоседы-ботаники приобщились к этому явлению. И, называться собирательно «ребятами», «юношами» и тем более «мужиками» уже стало вдруг не комильфо. Даже шутки на этот счет грозили перерасти в потасовки за доказанный статус пацана с конкретного района.

Не увиденная подмена смысла

Статья «Пацаны» вышла 10 февраля 1987 года, буквально через 55 дней после декабрьских студенческих протестов в советском Алма-Ата. В ней через призму проблемного анализа на суд читателям была вынесена стихийная карта Алма-Аты, поделенная между неформальными молодежными группировками.

Case substitution (смена контекста или подмена понятий), как технология в дебатировании по американскому или британскому формату буквально подразумевает – подмену тем в заявлении-декларации или контраргументах. В контексте активно развернутой пост-декабрьской риторики по расширению охвата казахстанской молодежи вниманием формальных организаций (Комсомол, профсоюзы, музыкальные объединения, спортивные секции, пресса, горячие лини и службы телефонов доверия, органы внутренних дел и контразведки), глубинные причины кризиса были подменены видимостью и суетой с выделением финансовых средств и расширением инфраструктуры заведомо тщетного очковтирательства и кампанейщины. Заявляемая активность по факту была направлена на лояльную советскому политическому строю городскую молодежь, а не на казахских студентов с учетом их быта, потребностей и убогих социальных лифтов.

«Ленинская Смена» на тот момент была главной центральной газетой для казахстанской социалистически ориентированной и сочувствующей молодежи, а также основным идеологическим рупором для юношества в республике. В этом печатном органе казахстанского комсомола были воспитаны практически все ключевые и яркие работники информационного фронта Казахстана, немалое количество из которых и по сей день являются заметными игроками на медийном поле в суверенном Казахстане. Масштаб «Ленсмены» был огромен не только потому, что в самом названии газеты заключался ведущий идеологический статус, но и еще оттого, что равновесных альтернатив ей в советском казахстанском контексте тогда не подразумевалось. Лишь немногим позже, когда выделенные ассигнования начали пилить во всю, была сотворена на «золотой коленке» газета «Горизонт» – единственная в СССР студенческая газета с республиканским статусом.

Но и тогда, «Горизонт» была под контролем ЛКСМ Казахстана, а в т.н. суверенное время с 1992 года была отдана под крыло МинПечати, откуда в 1996 году была выкинута в резкое пике и уничтожена путем увольнения сотрудников и прекращения финансирования, когда отголосков прежних эпох уже не наблюдалось. Отпечатки прежних эпох, как свидетельства и алгоритмы хода мыслей «кукловодов» стали категорически ненужными. Тем более, в новую эпоху деньги пилить стали иные лица и по иным схемам.

В 1987 же году «Пацаны» от Доцук стали актуальными и гармонично вписывались в рамки работы с молодежью, как громоотвод, уводящий избыточную энергию пассионарности из искрящихся туч в ненационалистическую область общественной морали. Это позволяло сфокусировать общественное сознание урбанизированной публики, обволочь его прессой, комсомольскими трендами и, в некоторой степени, телевидением с целью легитимации упорной работы по вопросам молодежной политики в республике. Намерение актуализировать инфоповод стало воплощаться в действительность. И, острые вопросы удалось перетащить из области «свой-чужой» и «казах-русский» в сферу интернационального полукриминального котла потенциальной молодежной «партизанщины» – столь зудящей, но удобной на случай глобальных вызовов, прифронтовой полосы и даже теоретической оккупации региона внешними силами.

Кесарю кесарево, а слесарю слесарево – всегда было смыслом в контексте бархатной латентной сегрегации в советском Казахстане. И, как следствие, накануне уже другой эпохи ограниченные и конъюнктурные формулировки из заключений комиссий в 1992 году все спустили на тормозах без учета мнения пострадавшей и оклеветанной казахской студенческой молодежи. А, с того самого 1987 года у советских «кукловодов» появился повод создать альтернативную реальность для отпрысков всех Homo Sovieticus в отдельно взятом казахстанском городе. И средства на все молодежное очковтирательство именно с того момента стали активно осваиваться под контролем Комсомольских, партийных и специальных органов казахстанской коммунистической номенклатуры и вовлеченных в эти области красных шнырей, превратившихся вдруг в распределителей ништяков. Ведь, за рамки и векторы прежнего воспитательного контекста никто и не собирался выходить. Ленин оставался богом, а коммунистическая партия его проповедником.

Остроту для актуальности «пацанского» явления, которое выступало подменой реального социального тренда, следовало приукрасить асоциальным феноменом и асфальтной субкультурщиной из темных переулков и подворотен. По идее смысло-дизайнеров, непуганая интернациональная общественность республики, воспитанная на идеалах Александров Матросовых (советский герой-камикадзе, бросившийся на амбразуру немецкого дота, чтобы другие смогли погасить огонь противника гранатами) и Павликов Морозовых (идеологический ребенок-фетиш, предавший своих родителей анти-советчиков), должна была отвлечься на перевоспитание и, в итоге, – закономерный happy end в вопросах с новоявленной армией трясогузки (юные беспризорники-подпольщики периода Гражданской войны – русский мальчик по прозвищу Трясогузка, латыш Мики и цыганенок).

