Ярослав Питерский
Ленин хочет умереть!

Все имена вымышлены, совпадения возможны лишь случайно, за что автор ответственности не несёт.

Страх смерти основан на ужасе

перед конечными процессами,

в момент самой смерти.

Ужасе неведомого и неопределённого.

Сомнений по поводу бессмертия.

Горя, при оставлении любимых

и из-за того, что тебя оставляют….

Алиса А Бейли

Возможно, он уже умер… но быть уверенным в этом не позволяет последняя надежда, да и кто может сказать, что там за чертой, называемой границей жизни и смерти. Что значит этот рубеж?! Так или иначе, но ему показалось, что ОН первый, кто попал в середину этой границы, словно на контрольно следовую полосу, причем идет он по ней, и вдоль ее, не пересекая… ОН, тот Колумб в измерениях человеческого сознания, ступающий наугад, по мягким облакам границы жизни и смерти… это была страна…сказочная страна…сознания.

«И верили они, что построят рай на земле….

И строили они этот рай…

Но, в раю жить никто не хотел,

так как были все ещё живы…

Но, чем рай, отличается от ада – они не знали …»

У. Лориэнт

Конец двадцатого века. Июнь.

Газетный фотограф Кирилл Лучинский открыл окно.

В этот день стояла жуткая жара. Город, как всегда страдал от обилия тополиного пуха, который скапливался в огромные кучи, больше, похожие на сугробы. Дети во дворе баловались со спичками. Белые массы вспыхивали как порох, извращая действительность псевдоснега. По двору пронёсся вой пожарной машины. Он был похож на завывание мартовского кота.

Месяц назад от Лучинского ушла жена, предпочтя его водителю из местного РОВД. Но Кирилл по этому поводу особо не переживал. У него было три любовницы, поэтому сразу после ухода супруги, одну из них – незамужнюю Свету, он поселил в своей квартире. Хотя, если честно, жить Кирилл хотел с Катей, но та, была замужем за актёром городского драмтеатра, который, вечно был на гастролях. Причём по иронии судьбы, играл он роли обманутых мужей и неудачных любовников. Но разводится со своим лицедеем, Катерина не хотела.

Лучинский сидел на подоконнике и вглядывался в облезлую от времени раму своего окна. Сегодня у него поднялась температура, поэтому настроение было скверное. Болеть в такую жару было просто мученьем. На работу Кирилл не пошел, позвонив главному редактору и объяснив ситуацию. Тот его отпустил на пару дней.

Спрыгнув с подоконника и плюхнувшись на диван, который скрипнул одной из разбитых пружин, Кирилл дистационкой включил телевизор. По одному из каналов показывали боевик. Через некоторое время фильм прервали рекламой, Кирилл, уже хотел было переключить на другую программу, как вдруг увидел промо-ролик нового «супер целительного» бальзама из Тибета. С экрана мягкий воркующий женский голос утверждал, что этим снадобьем, можно вылечить грипп за час.

Лучинский конечно не верил рекламе, ведь он сам был хоть и не журналистом, но работал фотографом в газете и все тонкости закулисья журналистского ремесла он знал, но в этот момент, его как будто заворожили. Першащее горло и температура толкнули Кирилла на не свойственный ему поступок. Он вскочил с дивана и, подбежав к письменному столу, записал номер телефона и адрес фирмы. Название рекламируемого бальзама, было каким-то странным. Созвучие слов:

«Потусторонний интерим»

( от латинского «Interim» – между тем. Временное решение, или соглашение)

не вызывало у Лучинского, никого доверия. Но, тем не менее, не понимая почему, он заинтересовался навязчиво предлагаемой продукцией.

В рекламных характеристиках «чудо бальзама» говорилось, что он лечит любые болезни, но, а такое как Грипп, для чудо-средства, просто пустяк. Причем к «волшебной» продукции предлагается гарантийная марка, которая позволит покупателю в случае рецидива болезни, в течение полугода, получить назад потраченные деньги и даже при предоставлении больничного листа – «среднюю зарплату за период вашей нетрудоспособности».

Одним словом чудеса, да и только!

Душная, июньская ночь, прошла беспокойно и никак не хотела заканчиваться. Лучинский не смог даже задремать. К вечеру опять поднялась температура, которую Кирилл так и не сбил.

Он выпил целую горсть различных таблеток, но они не какого должного результата не дали. В горле, словно кто-то приклеил наждачную бумагу, мучил кашель, а соплями Кирилл измазал огромную тряпку, специально оторванную от старой простыни, потому как, все носовые платки были уже использованы.

Так скверно Лучинскому не было уже последние лет пятнадцать из его тридцати пяти. В общем, под утро, Кирилл твердо для себя решил проверить свойства рекламируемого по телевизору «чудо бальзама» на своем организме.

На улице хотя было еще рано, уже опять стаяла жара. Было явно под тридцать градусов. В воздухе полный штиль, ветер словно забыл, что освежать душный бетонный город – это его обязанность. Проклятый тополиный пух чувствовал себя королем в таких условиях, как будто издеваясь, он атаковал ноздри горожан, заставляя чихать и морщиться. Прохожие, как вареные плелись по душным улицам. Причем практически все мечтали о дожде, который смог бы расправиться с белой тополиной напастью и освежить город.

Дом, где, судя по адресу, располагалась фирма торгующая «чудо бальзамом», находился недалеко от дома Лучинского. Но, все же Кирилл пешком решил не идти, а доехать на автобусе. На остановке народу было не много. Потенциальные пассажиры прятались в тени деревьев. К счастью ждать маршрутку долго не пришлось. Буквально через несколько минут урча и постреливая, подъехал старенький ПАЗик.

Запрыгнув в салон, Кирилл сел на свободное сиденье. Дышать совсем не возможно, пот катился градом, и хотя открыты все форточки, свежего воздуха к замаринованным пассажирам практически не поступало. Лучинский понял, что если сейчас не получит порцию нормального, пригодного для дыхания кислорода, то упадет в обморок. В глазах совсем потемнело, дыхание сперло. Не доехав одной остановки до адреса, где располагалась фирма, торгующая бальзамом, Кирилл выскочил из автобуса в надежде прогуляться немного пешком и избавиться от спазм удушья.

Недалеко от остановки, в тени деревьев, располагался небольшой скверик с несколькими скамейками. На одну из них и присел Лучинский, с опаской оглянувшись на «сугроб» тополиного пуха. Тот, словно живое существо, колыхался от малейшего дуновения ветерка.

«Только бы не размело, тогда вообще еще и чихать начну…Господи!» – подумал Лучинский.

Через несколько минут, ему вдруг стало немного получше. Протерев в сто первый раз потный лоб, Кирилл хотел было встать и пойти, но в это время, возле него, на скамейку плюхнулась непонятно откуда взявшаяся старуха. Бабка, на вид тянула лет на сто, причем старица, не смотря на жару, была одета во все черное. Она буравила Лучинского глубоко впавшими карими глазами. Кирилл от неожиданности вздрогнул и не произвольно отвел взгляд от сухого морщинистого лица. Ему стало немного не по себе.

«Что это еще за булгаковские персонажи?» – подумал Кирилл.

Неожиданно старуха заговорила. Ее голос звучал приятно и низко:

– Что, плохо грипп подхватить в начале лета? Вообще-то ты ошибаешься! У тебя не грипп. У тебя болезнь времени. Ее название Бенталь! (Bental – лат. Глубина). Но, ты правильно все понял. И правильно все хочешь сделать! – Кирилл даже не поверил, что старуха это говорит ему, поэтому нерешительно переспросил:

– Простите, это вы мне?

– Тебе, кому ж еще?! Или здесь кто-то другой есть?

– Хм… нет, но… – Лучинский находился в полном недоумении.

Откуда старуха могла знать про его грипп?

Но та, не обращая внимания на смущение журналиста, продолжала:

– Ты ведь собрался покупать лекарство? Бальзам «Потусторонний Интрерим», так ведь?!

– Да, а откуда?! Господи, чушь какая-то! Мастер и Маргарита в новом издании прямо!

Но старуха, не обращала внимания, на его ропот:

– Нет, все нормально, правильно ты это задумал, он тебе поможет, только он и поможет с твоей-то болезнью… Бенталь дело не шуточное! Только вот не пей сразу большую дозу не пей. Вот тебе к бальзаму листья Сакуры. Это особая Сакура, особая! Добавишь ее в бальзам, получишь желаемый результат, – с этими словами старуха протянула Кириллу синий пакетик.

Лучинский, как под гипнозом, взял его, при этом, успев заметить большую толстую массивную клюку. Посох стоял возле старухи. Кирилл вновь взглянул в лицо незнакомки и вдруг ужаснулся, глаза были у нее теперь голубого цвета. Старуха ехидно улыбалась. Лучинский, посмотрел на пакетик данный ему, спросил:

– Простите, а откуда вы вообще знаете, что у меня боли… – но Кирилл не договорил вопрос.

Возле него уже никого не было.

«Чушь… бред…. Вот прижало! Фу ты!» – Лучинский обрадовался, что это все померещилось, как неожиданно к нему вернулась реальность.

В руках, он держал синенький пакетик.

***

Офис фирмы торгующей «Потусторонним Интеримом» находился на первом этаже жилого дома. Точнее это была обычная квартира, наверняка снятая в аренду и переделанная под торговое заведение. Фирма, продающая загадочный лечебный бальзам называлась пафосно: «Крыша мира»

«Как бы у меня самого крышу не сорвало» – подумал Лучинский, заходя в офис.

Там его встретила пышногрудая блондинка, облаченная в белый халат. Вообще-то девица в таком одеянии была больше похожа не на медсестру, а на порно звезду из фильма про развратную больницу. Она, как понял Кирилл, являлась и продавцом и консультантом в одном лице. В помещении посредине стоял прилавок, обклеенный белым пластиком. Возле стены несколько сервантов, за стеклами которых Лучинский рассмотрел бутыльки и баночки с различными мазями и микстурами.

– Я насчет бальзама… – робко произнес Лучинский.

Секс красотка улыбнулась толстым слоем ярко красной помады и, показав жемчужные зубки, приветливо спросила:

– А какой суммой вы располагаете?

Кирилл смутился. Он терялся всегда, когда спрашивали его о деньгах, а вернее имеющийся у него наличности.

– Да у меня всего рублей семьдесят…

– Прекрасно! Этого хватит! – красотка вновь улыбнулась, давая понять, что деньги надо передать именно ей.

Лучинский, пошарив в карманах, сунул насколько купюр. Блондинка, не глядя, бросила их в выдвижной ящик кассы и протянула бутылёк.

– Вам нужно пройти в соседнюю комнату оформить гарантию, – промурлыкала девица.

Зайдя в соседнее помещение, Кирилл увидел перед собой письменный стол, заваленный бумагами, за которым сидел, подставив лицо огромному вентилятору, маленький щупленький мужичонка с раскосыми глазками и желтой кожей. Увидев Лучинского, тот вздрогнул и, изобразив на азиатском лице подобие лучезарной улыбки, кинулся навстречу Кириллу с явно фальшивым гостеприимством.

– О-о-о! Дорогой друг! – оголяя желтые, как и его лицо, зубы, пропищал хозяин кабинета.

Схватив Кирилла за руку, он начал ее трясти, словно пытаясь вправить суставы пальцев.

Кирилл невольно напрягся.

– Я рад приветствовать вас, – не обращая внимания на смущение Лучинского, бормотал азиат. – Вы первый наш клиент в этом славном городе… Э-э-э… Я президент фирмы… э-э-э…Пак… господин Пак…. Так зовут меня. Мы уже ведем торговую деятельность в вашей стране… э-э-э. Уже пять лет… пять! Пока… э-э-э… никаких претензий! Мы эксклюзивные поставщики этого великолепного бальзама! О … потусторонний интерим… о-о-о… это отличное средство от болезней! Если вы пожелаете… пожалуйста… я предоставлю вам международный сертификат! Мы распространяем наш бальзам в таких странах… как Соединенные штаты… Канада… Бельгия… Египет! И, вот Россия! О-о-о!!! Я рад! Мы рады вам услужить! – быстро болтал мужичок.

Он своим речитативом не давал вставить Лучинскому не единого слова. Кирилл поморщился. Голова загудела с новой силой.

– О-о-о, я вижу вам плохо! Давайте я не буду вас задерживать. Оформлю сейчас мигом все документы!

– Да, если можно, пожалуйста, – тихо ответил Кирилл.

Господин Пак сощурив и без того узкие глазки, кивнул и метнулся к столу.

– От чего будем писать гарантию? – спросил он, роясь в бланках.

– От гриппа, от сильного гриппа.

– Ну, от гриппа, так от гриппа…э-э-э… – маленькая, желтая, ручка, заводила по бумаге, вырисовывая каракули. – Я, честно говоря, думал… о-о-о… э-э-э… может от чего более серьезного…

Азиат бормотал, не глядя на Лучинского. Кирилл устало улыбнулся и спросил:

– А от чего, от чего серьезного можете?

– Ну, допустим… э-э-э… от цирроза печени. Или от рака, например.

– Чего? Ваш бальзам, что ли способен лечить раковые заболевания? – не поверил своим ушам Кирилл.

– Конечно…

– Вы хотите сказать… что проблема, над которой бьются медики всех стран, решена вашей фирмой? – переспросил Лучинский со скепсисом в голосе.

Мистер Пак неожиданно бросил писать и как-то зло посмотрел на Лучинского:

– Вы, что же этому не верите? Считаете, что все это просто рекламная штучка?

Кирилл, немного смутился и, замявшись ответил:

– Честно говоря, все-таки рак. Не шибко ли?

– Да вы что?!!! Вы, что же считаете, что мы шарлатаны?!

– Да нет, нет. Я бы не пришел, – оправдывался Кирилл.

«Черт меня дернул ляпнуть про рак» – зло подумал он.

– Нет, я вижу, вы не искренни в своих словах! – взвизгнул Пак.

Причем фраза прозвучала как-то по-библейски.

– Да нет, нет! Я не хотел вас обидеть поверьте!

– Нет уж! Сейчас я вам докажу, что все истинная правда! Правда! – не унимался азиат. – Я вам покажу сейчас настоящий документ тибетских лекарей! Ему две тысячи лет!

«Но это уже слишком!» – подумал Кирилл, но промолчал.

А Пак, тем временем, бросив писать, подскочил к стене, в которой, как, оказалось, был вмонтирован еле заметный сейф. Достав ключ, Пак изъял из него какой-то сверток. Бережно, словно младенца он протянул его Кириллу.

– Смотрите, смотрите! Этому документу два тысячелетия!!!

Кирилл развернул толстый желто-серый пергамент и обомлел. Судя по ощущению пальцев, это была какая-то необычная мягкая кожа, с весьма характерным приторно-горьким запахом. По виду, вещь действительно была древней. Мелким, не понятным шрифтом, были написаны какие-то слова, которые естественно Кирилл разобрать не смог, но какое-то не понятное чувство бодрости исходило от этого предмета. Лучинский просто не мог оторвать от пергамента взгляд.

– Вот видите! Теперь верите! – пафосно спросил Пак.

– Теперь верю, а что, что здесь написано? – робко спросил Кирилл.

– Я вам дам перевод на русский! Только прочитаете его тут! – заверил Пак.

«Черт! Надо об этом фоторепортаж снять! Прямо на передовицу! Если бы ведущему корреспонденту об этом рассказать, так вообще мини-сенсация городского масштаба бы получилась! А это премиальные или даже отпуск!» – подумал Кирилл.

Азиат между тем отобрал у Кирилла пергамент и быстро положил обратно его в сейф. Лучинский почувствовал, что на кончике пальцев осталась пыльца, словно от крыльев бабочки.

– Я понимаю вас. Но теперь и вы видите, что не все торговцы вруны! – Пак опять, как ни в чем не бывало, улыбаясь, всучил Лучинскому другую бумагу. – Это перевод. Читайте! Но выносить нельзя! Такая заповедь у нас в фирме!

Лучинский вздохнул, кивнул головой и взглянул на листок и начал читать:

«Подумайте о доктрине отделения!

Она включает в себя все жизненные процессы и сообщает вечно прекрасную тайну смерти, которая и есть жизнь!

Трактат о семи лучах.

Силы смерти повсюду распространились сегодня, но это смерть свободы!

Смерть свободной речи! Смерть свободного человеческого действия!

Смерть правды и высших духовных ценностей! Они являются жизненными важными факторами человечества!

Смертью физической формы можно по сравнению жизнью сегодня пренебречь!

Этот фактор легко исправить сегодня благодаря процессу возрождения и справедливости! Предоставление новой благоприятной возможности!

Разрушение формы в битве имеет мало значения, для тех, кто знает, что перевоплощение это базовый закон природы и что смерти нет!!!»

Странный текст, как заклинание, невольно пробивался в сознание Лучинского. Кирилл, вдруг ощутил, что уже когда-то это слышал. Н, тут же это чувство прошло. Лучинский с удивлением оторвал глаза от бумаги.

На него внимательно смотрел Пак. Он протянул бланк с гарантией. Азиат вновь натянуто улыбнулся, выставив вперед желтые и кривые зубы, и спросил:

– Ну, что? Понравилось?

