Роман Морозов
Дневник наблюдателя

Дневник наблюдателя.

Пролог. Вы заражены!

Вы не больной. Вы – распространитель заразы. Вы говорите на языке, который с первого слова выдаёт в вас переносчика болезни. Вы платите не за результат, а за красивую сказку. Не за помощь, а за умный ярлык на свою беспомощность. Вы меняете «устал» на «энергетический дисбаланс». «Разбитое сердце» – на «непроработанный сценарий». «Любимого» – на «партнёра».

Ваша боль – цифра в талоне. Ваша жизнь – иллюзия счастья. Вы купили себе умственное заболевание и гордитесь диагнозом.

Я знаю. Я собирал образцы этой эпидемии. Я был социолингвистом-вирусологом. Искал симптомы в других. Пока не услышал, как сам говорю: «У меня когнитивная перегрузка» вместо «Я устал».

Я – главный носитель. А этот дневник – история нашего с вами общего отравления. От первой лихорадки до полного распада.

Пристегнитесь. Вы в этой болезни давно. И наш общий симптом – слепота. Да-да, вы не видите её. Как не видел и я, пока не начал вести этот дневник. Сейчас я покажу, где наша общая зараза чувствует себя как дома. Где она поставлена на поток. Где нас всех впервые поставили на учёт и где там когда-то сделали прививку.

Мы начнём с места, которое должно лечить, но лишь ставит пожизненный диагноз бессилия.

Глава 1. Поликлиника.

Новая детская поликлиника «Здоровое поколение» была не лечебницей, а тошнотворно-яркой декорацией к государственному фарсу о заботе. Всё здесь кричало «для детей!»: стены цвета ядовитой малины, мультяшные наклейки, пластиковые горки, с которых уже слезла плёнка. Ламинат, выбранный как «практичный», был испещрён следами грязных ботинок. Воздух был спёртой смесью детской присыпки, влажных пелёнок, дешёвого парфюма и всепроникающего запаха детского страха – кисло-сладкого, как испорченный йогурт.

Это была сцена для ежедневного спектакля «Всё лучшее – детям (но родители – главные)». Мамашки вели себя как бояре, явившиеся за положенной им по чину милостью. Они приходили сюда со своей неоспоримой священной миссией – Материнством – и использовали её как универсальную индульгенцию. Любая задержка, любой вопрос воспринимался как личное оскорбление их священного сана.

Но их истинной силой было не моральное право, а административное оружие. Фраза «Я пожалюсь!» действовала как стоп-кран. Персонал панически боялся бумажки – любой, самой нелепой жалобы. Потому что система устроена так: жалоба приходит сверху, и с провинившегося спросят по полной, независимо от справедливости. Это был страх не перед матерью, а перед бездушным алгоритмом наказания.

И в эпицентре этого ада, на линии фронта между хамьём и системой, стояла она – Светлана Викторовна, старшая медицинская сестра. Её новый белоснежный халат был крепостной стеной. В этом хаосе её жёлто-мраморное лицо несгибаемой воли было последним оплотом порядка. Того самого, кастрирующего, бессмысленного порядка. Её власть, лишённая теперь оправдания в виде облупившихся стен, предстала в чистой сути: власть ради власти. Дважды разведённая, одна тянущая двоих подростков, вся её нерастраченная боль кристаллизовалась в одну страсть: властвовать. Без этого мелкого, тиранического царства её жизнь теряла последний смысл. Система милостиво давала ей эту власть, потому что её яд был направлен вниз, а наверх шли аккуратные отчёты.

-–

Хаос начинался с самого утра. Пока Светлана Викторовна обходила посты, проверяя безупречность разложенных инструментов, из дальнего кабинета офтальмологии выползал в коридор Вячеслав Игнатьич (все звали его просто Мельников). Он шёл, словно пробиваясь сквозь невидимую толщу, его старенький халат болтался на сухонькой фигуре. Он что-то бормотал себе под нос – нечленораздельный поток звуков, обращённый в никуда. Это утреннее бормотание было таким же привычным элементом фона, как гул вентиляции. Никто не здоровался с ним первым. Он и не ждал. Его дикция – слова, будто рождённые в мясорубке, – была не дефектом, а скорее избирательным инструментом. На приёме он бормотал невнятно, растворяя смысл, но стоило кому-то обратиться к нему с вопросом или, не дай бог, претензией, как из этой каши звуков внезапно проступали острые, сиплые обломки фраз, полные неожиданной, ядовитой агрессии. Он был диким, неудобным камнем в гладких ботинках системы, и все предпочитали обтекать его стороной.