Алматинская шпана должна была стать тем самым «сукиным сыном», который по определению пусть и сукин сын, но он – «наш сукин сын». Закладка такой «личинки» на перспективу потенциально подразумевала школу мафиозной субкультуры с филиалами подполья и сопротивления на случай невесть откуда взявшейся теоретической оккупации и диверсионной войны. Так, по всей вероятности, по запросам и заказам мифодизайнеров, светоотражающей краской Евгенией Доцук и был отлит на исторической локально-асфальтной арене феномен пацанов. Этот марионеточный концепт из анналов и прежних наработок возник не вопреки, а благодаря гипотетическим антагонистам – молодым казахским националистам.

Таким образом, страх городской публики перед хулиганами и многомерное легендирование позволили невидимым кукловодам подстрелить из рогатки нескольких воробьев одним камнем. Шпана рисовалась протагонистами, которых надо пожурить и перевоспитать, обозначив для нее «наши» берега. Позже «братский круг» в Европе, Великобритании и США стал таким же протагонистом, который удобен в контекстах для интересов РФ и ее внешних структур, даже будучи по факту явной криминальной структурой и транснациональной ОПГ.

Работа социологов из закрытых шарашек, во все времена вовлеченных в раскрой объемов работ по молодежной политике в СССР, изначально не должна была глубоко копать в казахскую этническую среду, дабы не повышать ее статус. Наработки охватывали в основном лишь городские подростковые сообщества, внимающие на русском языке адекватно контексту доминирующего гегемона, и, которые рассматривались как носители советского социального урбанистического уклада. Остальное же, по полям и весям, было вотчиной региональных комсомольских структур и заслуженных авторитетов из числа казахского парт-аппарата из запаса и действующих функционеров, даже если они со своей работой не справлялись.

В городе Алма-Ата комсомольскому активу достались средства на трендовую музыкальную субкультурщину, новые веяния по организации молодежных производств, организацию дискотек и прочие увлечения, выходящие за рамки серьезной партийной коммунистической работы. Именно тогда появились массовики-затейники из числа казахов-комсомольцев и зародились рок-клубы для поклонников «Битлз» из числа городских казахов, получавшие дотации вплоть до 1992 года. Органам юстиции, внутренних дел, пенитенциарной системе, КГБ и социологам экспериментаторам досталась шпана и молодежные кодексы морали в полузакрытых подростковых коллективах. Несомненно, комсомол тоже представлялся участником в перевоспитании пацанов, но, лишь как предоставляющий площадки, одной из которых и стала – газета «Ленинская Смена».

Разумеется, забегая вперед в повествовании, можно сказать, что именно мысли о грядущем, и ваяние морали в целом и на перспективу оказались несбыточными мечтами на основе общих нерелевантных выводов. И, как следствие, системный кризис той утопической несуразности очень скоро горько отрыгнулся, приняв уродливые формы глобального транзита на последующие тридцать с лишком лет. Плоды этого мы будем пожинать еще долго, т.к. причастные к тем процессам еще живы и проецируют свои взгляды на потомков и через публикуемые воспоминания. Как говорится, красиво жить не запретишь.

Их радиальной люстрации, по всей вероятности, не будет. Время упущено. Да и, некому вскрыть и удалить эту застаревшую многомерную язву и инициировать комплексное расследование. Поскольку может достаться всем. Средства ведь были давно распилены, превращены в калории и уже многократно выкаканы с этажа на этаж. Не только причастными напрямую, но и их родственниками, последователями, сочувствующими и сопереживающими из числа антагонистов, которые в новое время получили свои преференции и экстерналии. Как говорится, – дело прошлого. Все равно, постепенно все заросло бурьяном, и было распродано с молотка по-новому и обложено налогами. C’est la vie.

«Диверсионные группы», какие теоретически рассматривались совейскими стратегами, в любом случае, в итоге пришли в Казахстан в лице упорно тлеющей исламизации сунитского толка и его мазхабов, кандасов и зарубежных советников. Разумеется, не так радикально, как это представлялось в форме прямых столкновений, но мечети и новостройки с оралманами-кандасами теперь есть во всех населенных пунктах Казахстана, а «ненавистные потенциальные противники» являются инвесторами, открывают университеты, школы и курсы английского, французского, немецкого и китайского языка for free, имеют гибкий визовый режим, женятся и выходят замуж за казахов.