– В общем да, необычно, – Кирилл, хотел перечитать текст, но Пак вырвал его и всучил гарантийный талон.

– Нее, я говорил один раз, все, таковы правила, держите вашу гарантию.

– А можно переписать текст? – робко спросил Кирилл.

– Нет! Вы видно плохо читали его! Нет! Там же все написано было! – Пак сказал это с небольшим раздражением.

– Но, ведь я вам слово даю. Об этом никто не узнает! – попытался уговорить его Кирилл.

– Да вы, что? Не понимаете? Не понимаете? Я же вам сказал! Нельзя! Держите гарантийный талон! Надеюсь, он вам не понадобится! – еще более резко сказал Пак.

Лицо его вдруг опять изменилось и стало злым.

– А я, может, хочу, как законный потребитель прочитать! Вы не имеете права мне отказать! – попытался настоять на своем Лучинский.

Злобный взгляд, словно лазером резанул лицо Кирилла:

– В нашем договоре этого нет, нет этой услуги, если что-то не устраивает, давайте бальзам назад и до свиданья! – совсем зло ответил Пак.

«Вот сволочь! Скотина! А такой бы фоторепортаж бы получился!» – подумал Лучинский, а вслух сказал:

– Нет, нет, я пошутил.

Пак вновь мгновенно изменился. Лягушечья улыбка расползлась по желтой коже.

– Ах, уж эти русские шутники! Подписывайте талон.

Кирилл подписал листочек. Пак, кивнув, ехидно засмеялся:

– Ну, все! Поздравляю! У вас все получится! До свидания! – и показал Кириллу на выход.

«Вот козел! Как отшить умеет! Профессионал! Ничего не скажешь!» – подумал Кирилл и направился к двери.

Уже на ходу он услышал, как Пак тихо сказал:

– Кстати, фотографии все равно бы не получились…

Кирилл даже обомлел. Он остановился, как вкопанный.

– Что вы сказали?!

– Да так, ничего, до свиданья, хи-хи, – и Пак вновь улыбнулся.

– Вы вроде сейчас про фотографии, что-то сказали?!

– Нет! Что вы! Это вам послышалось! Главное, не принимайте сразу большой дозы это опасно! Но не для здоровья, для вашего сознания!

Кирилл ничего не ответил и вышел из кабинета. «Секс бомба» в халате вновь дежурно ему улыбнулась кровавой кляксой вульгарной помады. Лучинский хмыкнул и покинул офис «Крыши мира».

Домой он шел легкой походкой, причем пешком. Горло хоть и побаливало, но уже не так сильно. Сопли, превратившись в подобие эпоксидной смолы, забетонировали нос. Поэтому дышать приходилось ртом, но Кирилла это не беспокоило. Настроение у него, почему-то улучшилось и в теле добавилось энергии.

«Что за ерунда! Может правда, чудеса еще встречаются!» – думал Лучинский.

Не заметно для себя, он добрался до дома. Внизу на первом этаже находился универсам и Кирилл зашел туда купить минералки. Приобретя большую бутылку газ воды, он купил и маленькую двухсот пятидесяти граммовую коньяка «Белый аист» Так, на всякий случай. Через несколько минут, он открывал свою квартиру. Где-то в подвале громко мяукнул кот.

«Вот те раз… кошки завелись» подумал Кирилл, захлопнув входную дверь.

Зайдя в квартиру, Лучинскому вдруг захотелось немедленно принять ванну. Тело словно требовало живительно влаги.

«Вот, зараза, нельзя ведь!» – подумал Кирилл, открывая водопроводные краны.

Через несколько минут, он все же плавал в прохладной воде и словно франт, курил сигарету. Но, после водной процедуры, самочувствие вновь резко ухудшилось. Заболела голова и, опять заломило в висках. Кирилл поморщился и улегся на диван в трусах. Шевелиться не хотелось. Нащупав на полу пульт от телевизора, он щелкнул кнопкой. По комнате разнеслись звуки какого-то очередного дурацкого диалога из бесконечного латиноамериканского сериала.

Кирилл уже почти уснул, как его заставил вздрогнуть звонок телефона. Противная электронная трель настойчиво прокатилась по комнате.

«Кто еще? Кому я нужен? Только бы не Катька!» – подумал Лучинский.

Он снял трубку. На том конце провода оказалась не Катя. Это была его бывшая жена Вика, которая выдала длинную нудную очередь в эфир телефонный сети.

– Алло! Кирилл, это я. Ты все еще на меня злишься? Зря, сам виноват! Сам! Больше никто! Не надо было так себя вести! – Вика взялась читать очередную нудную мораль о правилах супружеского поведения.

Кириллу надоело уже при втором предложении, поэтому он просто положил трубку на пол и пошел в кухню.

«Пусть потрепится сама с собой, пусть, язык то у нее, хоть солому коси!» – подумал он.

На столе одиноко стоял пузырек с бальзамом.

«Вот тебе раз, о нем то и забыл! Надо заглотить! Может отпустит?!» – размышлял Лучинский.

Достав из буфета стакан, Кирилл вылил содержимое бальзама в него. Густоватая, коричневая жидкость равномерно растеклась. Лучинский, хотел было уже выпить все залпом, как вдруг вспомнил о старухе в скверике.

«Елки палки… ведь пакетик еще какой-то есть…»

Пройдя со стаканом в комнату, мимо сиротливо лежащей на полу телефонной трубки, из которой все пищал голосок бывшей благоверной, Кирилл достал из брюк синенький кулек. Разорвав его, он понюхал содержимое, но определить запах не удалось. Нос был заблокирован соплями.

«А, была, не была!» – подумал Кирилл и высыпал порошок в стакан с бальзамом.

Там все зашипело и вспенилось. Пошла, какая-то химическая реакция. Кирилл решил, что надо подождать и поставил стакан на пол, рядом с трубкой.

«Шипит так же, как та гадюка…» – весело подумал он и взял трубку.

– Алло Кирилл, ты меня слушаешь? Алло!

– Да, да, слушаю…

– Так, что? Я приеду и заберу оставшиеся вещи?! Хорошо?!

– Слушай Вика! Пошла ты на…. со своими вещами, водителем, своей мамашей! Приезжай и забирай манатки! И чтоб духу твоего больше не было! Не звони мне больше! Уйди из моей жизни раз и навсегда! – тихо, но уверенно сказал Лучинский.

На том конце провода видимо обомлели. Наступила тишина. Несколько секунд понадобилось Виктории, что бы переварить данную информацию. Но, все же, она пришла в себя и вновь закаркала средними частотами телефонного динамика:

– Алло, зачем ты так? Ладно, я ведь хотела друзьями расстаться! Но раз ты не хочешь, хорошо, я завтра приду! Будь дома! Пи…пи… пи… – так же неожиданно оборвался голос, как и раздался это звонок.

Кирилл тяжело вздохнул и положил трубку в гнездо телефона. Стакан с бальзамом успокоился и перестал издавать шипы и писки.

«Заварилась смесь…» – Кирилл задумчиво взял стеклянную емкость, взболтнув, выпил.

Первые мгновения он не чего не почувствовал. Жидкость была практически безвкусной. Кирилл улыбнулся и лег на диван.

«Сволочь! Кореец обманул все-таки! Последние деньги, вот дурак!» – думал он.

Но уже через секунду, в голове слегка закружилось. Приятная истома начала исходить откуда-то изнутри тела. Глаза не произвольно начали слипаться. Кирилл ощутил не ведомые ему чувства, какой-то уверенной слабости и спокойствия. Все очень походило на опьянение от гашиша, который, не раз Лучинскому приходилось курить во время прохождения срочной службы в Средней Азии.

Вдруг, словно из тумана облаков всплыл образ старухи давшей ему пакетик с порошком. Но, бабка не выглядела злой, скорее была больше похожа на престарелую учительницу.

Глаза ее ехидно смотрели на Кирилла…

– Не много. Я же говорила не много. Сакура, большая доза опасна, – шептала старая ведьма.

Вслед за бабкой появился кореец.

Пак засмеялся и почему-то, подмигнул Кириллу:

– Немного бальзама, немного, а ты?!

Голубые облака и совершенно, розовое небо…. Причем земли не видно, просто полет. Полет разума. Отсутствие опоры. Тело словно висело в невесомости, постепенно пространство, окружающее сознание – стало темнеть. На черном фоне, проступили звезды. Яркие огни их лучей сливались в продольные линии. Появился посох, просто посох, той самой старухи с лавки, из сквера. Но ручка, в виде головы дракона, вдруг зашевелилась и начала изгибаться.

Бенталь, передвижение по времени…

«Ты избранный, избранный…» – звучал голос.

Эхо звучания, плавно переходило в тихую музыку…

«Где, где мое тело?» – было последнее, что успел подумать Кирилл Лучинский.

После этого он отключился.

Когда-то… совсем в недалеком… будущем. Россия. Июнь.

Заведующий Государственным диагностическим центром имени Константина Топорыжкина – Михаил Альфредович Щупп был расстроен. Внутренний дискомфорт и какое-то гнетущее состояние не покидало тело шестидесятилетнего мужчины. Низенький и нескладный Щупп, как и множество мужчин его возраста, имел солидную лысину посредине седого волосяного покрова, занимающую три четверти черепа. Толстый, слегка курносый нос в виде картошки, постоянно вздрагивал, когда Михаил Альфредович говорил слова, в которых было много согласных.

Хотя карьера и жизненный уклад Щуппа были довольно приличными, Михаил Альфредович, почему-то постоянно был чем-то не доволен в жизни. Но, возможно главному врачу такого солидного госучреждения, как диагностический центр, и положено было быть вечно недовольным. Первое время после получения этой высокой должности, Щупп ощущал себя довольно важной персоной, но постепенно это прошло, а в призме серых, стандартных, похожих один на другой, будней, Щупп начинал понимать, что все-таки не так прожил жизнь, как ему бы хотелось.

Но, показывать свое недовольство жизнью Щуппу по определению было нельзя. В его центре лечились и обследовались весьма солидные и влиятельные люди государства и города. Все они требовали большого внимания и холопской заботы в виде лакейского услужения, лести и изречения дурацких комплементов в их адрес.

Михаил Альфредович довольно успешно справлялся с этой ролью. Но вместе с этим он понимал, что все меньше остается врачом (кем был по призванию и диплому), а все больше становится обыкновенным медицинским администратором, обычным ржавым шурупчиком в прогнившей системе государственного бюрократизма.

Но плыть против течения Щупп не хотел. Его даже устраивало многое в жизни. Например, спецпайки, особые премиальные, дополнительные карточки для посещения особых партийных магазинов и маленькие, но частые подношения пациентов, в виде дефицитных товаров (рубашек, брюк, конфет, коньяка) на работе.

Хотя, конечно, принимать такие дары было опасно, в любой момент могли появиться бравые ребята из Комитета партийного и Госконтроля и, составив акт, списать карьеру, а возможно и свободу Щуппа на свалку истории. Щупп вообще не любил власть. Он презирал ее, как непонятное, коварное животное и тем более ненавидел политику. Причем, оставаясь «партийным» Михаил Альфредович, старался не вмешиваться ни в какие общественные дела и процессы.

Но в последнее время у Щуппа появилась и еще одна проблема. «Спец пациент» в секретной палате закрытого корпуса государственной безопасности медицинского центра. Этот человек и незримо тяготил жизнь Щуппа.

***

Стояла противная, июньская жара …NNN года. Юбилейный год восьмого десятка правления мудрого и дальновидного Верховного Правителя Народной Федеративной Республики, товарища Лучезарного, был отмечен огромным обилием тополиного пуха, передовых трудовых побед тружеников полей и заводов, очередной реформой партии и Госплана, а также праздничными декадами дополнительных распродаж дефицитных товаров. Народ республики был уверен, что уж этот год, станет переломным в затянувшимся кризисе продовольственной нехватки.

Михаил Альфредович сидел в своем рабочем кабинете и разбирал новые поступившие истории болезней спец пациентов. Старенький скрипучий вентилятор, надрываясь, старался хоть как-то освежить душное пространство помещения. Его лопасти судорожно вздымали хиленькую волну душного воздуха, которая трепетала шторы щупповского кабинета.

За ночь в центр имени Топорыжкина, поступили два партийных чиновника курирующих общественный транспорт в народной республике. Щупп сразу понял, что очередная проверка народного контроля работает в этом министерстве, поэтому партийные бонзы и легли в его центр, что бы переждать пока ревизоры закончат проверять их ведомство.

Листая истории болезней, Щупп четко понимал, что два этих здоровенных партийных «быка» решили устроить себе небольшой отпуск в виде приема дефицитных витаминов и мимолетных романов с медперсоналом медицинского центра.

Шерстить же их подведомственную организацию общественного транспорта было за что. Щупп, как говорится, знал это на личном опыте. Михаил Альфредович не имел личного автомобиля (это вообще, было роскошью в республике). Также, как основная масса населения, Щупп ездил на работу, на обычных городских автобусах.

Буквально сегодня главврач стал свидетелем противной сцены, разыгравшейся в маршрутном «скотовозе» – как называл Щупп городской транспорт. Доисторическая, ржавая развалина именуемая когда то ЛИАЗом (что это было за название, никто уже точно и не знал), сделанная еще в прошлом веке, скрипя и урча, везла сотню горожан по местам их «трудовых побед». Народу в салоне было много. На задней площадке пассажиры буквально висели друг на друге, методично попрыгивая на дорожных колдобинах.

Ездить в таких автобусах было просто в принципе опасно, но так как альтернативы попасть на рабочее место не было, приходилось терпеть эти кошмарные неудобства. На очередном ухабе, грузная и объемистая пассажирка весом в центнер, неожиданно, скрипя рухнула – в образовавшуюся в полу задней площадки, дырку. Ржавый гнилой металл не выдержал ее веса. Но, к счастью, женщина, провалилась, только по пояс. Ее ноги оказались на асфальте, а толстое тело продолжало оставаться в салоне автобуса.

Провалившаяся мадам дико заорала и схватилась руками за выступы в полу. Две здоровенные сумки с продуктами, повалились в ноги к остальным пассажирам. Тетка, боясь, что ее всю затянет под автобус, с кошмаром наблюдала, как человеческие ноги, обступившие голову, топчут багаж. Причем вторая ее нижняя часть тела усердно работала. Ей приходилась со спринтерской быстротой бежать по дороге, чтобы сохранять равновесие. Спасало то, что автобус ехал медленно, от силы километров пятнадцать в час (быстрей он ехать просто не мог).

Неожиданно в салоне стали разгораться страсти. Но переживания пассажиров не были связаны со спасением провалившейся соседки. Двое молодых парней заключили пари на пару десяток. Один громко утверждал, что толстая тетка не добежит до следующей остановки, второй ему оппонировал, причем, предлагая окружающим даже сделать ставки на то, что тетка домчится.

Игровой азарт даже заразил некоторых пассажиров и, они поддались на провокацию наглецов. Кто-то сунул деньги. Наблюдая за этой кошмарной сценой, Щупп пришел в ужас.

«Господи, до чего мы докатились и эта новая эпоха любви и справедливости?! Какой цинизм!» – подумал главврач.

А тем временем, дыхание у провалившейся, но упорно бегущей тетки, участилось до критического уровня, лицо ее покраснело, глаза совсем закатились, изо рта вот-вот должна была хлынуть пена. Но, на ее счастье очередная остановка бала близко. И тут произошло кошмарное. Один из спорщиков начал орать, что бы водитель, не останавливался, и ехал дальше без остановки, пообещав шоферу 10 % от суммы сделки. Причем основная масса народа в салоне поддержала наглеца, оставшаяся часть пассажиров с ухмылками равнодушно взирали за разыгравшейся трагедией.

Михаил Альфредович стерпеть такого не смог, тем более, что остановка, которую уже было хотел проехать водитель была его. Щупп резко наклонился над несчастной толстой бабой и помог ей влезть внутрь автобуса. В душном салоне пронесся возглас разочарования. А парочка спорщиков кинула на Михаила Альфредовича угрожающие взгляды, опалив его при этом резким алкогольным перегаром.

Автобус остановился и Щупп с трудом выбрался на улицу. Боковым зрением он заметил, что хулиганы следовали за ним. Михаил Альфредович ускорил шаг. Идти предстояла через старый парк, на окраине которого и располагался медицинский центр им. Топорыжкина.

Щупп торопливо перебирал своими короткими ножками, затылком чувствуя два злобных взгляда преследователей. До мед центра оставались уже считанные метры, когда из кустов неожиданно выпорхнули две тени. Михаил Альфредович в растерянности остановился. Перед ним стояли те самые автобусные мужики, злобно сверкая, мутными от пьянки, глазами.

– Ну, что папашка, защитник справедливости?! Куда спешишь-то? – угрюмо молвил один из них, который был выше ростом.

Щупп в страхе попятился назад. Пожилой врач с детства боялся грубой физической силы, поэтому любая прямая угроза вводила его в панику. Второй хулиган, который был маленький и коренастый медленно подошел к Михаилу Альфредовичу. Щупп вновь почувствовал запах сивушного перегара.

– Ты чё, как рак пятишься?! А?!!! – спросил он.

