Мира Мор
Бестиарий Несуществующего Мира

Введение

Если вы держите в руках эти записи, значит, либо моя экспедиция всё-таки вернулась, либо кто-то оказался достаточно упрямым, чтобы собрать по обрывкам то, что мне не дали закончить. В обоих случаях вы имеете право спросить: зачем нужен ещё один бестиарий?

Мир не страдает от недостатка описаний чудовищ. В трактирных залах и университетских аудиториях хватает историй о драконах, демонах и прочих громких угрозах, о которых приятно рассуждать за столом и весьма неуютно вспоминать в поле. Но у всех этих сочинений есть один общий недостаток: они написаны глазами героев или жертв. Меня же интересует не подвиг и не ужас. Меня интересует устройство.

Те, кого привыкли считать чудовищами, живут по своим законам. Они едят, спят, размножаются, умирают, вступают в союзы и конфликты, – и делают это независимо от того, есть ли поблизости человек с мечом, заклинанием или благими намерениями. Большая часть их жизни проходит без свидетелей, и именно эта часть представляет для меня наибольшую ценность.

Я маг-натуралист по образованию и по дурной привычке задавать вопросы. Моя специализация – устойчивые и неустойчивые экосистемы на границах миров. Когда мне впервые попались обрывочные отчёты о регионах, которые здесь, в нашем, условно назовём его исходным, мире, принято обозначать как «там, где карт больше нет», я понял, что покоя мне уже не найти. Описание Лесов Постоянного Сумрака, Ледяных Пиков, Плавающих Архипелагов и Соляных Пещер было слишком противоречивым, чтобы их можно было списать лишь на усталых путешественников и плохое вино.

С одной стороны, свидетели единодушно говорили о необычной флоре и фауне, обобщая всё фразами вроде «неестественно» и «не должно так работать». С другой – ни один из рассказов не содержал попытки понять, как именно это «неестественное» устроено. Тварей либо боялись, либо почитали, либо использовали как страшилки для детей. Никому, по-видимому, не пришло в голову, что эти существа подчиняются законам – пусть и не до конца знакомым нам.

Так возникла моя экспедиция. Формально – исследовательский отряд с мандатом от нескольких любопытствующих институтов. Неформально – попытка заглянуть в мир, который не был создан для людей и, возможно, вовсе не нуждается в наших названиях и определениях.

Цель этого труда двойственная.

Во-первых, я стремлюсь зафиксировать как можно более полное и точное описание обитателей Несуществующего Мира. Я сознательно использую это условное название: мир, в котором мне доводится работать, по-прежнему считается официально «неподтверждённым», поскольку его невозможно нанести на привычную карту. Попытки привязать его к привычной географии приводят лишь к головной боли картографов и богословов. Однако, независимо от статуса на бумаге, здесь есть леса, горы, воды, и, главное, те, кто в них живёт.

Во-вторых, я хочу понять, по каким правилам этот мир существует. Почему здесь возможны симбиозы, которые в наших краях считаются немыслимыми? Как распределяются роли хищника и жертвы там, где привычная логика отказывается работать? Где проходит граница между животным, растением и тем, что наши маги по старой привычке назвали бы «духами» или «сущностями»?

Я не обещаю читателю завершённой системы. Этот бестиарий – не итоговая монография, а, скорее, полевой журнал, приведённый в некоторый порядок. Вы найдёте здесь как сухие наблюдения, так и откровенно субъективные заметки, обусловленные усталостью, страхом или редкими минутами восторга. Я сочту свою задачу выполненной, если после прочтения вы будете задавать миру больше вопросов, чем до того, как открыли эту книгу.

Методы, которыми я пользуюсь, тоже стоит обозначить сразу, чтобы избежать лишних иллюзий. В распоряжении нашей экспедиции есть базовый набор артефактов наблюдения, измерительные заклинания, несколько простых ловушек и, что куда важнее, ноги, глаза и терпение. Я стараюсь обходиться без вмешательства в структуру местных экосистем: не выжигать, не вырубать и не вырезать, если только обстоятельства не требуют иного ради спасения жизни членов отряда.

Это не значит, что я идеализирую собственную роль. Мой приход в любой относительно стабильный биом уже сам по себе искажение. Запахи, звуки, магическое поле – всё это меняет привычный ритм жизни местных существ. Я лишь пытаюсь свести это искажение к минимуму, отдавая себе отчёт, что полного невмешательства добиться всё равно не удастся.

Отдельно предупрежу: многие выводы в этих записях носят предварительный характер. Я опираюсь на короткие периоды наблюдений, иногда – на единственное столкновение с видом, которое могло быть нетипичным. Там, где я не уверен, вы найдёте соответствующие пометки. Там, где мне пришлось выбирать между молчанием и осторожным предположением, я выбирал второе, но всегда буду рад, если кто-то после меня уточнит или опровергнет мои наблюдения.

Почему же «Несуществующий Мир»?

Потому что, по всем нашим канонам, он и впрямь не должен существовать. Его нельзя найти, если идти по компасу. Нельзя привязать к звёздам, потому что здесь и звёзды ведут себя иначе. С точки зрения учёного, это оскорбительно. С точки зрения мага – восхитительно. С точки зрения простого человека – повод никогда сюда не соваться.

Я не стану ни отговаривать вас, ни, тем более, призывать отправиться вслед за мной. Моя задача скромнее: показать, как живут те, кого здесь считают нормой, а нас – миражом. В следующих главах я постараюсь кратко описать основные регионы этого мира, а затем перейти к их обитателям. Каждый вид будет представлен так, как я видел его сам: не в легенде, не в страшилке, а в момент его собственных повседневных дел.

Если вам по-прежнему интересно, что происходит в лесу, когда вы не главный герой этой истории, – можете перелистнуть страницу.

Глава 1. Мир за пределами карт

В любом приличном университете есть стена, на которой висит большая, очень подробная карта мира. На ней аккуратно нанесены материки, моря, политические границы, торговые пути и неизбежные белые пятна, честно обозначенные словами «неисследовано» или более романтичным «terra incognita». Студенты любят останавливаться у этой карты, чтобы спорить о будущих экспедициях, а профессора – чтобы с умным видом говорить о том, как мало мы ещё знаем.