Но первой линией обороны, тем, кто встречал нарастающий хаос лицом к лицу, были обычные медсёстры. И среди них была Ольга. Она работала в кабинете «ухо-горло-нос» с молодым врачом – сдержанным интеллигентным парнем с Кавказа, недавним выпускником престижного ВУЗа. Их рабочий альянс был молчаливым и эффективным, основанным на взаимном профессиональном уважении.

Ольге было около сорока пяти, но годы, казалось, обтекали её, не задерживаясь. Она носила не халат, а строгий медсестринский костюм: идеально сидящие брюки и светлая, всегда безупречно чистая кофточка. Её фигура, подтянутая годами фитнеса, была не просто стройной – она была собранной, как тетива. Светлые волосы убраны в тугой, сияющий пучок. Движения точны и экономны. Её кабинет был оазисом стерильной чистоты и порядка, зеркальным отражением её самой. Она не говорила лишних слов, но её тихий, ровный голос обладал странной проникающей силой.

Сцена: Бахилы.

Ольга как раз выходила из своего кабинета, когда увидела, как очередная мамаша, не одев бахилы, пыталась втиснуться с вопящим ребёнком в процедурную.

Ольга (чётко, без повышения тона): Прошу надеть бахилы. И успокоить ребёнка. Здесь другие дети ждут.

Мамаша (с вызовом): У меня же ребёнок на руках! Вы что, не видите? Он у меня астматик, вы ему психику травмируете!

Ольга (не моргнув глазом): Вижу. Вижу и грязную обувь. Бахилы – на выходе. Ребёнка можно успокоить в стороне, чтобы не мешать остальным. Правила для всех.

Её тон не допускал дискуссии. Это была не просьба, а констатация физического закона. В её спокойной уверенности не было и тени страха перед будущей жалобой – лишь холодное презрение к нарушению установленного порядка. Мамаша, сбитая с толку такой незыблемостью, что-то буркнула, но поплелась за бахилами. Ольга проследила за ней взглядом. Из-за её спины донёсся сиплый, бормочущий смешок. Это стоял Вячеслав Игнатьич, наблюдавший за сценой с видом циничного знатока человеческой натуры.

«Наглые… все они наглые… – прошипел он в пространство, глядя вслед мамаше. – А вы… зря. Пожалуется… вам же хуже будет».

Ольга даже не обернулась, будто не услышала. Она просто вернулась в свой кабинет. Для неё конфликт был исчерпан. Она не отстояла «права» – она восстановила норму. Для Вячеслава Игнатьича же это было лишь подтверждение всеобщей глупости и его собственной, горькой правоты. Его наглая огрызчивость была формой суверенитета в мире, где все боялись жалоб. Ему было нечего терять.

-–

Сцена: У чайника. Позже, в короткий перерыв, Ольга наливала себе кипяток в свою фарфоровую кружку. Вошёл Вячеслав Игнатьич с контейнером, пахнущим вчерашней едой. Увидев её строгую, подтянутую фигуру, он остановился. В нём зашевелилось знакомое желание уязвить эту недосягаемую чистоту, ту самую, что только что проигнорировала его «пророчество».

Вячеслав Игнатьич (сипло, настойчиво): Ольга… а чё это… я всегда… а вы – нет?

Ольга (повернулась, лицо спокойное и холодное): Вячеслав Игнатьич, я вас не понимаю.

Вячеслав Игнатьич (выталкивая слова): Здороваться. Я… здороваюсь. А вы… мимо. Так не… положено. Вы… младше. Должны… первая. Субор… динация.

Он произнёс это с гнусным торжеством, пытаясь навязать ей свои убогие правила.

Ольга не отступила. Она посмотрела на него так, как смотрят на неожиданное пятно на идеально чистом полу.

Ольга (тихо, с ледяной ясностью): Вячеслав Игнатьич. Мы работаем в разных концах коридора. Если вы хотите со мной поздороваться, сделайте это. Я отвечу. А то, что вы сейчас пытаетесь устроить – это не субординация. Это ваша личная… несостоятельность. И выставлять её напоказ – некультурно. Очень некультурно.