Стараясь внешне быть спокойным, Михаил Альфредович с трудом выдавил из себя нечто похожее на возмущение:

– Что вы от меня хотите?!

– Слушай дядя, какого хрена ты влез? Зачем нам все испортил?! Подумаешь, жирная баба, пробежала бы еще пару остановок! Мы бы хоть на опохмел заработали! – вновь прозвучал голос высокого.

Щупп удивленно посмотрел на мужика и спросил:

– Молодые люди, неужели вам не жаль эту несчастную? Она ведь чья-то мать и жена, а если бы у нее сердце прихватило?

– Ты чё нам тут о сердоболии, пургу метешь?!!! – завопил коренастый. – Думаешь, она тебя за спасение, добрым словом вспомнит?! Да если бы ты сам провалился, она бы первая на тебя бабки поставила бы! Понял! Первая! – и коренастый, разразился противным хриплым смехом.

– В общем, так, коль ты справедливый, компенсируй, давай нам убытки! – подвел итог разговора высокий.

– Да! А-то у нас шланги горят! – вторил ему коротышка.

Михаил Альфредович глубоко вздохнул, но спорить не решился и полез в брючный карман за кошельком. Достав из бумажника пару сотен, он протянул обидчикам. Высокий, медленно подошел и, взяв деньги, сказал:

– Слушай старик. Ты уже до седин дожил, а ума не нажил. Не лезь ты в нашем государстве, в общественные разборки! Себе дороже будет! Честно говоря, я тебя в душе понимаю, но правды ты в этой жизни, по крайней мере, не увидишь, это я тебе говорю…

Хулиган, говорил это с каким-то искренним сожалением. Щупп вдруг на мгновение увидел в его взгляде тоску.

«Господи к чему идем?!» – подумал врач и, смачно плюнув на асфальт аллеи, поплелся на работу.

***

Государственный диагностический медицинский центр имени Кости Топорыжкина, представлял из себя, огромное серое здание высотой в двенадцать этажей. Это была, довольно современная постройка и на фоне остальных стандартных облезлых пятиэтажек построенных в середине двадцатого века. Но и не только внешний вид добавлял солидности этому медицинскому предприятию. Главное, центр был секретной базой лечения и проведения экспериментов для высших должностных лиц. Для этого здесь имелся закрытый корпус с секретными палатами.

Главврач Щупп, обычно подходя к центру, любовался им. Но на этот раз после инцидента в парке Михаил Альфредович совсем скис и не смотрел на любимую больницу, причем хулиганы лишь усугубили внутреннюю тревогу врача. А главной причиной расстройств, был проклятый спец пациент из секретного бокса.

Когда он появился в больнице, никто не помнил, во всяком случае, за свою шестидесяти летнюю жизнь Щупп, (как ему казалось) знал его всегда.

Аура секретности над этим человеком была настолько сильна, что совсем малый круг сотрудников знал о его существовании. Лежал тайный субъект в отдельной секретной палате. Диагноз загадочного пациента был не известен современной медицине. С виду это был обычный летаргический сон, но при тщательном обследовании, проводимом вот уже в течение тридцати лет, это не подтверждалось. Похожими были только внешние симптомы, развитие же организма подследственного объекта, шло немного по другим, не известным науке законам. У него не было практически никакого старения клеток и расхода энергии, хотя тело и потребляло кислород. Поразительно! Но у него вообще не рос волосяной покров: ни на голове, ни на лице. Не росла: ни борода, ни усы, не росли ногти. Все говорило о том. что организм словно законсервирован кем то и экономит свои внутренние ресурсы! Что вообще делать с этим человеком, не знали даже самые светлые и выдающиеся умы медицины Народной Федеративной республики. Секретного пациента сохраняли как-то так, уже по традиции, словно мумию египетского фараона. Но это не могло продолжаться бесконечно, и все чувствовали, за загадочным пациентом скрывается государственная тайна.

Честно говоря, Щупп уже и не надеялся, что ему придется, что-то кардинально решать с секретником до пенсии самого Михаила Альфредовича.

«Пусть с этим живым покойником уж бьется моя смена!» – рассуждал Щупп.

Спящему неизвестным науке сном мужчине, был примерно тридцать пять лет отроду. Никаких особых отклонений в развитии его организма не наблюдалось. Обычное живое тело обычного человека. Спец. пациенту присвоили секретный литер «098». Так его и называли доктора топорыженского центра, во всех секретных отчетах, отсылаемых, зачем-то в Москву. Раз в месяц у 098-мого снимали показания мозга, и легких.

Сердце же под контролем датчиков находилось круглые сутки, а отчеты по его жизнедеятельности ложились на стол Щуппу каждое утро. Зачем это надо было делать, сам Щупп не знал, но выполнял все секретные инструкции, связанные с «098».

***

Вот и сегодня, как всегда, после просмотра истории болезней партийных спец клиентов, Щупп нажав кнопку селектора, и попросил у секретаря суточный отчет о 098. Секретарем–советником и первым помощником у Михаила Альфредовича работала молодая девушка, двадцатипятилетняя Елизавета Палкина, красавица с шикарным бюстом, длинными ногами и голубыми глазами. Но Лиза вовсе не была кабинетной дурочкой, как большинство девиц ее вида, а представляла из себя, довольно образованную и эрудированную личность, с серьезными жизненными взглядами и перспективами на будущее. Именно за это ее и взял к себе Щупп. Причем по существующим моральным нормам, держать такую красотку, запрещалось. В руководстве всегда считали, что обычно таких девочек, в основном используют для постельных утех. Но Михаил Альфредович настоял перед руководством министерства здравоохранения, и там за особые заслуги Щуппа сделали исключение. И в действительности, Михаил Альфредович взял Лизу Палкину, вовсе не для своей постели. Он устроил ее возле себя с дальним прицелом. Ведь обычно высокая и сексуальная красавица сильно влияет на мужскую психику, а озабоченные сексом особи на этой почве нередко совершают не поправимые ошибки. «Особые» пациенты Щуппа практически все, как один, были сексуально озабочены, и Лиза могла помогать Михаилу Алфредовичу в достижении определенных целей. Похотливые начальники, партийные функционеры и сотрудники министерств, стопроцентно попадались в коварные сети расставленные Палкиной. Но, здесь нужно отметить, что никогда спецроманы Лиза до постели не доводила, прерывая их на самом интересном месте, а Щупп никогда не просил ее заниматься сексом с спец контингентом. Оба понимали друг друга с полуслова. Щуп знал, что надо ему, а Палкина знала, что надо ей. И самое главное, что их цели совпадали.

С биографией у Елизаветы Петровны Палкиной было тоже все в порядке, а это главный зарок в карьерном росте. Прежде чем принять девушку на работу, ее несколько раз проверили по линии Федерального Министерства Безопасности, именуемого в народе Фимоба (производное эФ-эМ-Бе). Это ведомство, потом древних и легендарных ЧК, НКВД, КГБ и ФСБ рьяно соблюдала традиции своих политических предков. Но никаких изъянов в биографии Палкиной фимобовцы не нашли. Сама же Лиза пошла на эту должность, только потому, что знала, отсюда можно сделать скачек в Москву, она говорила себе – «Главное только не завышать себе цену, при этом не став шлюхой слюнявых толсторожих мужиков с огромным ресурсом власти»

В свои двадцать пять, Лиза с отличием закончила: Государственный медицинский институт и получила направление в академию с двумя годами отработки и вот уже восемнадцать месяцев, исправно выполняла обязанности секретаря-советника Михаила Альфредовича Щуппа. Последний, посвящал ее во все тайны, видя в девушке большое будущее и свою обеспеченную старость.

Лиза, услышав вызов шефа, зашла в его кабинет. На лице девушки сияла улыбка. Щупп слегка удивился хорошему настроению помощницы и вопросительно посмотрел на нее.

– Доброе утро Михаил Альфредович!

– Хм, доброе утро Лизок! Что-то случилось? – спросил он.

Обычно Палкина была сдержана на эмоции.

– Как сказать, – загадочно ответила девушка.

Щупп отложил бумаги и откинулся в кресле, изобразив на своем лице внимание.

– Может тебе предложили замуж выйти? А ведь пора! Пора! – улыбнулся старый доктор.

– Шутите? – продолжая улыбаться, парировала вопрос девушка.

– Что тогда довольная такая? Кстати, видела, опять двух быков прислали! Ты это, девочка, распорядись, что бы у них все было по правилам. Но в тоже время не балуй …. Эти господа… я по рожам вижу буйные и борзые…. Смотри чтобы девки медсестры с ними того… не крутили там через – чур! Мне лишние проблемы не нужны!

– Да ясно… я уже под контроль их поставила. Народ, обслуживает, надежный… думаю, дальше конфет и поцелуйчиков в шею, не зайдет.

– Ну, хорошо….. и все-таки, смотри… так, чего улыбаешься? Ответь!

Лиза вдруг стала более серьезной и присела на стул возле стола шефа. Михаил Альфредович напрягся. Обычно так она делала когда, происходило что-то важное. Палкина, видя озабоченность Щуппа, не стала тянуть.

– Михаил Альфредович, а что вы сегодня меня первым делом о ноль девяносто восьмом не спросили? Обычно в первую очередь.

Щупп замер, но промолчал.

– Может сегодня не совсем обычный день?! А, товарищ Щупп? – Лиза вновь лукаво улыбнулась.

Михаил Альфредович заерзал в кресле и спросил.

– А, что ноль девяносто восьмой, что с ним будет? Что там? Я не думаю, что ситуация кардинально могла за ночь поменяться.

Лиза еще раз улыбнулась и произнесла фразу, от которой Щуппу стало холодно, не смотря на духоту:

– Ноль девяносто восьмой очнулся, вернее открыл глаза! Правда, еще пока ничего не произнес, ни слова, но глаза открыл!

В первое мгновенье Михаилу Альфредовичу даже стало плохо. Девушка, увидев это, испугалась, подбежав к шкафу, достала бутылку с минеральной водой, налила стакан и протянула его Щуппу. Тот выпил его крупными глотками и, переведя дыхание, спросил:

– Ну, дальше, дальше, рассказывай подробно!

– В общем, сегодня в шесть утра датчики зафиксировали работу его головного мозга, незначительное поднятие кровяного давления до ста тридцати, повышение температуры тела до тридцати семи. Второе: открытие глаз и шевеление пальцев на правой руке, и левой ноге. Он начал думать! Думать начал Михаил Альфредович! Возможно это проба воспоминаний!

Щупп взволновано забарабанил пальцами по крышке стола и сказал:

– Спасибо девочка! Я знал! Я знал! Черт! Сегодня, эту бабу спасал. Эти подонки на меня напали! День необычный! Как я сразу не догадался!

Лиза слушала его болтовню и нечего не понимала – «Какие подонки? Какая баба?» Но, тем не менее, она улыбнулась.

А Щупп продолжал:

– Лиза! Никому с этой минуты никакой информации! Никому!!! Тебе ясно?!! Даже самым высокопоставленным пациентам и чиновникам! Никому! Срочно поставить охрану к третьему корпусу! И дай команду, что бы вся смена утренняя дежурившая у ноль девяносто восьмого задержалась! Никого домой не отпускать! – Щупп говорил это с тревогой в голосе. Улыбка непроизвольно сползла с лица Палкиной.

– Понятно, понятно Михаил Альфредович, не надо так волноваться, все сделаю!

Щупп, вскочил с кресла и ринулся к двери, бросая Лизе на ходу:

– Я в третий корпус… к девяносто восьмому…. Пожелай нам удачи Лизок! Палкина посмотрела ему в след и поняла, что сейчас может начаться настоящая заварушка, и в ней нужно не спасовать.

***

После полнейшей темноты, которая окутывала, все сознание и казалось, покрывала каждую клеточку мозгу, Кирилл, вдруг увидел свечение. Свет постепенно становился все ярче и ярче. Но все было расплывчато, и он ничего не мог разобрать. Просто абстрактные очертания и никаких звуков. Полнейшая тишина. Кирилл попытался пошевелить руками, но не смог, мышцы не слушались команд головного мозга. Напрягая память, Лучинский вспоминал, что с ним произошло. Всплыл образ старухи в черном и ее странная клюка. Бабка, почему то улыбаась и молчала. Ее морщинистое лицо было, каким-то умиротворенным. За старухой всплыл, словно на экране компьютерного монитора образ мистера Пака. Азиат удивленно смотрел, куда-то мимо Кирилла. За корейцем перед глазами появился стакан с бальзамом. Пена вздыбилась выше краев, но не шипела.

«Наверное, я отравился этим пойлом! Наверное, попал в реанимацию» – пронеслась мысль.

Вдруг абстрактные пятна света стали обретать контрастность и резкость. Словно из тумана Кирилл увидел возле себя женскую фигуру во всем белом. Кто- то взял его ласково за руку и погладил. Кирилл напрягся и попытался рассмотреть лицо. Приятное девичье лицо с каштановыми волосами и голубыми глазами.

«А вот и медсестра, точно в токсикологию попал. Интересно, кто вызвал скорую? Кто спас меня?».

Девушка, подержав руку Лучинского, опустила ее бережно на кровать.

«Ничего, ничего выкарабкаюсь!».

Неожиданно он почувствовал легкий укол в предплечье. Через несколько секунд, захотелось спать. Веки стали тяжелые и, налившись свинцом, насильно закрыли глаза. Лучинский вновь отключился.

***

Михаил Альфредович зашел в аппаратную спецпалаты третьего секретного корпуса и, не поприветствовав медицинский персонал, сурово спросил:

– Ну, как ноль девяносто восемь? Доложить подробно! Где сменившаяся смена? Сюда ее тоже! Быстро!

Медсестра и молодой врач, переглянувшись, вскочили со своих мест и засуетились возле аппаратуры. В белых параллепипидах приборов замигали лампочки и запищали датчики. Из узкой щели копировальной машины, поползли какие-то графики.

Щупп нервно расхаживал по кабинету. Через пару минут в помещение зашла еще одна медсестра и молодая врачиха. Щупп внимательно обведя всех взглядом, жестом руки предложил присесть на свободные стулья, после этого тихо и сурово сказал.

– Товарищи! Сегодня, как вы все теперь понимаете особый день! Можно сказать особое дежурство, особая смена! Может быть, даже в эти минуты вы и не представляете себе всю историчность ситуации, но это к вам придет позже, я вас уверяю! Ну, а для начала, я хочу вас всех поздравить и поблагодарить за проделанную работу, за усердие и терпеливость! То, что вы сделали, имеет большое, подчеркиваю, очень большое значение для нашего государства! Теперь я думаю, партия, и правительство достойно оценит ваш вклад в государственно-важное дело! – подчиненные заворожено слушали пафосную речь шефа. – Но, за поздравлениями я должен вам напомнить и предупредить о другой стороне этого эксперимента. Вы все, прежде чем переступить порог этой лаборатории давали подписку о не распространении никаких сведений никому! Повторяю, никому! Даже родным и близким, даже папе с мамой! От секретности этой информации зависит безопасность страны! Да, да безопасность страны! Только вот как она зависит. Это уж я вам сказать не могу, это другая форма допуска! – Щупп прервал свой категоричный спич и вновь внимательно обвел всех взглядом.

Суровость в его глазах подтверждало серьезность сказанного. Воцарилось молчание. Паузу прервала молодая докторша. Она робко прокашлялась и сказала:

– Тридцатого, третий корпус, спец палата номер два. Пациент: код допуска секретный, литер допуска: сверх секретный, порядковый номер: ноль девяносто восемь. Дата поступления рубеж тысячелетия приблизительно двухтысячный, двух тысяча первый, июнь, но четкость нарушена. Мужчина. Возраст по анализам клеток методом Реутского: около тридцати пяти лет. Вес: восемьдесят один килограмм, рост сто семьдесят восемь сантиметров. Диагноз: неизвестен. Сон: неизвестного происхождения. Наблюдения в течение шестидесяти лет. Конфигурация мозга не нарушена. Давление чуть ниже нормы, истощение организма четыре тысячных процента, старение клеток шесть десятитысячных процента, группа крови третья положительная, наличие белых телец в норме. Формы известных вирусов отсутствуют. Печень в норме. Сетчатка глаз в норме. В шесть тридцать две сегодняшнего утра, замечена активизация головного мозга, открыл глаза. В шесть тридцать семь попытался шевелить правой рукой. В семь ноль одна зарегистрировано выделение слюны и мочи. В семь ноль три замечено выделение желудочного сока. В семь сорок пять, произведена инъекция препарата ка-эл триста тридцать восемь для активизации голоного мозга и стабилизации работы мышц. В семь сорок восемь зафиксирован обычный сон, как побочное явление данного препарата.

Доктор, делавшая доклад, была тридцатилетняя Светлана Турнова, симпатичная стройная женщина с каштановыми волосами. Светлану буквально месяц назад назначили заведующей этим секретным отделением. Почему, такому молодому врачу, доверили этот ответственный пост, никто не знал. Щупп внимательно выслушал Светлану и после короткой паузы спросил:

– Что планируете в дальнейшем?

– Мероприятия стандартны. Искусственная подпитка организма в первые часы. Препараты три вэ двадцать три и три ка тридцать четыре, глюкоза, гемодез, солевые растворы и вывод на естественное питание по первой диетической категории. Первые сутки лежачий режим, затем слабые физнагрузки и кислородная подпитка.