Проблема в том, что Несуществующий Мир не находится ни в одном из этих белых пятен.

Я проверял. Не единожды.

Мы отправлялись по азимуту, по звёздам, по рекомендациям тех немногих, кто утверждал, что «случайно попадал туда и обратно». Мы сверялись с компасами, с артефактами ориентации, с заклинаниями привязки к местности. Каждый раз итог был одинаков:

пока ты идёшь по миру, знакомому картографам, стрелка компаса ведёт себя прилично, звёзды стоят там, где им положено, а заклинания возвращают ожидаемые координаты. Но стоит сделать несколько шагов в ту самую сторону, где, по словам очевидцев, «реальность начинает уставать от себя самой», – и все привычные ориентиры начинают вести себя так, словно кто-то аккуратно снял их с невидимых крючков и поменял местами.

Это не портал в привычном понимании. Мы не пересекали чёткой границы, не шагали через сияющую арку и не ощущали характерного для пространственных разрывов давления в висках. Скорее, мир постепенно переставал соответствовать карте, как плохо подогнанная маска, которую кто-то натягивает на чужое лицо.

Я называю это «миром за пределами карт» лишь потому, что другого простого обозначения у меня нет. Формально он может находиться:

– где-то «рядом» с нашим миром, наслоившись на него, как второй рисунок на полупрозрачной бумаге;

– или глубже в нём самом, в слое, до которого мы обычно не доходим;

– или вовсе не иметь к нашему миру устойчивой геометрической привязки.

Все три варианта одинаково неудобны для картографов и одинаково интересны для меня.

Я не буду утомлять читателя описанием всех ритуалов и измерений, которыми мы пытались «зафиксировать» переход. Важно другое: как только мы оказывались по ту сторону привычных ориентиров, картина мира менялась, но не превращалась в хаос. Леса по-прежнему были лесами, горы – горами, вода оставалась водой. Однако у всего этого появлялась другая логика.

В наших краях мир устроен так, что мы привыкли считать его фоном для собственной деятельности. Здесь же складывается впечатление, что фон – это мы. Временные петли, странные дубликаты местности, повторяющиеся в разных вариантах, незнакомые закономерности в смене дня и ночи – всё это есть, но я не уверен, что именно это отличает Несуществующий Мир от нашего. Главное различие – в том, что здесь многое не ориентировано на человека как меру удобства.

Я выделяю несколько крупных регионов, которые буду упоминать в этой книге. Они не образуют привычного географического целого, как материки или государства. Это скорей узлы устойчивости в ткани мира, каждый из которых диктует свои правила тем, кто в нём живёт.

Леса Постоянного Сумрака

Первое, что бросается в глаза, – точнее, в отсутствие глаза у большинства неосторожных путешественников, – это свет. Его всегда чуть меньше, чем нужно. Здесь нет полноценной ночи, но и дня в нашем понимании тоже нет. Солнце, если оно вообще одно, всегда где-то за пределами кроны, вечно скрытое плотными слоями листвы и тумана.

Леса Постоянного Сумрака тянутся, насколько хватает чувств, но я не рискну утверждать, что у них есть чёткие границы. Отдельные участки переплетаются с другими биомами, но сам характер сумерка остаётся узнаваемым. Деревья здесь выше, чем в большинстве знакомых мне лесов, корни – толще, почва – мягче, как будто она привыкла принимать в себя больше, чем просто опавшие листья.

Существа, которые обитают в этих лесах, кажутся рождёнными из недостатка света. Многие из них несут на себе собственные источники свечения – грибные, насекомые, кристаллические. Другие приспособились видеть и чувствовать там, где человеческий глаз сдаётся. В следующих главах я уделю Лесам Постоянного Сумрака особое внимание, поскольку именно здесь мы провели большую часть экспедиции и именно здесь впервые поняли, что привычная биология здесь не просто натянута, но местами и вовсе отсутствует.

Ледяные Пики Забвения

Если Леса Постоянного Сумрака давят мягко, как тяжёлое одеяло, то Ледяные Пики давят честно и открыто. Здесь ничего не притворяется дружественным. Воздух режет горло, холод кусает не только плоть, но и мысль.

Мы обнаружили этот регион по резкому провалу температуры и воде, которая замерзала в ёмкостях, прежде чем мы успевали дописать строку в журнале. Снег здесь почти не тает, а ледяные массивы под ним уходят в глубину так, что ни один зонд не показал дна. Ветер стихает внезапно и надолго, оставляя после себя странную тишину, в которой звуки наших шагов казались мне чужими.

Я называю эти горы «Пиками Забвения» не столько из-за внешних впечатлений, сколько из-за того, как они действуют на память. Время, проведённое там, вспоминается отрывочно, будто кто-то вырвал из дневника каждую вторую страницу. Некоторые члены отряда жаловались на «провалы» в событиях, как если бы они моргнули, а мир успел сделать за это время несколько шагов вперёд.

Обитатели этих мест, насколько мне удалось заметить, крайне скупы на движения, но щедры на странности. Я вернусь к ним позже, когда дойдут руки до систематизации того немногого, что мы успели записать, прежде чем благоразумие велело нам уйти ниже.

Соляные Пещеры Подшёпота

Подземный регион, о котором я узнал из рассказов, которые некоторые предпочитали не вспоминать вслух. Входы в Соляные Пещеры встречаются редко, ещё реже – те, кто оттуда возвращается.

Основной материал – кристаллизованные соли и минералы, из которых сформированы целые залы, коридоры и провалы. Свет в пещерах странен: иногда кажется, что он рождается не от факела, а из самой кристаллической массы, будто кто-то зажёг в глубине многочисленные слабые огни.

Название «Подшёпот» возникло из-за акустики. Любой звук здесь искажается и возвращается к тебе иначе, чем был издан. Шаги отзываются глухим эхом чужой поступи, слова – будто тихий разговор двух невидимых собеседников, находящихся где-то на границе слуха. Местные существа, судя по редким наблюдениям, используют это свойство пещер не хуже нас, но с другими целями. Некоторые из них словно состоят из самого кристалла, другие – как тени, которые забыли, чьими они были.