Она не спорила. Она констатировала. Её слова, произнесённые ровным голосом человека, живущего по другим, строгим внутренним законам, обезоружили его. Он ожидал чего угодно – оправданий, страха, ответной грубости, – но не этого холодного, абсолютного отрицания самой формы его существования в её пространстве. Он что-то бессвязно пробормотал и поспешно ретировался, к своему кабинету, где уборщица Мария Петровна уже шипела на свежие крошки от печенья разбросанные им по всему полу.

Итог наблюдения

Новая поликлиника оказалась идеальной моделью. В ней, как в прозрачной чашке Петри, выросла культура всех социальных ядов:

1. Показная забота – яркие стены и игрушки как тонкий фасад, скрывающий тотальное равнодушие системы к тем, ради кого она якобы существует.

2. Административный террор – мамашки, инстинктивно бьющие в единственную уязвимую точку: животный, бюрократический страх перед бумажкой с печатью.

3. Классическая иерархия страха – Светлана Викторовна, женщина, превратившая личную катастрофу в профессиональную методологию, где власть стала единственным лекарством от собственного распада.

4. Тихое сопротивление через норму – Ольга, чья личная дисциплина и безупречность стали не просто защитой, а молчаливым укором, неприступной крепостью в мире тотальных компромиссов.

5. Токсичный бунт маргинала – Вячеслав Игнатьич, чьи невнятность и наглая огрызчивость оказались не дефектом, а изощрённой стратегией выживания в системе, где у него не осталось ничего, кроме права быть ядовитым.

Новые стены, новый ламинат, новое оборудование. Но негласные правила, иерархия страха и унижения – остались неизменными. Их привезли сюда вместе с пыльными картотеками и изношенными душами персонала из полуразрушенных советских поликлиник.

В этой иерархии для персонала уготованы лишь три роли:

· Бог-надзиратель (Светлана Викторовна) – превращающий личную боль в право казнить и миловать.

· Безупречный солдат (Ольга) – чья сила становится его вечной уязвимостью.

· Ядовитый отброс (Вячеслав Игнатьич) – нашедший в собственной маргинальности единственную форму суверенитета.

Все остальные – просто расходный материал в ежедневном, изматывающем спектакле под названием «здравоохранение». Где дети плачут не от боли, а от всепроникающей атмосферы насилия. Где матери кричат не от отчаяния, а от осознания своей временной, потребительской власти. Где чистота ламината лишь подчёркивает глубину нравственной грязи, въевшейся в саму структуру бытия.

И я вдруг понял, что новая поликлиника – это и есть самый точный памятник нашему времени. Не будущее, которое наступило, а прошлое, которое просто нарядилось в пластик и краску.

Итог печален: мы можем сменить декорации, но пьеса, увы, остаётся прежней. А актёры в ней обречены играть одни и те же роли – тирана, праведника и шута.

Глава 2. «Аура»

Фитнес-клуб «Аура» был храмом нового времени. Здесь не пахло потом и железом – лишь аромат цитрусового очистителя и дорогого дерева. Вместо лязга блинов – приглушенные удары обрезиненной стали и нежная электронная музыка, будто саундтрек к самопознанию. Я пришел сюда, потому что не хотел экономить на здоровье. Я выбрал лучшего.

Моего тренера звали Матвей. Двадцать пять лет, гибкий и стройный, как клинок. Никаких бугрящихся мышц – только сухожильная, эстетичная собранность. Он носил черную футболку без логотипов и смотрел на мир спокойными, всепонимающими глазами. За час с ним брали как за три с обычным качком. Говорили, он работает не с телом, а с «нейропаттернами». Я клюнул.

Сцена первая: Присед и окорочка.

Первую тренировку мы начали с приседаний. Матвей поставил меня перед зеркалом.

«Забудьте про «сесть-встать», – его голос был тихим, но проникающим. – Вы запускаете волну. От макушки до пят. Чувствуете, как таз находит свою естественную траекторию в пространстве?»

Я чувствовал лишь жжение в бедрах. А на соседней стойке приседала девушка. Она была невысока, но сбита так плотно, что казалась вырубленной из цельного массива. На ней были черные лосины, и они, казалось, с трудом сдерживали мощь того, что было внутри: её ноги, от ягодиц до икр, напоминали пару идеальных, рельефных куриных окорочков, залитых в ткань. Каждый мускул был обозначен, каждая связка играла под кожей, когда она приседала со штангой увешанной блинами. Каждое опускание – контролируемое и мощное. Каждое вставание – с тихим выдохом «ха!», от которого дрожали стойки. Она делала это просто, без всяких волн.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.