Щупп кивнул головой и, одобряя, произнес:

– Хорошо! Хорошо! Так, так, а как вы думаете, сознание у него в норме? Что, потрясения быть не может?

Турнова пожала плечами и ответила:

– Ну, эксперимент сам по себе первый, столько человек еще не спал в принципе, побочные эффекты возможны, но как я сама думаю, вероятность ничтожно мала, хотя кто его знает?

Щупп вновь покачал головой:

– Да. Да, конечно. Так, так, ладно. Хорошо! Обо всех даже не значительных изменениях докладывать мне! Лично, немедленно! В любое время суток! Это приказ! И о секретности не забывайте…

Турнова протянула ему листок с бюллетенем. Михаил Альфредович взял бумагу и, посмотрев внимательно в глаза Светлане, вновь спросил:

– А, когда он может вновь придти в себя? Прогноз есть?

– Не придти в себя, а проснется через пару часов, – словно поправив шефа, ответила Турнова.

Дерзость ответа слегка смутило Щуппа, но он ничего, не сказав, вышел из помещения. Покинул третий корпус Михаил Альфредович в больших раздумьях. Теперь перед ним стояла еще одна и очень важная делема. Щупп, мучительно, пытался найти правильный выход из сложившейся ситуации. А размышлял Михаил Альфредович, о начальнике четвертого отделения, Лаврентии Васильевиче Сикоре. Вернее конечно не о нем самом, а о том, что говорить этому человеку, о «098»?!

Сикора хоть и числился обычным врачом, руководителем первого звена, но таковым не являлся. Это знали практически все в центре. Сикора был фимобщиком, а точнее неофициальным куратором всех секретов медицинского центра им. Топорыжкина. ФМБ поставило его на эту должность с помощью руководства министерства здравоохранения. Щупп даже знал, что Лаврентий Васильевич имеет звание майора, но никогда не кому об этом не говорил. Говорить об этом, в Народной Федеративной республике, было просто опасно. Могущественное и страшное ведомство ФМБ, могло запросто сделать с болтунами, распространявшие «неположенную» информация, все, что угодно. От банального увольнения с работы, до принудительного лечения в спецбольнице, откуда нормальным никто не выходил, а точнее не выходил вообще. И этого боялись, все, в том числе и Михаил Альфредович, поэтому Сикора для него официально оставался лишь: «заведующим четвертого отделения».

Пока Щупп рассуждал, докладывать или нет Сикоре об утреннем происшествии, последний, неожиданно попался ему на встречу в коридоре. Низенький и толстенький, Сикора котился на коротких ножках прямо на Михаила Альфредовича. Его маленькие черные глазки впились в лицо Щуппа еще за десяток метров. Лаврентий Васильевич расплылся в ехидной улыбке.

– Михаил Альфредович! Дорогой! Здравствуйте!

Щупп был вынужден, улыбнутся на приветствие. Хотя это совсем ему не хотелось

– А-а-а, старина! Коллега! Я рад, рад видеть вас…. Вот видите, обход произвожу…

– Обход? Так рано? Странно….

Щуппа насторожил вопрос и сомнение Сикоры:

– Что же в этом странного это же моя прямая обязанность…

– Да. Конечно, но просто странно, с третьего отделения начали. Обычно с первого или что-то произошло?

– Да нет, ничего, я уже первое, и второе обошел, – соврал Щупп, а про себя подумал «Господи! Неужели он все знает! Вот сволочь! Наверное, уже успел ночные кассеты слежения прослушать! Чертовы «жучки»! Понаставил паук своих сетей! Нет, надо как-то выкручиваться!»

– Ничего не случилось? – переспросил Лаврентий Васильевич.

Щупп посуровел и ответил:

– Вы знаете, дорогой Лаврентий Васильевич, мне нужно кое о чем с вами посоветоваться!

Сикора изобразил на своем лице удивление:

– Посоветоваться? Со мной? Что-то случилось? Пожалуйста…. Просто вроде как-то…

– Да, я сейчас схожу в кабинет…. к себе…. вы у себя будете? – совсем тихо спросил Щупп.

– Конечно, конечно… я просто вниз, в буфет хотел сходить… сигареты закончились, – ответил Сикора.

Щупп прекрасно знал, что Лаврентий Васильевич не курил, а лишь делал вид, покупая сигареты. Зачем, он так поступал, не знал никто. Михаил Альфредович поспешил к себе в кабинет. Зайдя в приемную, он пригласил к себе Лизу. Она, зайдя в кабинет, вопросительно встала возле стола.

– Так …. Лизочка… нужно срочно напечатать доклад… один секретный… срочно! Садись за мой компьютер! – приказал ей Щупп.

– Что писать и кому? На чье имя? – с готовностью спросила Палкина, усевшись за клавиатурой.

– Пиши: довожу до вашего сведения, что сегодня…. тридцатого июня NNN года, во вверенном мне в управление, диагностическом центре имени Топорыжкина… нет, исправь… Государственном диагностическом центре…Секретный субъект медицинского контроля и исследования под литером ноль девяносто восемь, в шесть тридцать, проявил признаки жизни и подачу жизненной энергии… написала?! – Щупп мимолетно взглянул на стройные ноги Лизы и ее упругую большую грудь и подумал – «Да, девочка хороша, если не скурвится, далеко пойдет, черт, неужели я такой старый?!».

Не желая дальше продолжать эту мысль, Михаил Альфредович перевел взгляд в открытое окно. Там, вдалеке, внизу текла широкая красивая река, вода которой играла множеством солнечных зайчиков, которые, искрясь, исчезали в голубых водах…

– Дальше, что писать?! – вернула Щуппа на землю Палкина.

– Ах, да-да, – встрепенувшись, Михаил Альфредович продолжил. – Пиши дальше: прогнозируется нормализация физического состояния и вступление в контакт с окружающими. Весь обслуживающий персонал проинструктирован. Об ответственности за распространение сведений, предупреждены. Секретность повышена до третьего уровня. Жду дальнейших указаний. Связь в установленном инструкции порядке. Начальник Государственного диагностического центра имени Константина Топорыжкина, заслуженный народный врач первой категории, Щупп эм, а, сколько сейчас? – Щупп посмотрел на часы. – Э-э-э, десять сорок две. Написала?! Распечатывай!

Лиза, распечатав докладную на принтере, протянула ее Михаилу Альфредовичу. Щупп внимательно прочитав, подписал бумагу. Палкина посмотрела на шефа и спросила:

– А дальше, что? Кому вы это?

– Кому-кому, – Щупп покосился сначала на телефоны, затем на динамик радиоточке и хотел, было сказать «Этому козлу Сикоре!», но осекся, и лишь добавил:

– Важным людям, нужным, тебе не надо знать!

Палкина, все поняла и молча, кивнула головой. Михаил Альфредович поманил ее пальцем и шепнул очень тихо на ухо:

– В обед, в сквере. Надо поговорить. Там нет прослушки, сделаешь вид, что пошла прогуляться.

Девушка, улыбнувшись, кивнула ему в согласие. Щупп тяжело вздохнул и еще раз, прочитав документ, уже громко спросил:

– В мое отсутствие, какие ни будь звонки, поступали?

– Да, сейчас доложу, – Лиза, выйдя из кабинета, вернулась с записной книгой и прочитала:

– Первый секретарь министра медицины Егоркин в девять сорок, глава партии доверия и лидер поддержки лучезарного Гуськов в девять пятьдесят, зам народного прокурора Епишев в девять пятьдесят пять и какой-то Артеменко…

Щупп выслушав, вопросительно уставился на девушку. Обычно все звонившие говорили свою должность.

– Он не представился?!

– Не представился, странно, а, что надо-то было?

– Сказал дело государственной важности…

– Во как! А те товарищи, что хотели?

– Те, интересовались ноль девяносто восьмым.

– Что?! Вот дела! Спали, спали и на тебе! Ладно, если будут звонить, я к Сикоре пошел, – сказал Щупп и кивнул на динамик.

Лиза улыбнулась и высунула язык, скорчив смешную гримасу радиоточке. Михаил Альфредович погрозил ей пальцем и вышел из кабинета.

***

То, что четвертое отделение никакого отношения к медицине не имеет, понимал всякий, преступая границу этого помещения. Еще на входе, висевшая табличка:

«Посторонним вход запрещен! Отделение повышенной государственной важности»

намекала, что за дверью никто никого не лечит и лечить не собирается. Правда, в это крыло медцентра, вообще мало кто заходил из персонала, не говоря уже о пациентах. Четвертое отделение было обычным спецподразделением ФМБ и простых смертных даже близко сюда не допускали. Кабинеты секретного объекта были напичканы различной радио и теле аппаратурой, позволявшей вести неусыпный круглосуточный контроль, за всеми помещениями центра имени Топорыжкина. Причем, все разговоры записывались на аудио носители и лазерные диски. А особо важная информация предоставлялась заведующему Сикоре, который ее анализировал и передавал непосредственно в ФМБ.

Пристальное внимание фамибистов было приковано к палатам третьего спецкорпуса, в котором лечились госчиновники и партийные деятели. Ведь человек находящийся под наркозом и тем более отходящий от него мог болтать всякую чушь, среди которой могла проскочить запрещенная информация, неприличные высказывания в адрес руководства страны, верховного руководителя и крамольные планы пациентов.

Сорокапятилетний Лаврентий Васильевич Сикора возглавлял все это хозяйство. Коренастый маленький толстячек, с взглядом черных узеньких глаз, большем похожем на рентген. Сикора был седой и лысый, поэтому даже в помещении носил медицинский колпак, отчего смотрелся очень смешно. Эдакий, гномик, с лицом серийного убийцы. Говорил Лаврентий Васильевич очень тихо и никогда не повышал голос. Лучезарная улыбка никогда не покидала его лица, но все-таки, она больше походила на гримасу палача перед казнью.

А свою работу Лаврентий Васильевич выполнял хорошо, а иногда даже с излишним рвением. Причем некоторые чрезмерные усилия Сикоры работали против него самого. Так его инициатива с внедрением так называемых «урн доверия» чуть не стоили ему вообще карьеры.

Некоторое время назад Лаврентий Васильевич распорядился установить во всех палатах, коридорах, пищеблоках центра, ящики для «жалоб трудящихся». Причем «жаловаться» Сикора призывал на всех и всё, рассчитывая таким образом поставить под контроль общественную и хозяйственную жизнь коллектива и нравственный микроклимат пациентов. С начало, это сработало и сотни сигналов: о недовесах еды в столовых, нехватки мыла в туалетах, стали поступать в «урны доверия». Но в дальнейшем затея стала работать совсем не так, как было задумано.

В ящиках по утрам Сикора и его помощники находили столько нелепых и абсурдных жалоб и кляуз, что разбирать их не было, ни времени, ни смысла. Фимобщикам жаловались врачи на руководство центра, медсестры на врачей, санитары на медсестер и слесари на санитаров. Каждый чем-то недовольный, старался поскорей настрочить кляузу-анонимку. Писали: про служебные, любовные романы, про покупку дефицитных товаров на стихийных, запрещенных рынках, про порно журналы, про распитие спиртного на рабочем месте и даже про хищение туалетной бумаги (которая была дефицитом в республике) из кабинок сортиров медцентра. Сил на «аналитику и фильтрацию» этих сообщений не хватало. Сикора понял, что переборщил и приказал убрать проклятые «урны доверия». Но зловещий маховик людской зависти и злости друг к другу был запущен.

Не обнаружив «заветных информационных ящиков» в одно прекрасное утро, пациенты, врачи и медсетры стали носить свои кляузы прямо к четвертому отделению. Причем сваливали свою писанину у дверей в секретный объект. Каждое вечер Сикора с помощниками, матерясь, носили мешки с накопившимися анонимками на задний двор и сжигали их там кучами. Лаврентий Васильевич начал понимать, что выпустил ситуацию из-под контроля. А апогеем провала неудачной затеи стало попадание очередной партии письменных сигналов «бдительных граждан» в руки одного партийного функционера, отвечающего за работу с жалобами от населения. Важный «дядька» лечился в закрытой спец палате и как, на зло, случайно зашел утром в секретное крыло четвертого отделения, что бы увидеть Сикору. Лаврентия Васильевича спец пациент не застал, зато обнаружил на полу целый ворох анонимок. Бдительный вельможа решил сам втихоря проследить, куда Сикора отдает данные послания. Каково же было его удивления, когда важный клиент, на заднем дворе, увидел настоящий погребальный костер из «народных сигналов».

Разразился жуткий скандал. В центр приехала партийная комиссия с представителем руководства фимобщиков. И быть бы Сикоре снятым с работы. Если бы не Щупп. Именно Михаил Альфредович заступился за Лаврентия Васильевича, сказав, что он сам лично дал приказ сжечь бумаги, которые якобы уже рассмотрены им лично. Но, Щупп, сделал это, вовсе не из-за любви к Лаврентию Васильевичу, а из тактического расчета. Михаил Альфредович понимал, что, во-первых: вместо Сикоры могли прислать человека гораздо опаснее и коварнее, а во-вторых: таким поступком он обязал быть должным себе самого Сикору. И это сработало! Скандал удалось замять, Лаврентия Васильевича оставили на должности. После этого случая, Сикора стал более лоялен к Щуппу, хотя и затаил на него злобу, прекрасно понимая, что находится «на крючке». Ведь в любой момент Михаил Васильевич мог рассказать правду.

Сегодня Сикора находился в прекрасном расположении духа. После прослушивания записей переговоров и просмотра параметров, снятых с приборов из палаты 098 литерного, он понял, что настал день, когда Лаврентий Васильевич, наконец-то сможет отыграться на Щуппе и сделать карьерный рост. Шутка ли! Секретный пациент пришел в себя! Человек, который многие десятилетия был засекречен и охранялся, как зеница ока, может дать какую-то супер секретную информацию. Ведь недаром им интересовались прямо из администрации верховного правителя. В такой ситуации Щупп наверняка должен допустить ошибку.

Такие рассуждения Сикоры подтверждались его личными наблюдениями и исследованиями личности Михаила Альфредовича. Главврач центра, по заключению Сикоры, был человеком не благонадежным политически. С виду правильное поведение и взвешенное высказывание, было лишь маской. Сикора подозревал, что Щупп давно симпатизирует либеральной заграничной идеологической заразе, образу жизни там, за железным занавесом. Сикора даже знал, что Михаил Альфредович имел два выхода во всемирную компьютерную сеть интернета, а это было одно из самых опасных преступлений против государственного строя Народной федеративной республики. Интернет был запрещен на всей территории государства, как разлагающее и чуждое явление заграницы, а все интернет-каналы поставлены под госконтроль.

И вот сегодня можно ждать ошибки Щуппа…

Лаврентий Васильевич сделал вид, что оторвался от важного документа, когда в его кабинет вошел Михаил Васильевич.

На самом деле, он решал обычный кроссворд.

– Ничего что без стука? – спросил Щупп.

– А-а-а Михаил Альфредович! Да что вы! Какой стук?! Здесь для вас всегда двери открыты! Пожалуйста, присаживайтесь! – Сикора растянулся в улыбке и указал на кресло.

– Видите ли, Лаврентий Васильевич, я к вам принес очень важный документ и информацию вместе с ним.

– Да! А, что такое?! Что случилось?!

Михаил Альфредович положил на стол Сикоре рапорт. Лаврентий Васильевич хмыкнул и принялся читать. Ознакомившись с документом, он снял белый колпак с головы и, медленно почесав лысину, молвил:

– Да, дела, надо же! Случилось!

– Что думаете?

– Ну, не знаю это очень серьезно, – натянуто сказал Сикора, подумав: «Хитрый лис» на меня свешивает, ну посмотрим, посмотрим!»

– Так что, правильно я написал? – невинным голоском произнес Щупп.

– Написали-то правильно, а куда сею бумагу, отправить хотите?!

– Так я… к вам и пришел… посоветоваться. Что скажите?

Воцарилась тишина.

Сикора понял, что Щупп его переиграл. Выбора теперь у него нет. Если он скажет не правильное решение, Михаил Альфредович сошлется на него, если верное Щупп останется на коне.

«Нет, раз так уж лучше самому первому сообщить руководству, а то вообще глядишь, вне игры останусь» – подумал он.

– Так что, что делать? Куда? Партийным или в эф-эм-бэ? – прервал молчание Щупп.

– Я думаю, что все-таки в эф-эм-бэ. Там знают, как быть в этой ситуации. Кстати мне буквально вчера звонили, интересовались, если хотите, я немедленно сам займусь и, ваш рапорт уйдет в нужные руки?

– Конечно, конечно! Я за этим и пришел. Дел куча, а вы уж на этом поприще – дока. Будьте добры!

«Вот сволочь! Скотина!» – обозвал про себя Щуппа Сикора, а вслух добавил:

– Ну, что ж так и быть!

– Вот и ладненько, не буду вас отвлекать! – Михаил Альфредович резко поднялся из кресла и направился к двери.