Плавающие Архипелаги

Это один из тех регионов, при описании которых меня неизменно подозревают во лжи или, в лучшем случае, в плохой работе с метафорами. К несчастью скептиков, Плавающие Архипелаги существуют, и они значительно менее поэтичны вблизи, чем на расстоянии.

Перед нами не просто острова в обычном море. Это массивы суши, висящие в воздухе на разных высотах, иногда пересекающиеся, иногда ускользающие друг от друга. Под ними – не всегда вода; порой там зияют пустоты, через которые видны другие слои мира. Какой бы механизм ни удерживал эти острова в подвешенном состоянии, он явно не заботится о человеческом чувстве устойчивости.

На верхних плато климат часто мягче, чем внизу, но доступ к ним затруднён: добраться можно лишь по узким естественным мостам, порой существующим только несколько часов в сутки, или с помощью существ, для которых падение – не столь фатальное событие, как для нас. Обитатели Плавающих Архипелагов удивительно своеобразны: часть из них адаптировалась к жизни на ограниченном кусочке суши, часть – к постоянным перемещениям между островами.

Другие регионы

Перечисленные выше области – лишь те, с которыми наша экспедиция успела познакомиться достаточно близко, чтобы говорить о них без явной фантазии. Есть и другие узлы устойчивости, которые я лишь обозначу:

– бескрайние мелководья, где вода едва прикрывает колени, но тянется на многие дни пути;

– поля, на которых растения сменяют очертания каждый рассвет, не меняя при этом места;

– города, в которых, по слухам, обитают разумные существа, не имеющие ни одного знакомого нам анатомического признака.

Пока у меня недостаточно данных, чтобы описывать их подробнее. Возможно, это сделает кто-то после меня.

***

Важно понимать: все эти регионы не расположены на одной плоскости, как привычные материки на карте. Они связаны между собой странными переходами – зонами, где мир, кажется, колеблется между состояниями. Иногда переход можно почувствовать заранее по изменению запаха, звучания ветра или оттенка тумана. Иногда он случается внезапно, посреди, казалось бы, привычного ландшафта.

Я не буду строить здесь теории о том, как именно устроен Несуществующий Мир. Для этого потребуется не один десяток экспедиций, а у нас, насколько мне известно, пока есть только эта. Вместо этого я предлагаю принять простой рабочий принцип: где бы мы ни находились, мир вокруг нас в первую очередь принадлежит тем, кто родился в его законах.

В следующих главах я перейду к более подробному описанию отдельных регионов, начиная с Лесов Постоянного Сумрака, и их обитателей. Если вас интересуют только существа, можете смело пролистать общие рассуждения. Однако предупреждаю: не понимая, как живёт лес, легко неправильно понять тех, кто в нём прячется.

Глава 2. Леса Постоянного Сумрака

Иногда мне кажется, что Леса Постоянного Сумрака придумали специально, чтобы проверить пределы терпения человеческого глаза. Здесь никогда не бывает по-настоящему светло, но и настоящей ночи я тоже не видел. Мир застывает в бесконечном «почти видно», где каждый силуэт может оказаться и веткой, и зверем, и чем-то третьим, для чего у нас пока нет слова.

Я не могу с уверенностью сказать, где начинаются эти леса и где заканчиваются. Переход к ним всегда происходит не сразу. Сначала незначительно тускнеет свет. Потом тени начинают держаться дольше, чем им положено. Затем вы вдруг обнаруживаете, что уже давно щуритесь, хотя солнце, кажется, ещё не село – да и вообще, есть ли здесь то самое солнце, которое мы знаем?

Свет

Главная особенность Лесов Постоянного Сумрака – не в недостатке света как такового, а в его странном распределении. Кажется, что общий запас освещённости в этом месте ограничен, и кто-то очень экономный разлил его тонким слоем сразу на всё: на небо, на кроны, на подлесок.

Я несколько раз пытался замерить интенсивность света артефактами, привязанными к нашему миру. Результаты получались обескураживающе стабильными: как будто кто-то зафиксировал уровень «вечерних сумерек» и запретил ему меняться сильнее, чем на толщину тени.

При этом внутри самих лесов существуют локальные оазисы яркости и тьмы:

– участки, где грибы и мхи светятся так густо, что можно читать записи без дополнительного огня;

– провалы под корнями деревьев, в которых тьма кажется более плотной, чем древесина вокруг;

– странные «карманы» воздуха, где всё на несколько шагов вокруг вдруг становится чётче, а потом снова растворяется в сером.

Наши маги пытались объяснить это колебанием местного поля, но я больше склонен считать, что сами обитатели леса влияют на распределение света не меньше, чем кроны и туман. Многие виды здесь либо излучают свет, либо поглощают его, как если бы он был для них отдельным видом пищи или защиты.

Время

Со временем в этих лесах ещё сложнее. Оно вроде бы течёт, но отказывается подчиняться привычным отметкам.

Солярные часы бесполезны – солнца не видно. Песочные и механические идут, но ощущение собственной усталости, голода, сонливости с ними часто не совпадает. Несколько раз мне казалось, что мы провели в наблюдениях всего пару часов, а записи и состояние отряда говорили о полном дне работы. В другие дни, наоборот, мы были уверены, что бродим по лесу с рассвета до «вечера», но по объективным меркам проходило не больше трёх-четырёх часов.

Я не заметил явных временных петель или провалов, подобных тем, что подозреваю в Ледяных Пиках. Скорее, здесь время как вязкая жидкость: иногда течёт свободно, иногда – с усилием. Особенно сильно это ощущается вблизи старых деревьев с крупными воздушными корнями. Стоит задержаться там дольше, чем нужно, и день начинает клониться к усталости быстрее.

Почва и деревья

Почва в Лесах Постоянного Сумрака мягкая и глубоко пропитана перегноем. Каждый шаг уходит в неё на полстопы, будто земля давно смирилась с тем, что всё в итоге к ней возвращается. Корни деревьев нередко поднимаются над поверхностью, образуя арки, ниши и целые ходы. В некоторых местах по этим корневым «мостам» можно идти, не касаясь земли довольно долго – если, конечно, вы доверяете корням больше, чем тому, что живёт между ними.