Слово раиса против «Слова пацана»

2 декабря 2023 года на еженедельном совещании в доме правительства раис Татарстана (высшая региональная должность) Рустам Минниханов раскритиковал сериал «Слово пацана. Кровь на асфальте», основанный на истории молодежных группировок конца 80-х годов XX века. Он заявил, что такие продукты, рассчитанные на массового зрителя, не соответствуют интересам властей Татарстана, романтизируют криминальные устои и ни к чему хорошему не приводят. «Мы это проходили, и мы не имеем права допустить повторения событий прошлого. И, вообще, мы должны (соответствующим образом) отреагировать на такие сюжеты, такие фильмы», – заявил раис, добавив, что его слова, как представителя региона должны быть доведены до руководства в Московском Кремле.

По информации озвученной главой Татарстана, подростки в Сармановском районе этого российского региона, воодушевленные романтизированными персонажами из сериала создали Telegram-каналы, названия которых привязали к известным казанским ОПГ – «Хади Такташ» и «Жилка», а также разместили на них видеозаписи раздела территории общественного парка между ними на сферы влияния.

Продюсер сериала Галина Стрижевская, ссылаясь на то, что в советское время родителям не хватало времени на воспитание и заботу о своих детях, заявила, что поэтому дети были предоставлены сами себе и пошли по пути формирования группировок претендующих на свою территорию в населенных пунктах, чтобы выживать. А тем временем, детская омбудс-вумен Татарстана Ирина Волынец обратилась в Роскомнадзор по вопросу о запрете сериала для массового показа. По ее мнению, под воздействием этого телевизионного продукта у детей и подростков формируются ложные представления романтической криминальной жизни. Она считает, что сама его смысловая концепция противоречит указу президента РФ об укреплении традиционных ценностей, а идеологическое и психологическое воздействие на граждан ведет к насаждению чуждых российскому народу и разрушительных для общества идей и ценностей.

Не правда ли, напоминает ситуацию момента выхода статьи «Пацаны» в казахстанской «Ленинской Смене»?! Параллель очевидная. Как и ожидаемые последствия: трагические и непредсказуемые на ближайшее время структурные катаклизмы в средне-срочной перспективе и долгосрочные на последующие десятилетия. Не поэтому ли, Миниханов, предугадывая грядущий очередной и возможно последний имперский крах, а также подготовку новой партизанщины на перспективу, пытается уберечь свой народ от нерелевантных способов сохранения лояльности татарских земель властям «центра»? Ведь, фокус Москвы на устранение авторитета национальной самоидентификации в этом регионе уже был продемонстрирован через ликвидацию института президента в Татарстане, как сепаратистского символа. Т.к. по мнению верховной власти РФ, в государстве может быть только один президент и никакой регион не может претендовать на послабления и эксклюзивные исключения в этом вопросе.

Появление же сериала, нацеленного на популяризацию сомнительных ценностей идущих вразрез с национальными татарскми векторами, как и в случае с продуктом от Доцук в казахстанской «Лененской Смене» 1987 года может свидетельствовать о том, что Татарстан в 2023 году оказался на пороге активной подготовки центральной властью для подполья возможных катаклизмов на грядущий переходный период. Случатся ли аналогичные крушению СССР события для РФ – вилами на воде писано, а вот подозрения к татарам превентивные.

О «синоптиках» у разбитого корыта

Во-первых, – никакой конспирологии! Все, что изложено в этой части обзора, доступно каждому, кто владеет навыками веб-серфинга.

Во-вторых, важной задачей является определить по вертикали, кто по цепочке стоял за идеей статьи о пацанах в 1987 году в «Ленинской Смене». Разумеется, уже невозможно выяснить все детали, но, как уже отмечалось выше, Евгения Доцук была подотчетна редактору, который как и любой другой редактор напрямую контактирует с заказчиком. Проводниками в мир пацанских смыслов могли быть конкретные респонденты, на беседу с которыми могли выводить сотрудники внутренних дел и по совместительству задействованные в схемах Второго управления (контрразведка) Комитета Государственной Безопасности.

КГБ СССР в свою очередь числился при Совете Министров СССР на правах союзно-республиканского министерства. Задачи, обязанности и права Комитета были определены положением, утвержденным Президиумом/Политбюро ЦК КПСС в 1959 году (действовало до принятия Закона СССР об органах государственной безопасности СССР от 16.05.1991). Таким образом, Политбюро, как руководящий орган Коммунистической партии Советского союза, равно как и его члены, обладавшие правом голоса, последовательно ответственны за выработку и принятие стратегий и политики абсолютно всех вопросов в советской стране в условиях однопартийной системы. Именно Политбюро ЦК КПСС принимало решения, которые впоследствии утверждал ЦК КПСС.

В состав членов Политбюро ЦК КПСС, имевших голос на рассматриваемый период с 13 ноября 1986 года и по 10 февраля 1987 года входили: Громыко, Соломенцев, Лигачев, Рыжков, Щербицкий, Горбачев, Алиев, Воротников, Чебриков, Шеварнадзе, Зайков. 11 декабря 1986 года без участия Динмухамеда Кунаева состоялось заседание Политбюро ЦК КПСС, удовлетворившее его просьбу об уходе на пенсию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.