Когда она закрылась за его спиной, Сикора снял трубку экстренной связи с центром и сказал в нее:

– Алло! Товарищ генерал?! Это майор Сикора, я по экстренной. Случилось! Да, сегодня утром. Знают только шесть человек. Да принес. Подстраховался сволочь! Что будем делать? Понял! Понял! Есть! Есть, будет сделано!

После этого разговора Сикора снял трубку обычного телефона и, набрав номер, произнес:

– Алло!!! Третье отделение? Мне Турнову! Светлана?! Узнала? Я! Нужно срочно увидеться! Приходи прямо сейчас!

***

У нее такое красивое лицо! Он никогда не видел такого красивого лица! Правильные черты и мягкие тона… Белый почти невидимый свет. Белые одежды, тишина и покой, звуки не слышны.

Тихо, Боже как тихо!!!

«Я живой? Я живой или, или я уже там, вернее тут? Там или тут? Какая глупость? Это что, рай! Или, как там назвать! Рай или, или чистилище, всего лишь чистилище?! Боже! У нее такое красивое лицо! Она смотрит, так внимательно смотрит, этот добрый взгляд, какие у нее губы? Из-под маски не видно. Наверняка красивые губы, она как совершенство, слишком красива…»

Девушка медленно подошла к кровати аккуратно, словно боясь повредить, дотронулась Кириллу до запястья правой руки. Внимательно посмотрела в полуоткрытые глаза Лучинского и сжала руку. Она напряглась, это успел заметить Кирилл, он тяжело вздохнул и зажмурился.

– Вы меня слышите?! – позвучал где-то вдалеке ее голос.

Тембр был приятным и каким-то успокаивающим. Кирилл слегка улыбнулся и вновь тяжело вздохнул, и тихо молвил:

– Да, я вас слышу, вас невозможно не услышать…

– Как вы себя чувствуете? У вас кружится голова, тошнит? Что сейчас вы ощущаете?

– Хм, а что может ощущать человек, который отравился какой-то дрянью, очень хочется пить. Пить, я хочу пить....

Девушка отпустила его руку и, привстав, потянулась к нижней полочке возле прикроватного столика. Достав оттуда стакан с какой-то желтой жидкостью, она поднесла его к губам Кирилла. Тот напрягся и, приподняв голову, сделал несколько глотков. Жидкость была немного сладкой на вкус, при этом какой-то необычный привкус остался во рту. Кирилл благодарно кивнул головой и откинулся на подушку. Девушка поставил стакан наместо, и вновь взяла Кирилла за запястье.

– Вам нужно еще поспать. Еще как можно больше поспать. Вы слишком слабы.

– Господи?! Где я? В токсикологическом отделении? Чем я отравился? Я отравился? – Кирилл внимательно посмотрел на медичку, та вздохнула и тихо ответила.

– Нет, вы не отравились. Нет. Вы не в токсикологическом отделении. Вы в другом месте.

– В другом?! Где?! Я ведь выпил, этот чертов бальзам! Я траванулся! Куда меня отвезли? Я хочу позвонить, сделать звонок, это возможно?

Девушка как-то недобро посмотрела на Лучинского, но затем улыбнулась и ласково ответила:

– Вы можете потом позвонить. Потом. А сейчас, сейчас вам нужен покой. Просто покой. Поспите еще часов восемь девять. И там поговорим....

– Как, восемь-девять?! Вам, что трудно дать мне возможность позвонить?! Моя родня уж наверное ищет меня! Да и на работе переполох… Господи я не пошел на работу, мне конец!

– Успокойтесь, все предупреждены. Все знают, что вы тут находитесь, не надо ни о чем беспокоится, – настоятельно и как показалось Кириллу, даже в форме приказа, сказала красотка.

Лучинский внимательно посмотрел на нее. И тут… У девушки в руках блеснул шприц. Еще мгновение и в предплечье воткнулась иголка. Инъекцию, красотка поставила быстро и умело. Кирилл хотел, что-то возразить, но пелена заволокла его взор и он отключился.

***

– Лаврентий! Ты хоть знаешь, что сегодня произошло?! – толстый человек в генеральском мундире лениво ходил из угла в угол кабинета.

Он был возбужден, но двигаться быстрее из-за огромного веса своего тела попросту не мог. Толстая красная шея напряглась и вся покрылась капельками пота. Сикора видел это, и его немного подташнивало, когда он представлял, как пахнет этот самый генеральский пот…

– Лаврентий! Да ты не понимаешь, что произошло! – генерал подпрыгнул и тяжело дыша, впился взглядом в майора.

Сикора немного поежился и, ухмыльнувшись, втянул голову в плечи, слабеньким голоском прожужжал:

– Я все понимаю. Вес понимаю товарищ генерал…

– Да не все ты понимаешь! Это же история! Это наш счастливый билет! Это окно в бессмертие! Дурак ты Лаврентий! Дурак!

– Никак нет, товарищ генерал, не дурак!

– А если не дурак, что не рад-то ты? А? Вот смотрю, нос повесил? Что не так? Ты-то в списке, в списке будешь! Дурак! Ты в списке! И я в списке, и мы оба в списке! А это значит…

– А это значит, нам повезло…, – подхватил Сикора.

Генерал крякнул и, растянувшись в улыбке, пробормотал:

– Не только повезло, а совсем повезло! Мы теперь жить так будем…

Сикора ничего не ответил, он лишь тяжело вздохнул и, вновь покосился на потную генеральскую шею. Мутная капля лениво стекла на воротник рубашки. Сикору вновь затошнило.

– Ты Лаврентий главное сейчас не обосрись! Главное не обосрись! Ты его уже допрашивал? Ты его видел?

– Нет пока…

– Что?!!! – толстая генеральская туша надвинулась на майора.

Вновь стало страшно и противно, Сикора почувствовал, как воняет генеральский пот. Он задержал дыхание, пытаясь сглотнуть липкую слюну, которая заполнила полость рта.

– Идиот! Ты от него, что б вообще не отходил! Каждое его движение под твоим контролем должно быть! И что б вообще никто с ним не общался без тебя! Принеси туда раскладушку, горшок и зубную щетку, и ночуй с ним! Ночуй! Что б, не вздоха он не сделал без тебя! Я тебя лично размажу если что!!!

– Эх, товарищ генерал, и так все под контролем. Он еще и разговаривать-то толком не может. А в открытую, вот так, его опекать тоже ничего хорошего…

– Болван! Я тебе сказал, значит делай! Делай и в списке останешься, а иначе…

– А, что иначе?

– А иначе долой! Желающих тьма, без тебя поезд уйдет! Ты хочешь выйти из государственного списка?

– Нет, но…

– Что еще но?! – взревел генерал. – И так на полном пансионе живешь! Я не каждому синюю карту-то выделяю…

– Мне бы, мне бы жену в список-то пристроить еще, – жалобно вздохнул Сикора.

– Что?!!! – обомлел генерал. – Да как ты смеешь, вообще это говорить? У тебя жена кто?!

– Учитель…

– А хрена ль ты тогда просишь?! Кто в список попадает?! А?! Кадровый резерв, кто?!

Сикора вновь тяжело вздохнул и не ответил. Генерал покачал головой и более миролюбивым тоном добавил:

– Лаврентий! Ты потом себе молодушку найдешь, дурак, молодушку, да не одну! Дурак, там потом бабы на выбор будут, найдешь себе и молодушку, и не одну, Лаврентий, не валяй дурака, ничего тут не сделаешь, время оно есть время, оно безжалостно, но мы его приучим!

Сикора про себя считал: сколько раз этот «боров», назвал его «дураком». Ему вдруг стало обидно, но вида естественно он не показал, лишь корчил задумчивую серьезную гримасу и кивал головой. Но когда генерал начал говорить про «молодушку», Сикора все-таки не выдержал:

– Да не хочу я молодушку! Я свою жену хочу, вы-то вон, свою берете…

– Что?!!! – как бегемот зарычал генерал. – Ты сука, что тут болтаешь?! Совсем охренел! А ну, пошел на рабочее место свое! И что б ни волоска с этого человека не упало и, ни слова не выскочило из его рта! И готовить спецоперацию! Готовить спецоперацию по перевозке в Москву! Лично ответишь, если что не так пойдет! Пошел вон болван!

Сикора вскочил со стула и ринулся к выходу, он умудрился обернуться и посмотреть на генерала, нет не на него самого, а на его красную бегемотную шею с мутной каплей. Сикору вновь затошнило и он, как-то неестественно крякнув, вылетел в приемную.

***

– Лиза! Все очень серьезно! Уже переполох поднялся! До Москвы дошло! Скорее всего, от нас его скоро заберут! Тут главное не облажаться! Поняла? Главное не облажаться не дать ему говорить вслух, так что бы потом его записали и на расшифровку не отправили. Он что-то тебе уже говорил? Он что-то сказал? – взволнованно бормотал Щупп.

Он говорил, словно был в бреду, быстро и как то отрывисто. Временами прерываясь смотрел по сторонам сквера. Лиза в свою очередь смотрела на шефа и слегка улыбалась. Ей было смешно смотреть на человека, который был ее начальником, и который, боялся окружающих, как школьник двоечник завуча.

Они сидели в дальнем углу сквера разбитого при медицинском центре, в резной деревянной беседке. Плотные кусты скрывали их от окружающих случайных прохожих или гуляющих пациентов. Вообще, этот сквер, многие называли: «местом свободы». Здесь можно было говорить совершенно спокойно, не боясь, что разговор будет записан сотрудниками ФМБ. И дело был вовсе не в том, что подслушивающих устройств тут не было. Их было ровно столько, сколько по всей территории топорыжкинского центра. Просто тут, по какому-то загадочному стечению обстоятельств, аппаратура не реагировала на человеческую речь. Сквер был словно заколдован от прослушек и прочей шпионской ерунды. Сначала об этом мало кто знал, но в дальнейшем все-таки информация утекла из охранного ведомства и народ, тут же начал использовать это сквер, как место для самых сокровенных переговоров, разговоров и признаний.

Вот и Щупп с Палкиной не раз тут вели беседы, которые не предназначались для ушей сотрудников четвертого отделения.

Лиза была спокойна.

Она понимала, что два взволнованных человека сейчас будет просто перебор. И ничего хорошего для них с главврачом от паники и суеты не предвидится. Девушка взяла Щуппа за руку и ласково сказала:

– Да успокойтесь, он ничего еще не сказал…

– Но пытался?

– Но пытался. Он уверяет, что отравился. Он говорит, что отравился каким-то препаратом, а точнее бальзамом. Он думает, что находится в токсикологии. Он не знает еще о времени.

– Так, – мрачно выдохнул Щупп. – Придется ему как-то аккуратно об этом говорить. Придется. Ой, боюсь я на неадекватность. А вдруг, он все помнит?!

– Что именно?

– Но все, все помнит, что с ним было и вообще историю помнит. Что с обществом и со страной было. Не дай Бог помнит все! Ой, беды не оберешься! Ой, боюсь я! – запричитал Щупп.

– Да как же он не помнит? Он же нормальный человек из двадцатого века, не то, что мы, – хмыкнула Палкина.

– Ты это Лиза, брось, брось сейчас речь не об этом! – отмахнулся Михаил Альфредович.

– Да? А я об этом. Я тоже хочу все помнить! Тоже хочу все знать и не бояться этого! Я тоже хочу быть нормальным человеком! – прикрикнула Палкина.

Щупп внимательно посмотрел на помощницу, и грустно покачав головой, добавил:

– Вот поэтому Палкина, мы и должны с тобой сделать все, что задумали. Все. Вот поэтому ты и должна меня слушаться. Говоришь, он про бальзам какой-то, говорить начал. Значит печень.

– Конечно печень. Что еще?

– А печень это все.

– А почему мы сразу-то не взяли пункцию у него? А? Почему? Вопрос что ли не стоял? – удивилась Лиза.

– Да почему не стоял?! Стоял и не раз. Но решали все на самом высоком уровне и все не как не могли решить. Вот и дорешались. Что не какой пункции не взяли. Столько лет, а пункции не взяли. Бардак, как и везде. Вертикаль власти чертова....

– Ну, зачем вы так. Взяли бы пункцию и все. И ничего сейчас бы у нас не получилось.

– Да может ты и права. Может и права. Поэтому печень наше все. Его печень наше все. Смешно звучит.

– Только вот мне не смешно, – грустно добавила Лиза.

– Значит печень. Нужно взять пункцию печени. Там усело все, что он пил. Там, там следы этого препарата. В крови у него ничего нет. Я сам смотрел несколько анализов. А вот печень. Печень это серьезно! Печень этот как фото-пластина, все задерживает и все фиксирует! Печень, вот его тайное хранилище! Значит он пил. Он, что-то все-таки пил. Я знал. Теперь знают и эти козлы из эф эм бэ. Сикора, сучий потрох, он точно теперь знает, или, по крайней мере, узнает, расшифровав запись.

– Да он еще и не успел. Вряд ли, – Лиза тяжело вздохнула. – А вообще, честно говоря, мне этого человека просто жаль. Он для нас, как кусок мяса с ценной информацией, а ведь он человек в первую очередь. Как вот он узнает правду? Что с ним вообще будет?

– Ну, ты это брось! У нас с тобой другая задача! Он сам виноват раз выпил то, что не надо было пить. Раз попал к нам. Тут как говорится, все от него самого зависит. Ты лучше подумай, как нам с тобой пункцию у него печени взять, ведь если мы возьмете без сознания и официально в палате у него, зафиксируется все, и тогда все поймут, что мы там делали. А вот если…

– Что если?

– А вот если его уговорить, ну например тайно дать нам пункцию и стереть остальной код, того препарата, прочистить печень. То тогда…

– А, как его уговорить? Кто его уговорит? – тревожно спросила Лиза.

Щупп недобро ухмыльнулся и непроизвольно посмотрел на глубокий вырез на груди у помощницы. Та, уловив его взгляд, покачала головой:

– Нет, только не я…

– Ты девочка, ты, ты мой козырь, больше нет никого… или ты или никто. И это история! Ты пойми, от тебя зависит будущее. И не только страны, будущее мира! Ты, ты должна.

Лиза тяжело вздохнула и опустила глаза. Она хотела, что-то ответить, но промолчала. Щупп, довольный, улыбнулся и погладил помощницу по руке.

***

– Светлана! Готовь спецоперацию! Будем объект транспортировать в Москву. Но про это, пока, никто кроме тебя, не должен знать! Никто! – сурово сказал Сикора.

Турнова понимающе кивнула головой, и все же внимательно посмотрев на заведующего четвертым отделением, спросила:

– И Щупп? И главврач не должен знать?

– Я же сказал, никто! А Щупп в первую очередь, вообще ничего знать не должен! И постарайся вообще оградить пациента, от каких либо контактов. Всех! Всех гони в шею. Сама ему уколы ставь, сама утки выноси, что хочешь, делай, но никого не допускай!

Светлана Турнова грустно улыбнулась и, покачав головой, тихо ответила:

– Вы же знаете, Лаврентий Васильевич, это не возможно, да и это опасно, только внимание привлечем. Поэтому…

Сикора сидел за столом в своем кабинете, как падишах на троне. Развалившись, он небрежно крутил в руках шариковую ручку. Смотря за Светланой, он то и дело опускал взгляд на ее стройные ноги. Турнова это чувствовала и, играя, незаметно отдергивала халатик так, что бы ее бедра, как можно больше оголились. Вот и сейчас начав свою речь, она потянула ногой, и ее красивая нога в темном чулке максимально предстала перед взором особиста. Сикора тоже почувствовал, что женщина с ним проводит свои эксперименты, и раздраженно хлопнув ладонью по крышке стола, прикрикнул, глядя Турновой в глаза:

– Я сам знаю, что возможно, а что нет! Делай, что я говорю!

Светлана поняла, что немного переборщила и, одернув халат, скромно свела ноги, опустив голову, тихо ответила:

– Нет, Лаврентий Васильевич полностью контролировать пациента я одна не смогу. Допуск на общение с ним есть еще у трех человек.

Сикора вскочил и как дрессировщик над тигром склонился на Турновой:

– У кого?

– У меня, у Палкиной, Щуппа и…

Лаврентий Васильевич зло сощурил глаза и зашипел, как компрессор в шиномонтажной мастерской:

– И еще, у какого барана, есть допуск? Кто этот козел?! Вычеркнуть! – взревел Сикора.

– Этот козел… вы, вы… четвертый.

Лаврентий Васильевич внимательно посмотрел на заведующую спец отделением, хмыкнув, тяжело вздохнул:

– Ладно, нужно сделать так, что бы их общение стало нам на пользу. Полный контроль! Нам нельзя расслабляться. Вся информации, что находится внутри этого человека это не просто, государственная тайна, а тайна обще планетная! Ты пойми это Света!

Сикора стоял у окна и как то загадочно смотрел вдаль. В его словах Турнова уловила, какую-то тоску. Он, правда, не могла понять, что это и почему, но чувствовала, что Лаврентий Васильевич, как никогда возбужден. Он слишком близко к сердцу, как показалось Светлане, воспринимал эту информацию.

Но почему?

Обычно цинично спокойный майор ФМБ стал таким вот сентиментальным? Почему?

– Я понимаю, – выдохнула Турнова.

– Поэтому тебе первой все нужно узнавать самой! Тебе!