Деревья здесь растут выше и плотнее, чем в большинстве знакомых мне лесов. Их кроны почти не пропускают рассеянный свет, а стволы покрыты мхом, лишайником и чем-то, что поначалу я принял за обычный грибной нарост, а позже заподозрил в нём отдельную форму жизни. На некоторых участках леса деревья оказываются соединены между собой общими надземными корневыми системами, образующими почти сплошной переплетённый свод. Под таким сводом ощущение «подземелья» возникает даже днём.

Влагу здесь можно найти почти всегда – в виде густого тумана, редких, но долгих моросящих дождей и конденсата, стекающего с листвы. Из-за этого гниение и разложение идут быстро, но не хаотично. Кажется, что лес сам регулирует степень распада своих частей так, чтобы не терять структуры.

Туман

Если сумрак – общая декорация, то туман в этих лесах – актёр, который бесконечно меняет роли.

Иногда он висит ровным слоем между стволами, скрывая детали, но не мешая видеть общую картину. Иногда поднимается выше, почти до крон, оставляя у земли тонкий коридор видимости. Порой туман словно собирается вокруг определённых объектов, подчёркивая их, как рамка – картину, а всё остальное оставляя в расплывчатом фоне.

Я не раз замечал, что туман реагирует на крупные источники света: он стягивается к ним, утолщается, как будто пытается поглотить или хотя бы рассеять лишнюю яркость. С мелкими источниками – биолюминесцентными грибами, светящимися насекомыми, глазами некоторых существ – этого не происходит. Возможно, в мире, где свет – редкий и ценный ресурс, туман выполняет роль своеобразного регулятора.

Звук

Звук в Лесах Постоянного Сумрака обманывает чаще, чем зрение.

Трещина ветки может отозваться эхом в стороне, где нет ни одного дерева. Шорохи часто оказываются следствием капель, падающих с листвы… или не оказываются. Голоса отряда иногда звучат глуше или, наоборот, громче, чем им положено.

Некоторые районы леса обладают особенно коварной акустикой: любое слово там разбивается на обрывки, которые возвращаются к тебе уже в изменённом виде. Я стараюсь избегать таких мест, когда веду записи. Слишком велика вероятность, что услышанное шёпотом собственное слово однажды покажется чужим.

Люди и границы

Спрашивают, есть ли в Лесах Постоянного Сумрака постоянные человеческие поселения. Я отвечаю: смотря что считать «постоянством» и «человеческим».

Я встречал несколько стоянок и лагерей, которые, по словам обитателей, существовали здесь «много сезонов» – при этом сами сезоны в лесу определялись не привычной сменой погоды, а ритмами роста грибных полей и миграций некоторых крупных существ. Люди, живущие здесь долго, меняются: бледнеют, становятся тише, реже выходят к границам леса. Они меньше смотрят вверх и больше – себе под ноги и между корней.

Полноценных деревень с домами в нашем понимании я не видел. Временные укрытия, хижины на корнях, платформы в кронах – да. Но вся архитектура здесь будто старается не бросать вызов лесу, а прятаться в его складках.

Граница Лесов Постоянного Сумрака с другими регионами неочевидна. Чаще всего переход проявляется не в виде чёткой линии, а как постепенное изменение характера света и тумана. В одном месте лес неожиданно редеет, стволы чернеют, почва мелеет – и через несколько сотен шагов ты уже стоишь на заснеженном склоне, ведущем в сторону Ледяных Пиков. В другом – корни уходят вниз, земля становится твёрже и суше, а вместо тумана появляется кристаллическая пыль: там, по моим подозрениям, начинаются области, ведущие к Соляным Пещерам.

Опасности

Опасность в Лесах Постоянного Сумрака редко обрушивается внезапно. Гораздо чаще она растёт, как всё здесь: медленно, незаметно, из мельчайших признаков.

Чаще всего гибнут не от клыков или когтей, а от сочетания усталости, дезориентации и неудачного шага. Слишком долго шли в одном направлении – и вдруг обнаружили, что круг замкнулся. Слишком уверенно полагались на собственное зрение – и не заметили тихого, но настойчивого изменения в характере тени под ногами.

Это не значит, что лес не полон существ, способных разорвать человека за считанные мгновения. Просто большинство из них не тратит силы впустую. В мире, где энергия редка, даже хищники экономны. Они выбирают добычу, которая уже ослаблена самим лесом.

Поэтому главный совет, который я мог бы дать тем, кто всё-таки сюда попадёт: учитесь замечать малые сдвиги. Если свет вокруг изменился всего на полутон, если звук шагов стал тише или, наоборот, звонче, если туман вдруг опустился на локоть ниже – это может означать приближение чего угодно: зоны перехода, гниющего провала в почве или чьих-то внимательных глаз.

Обитатели

Я уже упоминал, что многие из местных существ словно созданы из самого сумерка. Некоторые из них почти сливаются с корой деревьев и дают о себе знать лишь редким всполохом света в глубине глазниц. Другие ярче и, на первый взгляд, дружелюбнее, но это не повод снимать с себя осторожность.

Важная черта здешней фауны – частые и тесные симбиозы с грибами, мхами и иной флорой. Граница между «животным» и «растением» здесь куда менее очевидна, чем в нашем мире. Есть виды, чьё тело служит постоянным носителем мицелия. Есть те, кто лишь на время образует союз с определёнными грибными колониями, чтобы пережить опасный период или использовать свет, запах или токсины в своих целях.

В ближайших записях я начну описывать отдельных обитателей Лесов Постоянного Сумрака – тех, кого нам удалось наблюдать достаточно долго, чтобы говорить о них как о видах, а не как о мимолётных миражах.

Прежде чем перейти к частностям, стоит сказать честно: любой перечень обитателей Лесов Постоянного Сумрака будет неполным. Слишком многое здесь умеет прятаться, маскироваться или просто не считать необходимым попадать в поле нашего внимания.

Я выбрал порядок описаний не по степени опасности и не по редкости, а по тому, как именно эти существа помогли мне понять лес. Первым должен быть тот, кто показывает структуру, а не бросается на глаза (и горло) с порога.

Таким проводником для меня стал мицелиальный светорог – существо, в котором симбиоз леса и его обитателей проявляется буквально на каждом шагу. Наблюдая за ним, я впервые почувствовал, что лес – это не просто сумма деревьев, а единый организм, использующий животных как подвижные органы.