– Это понятно, но невозможно.

– Как так?

– Контроль, за таким пациентом дело не шуточное, да и если я начну огороды городить еще больше засвечусь.

– Тоже верно, а что делать?

– Делать нужно то, что делаем. Все как обычно, как будто ничего не происходит. Все идет, так как идет. И все.

– Думаешь?!

– Уверена. И еще. Утром контакт был. Палкина парой фраз перекинулась с ним.

– Ты что? Правда? Прочему я не знаю?! – обиделся Сикора.

– Я вам довела.

– Срочно запись мне подготовь утреннюю. Отслушать немедленно надо, может там чего.

– Хорошо.

– И еще… перестань так себя вести со мной! Я не враг тебе, а друг! А ты закрылась как черепаха панцирем. И все! Мне не нравится это! – взвизгнул Сикора.

Турнова внимательно посмотрела на особиста и улыбнулась. Она вела себя подчеркнуто спокойно и давала понять, что его крики и нервные движения ее не испугают и не выбьют из колеи.

– А вы есть в государственном списке? – неожиданно спросила Турнова.

Сикора замер.

Он внимательно смотрел на заведующую спец отделением и, покачав головой, тихо молвил:

– Да есть. Но это ничего не меняет.

– Да? Странно. А меня вот нет.

– Ты думаешь это плохо? – после короткой паузы спросил Лаврентий Васильевич.

– Смотря для кого? Для вас, может быть и нет. А для меня. Для меня....

– Тебя, что, твоя жизнь не устраивает?

– Ну почему, – смутилась Турнова. – И все-таки хотелось бы…

– Не спеши прожигать эту жизнь. Она у тебя в самом разгаре. А вы все уже хватаетесь за ту, мифическую, будущую, которая не известно будет или нет.

– Будет, – уверенно ответила Турнова. – Это я вам, как врач говорю.

– Может быть. И все же.

– Вам легко говорить, когда вы в списке.

Сикора не ответил. Он грустно улыбнулся и тяжело вздохнув, погладил стекло. Светлана налила себе из чайника кипятку в кружку и, помешивая растворимый кофе ложечкой, тихо сказала:

– Я бы вам предложила другую игру.

– Хм, другую? – вскинул бровь Сикора. – И что ж это за игра?

– Простая игра в поддавалки…

– В поддавалки говоришь, нужно подумать. Я вот что тебе скажу, я могу поспособствовать тебя включить тебя в список. Ты не переживай. Если все сделаем, как полагается, я обещаю, что включу тебя в список. Это мое слово, – уверенным голосом сказал Сикора.

Светлана внимательно посмотрела на него. Она не тогда понять, как это человек перевоплощается, он, то склизкий как морские водоросли, то шершавый как наждачная бумага, а то, вот такой простой и доступный, как обычный нормальный человек. Турнова прикусив губу, пыталась разгадать, почему сейчас так ведет себя особист.

Тот почувствовал сомнения доктора и тихо сказал:

– Они не включили в список мою жену. Они не хотят ее там видеть. Зачем мне самому список? Так, что место будет.

– Вы что ж свое место мне освободите?

– Тебя это не касается. Ты хочешь быть в списке, и ты в нем будешь, – отрезал Сикора и кивнул головой на дверь, давая понять, что разговор окончен.

***

– Почему вы все время меня пичкаете снотворным, или чем там, я не знаю? Вы все ставите и ставите мне какие-то препараты, от которых я вырубаюсь? – сурово спросил Кирилл.

Он вдруг ощутил в себе силы и главное уже забытое чувство голода. Лучинский привстал на локтях на кровати и внимательно и грозно посмотрел на девушку.

Та вновь улыбнулась, тяжело вздохнула и пожала плечами:

– Может, вы в туалет хотите? – ответила невпопад она.

– Что, в какой туалет?! – взбесился Кирилл.

Он смотрел на красотку и не мог понять, почему она из себя изображает дурочку. Лиза вновь улыбнулась и, прижав как-то украдкой палец к губам, кивнула на потолок. Кирилл сначала не понял к чему это жест. Он машинально посмотрел вверх. Затем вновь на Лизу и лишь через несколько секунд до него дошло, что девушка чего-то, а вернее кого-то боится. Кого-то, кто слушает сейчас их тайно и бесцеремонно.

– Ах, да в туалет! Конечно, конечно я хочу в туалет! – неловко подыграл Лизе Кирилл.

Он свесил с кровати ноги и посмотрел на свои голые ступни.

Лиза услужливо поставила перед ним тапочки, какие-то странные кожаные тапочки оранжевого цвета с ремешками вдоль носков. Лучинский ухмыльнулся. Такой обуви он еще не видел. Тут в больнице, зачем-то для пациентов закупили какую-то экспериментальную необычную обувь. Палкина меж тем аккуратно отделила от груди Кирилла несколько датчиков на присосках. Девушка заботливо набросила на плечи Лучинского пижаму, почему то тоже такого же, как тапочки, ядовито оранжевого цвета. Все напомнило Кириллу одежду американских заключенных из тюрем для приговоренных к электрическому стулу. Такие одеяния он видел в нескольких голливудских кинолентах. Кирилл встал с кровати и, надев пижаму, двинулся за Лизой, которая кивнула на кабинку с надписью:

«туалет»

Лучинский медленно шел по палате. Какое-то забытое чувство легкости движения обуяло его. Даже закружилась голова. Кирилл, вдруг понял, что очень долго не двигался, он очень долго был неподвижен.

Долго, но сколько? Неделю, две?

Мышцы заныли и стало немного тяжело. Кирилл глубоко и как-то нервно дышал, он упорно шел к уборной. Он торопился. Почему-то, ему очень хотелось узнать, что же боится эта красивая девушка?

В больничном сортире было даже уютно. Большой белый унитаз, как трон, возвышался посредине помещения. Сзади и спереди зеркала. Зачем непонятно, но выглядело забавным. Сбоку умывальник и прозрачная стеклянная полочка над ним. Круглее зеркало сверху и набор крючков и вешалок. В дальнем углу душевая кабина и какое-то странное полукруглое пластмассовое кресло. Отдыхать перед душем или после? Зачем?

Лиза, неожиданно прижалась к Кириллу всем телом и, он почувствовал ее теплоту. Девушка схватила его за голову и зашептала на ухо:

– Вы ничего там, в палате вслух не говорите. Это опасно!

– Для кого? – недоумевал Кирилл.

Он увидел, что девушка сильно взволнована.

– Для вас и для меня. Здесь можно говорить только вот так на ухо.

– Почему? Что тут у вас происходит? – Лучинский приобнял Лизу за плечо.

Она на удивлении не отстранилась от него, напротив даже еще сильнее прижалась.

– Нас слушают!

– Кто? – Кирилл

– Особый отдел.

– Какой еще особый отдел? Что за бред? – Кирилл все меньше и меньше понимал поведение, а главное слова девушки.

Ему немного стало не по себе. А, что если эта доктор сумасшедшая? А, что если она тронулась и просто опасна? Уколет какой ни будь яд и все!

– Вы все поймете позже. Прошу вас ничего не говорите там, ничего только общие фразы типа есть хочу в туалет надо или почешите мне спину…

– Хорошо, хорошо, – успокаивающим тоном сказал Кирилл. – Только и вас можно кое о чем попросить?

– Просите.

– Позовите заведующего отделением.

Девушка вздрогнула и отстранилась от Лучинского. Она внимательно и тревожно посмотрела ему в глаза:

– Зачем? Вы, знаете кто она?

Кирилл ухмыльнулся и пожал плечами:

– Я даже не знаю, что это она. Я думал, что это мужик.

Лиза покачала головой и грустно сказала:

– Вот с кем не надо говорить, так это с ней!

– Почему?

– Позже узнаете!

– Да что такое?! Честное слово! Какие-то загадки! Я уже начинаю вас бояться! Извините, но мне надо еще с кем-то увидится! С главврачом например!

Девушка неожиданно улыбнулась и кивнула головой:

– Вот с ним действительно надо и в ближайшее время увидеться, я все устрою, а пока, пока притворитесь, что вы спите и не с кем не разговаривайте! Ни с кем!

Кирилл вновь хмыкнул и, махнув рукой, подошел к умывальнику. Открыв кран, он посмотрел через зеркало на Лизу и, сполоснув лицо, тихо сказал:

– Это хоть, что за больница? Из окна ничего не видно окна не прозрачные. Где хоть я лечусь?

Лиза вновь стала грустной. Она тревожно смотрела на Лучинского и молчала. Тот тяжело вздохнул и повторил вопрос, уже злым голосом:

– Да вы, что?! Вы что себе позволяете?! Я, что тут, у вас заключенный?! Я больной, а вы относитесь ко мне, будто я под арестом! Говорите не медленно, где я нахожусь? Может в дурдоме?!

Лиза задумалась. Она прикусила губу и замерла, будто львица перед атакой. Кирилл насторожился. Что сейчас последует. Но, девушка тихо ответила:

– Нет, вы не в дурдоме. Вы находитесь в государственном диагностическом медицинском центре имени Кости Топорыжкина.

Кирилл даже перестал дышать. Он посмотрел на девушку пытаясь понять, в своем ли она уме?! Затем, нахмурив брови, переспросил:

– Кого, кого? Кого еще Топтыжкина?

Лиза улыбнулась и, махнув рукой, поправила:

– Не Топтыжкина, а Топорыжкина.

– А это еще что за хрен? Что-то я такого не знаю и вообще не знаю такого диагностического центра! – Кирилл недовольный прошел к унитазу, опустив крышку, уселся на него, словно на стул, ему было немного тяжело от напряжения, кружилась голова от слабости.

– Вы и не могли знать, в ваше время, его, конечно, не было, – добавила Лиза.

– Что?! – Кирилл прикрыл глаза ладонью. – Вы опять меня пугаете. Вы точно ненормальная. Как вас зовут? Я обязательно справлюсь о вас у главврача.

– Меня зовут Елизавета Палкина. Я старший помощник главврача. Вот и все. Я в совершенно здравом уме и памяти. А вот вы…

– А что я?! – вздрогнул Лучинский. – Значит я все-таки в дурдоме? Вы мне просто не решаетесь сказать. Я напился этой гадости у меня пошли галлюцинации и вот меня сюда к вам привезли? Так ведь? Скажите, что это так?!

Лиза покосилась на дверь и, приложив палец к губам, прошептала:

– Я же просила вам говорите тише. Тише. Тут все прослушивается.

Кирилл отмахнулся и, вздохнув, молвил:

– Значит все-таки в дурдоме. Поздравляю вас Лучинский, вы еще и буйный, и вас слушают, кабы чего… – пробормотал он под нос сам себе.

Лиза подошла к Кириллу и, положив ему руку на плечо, ласково сказала:

– Да успокойтесь, успокойтесь. Вы нормальный. Как вас зовут?

– Меня? Вы, что ж не знаете, как меня зовут?

– Нет, у вас только литер. И все.

– Литер? Это что?

– Это номер.

– Твою мать! – хлопнул себя по коленке Лучинский. – Я еще и потерял свою личность и память. Мать твою, вот выпил гадости. Сука! Ну, козел, кореец долбанный, я тебя ведь найду, когда меня выпустят!

Лиза вновь погладила Кирилла по плечу:

– Так как вас зовут?

– Кирилл…

– Хм, Кирилл, красивое имя. А я, почему-то думала, что вы Владимир…

– Владимир? Я, что похож на Вовку? – в конец обиделся Кирилл.

– Нет, просто…

Слушайте, девушка, когда меня выпишут? Что мне прописали? Долго тут держать будут.

– Боюсь. Что правда для вас окажется очень жестокой, – печально выдохнула Палкина.

Кирилл внимательно посмотрел снизу вверх на девушку и растерянно спросил:

– Что значит жестокая? Я что тут надолго? Почему? Я ведь в норме. Нормальный, все помню. Что надо-то?

Лиза вновь вздохнула и присела на корточки возле Кирилла. Она не глядя на него, вымолвила:

– Да не в этом дело, вы-то в норме, только вот…

– Что еще? Не понял? Что происходит?

– Дело в том, что вы не там где жили.

– Чего? – Кирилл, вскочил с унитаза и просмотрел на девушку, как на змею смотрит мангуст. – Меня, что, в другой город еще отвезли? На опыты что ли отправили? Вы это… кончайте тут меня пугать!

– Да нет, город-то тот, вот только страна другая… – Лиза встала, и вплотную подойдя к Кириллу, пристально посмотрела ему в глаза.

Он несколько секунд молчал, соображая, что она ему сказала. Затем улыбнулся как-то беззащитно и обреченно:

– Хм, страна другая. Как это…, как это, другая?! Что, власть поменялась, что ли, пока я в отключке был?!

– Вроде того…

– Нет…, не может быть! Нет, скажите, что вы шутите! – бормотал Лучинский. – И сколько же это я в отключке-то был? Что, долго?

– Да…

– Месяц?

Лиза молчала, она опустила глаза и, отвернувшись, подошла к зеркалу. Затем поправив волосы, вновь посмотрела на Кирилла. Тот стоял в ожидании:

– Два месяца? – удивленно спросил он.

Лиза грустно улыбнулась.

– Что больше? Скажите, не томите. Не томите мне душу! – взмолился Лучинский.

– Вы пробыли в коме почти девяносто....

– Девяносто дней? Три месяца! Мать твою! – схватился за голову Лучинский.

– Да нет, вы не поняли, вы пробыли в коме, в литургическом сне, в анабиозе, или еще как хотите, назовите свое состояние, почти девяносто… лет…

Кирилл, вздрогнул и замер. На его устах, застыла нелепая и уродливо-смешная улыбка. Лучинский не моргая, смотрел на Палкину и не дышал. Он не мог двигаться.

– Да, Кирилл, такова вот, правда. Так что…

Оцепененье у Кирилла прошло через несколько секунд. Он опустился на унитаз и тихо и как то жалобно сказал:

– Господи, прошу тебя, я хочу проснуться. Нет. Нет. Я хочу проснуться!

Палкина вздохнула и медленно подошла к Кириллу. Она стояла, не решаясь к нему дотронуться. Она боялась, что он сейчас сорвется и у него будет нервный стресс. Наконец Лиза взяла себя в руки и тихо молвила:

– Правду придется пережить. Но, ни это самое страшное…

Кирилл поднял голову и жалобно посмотрел на девушку:

– Что это еще не самое страшное? Что может быть еще страшнее?

– Вы теперь объект государственной важности и, по сути, себе не принадлежите…

– Что?!!! – совсем обомлел Кирилл.

У него вдруг потемнело в глазах и пересохло во рту. Он почувствовал, что теряет сознание от слабости и напряжения. Лиза подхватила его под руку и потащила обратно в палату.

На ходу она ласково ему шептала:

– Ничего, ничего надо прилечь, мы что ни будь придумаем, ничего, вы главное совсем не падайте духом. Знайте, вас не бросят!

***

– Слушай, Михаил Альфредович, я тебе сейчас одну вещь скажу, которую в принципе говорить не обязан! Слушай, я знаю. Про всю эту патетику доверия, и все же я тебе скажу, я тебе тут как никому доверяю, и поэтому считаю, что тебе можно сказать информацию государственной важности! – тревожно шептал Сикора.

Он, сидел как-то по-мальчишески, сдвинув свои короткие ножки и сложив на колени руки. Его было немного жаль, Щупп грустно ухмыльнулся и тяжело вздохнул. Михаил Альфредович решил пока молчать и выслушать этот странный и тревожный монолог фимобщика.

– Ты мне, конечно, не доверяешь, понимаю. Нам сотрудникам министерства безопасности конечно трудно как то говорить о доверии. Я это тоже понимаю, но вот видишь, я крамолу говорю тебе. Да, не думай что это капкан. Не думай, не всегда сотрудник фимоба все делает по инструкции и по требованиям своего начальства. Не всегда Михаил. Ты должен знать, что мы тоже люди, и у меня порой закипает кровь, когда я вижу определенную несправедливость. И когда я чувствую что человек вполне порядочный и ему можно доверять и его ломать ни в коем случае, не надо.

Щупп вновь тяжело вздохнул, он покосился на потолок, а точнее на люстру сикорского кабинета. Лаврентий Васильевич понял его намек и, махнув рукой, брезгливо продолжил:

– Да нет, не бойся, я тебе слово офицера даю, этот разговор не пишется и вообще его никто не услышит. Я включил специальную систему анти прослушки. Так, что глушилки все слова перековеркают твою мать, так что никто ничего не поймет.

Михаил Альфредович кивнул головой, но промолчал. Сикора понял, что ему еще нужно немного напрячься, что бы раскачать главврача на диалог:

– Я тебе вот что скажу. У меня есть приказ, приготовить твоего пациента ноль девяносто восьмого к транспортировке в Москву. Вот! Так что ты скоро его совсем потеряешь и никогда наверное больше не увидишь.

Щупп вздрогнул и с тревогой посмотрел в глаза Лаврентию Васильевичу. Тот грустно улыбнулся и кивнул головой:

– Да, Миша. Да. Вот так. Труды всей твоей жизни, а вернее цель может вот так банально улететь в столицу и растаять в дымке.