Запись 1. Мицелиальный светорог

Я долго пытался решить, с кого начать этот бестиарий. Слишком много в этом мире существ, которые напрашиваются на роль «первой главы», но почти все они так или иначе обманывают ожидания. Светорог не исключение.

Официальное название: Мицелиальный светорог.

Народные названия: Грибной олень, Пастырь спор, Лесной носитель света.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака.

Уровень опасности: низкий при дистанционном наблюдении, средний при попытке приблизиться.

Тип питания: растительноядный, с выраженным симбиозом с грибами и мхами.

На первый взгляд перед нами всего лишь очередной лесной олень, лишь чуть крупнее привычных мне видов: холка взрослой особи достигает мне почти до плеч, а рога выглядят несколько чрезмерными на столь изящном теле. Однако это впечатление длится недолго. Стоит сумеркам уплотниться – и становится ясно, что смотреть нужно не столько на животное, сколько на то, что живёт на нём.

Рога светорога покрыты мхом и наростами грибов, словно ветвистые ветви старого дерева. Между роговыми отростками и трещинами коры протянута целая сеть тонких мицелиальных нитей. В некоторых местах они выходят наружу и образуют округлые, мягко светящиеся плодовые тела, похожие на миниатюрные фонари. При этом свет не резкий, а тёплый, ровный, янтарный, как у угасающего угля в камине. В Лесах Постоянного Сумрака этого достаточно, чтобы вокруг животного возникал небольшой просвет – локальное, едва заметное «поле видимости».

Тело светорога тоже не вполне ему принадлежит. Шерсть местами прорежена, под ней виднеются участки огрубевшей кожи, напоминающей кору. В складках этой «коры» и там, где кость подходит близко к поверхности, растут мелкие грибные шляпки, мох, иногда даже крошечные лишайники. При прикосновении (я позволил себе один рискованный эксперимент с молодым самцом) эти наросты реагируют как единый организм: мох чуть сжимается, грибы будто «задерживают дыхание», а свет в плодовых телах на миг тускнеет.

Я не сомневаюсь, что перед нами пример крайне тесного симбиоза: светорог больше не существует как самостоятельный вид в привычном понимании слова. Он – подвижный носитель грибного сообщества, а грибы – не паразиты, а, скорее, партнёры. Животное разносит споры, удобряет почву, создаёт для мицелия новые точки роста. Взамен получает защиту: я наблюдал, как хищники леса обходят светорогов стороной, особенно взрослых самцов с самыми разросшимися «коронами». Возможно, причина кроется в токсичности грибов, возможно – в их запахе, неслышимом для меня, но отличимом для местных хищников.

Глаза светорога заслуживают отдельного упоминания. Они не светятся сами по себе, как могло бы показаться неопытному наблюдателю. Свет, который мы видим, отражают тонкие светящиеся плёнки, выстилающие внутреннюю часть глазниц. В глубине, за зрачком, есть ещё один, почти невидимый в дневном сумраке слой. В темное время суток он улавливает слабое свечение грибов и мха, и глаза начинают казаться буквально янтарными лампами. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю не на животное, а на два неподвижных огонька в тумане – и только через несколько секунд начал различать силуэт, ноги, рога.

Светороги движутся почти бесшумно. Их копыта широкие, с мягким, губчатым краем, который предотвращает хруст веток и скрип подлеска. При ходьбе копыта слегка проминают мох, словно подстраиваясь под неровности лесной подстилки. Складывается впечатление, что это не зверь ступает по лесу, а сам лес перебирает корнями.

Обычно светороги держатся небольшими группами – по 3–7 особей. Я наблюдал их на опушках грибных «лужаек», где они с явным наслаждением объедают плотные маты мха и нежные побеги. При этом взрослые самцы часто замирают на границе света и тени, разворачиваясь так, чтобы их сияющие рога освещали остальным путь и площадку кормёжки. Самки и молодняк предпочитают кормиться в этом «освещённом круге», не удаляясь слишком далеко от источника света.

Есть у этого поведения и оборотная сторона. Свет привлекает не только сородичей. Несколько раз я видел, как в темноте к светорогу осторожно подкрадываются мелкие хищники, привлечённые сиянием. Они, впрочем, быстро ретировались: как только приближались на опасно малое расстояние, весь грибной покров рогов вспыхивал чуть ярче, а из пор освободившихся плодовых тел в воздух выбрасывалось облачко спор. Хищники начинали чихать, глаза их слезились, они теряли ориентацию и отступали. Я предполагаю, что споры обладают раздражающим действием на слизистые, возможно – даже лёгкой галлюциногенной или дезориентирующей активностью.

Для людей светорог не представляет непосредственной опасности, если его не трогать. Попытки охоты на него, о которых мне рассказывали местные жители, зачастую заканчивались неудачей и странными последствиями. Один охотник уверял, что после того, как он срезал с рогов мёртвого светорога несколько крупных грибов, ему в течение месяца снились сны, в которых лес дышал через стены его дома. Другой рассказывал о «ползущем свете» по коже после контакта с мицелием. Я сам отказался от идеи приносить образцы грибов в лагерь и ограничился наблюдениями на расстоянии и одним-единственным, как мне теперь кажется, слишком смелым прикосновением.

С научной точки зрения светорог представляет огромный интерес. Это не просто животное и не просто грибной организм, а нечто третье – совместная форма жизни, выбранная Лесами Постоянного Сумрака как ответ на вечный недостаток света. Надеюсь, будущие исследования (если, конечно, кто-то рискнёт подобраться ближе, чем я) прояснят, насколько глубоко мицелий проникает в ткани животного и способен ли он, к примеру, «переселиться» на нового хозяина.

Из дневниковых записей (полевое наблюдение, 37-й день экспедиции)

Сегодня ночью я проснулся от ощущения, будто кто-то стоит у границы лагеря. Не шум, не треск веток – скорей то странное внутреннее напряжение, когда ты ещё спишь, но уже точно знаешь, что не один. Я выбрался из палатки и увидел их: трое светорогов стояли неподалёку, чуть в стороне от костра, где дым рассеивался в тумане.