Михаил Альфредович тяжело и часто задышал. Сикора понял, что попал в цель и решил додавить.

– Думаешь, Миша, я не знаю, что за метод долгожительства ты разрабатываешь? Думаешь, я не в курсе, что у тебя уже все готово и все можно применять, и все бы ты уже применил, если бы, не этот чертов пациент ноль девяносто восьмой. Который, тебя сбил с толку и лишил уверенности?

Щупп закрыл глаза и тихонько простонал. Сикора дотронулся до его плеча рукой и, похлопав по плечу, сочувственно продолжил:

– Я читал твой трактат. И не спрашивай, где я его взял. И мне, в принципе, стало все понятно, как ты собираешься продлить человеку жизнь. Ты там говоришь, что он сможет жить примерно сто восемьдесят, двести лет, и это здорово, но вот Миша! Ноль девяносто восьмой, как я понимаю, сможет прожить дольше?! Дольше, а это значит, что твоя система проигрывает! Миша, у тебя в руках ключ от бессмертия который ты вот–вот выронишь.

Щупп вновь вздрогнул и, открыв глаза, тихо и зло процедил сквозь зубы:

– И который подхватят ублюдки и сволочи которые не достойны этого самого бессмертия! Мой метод ничем не хуже. Но я, как здравомыслящий человек, понимаю, что человека все равно нужно ограничить смертью. Нужно! Нельзя допускать, что бы человек жил вечно! Нельзя! Это против природы! Это хаос! Я просто высчитал, что оптимально человек должен жить двести лет. А иначе катастрофа, иначе никаких земных ресурсов для этой бессмертной толпы не хватит!

Сикора замахал руками и согласно закивал головой:

– Дорогой мой, Миша, я полностью согласен, согласен с тобой, вот поэтому я и хочу тебе сообщить очень важную весть, очень важную. Послезавтра я отправляю ноль девяносто восьмого в Москву, но я хочу, что бы ты поехал с ним. Ты Миша, что бы ты поехал и доделал то, что задумал! Задумал свою систему так сделай ее и внедри! И я готов тебе помочь, а иначе… – Сикора осекся.

Щупп обомлел. Он никак не ожидал услышать такие слова от старого и хитрого фимобщика. Что это – провокация?! Попытка вызвать его на откровение, ну зачем?! Щупп не мог поверить и не мог понять, он лихорадочно барахтался в своих мыслях.

Сикора, видя растерянность Михаила Альфредовича, улыбнулся и добавил:

– Ты можешь поехать, но для этого нам нужно будет заявить о твоем методе. Вот тогда тебя тоже вызовут в Москву, вместе с ноль девяносто восьмым. По моей информации, сейчас там, в столице, не все гладко с программой этого вот долгожительства. Там есть толковые конечно специалисты, но у них вот что-то пошло не так. Что-то они не могут. Вот и рыщут по всей стране с идеями. Новыми идеями, и вот ноль девяносто восьмой для них, как манна небесная. А Кремль требует результата. Вот так. И твой метод им тоже пригодится. Вот все карты и сошлись. Вот так Миша, что я тебе предлагаю.

Щупп задумался. Он промолчал и, закрыв глаза, попытался собраться мыслями. А Лаврентий Васильевич продолжил:

Ты Миша потом будешь жалеть, что не использовал мое предложение и эту возможность. Жалеть. Но ничего не изменишь!

– А зачем все это тебе то? Тебе-то какая от этого выгода? – подозрительно спросил Михаил Альфредович.

Сикора тяжело вздохнул и, посмотрев на окно как–то грустно ответил:

– Мне бы не хотелось, что бы итогом моей жизни стало то, что ублюдки стали бессмертными. Вот так Миша хочешь, верь, хочешь нет.

– Ты о ком это? – встрепенулся Щупп.

– Ладно! Все есть предел. Больше я тебе ничего не скажу. Так, что каков твой ответ?

Михаил Альфредович покачал головой и, набрав воздух в легкие, зашипел, выпуская его через губы, как помпа.

– Ты Миша тут не ломайся, время нет. Говори. Но учти, я тебе сейчас сказал, очень много, лишнего и если, что не так…, в общем, ты понимаешь и знаешь правила игры!

Щупп ухмыльнулся и тихо сказал:

– Я согласен, но у меня есть условие.

– Что ты еще и условия тут поставить хочешь?! Мне?! После всего, что я тебе сказал?

– Да…

– Ну, ты Миша и наглец, и что же это за условия? – хмыкнул Сикора.

– Со мной поедет Палкина. Без Лизы я не поеду. И второе, ты больше никогда не будешь говорить про мой метод. Никогда, я скажу о нем, если нужно будет сам.

– Ну, ты и нахал Щупп. Еще и телку с собой хочешь забрать. Ты, что, с ней спишь? А? На старости лет на молоденькое тельце потянуло?

– Ты не смей так говорить! – вскипел Щупп.

Он подскочил со стула и, сжав кулаки, насупился в сторону Сикоры.

– Да ладно, ладно… – отмахнулся тот. – Вот решил проверить. Нет у меня данных, что ты с ней спал. Так, ляпнул. Знаю, что не спишь ты со своими девками. И дурак. А может и умный дурак. Ладно…, черт с тобой, попытаюсь и для этой сучки место в самолете выбить. Но, тогда у меня есть встречное условие.

– Хм, какое? – удивленно вскинул брови Щупп.

– А такое, коль твоя девка едет так и моя тоже. Палкина будет работать в паре со Светланой Турновой.

Щупп вздрогнул, но тяжело вздохнув, ничего не сказал. Сикора, довольный своей победой, кивнул головой:

– Вот и договорились.

– Так значит, вот так вы вербуете людей? – язвительно заметил Михаил Альфредович.

Сикора рассмеялся, он хохотал искренне, вытирая слезы с глаз. Когда приступ смеха прошел он устало буркнул:

– Дурак ты Миша, если бы надо было, я тебя бы не так завербовал. Ты бы у меня уже давно под литером работал и делал все, что я тебе бы приказал. Понимаешь теперь мою добрую натуру?

Щупп хмыкнул и зло посмотрел на фимобщика:

– Нет, не понимаю. Вы думаете, что всесильны и все можете. Вы думаете, что можете контролировать и сломить волю любого человека?! Но это не так! Есть, кто вам не подвластен. И я из них. Мне плевать, что вы со мной сделаете. Мне плевать, что вы сделаете даже с моими знакомыми и близкими, но я вам, никогда не подчинюсь. Даже если вы меня будете жарить на медленном огне. Мне плевать на вас и ваши угрозы и доводы.

Сикора покачал головой и тяжело вздохнул:

– Вот так ты заговорил. Ты, конечно, думаешь что сможешь, но поверь это не так. Но все равно спасибо за откровенность. Спасибо, что был честен. Это тоже в принципе поступок. Только вот позволь спросить, почему ты так нас ненавидишь, ведь мы в принципе ничего плохого, ни тебе, не твоей семье, не сделали?

Щупп рассмеялся. Он хохотал как-то зло, немножко даже истерично, фальшиво и противно. Сикора поморщился. Михаил Альфредович махнул рукой:

– А за что вас любить-то? Вы, во что страну превратили? В заповедник вашей гребанной замкнутой системы развития? В отсталую зону с полу деградированным нищим народом? В зону отчуждения. Весь мир уже живет в двадцать втором веке, а вы придумали свою систему летоисчисления и мы даже не знаем, кто мы, потому как вы запретили знать прошлое! Вы ублюдки, которые кроме всего этого, еще и хотите жить вечно?! Вы сумасшедшие извращенцы, с совершенным отсутствием нормальных человеческих рефлексов, таких, как: совесть, порядочность и главное восприятие правды, и реальности. Вы больные люди! Вы враги нормальной человеческой цивилизации!

Сикора грустно улыбнулся. Он внимательно посмотрел в глаза Щуппу и тихо сказал:

– Ты уже наговорил, лет на двадцать изолированных работ. В тундре. Понимаешь, что ты просто поедешь лечить отщепенцев и отказников, туда в тундру. И умрешь там, как простой рядовой батрак и враг своего отечества.

– Вот, вся ваша гнилая сущность, вы правду считаете крамолой!

Сикора покачал головой и ухмыльнулся:

– Нет, я не считаю правду крамолой. Просто то, что ты говоришь, подрывает устои нашего государства, а я служу ему.

– Кому? Какому государству? Этим толсторожим ублюдкам из партийного контроля? Этим секретарям взяточникам и карьеристам? На х…й нужно такое государство? Ты больной Сикора, если так искренне думаешь. Но, я вижу, что ты так не думаешь, просто стесняешься сознаться мне в этом!

Сикора помрачнел. Он сел на стул и низко опустив голову, буркнул:

– Может быть, но и тебя я прошу, просто заткнись!

– Я заткнусь, но и ты знай, что вы не всесильны! Вы навоз, который пойдет под нашу землю удобрением! И никакая система долгожительства вам не поможет!

– Заткнись! Все! Хватит! Ты перегнул палку! Это государственная тайна и говорить об этом в принципе вообще нельзя! Нельзя! Понимаешь, я хочу, что бы ты заткнулся и молчал и делал то, что мы с тобой, обговорили? Мы ведь заключили соглашение?

– Да… – смутился Михаил Альфредович. Он вдруг поймал себя нам мысли, что действительно, уж слишком много, сказал откровенного, этому фимобщику....

«А что если эта сволочь, просто провоцировала и записала вот этот монолог, и потом будет шантажировать? Что если я попался в сети этого старого комитетского козла… этого ублюдка из госбезопасности?» – судорожно подумал Щупп.

А Сикора меж тем продолжал:

– Ну, тогда мать твою, молчи и делай, а то, ты не только себе навредишь, и все окружающим, в том числе и мне…

– Извини, – выдавил из себя Щупп.

– Ну и хорошо! – сказал примирительным тоном Лаврентий Васильевич. – Вот и хорошо, тогда как я понял, я готовлю докладную записку про тебя в Москву, на Лубянку, и указываю в докладной про твой метод. Что мне удалось тебя склонить и его попробовать там в столице. Так? А Миша?

Щупп напрягся. Он должен был выдавить из себя ответ. Но тем самым раскрыть карты раскрыть тайну своей жизни, своей работы, своей мечты!

Его метод. Странная мечта сделать человека долгожителем. Его метод.

Метод Щуппа состоял в том, чтобы научить людей жить две сотни лет и чтобы для организма это стало нормой! Это вначале казалось абсурдом, навязчивой утопической идеей, над которой смеялись все: специалисты и коллеги Щуппа, пациенты и чиновники, все кому не лень. Навязчивый и с первого взгляда совсем наивный метод продления человеческой жизни, а вернее не продления, а настройки организма человека на жизнь более разумную и долгую. Метод, который разработал Михаил Альфредович, был и прост и в тоже время гениален, как все простое. Он однажды еще, будучи студентом медицинского института, вдруг понял, что человек сам себя убивает, сем изнашивает раньше время свой организм. Он сам, как плохой водитель, не следит за автомобилем, так вот и человек не заботится за своими органами и гробит их впустую, как-то безрассудно и отчаянно. Щупп понял, что в человеческом организме, как в биологической машине, заложен гораздо более мощный потенциал работы нежили то, что человек получает, а вернее выдавливает из себя. И это неправильно! И это просто абсурдно и даже преступно по отношению к себе! Ведь нужно-то, в сущности, не многое. Главное только не делать то, что противопоказано инструкциям, которые, как думал Щупп, выданы Создателем человеку. Просто нужно разумно эксплуатировать свой организм и тогда он прослужит гораздо дольше, чем среднестатистические семьдесят, семьдесят пять лет, продолжительности жизни. Человек выполняя некоторые законы и условия, может жить легко и приятно двести, а то и триста лет. Главное в это поверить и делать то, что завещает создатель, что говорит Бог!

И Щупп не смотря на смешки, и полное непонимание окружающих и коллег, начал опробовать свой метод. Сначала он применил свои разработки к себе! Стал выполнять свои же рекомендации. И о чудо! Он действительно почувствовал себя сначала лучше, а потом, как не странно это звучит, еще и моложе. Он стал ощущать, что его организм, как будто включил обратную скорость и начал омолаживаться, восстанавливать те функции, которые исчезали из-за времени и старения клеток. Щупп подробно исследовал каждый свой орган. Он делал анализы, он изучал свое тело и исследования, и данные подтверждали – Щупп, как биологическое существо не стареет, а в последнее время Михаил Альфредович заметил, по результатам анализов и исследований – его организм молодеет!

И тогда Щупп решился на тайный и незаконный эксперимент. Он набрал себе первую группу долгожителей. Он разыскал добровольцев – пожилых людей, которые готовы были ради того, что бы стать здоровым и сильным, и вновь почувствовать прилив молодости, выполнять его рекомендации. Такая группа набралась довольно быстро. Все кстати происходило в глубокой тайне и получилось, что долгожители непосредственно превратились в тайных членов некой секты «долгой жизни». Щупп понимал, что если власти узнают о его деятельности, то ему грозит минимум трудовые лагеря, а максимум дело дойдет до «особого заключения» и предания Щуппа «на нужды республики». А это было равнозначно высшей меры.

И хотя в республике смертную казнь отменили лет девяносто назад, вместо нее пару десятилетий назад (по просьбам трудящихся) ввели именно понятие: «предание преступника на нужды республики». Это означало, что над человеком могли, после решения «Особого суда», поставить самые чудовищные и фантастические эксперименты и опыты. И это было, по мнению многих, гораздо страшнее банального расстрела.

Но Щупп этого не боялся, более того, элемент секретности и опасности лишь подстегивал его.

А его пациенты действительно сначала начали восстанавливаться и добреть (в лучшем понимании этого слова), прямо на глазах, а затем и долгожданные результаты с восстановлением, и омоложением организмов «членов его тайного общества», не заставили себя ждать.

И все шло хорошо… если бы не этот литерный пациент «098».

Щупп вдруг понял, что именно тайный пациент «ноль девяносто восемь», и есть его главный «враг и соперник» в этой странной и почти фантастической борьбе, за человеческое долголетие.

Тайный пациент тоже не старел. Но метод его «не старения» был неизвестен никому. Щупп, как врач, лишь понимал, что «ноль девяносто восьмой» не стареет из-за внешнего стимулятора. Проще говоря, из-за какого-то «чудо – препарата», который позволял регулировать нормальную работу клеток и главное биологическое бессмертие их!

Щупп не знал, что делать, в последнее время, он мучился и судорожно искал выход, и в конце концов понял, его метод, «метод Щуппа», нужно банально объединить с этим вот самым «чудо – препаратом» и тогда результат человеческого долгожительства, точнее бессмертия будет стопроцентным!

От этой мысли у Михаила Альфредовича даже кружилась голова! Неужели, он простой врач, вот так, откроет тайну вечной жизни для человека! Неужели, вот так, все решится банально просто! Главное только узнать химическую формулу того вещества которой усыпили «ноль девяносто восьмого».

И вот он шанс. Шанс, который, может быть единственным! Тем более, что этот шанс дает сама власть! Сама!

– Так я не понял, мне писать докладную в столицу? Писать о твоем методе и согласии или нет? – сквозь свои мысли услышал голос Сикоры Михаил Альфредович.

Щупп тяжело вздохну и неожиданно для фимобщика улыбнулся, и радостною, как-то неестественно гордо, ответил:

– Да! Да конечно! Пиши, пиши и побыстрее!

Сикора удивленно кивнул головой и пожал плечами:

– Ну и ладно! Ну и хорошо…

***

Красивая женщина с каштановыми волосами, небольшой, но упругой грудью, стройными ногами и изысканным, как у греческой богини, лицом, холодно и как-то зло смотрела ему в глаза. Кирилл лежал под этим почти рентген обследованием и молча ждал. Ждал, когда она хоть что-то спросит.

Но, она молчала.

«Ей, наверное, за тридцать, но выглядит она очень эффектно! Очень. Она похожа на ту актрису из хабаровской труппы, с которой у меня была очень бурная ночь во время гастролей их театра в Красноярске. Такая же гречанка. Ой, такая же! Интересно, а какая эта гречанка в постели? Активная? Интересно, а был ли у нее сегодня утром секс?» – как-то пошло и совсем неуместно подумал Лучинский.

Он вдруг ощутил, что неимоверно и как-то обреченно хочет женщину.

Хочет близости с женщиной.

Прямо сейчас!

Он вдруг понял, что ему нестерпимо и с каким-то животным инстинктом непременно хочется овладеть этой вот красоткой, что сидит возле кровати и смотрит на него.

Лучинский застонал и, зажмурившись, отвернулся:

«Господи! Еще бы тут не захочется бабы! Девяносто лет бабы-то не было! А ведь это хорошо! Значит, все работает! Аппарат в норме! Уже хорошо!» – Лучинский понял, что думает сейчас, совсем о каких-то инстинктивных и примитивных вещах, которые волновать должны в последнюю очередь.

Но он, также почувствовал, что не думать сейчас об этом не может и ему стало стыдно перед самим собой.

– У вас какой размер одежды? – холодно спросила женщина.

– Что?! – вздрогнул Кирилл.

Он медленно повернул голову и посмотрел на «гречанку».

– Я спрашиваю, у вас какой размер одежды? – вновь спросила ледяным голосом, красотка в белом халате.

– Хм, у меня? Хм, пятьдесят второй, – растерянно буркнул в ответ Лучинский.

– Так, пятьдесят второй, обувь и размер головы? – «гречанка» сидела и усердно записывала данные в толстом блокноте с кожаным переплетом.

Кирилл внимательно посмотрел на женщину, ему захотелось дотронуться до ее руки, почувствовать тепло, а быть может холод ее кожи. Просто дотронуться и почувствовать.

Навязчивая идея.

Кирилл грустно улыбнулся, он втянул ноздрями воздух, пытаясь уловить аромат духов женщины. Но тщетно, она словно была без вкуса и цвета и запаха – стерильна, как дистиллированная вода.

– Скажите, как вас зовут? – спросил неожиданно Кирилл.

«Гречанка» посмотрела на него равнодушно, но уже не зло. Она слегка улыбнулась и, вздохнув, молвила:

– Я врач Светлана Турнова, заведующая этим отделением. Так… какой у вас размер ноги и головы?

– А-а-а…, сорок первый, и пятьдесят восьмой. Светлана, а что вы меня, правда, на опыты пустите? – ехидно пробурчал Кирилл.

Светлана ухмыльнулась и, записав данные в блокнот закрыла меленькую книжицу. Она как-то неожиданно жалобно посмотрела на Лучинского и, погладив его по руке, спокойно сказала:

– Мы вас уже пустили. Так, что страшнее, чем было, ничего не будет. Отдыхайте, завтра или послезавтра понадобятся силы. Чувствуете себя, судя показаниям датчиков и приборов, вы себя чувствуете нормально. Температура в норме. Пульс и давление тоже. Но вот, как я понимаю, у вас общая слабость есть, и еще… эрекция…, но это уж извините…, тут уж я ничем помочь не могу. Не хочется, как говорится, нарушать естественный процесс. Мужские гормоны и функции восстанавливаются после длительно сна. И тут ни в коем случае не надо купировать эту проблему, а иначе потом будут проблемы… а ни вам, ни нам это не нужно… – загадочно улыбнулась «гречанка».

Кирилл непроизвольно покосился себе на живот, из-под простыни было видно, что его мужское достоинство сейчас выступало в роли предателя. Большой бугор возвышался между ног. Лучинский покраснел и повернулся на бок, поджав ноги.

Докторша улыбнулась и вновь погладила его по руке:

– Что вам принести? Что вы хотите поесть?

Лучинский тяжело вздохнул. Он вдруг разозлился: «Как все просто было у нее, и ее помощников. Он лежит тут, молодой, здоровый мужик, с признаками явной эрекции и какой-то гадостью в крови, а они его наблюдают, как кролика в банке!»

– Знаете что, мне надоело это! Хватит тут меня за дурака держать! Если мне толком ничего не объяснят, то я вообще откажусь от контакта. Мучайте!!! А еще вон объявлю голодовку! И хрен вам!

«Гречанка» вновь ласково улыбнулась. Она словно преобразилась в заботливую восточную гурию.

Женщина наклонилась к Кириллу и, поправив его простынь, вновь дотронулась до его руки:

– Ну, зачем вы так?! Вам никто зла не желает. Все будет хорошо. Хотите, я сама приду и принесу, что вам надо, и все расскажу? Хотите? Все расскажу, что спросите?

Лучинский хмыкнул и невольно покосился на расхляснувшийся на груди докторши халат. Глубокое декольте, три верхних пуговицы блузки не застегнуты…

Кирилл зажмурился и сжал ноги:

– Приходите. И если хотите установить со мной нормальный контакт, то принесите мне спиртного! Выпить, мать вашу, принесите мне! И пожрать, ну икры там красной, бутерброды и мяса, нормального жареного мяса! Я жрать хочу! Но не ваши пресные каши!

Светлана рассмеялась и опять заботливо укрыла Кирилла простыней.

Женщина встала и, вздохнув, ласково сказала:

– Хорошо, я принесу. Обязательно принесу все, что вы попросили. И совсем скоро принесу. А вы в сою очередь успокойтесь и подумайте над моим предложением. Я приду, принесу, а вы спросите меня все что хотите.

Светлана повернулась и зашагала к двери. Кирилл непроизвольно покосился на ее фигуру. Особенно Лучинский успел рассмотреть ее талию, овальные и такие обворожительные ягодицы, обтянутые халатом. Лучинский зажмурил глаза и, откинувшись на подушку, застонал.

Ему, почему-то сейчас хотелось думать именно о близости с женщиной. Где-то на втором плане сознания, маячила мысль о его печальном положении, но вот главная навязчивая, как огромная вспышка, все же была мысль о женщине. Просто о женщине, как о самке.

«Мать твою. Я, как маньяк извращенец! Думаю о бабах! Мне что, думать больше не о чем? Мне что – это главное?! В кого я превращаюсь? В самца? В кабеля? А может быть этот чертов препарат из меня просто животное сделает?! Уже сделал?! С инстинктами и все!» – с болью в сердце подумал он.

Кирилл, тяжело дыша, покосился на прибор, что стоял рядом с кроватью. Какие-то красные и синие мигающие лампочки, словно издеваясь, попискивая, мерцали всполохами огней клубной цветомузыки.

Это дурацкое одиночество, страшное и какое-то обреченное. Он обречен. Его больше нет. Нет, и никогда больше не будет. Все те люди, которые его окружали, они уже давно умерли. Он один! Зачем, зачем ему эта жизнь? Зачем это все? Эти страдания и мучения?

Кириллу захотелось заплакать. Он вновь замычал как раненный лось и закрыл лицо подушкой.

Слабый звук, щелчок и какое–то движение заставили его вздрогнуть. Кирилл отбросил подушку. Перед ним стояла девушка – Елизавета Палкина. Та самая, которая сказала ему печальную новость. Печальную правду… его положения.

Он напрягся, посмотрел ей в лицо. Она, почему-то грустно улыбнулась и склонилась над ним. Он почувствовал запах ее духов. Это был какой-то тонкий ненавязчивый аромат не то ландыша, не то какого-то цветка. Кирилл, вздохнул и втянул ноздрями ее запах. Ее волосы пахли чем-то знакомым. Ему вдруг стало на мгновени6е легче. Она не такая, как та гречанка. Не такая. Она как будто естественная в отличие от всего окружающего его.

Лиза едва слышно шепнула на ухо Лучинскому:

– Вы можете встать, мне нужно кое-что вам сказать.

Кирилл с готовностью продался вперед и встал с кровати.

Лиза кивнула на санузел. Он понял, она вновь боится чего-то. Лучинский медленно прошел в туалет и, опустив крышку унитаза, уселся.

Лиза подошла к нему совсем близко и присела на корточки. Ее лицо было чуть-чуть ниже его груди. Он хмыкнул и покачал головой:

– Опять ваши конспиративные штучки. Что за у вас за время такое? Что за страна такая? Что за люди? – хмыкнул он презрительно.

Лиза посмотрела на него немного виновато и приложила палец к губам:

– Тише, не надо эмоций. Я все знаю и про наше время и про нашу страну. Не надо. Все я знаю. Но сейчас не это главное.

– А что? Что может быть главнее? Вы вернете меня назад?

– Нет. Никто не в силах вернуть вас назад. Это только у фантастов можно по времени путешествовать. Это выдумка. Но я хочу, что бы вы вернули нашу страну вперед…

– Я? Как… я могу? Кто такой? Мессия что ли?

Лиза покачала головой и вновь приложила палец к губам:

– Тише. Тише. Вы все узнаете. Придет время. А пока я должна вам кое-что сказать, вернее предупредить. Но сначала скажите, о чем вы говорили с ней?

– Хм, с кем?

– Ну, с этой женщиной?! Со Светланой Турновой заведующей отделением?

– Вы знаете, что она была здесь? Вы, что следите?!

– Может и так. Но я не знаю, о чем вы с ней говорили?

– Хм, вы, что ревнуете? – попытался сострить Лучинский.

– Не смешно, – обиделась девушка. – Я вам говорю, о глобальных делах, а вы о мелочах.

– Любовь это не мелочь, – продолжал с каким-то капризным упорством острить Лучинский.

– Да, насчет любви я вам отдельно скажу, но сначала скажите, о чем вы говорили с ней?

Лучинский задумался и, тяжело вздохнув, медленно и тихо ответил:

– Так не о чем. Просто разговор какой-то пустой. Она престала ко мне с размерами....

– С какими размерами?

– Ну, вроде как приодеть меня собирается. Спрашивала размер одежды и обуви. Зачем-то и про голову спросила?

Лиза задумалась, и помрачнела. Кирилл не понял, чем он так расстроил девушку:

– Мне что свой размер не нужно было говорить?

– Нет, нет, все верно… – отмахнулась девушка. – Теперь понятно. У нас совсем мало времени. Кстати что еще вы говорили ей?

– Ну, так ничего… – смутился Кирилл. – Я наехал на нее.

– Как это наехал? – не поняла Лиза.

– Ну, у нас так говорится когда претензии, какие-то выставляешь. Это термин такой, был… у нас тогда… наехать…

– И, что вы наехали? Как? – Лиза стала совсем мрачной.

– Так и наехал, сказал, что бы жратвы принесла…, что я есть, хочу мяса вот и выпить… выпить хочу…, водки, коньяка…

Лиза дернулась и резко встал. Она ударила кулаком в стенку. Она разозлилась. Кирилл даже немного испугался. Он не ожидал такой реакции девушки.

– Все! Все плохо! Вот и все! Все понятно! Но зачем так?

– Вы о чем это? Вы что вообще тут говорите? – возмутился Кирилл.

Лиза повернулась к нему, и грустно улыбнувшись, неожиданно спросила:

– Вы заметили, какие ни будь необычные желания в последние сутки? С вашим организмом что ни будь, происходит?

Кирилл смутился и, покраснев, пожал плечами:

– Ну, не знаю…, как-то вот, выпить охота и еще там…

– У вас есть еще, какие ни будь неожиданные желания? – настоятельным тоном, сурово спросила Лиза, – Говорите без стеснения, мне, как доктору!

– Хм, вы уж больно того…, на доктора не похожи…, на медсестру из нашей вон порнухи похожи…

– На кого? На кого? – не поняла его Палкина.

– Ну, у нас там, в прошлом, фильмы были, это эротика, ну про любовь, в общем, так вот там, очень сексуально считалась, если вот девушка в костюме медсестры была, ну вот в короткой юбке и все такое… ну, в общем, сексуально очень. Вот называлась это порно фильмом.

– Вы, что там смотрели, как происходят половые акты? – ахнула Палкина.

– Происходят…, слово-то какое придумали. Половые акты…, прямо: назад в эс-эс-эс-эр, там тоже, мать их, коммунистов сраных, у них секса не было! У вас, что тут тоже секса, что ли нет? – ухмыльнулся Лучинский.

– Секс есть, но это очень закрыто и интимно. И нечего его смотреть на публике! – отрезала Лиза. – Так, что у вас за проблема? Эрекция, как я подозреваю?

Лучинский вздохнул и, опустив голову, виновато буркнул:

– Вы, что, поп что ли? Что бы я перед вами исповедовался, стоит у меня или нет. Мое дело! Может и стоит! Тут вот, без бабы девяносто лет! Рекорд мать его, у кого такое воздержание было? А? Может, меня, как рекордсмена наградят?! – грустно пошутил он.

– Какой еще поп?! Вы, что там меня опять оскорбляете, вашими старыми понятиями? Что за извращенец этот поп у вас был? – раздраженно пропищала Лиза.

– Да какой там извращенец?! Священник это у нас был! Исповедовались ему люди! У вас, что, нет церквей?

– Церквей? Что такое церквей?

– Мать твою! Вы, что еще и в Бога не верите?

– В Бога мы верим! Бог это другое, Бог это государственное дело, а вот церквей…, что такое церквей?

– О, Господи! Вы больные… я уж думал, коль попал в будущее, так тут у вас все лучше, чем у нас-то было. Прогресс, мать его, никто не отменял! А тут! Ладно… не все сразу! Позже объясню, если время будет.

Лиза поправила прическу на голове, словно она от ее раздражения должна была обязательно сбиться. Но это была чистая женская формальность. Инстинкт любой женщины, руки сами тянуться к голове. Поправить волосы.

Палкина, немного успокоившись, все же как-то неуверенно и сбивчиво сказала:

– Да. Конечно. Отвлеклись…, значит, у вас есть эрекция, и есть желание выпить. Понятно все значит…

– Что значит?!!! Мужик, что выпить не может хотеть? – возмутился Лучинский.

Он с подозрением смотрел на девушку. Та, немного виновато, пояснила:

– Нет, может…, но не так. И с женщинами у вас… не так. Вы даже пугаетесь, как я подозреваю.

Лучинский пожал плечами и непроизвольно взглянул на свой живот:

– Ну да, есть немного…

Лиза кивнула головой и, вздохнув, тихо добавила:

– Они, пичкают вас препаратами специальными стимулирующими эрекцию и все такое! Препараты добавляют в еду. В каши и в напиток.

Кирилл отскочил на шаг назад:

– Меня?!!! Пичкают?! Зачем?! – обомлел Кирилл. – Зачем им мое желание?!

Палкина, вновь вздохнула и, окинув Лучинского с ног до головы, пристальным взглядом, печально молвила:

– Пока не знаю. Но вот насчет выпивки… вам хотят печень немного прочистить. Стереть код, как говорится, выветрить все с мочой! Вот уроды! – Лиза вновь стукнула по стене кулаком. – Как же я сразу не догадалась?!!!

Лучинский сначала медленно присел вновь на крышку унитаза, а затем какое-то время, поразмыслив, вдруг резко подскочил и, встав у Палкиной за спиной, словно надзиратель в тюрьме.

– Мне что не жрать ничего теперь что ли? – спросил Кирилл. – От голода помереть? Отравят аспиды! Замуровали демоны! – грустно пошутил Лучинский и тихо рассмеялся.

– Демоны? Вы о чем? – Лиза тревожно посмотрела на него.

– Не обращайте внимание. Это так, цитата из фильма одного смешного, – хмыкнул Лучинский. – Так что мне делать? А? Доктор?

Лиза тяжело вздохнула и загадочно сказала:

– Даже и не знаю. Не есть, вы точно не можете. Подозрение вызовет. И вам я еду носить не могу. Значит, придется поесть. Но, есть одно но, и вы должны мне дать ответ сейчас. Я вам сейчас что-то скажу, а вы, подумаете несколько минут, просто времени больше нет. И решите, как поступите!

Лучинский покачал головой и промолчал.

Лиза поняла это, как знак его согласия:

– Вот, что Кирилл, вы попали уж…, как говорится. И другого пути у вас нет. Вас все равно используют они, как говорится, по назначению. Но, есть вариант помочь и нам. Людям, которые не хотят, что бы секрет препарата, который заставил вас спать девяносто лет и не стареть, попал в руки таких людей, как эта вот Турнова. Поэтому у вас есть шанс помочь нормальным людям и пойти на сотрудничество с нами. Но главное, выполнить основное условие. Вы пока слушайте и не перебивайте. Вас готовят к транспортировке в Москву, скорее всего завтра, а может, крайний срок послезавтра, вас отправят самолетом в столицу и тогда… тогда вами займутся совсем другие специалисты, люди которые выжмут из вас все, что захотят. Но прежде с вами еще могу поработать я и мой шеф – главврач больницы и очень порядочный человек. Вы можете мне и ему помочь, а главное помочь и остальным простым людям!

Лучинский махнул рукой и нервно перебил девушку:

– Что вы все абстракцией и несуразицей какой-то говорите?! Я ничего не пойму! Плохие люди…, хорошие…, кому все это надо?! И главное, что все надо-то? Что надо, я не пойму, вокруг чего сыр бор-то?!

Лиза вновь присела на корточки рядом с Кириллом и, оглянувшись на дверь, тихо продолжила:

– Понимаете, в нашем государстве, есть одна, самая, как я понимаю, главная на этот момент, государственная тайна. И вот, под эту тайну, а вернее в эту тайну, вы и попали. Вы стали жертвой очень важных государственных интересов. Не по своей вине конечно. Вы стали главным ключом и главной козырной картой этой вот самой государственной тайны. Дело в том, что несколько лет назад, а может даже десятков лет назад, никто точно не знает, в нашей стране начались секретные эксперименты с продлением человеческой жизни. Это государственная программа высших руководителей нашей республики. Так вот, существует секретная программа, по которой, в случае получения препарата и метода продления жизни, всем кто заслужил и доказал преданность нашему государству и его идеям, будет позволено этот препарат принять и как говорится…, получить путь к бессмертию. Но, даже если не к бессмертию, то к нескольким векам жизни. Но, пока результаты не очень хороши и препарата этого, как проверенного и надежного, нет. А есть, конечно, кое-какие достижения, но они все блекнут перед вот вашим уникальным случаем. Вы не старели в течении девяносто лет. Вы сейчас на данный момент практически образец будущего вечного человека! Вот почему вокруг вас и идет эта мышиная война. Так вот, у моего шефа, главврача, есть и свой метод, – Лиза вновь обернулась и посмотрела на дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.