Свет их рогов был тише огня, но правильнее сказать – честнее. Костёр вспыхивал и гасил тени, а грибы на рогах просто существовали, как маленькие звезды, неспешно дышащие вместе с лесом. Один из светорогов смотрел прямо в мою сторону. Его глаза отражали и огонь, и собственное свечение грибов, и я никак не мог понять, что именно он видит: человека с блокнотом или странное, лишнее существо, пришедшее в чужой мир с вопросами, на которые здесь никому не нужно отвечать.

Некоторое время мы просто стояли так, разделённые полосой тумана и дымом от костра. Потом светороги синхронно развернулись и бесшумно ушли в глубь леса, оставив лишь медленно угасающие в воздухе искорки спор. Когда я вернулся к записям, поймал себя на мысли: возможно, этот бестиарий нужен не столько им, сколько мне.

Запись 2. Лесные лурики

Если светорог – это величественный носитель леса, то лурики – его мелкие, назойливые и почему-то обаятельные мысли. Они повсюду. Стоит задержаться на стоянке дольше часа – и вы почти наверняка увидите хотя бы одного.

Официальное название: Лесной лурик.

Народные названия: сумеречные ухи, корневые летуны, синие огоньки.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака (встречаются и на их границах с другими биомами).

Уровень опасности: низкий; отдельные особи могут быть неприятны, но не смертельны.

Тип питания: всеядный оппортунист с уклоном в насекомых, грибы и мелкие органические остатки.

Впервые я увидел луриков на третью ночь стоянки. Вернее, сначала я увидел свет: несколько крошечных голубоватых огоньков, осторожно приближающихся к лагерю со стороны корней старого дерева. Лишь потом эти огоньки обзавелись силуэтами, ушами и слишком уж сообразительными глазами.

Лурик по размеру сопоставим с крупной домашней крысой, если не считать ушей и крыльев. Уши непропорционально велики, подвижны, напоминают крылья летучей мыши, но мягче и более выразительны. Они служат не только для слуха, но, похоже, и для общения: целые «разговоры» между особями проходят за счёт вздрагиваний, разворотов и характерного подрагивания ушных краёв.

Крылья у лурика перепончатые, короткие, и создаётся впечатление, что они едва ли годятся для полноценного полёта. Это верно лишь отчасти. Лурики редко летают, как птицы; вместо этого они предпочитают планировать с ветки на ветку, делая резкие рывки и используя каждую неровность коры как точку опоры. В воздухе они напоминают плохо сложенный плащ, который кто-то бросил с высоты и который внезапно оказался живым.

Главная же особенность лурика – светящийся орган на груди. С первого взгляда его легко принять за амулет или кусочек врезанного в тело кристалла. На самом деле это часть самого существа: плотный, почти сферический нарост ткани, в глубине которого светится голубоватое ядро. Свет этот не постоянен – он пульсирует, усиливаясь и затухая в зависимости от состояния лурика.

Я заметил несколько устойчивых закономерностей:

– в состоянии спокойного любопытства свет мягкий и ровный;

– при испуге он резко тускнеет, иногда гаснет почти полностью;

– в моменты возбуждения (игра, драка, ухаживание) вспышки становятся частыми и резкими, как сбивчивое дыхание.

Строение светящегося органа до конца мне выяснить не удалось – я сознательно отказался от вскрытия трупов, которых не добывали естественным путём. Однако по косвенным признакам можно судить, что это сочетание биолюминесцентной ткани и тонкой кристаллической структуры, связанной с нервной системой. Лурик, если верить моим наблюдениям, вполне осознаёт наличие у себя источника света и умеет им пользоваться.

Зачем ему этот свет?

Во-первых, для общения с сородичами. В стайке из шести–восьми особей можно наблюдать целую «разговорную» динамику вспышек: один лурик подаёт резкий сигнал, двое–трое отвечают мягкими откликами, остальные остаются в полутьме. По интенсивности и частоте вспышек, а также по тому, кто на них реагирует, можно, вероятно, проследить простейшую иерархию, хотя утверждать это пока рано.

Во-вторых, для взаимодействия с окружающей средой. Лурики активно используют свой свет как приманку для насекомых: они располагаются неподалёку от грибных поляночек, слегка прикрывая орган кожной складкой, а затем внезапно открывают его, создавая краткий яркий импульс. Мелкие летающие существа, привлечённые вспышкой, делают роковой для себя манёвр ближе к источнику – и попадают в ловкие лапы.

В-третьих, и это самое любопытное, – для общения с другими видами. Лурики без стеснения приближаются к лагерю людей, осторожно исследуют предметы, проверяют на вкус остатки пищи. Они закономерно связывают наш костёр и свет своих грудных органов: несколько раз я замечал, как лурики «подстраивали» яркость под колебания огня, словно пытаясь вести диалог с пламенем на одном им ведомом языке.

К людям лурики относятся как к потенциально интересному, но не главному явлению леса. Они нас не боятся, но и не считают частью своей экосистемы. Если их не прогонять, они довольно быстро начинают воспринимать лагерь как ещё один любопытный объект в привычном ландшафте: место, где иногда можно найти еду, тепло и новые запахи.

Опасность от них минимальна, если только вы не решите схватить одного руками. Зубы у луриков мелкие, но цепкие, и я успел убедиться, что их укусы оставляют долгую зудящую боль, явно не соразмерную силе сжатия челюстей. Покраснение вокруг ранки сохранялось у меня несколько дней, сопровождаясь лёгким пощипыванием, словно кожа не до конца решила, не начать ли ей обрастать чем-то чужим.

Я не исключаю, что слюна луриков содержит слабые ферменты или споры, полезные им для разметки объектов. Несколько раз я видел, как лурик слегка прикусывает кору дерева, а затем через некоторое время возвращается точно к этому месту, ориентируясь не столько по зрению, сколько по запаху.

Особенности поведения

Лурики социальны. Они редко бывают в полном одиночестве и, судя по всему, чувствуют себя неуверенно без визуального и звукового контакта с соплеменниками. Ночью (если так можно назвать более тёмные фазы местных сумерек) их выдают приглушённые повизгивания и щёлканье, отдалённо напоминающее перемещение мелких камешков в мешочке.

Их любопытство – одновременно и их уязвимость. Ради интереса к новому запаху или запаху пищи они готовы подлететь опасно близко к хищнику или человеку, и, вероятно, часто становятся жертвами тех, кто менее склонен к исследовательской деятельности. Однако численность популяции, судя по моим наблюдениям, от этого не страдает: плодятся они быстро и не слишком разборчиво в выборе партнёров.

Отношения с другими видами

Особенно забавно наблюдать за луриками рядом со светорогами. Те воспринимают мелких летающих существ примерно так же, как мы воспринимаем навязчивых воробьёв на рынке: терпимо, если не мешают. Лурики же, в свою очередь, относятся к светорогам как к передвижным фонарям и объектам укрытия.

Я видел, как пара луриков несколько часов держалась на дистанции вытянутой руки от одного взрослого светорога, используя его сияние для привлечения насекомых. Когда светорог двигался, они двигались вместе с ним, сохраняя почти постоянное расстояние и периодически подстраивая яркость своих грудных огней под фон его грибного свечения. Один из луриков даже попытался устроиться на корне рога, но был мягко сброшен лёгким движением головы хозяина.

Для людей лурики могут стать неожиданными помощниками. Привыкнув к конкретному лагерю и угрозам вокруг него, они часто начинают реагировать вспышками на появление крупных хищников или незнакомых существ. Несколько ночей подряд именно они предупреждали нас о приближении чего-то крупного, прежде чем мы сами слышали шаги или видели тень. Я бы не стал называть их «стражами лагеря», но в списке косвенных сигналов опасности их реакция занимает вполне достойное место.

Из дневниковых записей (13‑й день экспедиции)

Ночь выдалась сырая и тяжёлая, туман опустился почти до колен. Я проснулся не от звука, а от ощущения, что кто-то уставился мне в лицо. Открыв глаза, я обнаружил двух луриков, сидящих на растяжке палатки и внимательно разглядывающих меня.

Голубые огни на их грудях светили в унисон – мягко, почти такт в такт моему сердцебиению. Стоило мне сделать вдох поглубже, свет чуть усилился, на выдохе – ослаб. Я не уверен, подстраивались ли они под меня или наоборот, но ощущение было… интимным, как у врача, прислушивающегося к пульсу.

Один из луриков склонил голову, уши его дрогнули, и он издал короткий щёлкающий звук. Второй ответил ему чуть более высоким тоном, после чего оба синхронно повернули головы в сторону леса. Их свет резко сбился с ритма и стал прерывистым, как сигналы тревоги. Через несколько секунд я услышал тяжёлый, осторожный шаг где-то за пределами круга кострового света.

Пока мы поднимали остальных и готовили защитные чары, лурики уже отступили на безопасное расстояние, но не улетели совсем. Они кружили по краю стоянки, вспыхивая каждый раз, когда тень в тумане делала ещё один шаг. Благодаря им у нас было чуть больше времени, чем обычно, чтобы приготовиться к встрече с лесом в его менее гостеприимном настроении.

Я не знаю, что именно они видят в нас – источник корма, странный движущийся костёр или просто очередную аномалию в знакомом ландшафте. Но, как ни странно, мысль о том, что где-то на ветке сидит существо, которое считает меня занятным зрелищем, успокаивает.

Запись 3. Корнеплетень (лесной страж или ошибка)

Если светорог показывает, как лес может быть красив в своей странности, а лурики – как он может быть любопытен и почти дружелюбен, то корнеплетень напоминает, что лес в первую очередь – не место для людей.

Официальное название: Корнеплетень.

Народные названия: корневой жнец, шепчущая осыпь, ходячий выворотень.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака, преимущественно старые участки с плотным корневищем и глубоким перегноем.

Уровень опасности: высокий – избегать прямого контакта.

Тип питания: предположительно хищный или сапрофитно-хищный; питается органикой, в том числе крупной.

Я долго колебался, включать ли корнеплетня в этот бестиарий. Не потому, что сомневался в его существовании – увы, свидетели, раны и пропавшие члены отряда убедительнее любых сомнений. Скорее, потому, что до конца не уверен, имеем ли мы дело с единым видом или с целым классом лесных «ответных реакций».

Корнеплетень с первого взгляда кажется просто особенно уродливым вывороченным корнем. Представьте себе место, где старое дерево упало много лет назад, а его корневая система осталась торчать вверх, переплетясь, обросши мхом, грибами, остатками листвы. Теперь добавьте к этому ощущение, что часть этих корней двигается чуть-чуть не так, как положено мёртвой древесине.

Большинство столкновений с корнеплетнями происходит в местах, где почва особенно мягкая, а корни образуют сложный трёхмерный лабиринт. В таких местах шаг в сторону от тропы часто означает попадание в зону, где лес уже не уверен, считать ли вас поверхностным явлением или чем-то, что пора вернуть вглубь.

Строение

В пределах наблюдаемого (и того, что я готов был считать наблюдаемым, а не галлюцинацией от усталости) корнеплетень представляет собой сгусток корней, веток и почвы, собранных в vaguely гуманоидную или, по крайней мере, вертикально ориентированную форму. Высота таких существ колеблется от двух до четырёх человеческих ростов, но точные измерения дать трудно: они редко выпрямляются полностью.

Основой «тела» служит узел из самых толстых корней, переплетённых между собой так плотно, что их уже невозможно разделить на отдельные деревья-источники. В центре узла иногда угадывается стволовой остаток или нечто вроде «сердцевины» из более тёмной, почти каменистой древесины.

От этого узла отходят многочисленные корневые «щупальца» разной толщины. Часть из них служит опорой, часть – органами захвата. На концах некоторых корней образуются утолщения, напоминающие грубые когти или суставы; другие заканчиваются растрёпанными пучками тонких корешков, которыми корнеплетень ощупывает почву и всё, что по ней движется.

Лицо как анатомический признак у корнеплетня отсутствует. Однако у большинства встреченных мной особей или следов их присутствия была заметна зона «фронта» – участок, где корни расходятся так, что образуется подобие впадины. В глубине этой впадины иногда вспыхивают два или более светящихся пятна – жёлтых, как старый грибной сок, или зеленоватых, как мох под водой. Я не ручаюсь, что это глаза в привычном понимании, но ощущение наблюдения в эти моменты становилось почти осязаемым.

Движение

Корнеплетень движется тише, чем должен по всем законам. Масса корней и почвы должна бы хрустеть, скрипеть, ломать ветки – но чаще всего его присутствие выдаёт не звук, а изменение звуков вокруг. Лес на несколько ударов сердца словно задерживает дыхание.

Само движение напоминает очень медленный, но неуклонный завал в твою сторону всего ландшафта. Сначала ты замечаешь, что выпуклость корней там, где её не было, стала выше. Затем – что «куча» сместилась на полшага. Если отвести взгляд и снова посмотреть, окажется, что расстояние между тобой и «кучей» сократилось больше, чем ты готов признать.

Я не уверен, способны ли корнеплетни к резким броскам. Все зарегистрированные нападения начинались с длительного, иногда многочасового преследования, во время которого жертва постепенно оказывалась в зоне мягкой, нестабильной почвы. Лишь когда человек или животное уже вязло в земле, корни начинали двигаться быстрее, обвиваясь вокруг ног, туловища, шеи.

Питание

Прямых наблюдений процесса питания мне, к счастью, вести не доводилось. Однако косвенные признаки достаточно красноречивы.

В местах, где мы фиксировали активность корнеплетней, часто находились:

– наполовину втянутые в почву останки крупных животных;

– кости с характерными следами медленной, но глубокой эрозии, как если бы их выжигала кислая среда изнутри;

– скопления грибов и мха с повышенной плотностью спор и странным, сладковато-гниловатым запахом.

Скорее всего, корнеплетень не «ест» в привычном смысле слова. Он засасывает вглубь органическую массу – жертвы, падаль, даже крупные поваленные стволы – и передаёт её в распоряжение сложной системы грибов и микрофлоры, связанной с его корневой структурой. Взамен получает энергию и, возможно, поддержание собственной целостности.

Не уверен, следует ли считать корнеплетня отдельным существом или подвижным фрагментом огромного корневого массива, в котором множество организмов действуют как одно целое. В пользу второго говорит тот факт, что в районе активности одного корнеплетня всегда наблюдается аномально высокая плотность грибных и корневых связей в почве.

Поведение и «разум»

Насколько можно судить, корнеплетни не охотятся без разбору. Они не бросаются на любую движущуюся цель, как хищники-одиночки. Их действия ближе к рефлексу иммунной системы: они активизируются там, где лес долго и настойчиво тревожат.

За время экспедиции я заметил следующую закономерность: корнеплетни чаще всего обнаруживали себя спустя несколько дней интенсивной деятельности отряда в одном и том же районе – вырубка под лагерь, частые костры на одном месте, активное передвижение тяжёлой поклажи по узкой полосе.

Сначала меня насторожили следы: более глубокие, чем у обычных обитателей леса, «вмятины» в почве от корней, появлявшиеся там, где их не могло быть накануне. Потом – странные изменения в структуре тропы: корни, словно нарочно вылезавшие на поверхность именно там, где мы проходили чаще всего.

Если бы я был склонен к персонификации, сказал бы, что лес сначала предупреждает, потом раздражается, а уже затем посылает корнеплетня как крайнюю меру.

Об уровне «разума» корнеплетня говорить рискованно. Он явно реагирует на движение, вибрации и, возможно, на изменения магического фона. Несколько раз мы фиксировали его присутствие на границе поля действия охранных чар: корни как будто прощупывали невидимую стену, но не пытались её проломить, а обходили по дуге, выискивая слабые места.

Впрочем, нет никаких признаков, что корнеплетни вступают между собой в координацию или общение, как, скажем, стайные звери. Если они и связаны друг с другом, то не на уровне отдельных особей, а через общую сеть корней и грибов – как органы одного организма, разбросанные на большой территории.

Опасность для людей

Корнеплетень опасен в первую очередь тем, что даёт мало шансов на бегство, если вы уже допустили ошибку. Шанс на выживание зависит не столько от силы, сколько от того, насколько рано вы заметили ненормальность в поведении почвы и корней.

Признаки, на которые стоит обратить внимание:

– корни заметно «выходят» на поверхность именно там, где вы часто ходите или ставите лагерь;

– в пределах нескольких часов пути от стоянки появляются свежие вывороты, которых не было накануне;

– туман становится гуще у самой земли, скрывая нижние части стволов и корней;

– звуки шагов приглушаются сильнее, чем обычно, как будто лес старается «утихомирить» любые колебания.

Если к этому добавляется ощущение, что крупный корневой выворот «сдвинулся» между вашими подходами – уходите. Немедленно. Меняйте район, не пытаясь проверить гипотезу.

Магические и физические меры воздействия на корнеплетня дают противоречивые результаты. Огонь, вопреки ожиданиям, не всегда эффективен: влажность древесины и почвы высока, а мицелиальная сеть, похоже, умеет перераспределять тепло так, чтобы локальный нагрев не приводил к разрушению ядра. Рубящие удары по отдельным корням работают, но лишь до тех пор, пока вы не увязли окончательно. Главное – не дать корням схватить обе ноги и поясницу одновременно.

Из дневниковых записей (24‑й день экспедиции)

Мы задержались на одной поляне дольше, чем следовало. Место казалось почти дружелюбным: грибные лужайки, светороги иногда выходили к опушке, лурики устроили на близлежащем дереве постоянный наблюдательный пост. Я позволил себе роскошь считать это участком относительной безопасности. Лес, как оказалось, не разделял моего оптимизма.

Сначала я списал всё на усталость. Тропа к ручью казалась чуть длиннее, чем вчера. Корни, которые я перепрыгивал, стали выше. Почва под ногами пружинила сильнее, словно набухла от дождя, которого не было. На третий день мне показалось, что большой выворотень у северной границы поляны наклонился ближе к лагерю.

Я вернулся с измерительными метками и убедился, что это не было лишь ощущением: расстояние от выворотня до отмеченного колышка сократилось на полтора шага. Никто из отряда не подходил к нему ближе, никто не таскал сюда брёвна. Ветер, даже очень сильный, не мог сдвинуть такую массу корней и спрессованной почвы.

Мы начали собирать лагерь.

К вечеру туман опустился ниже обычного, скрыв ноги деревьев. Звуки стали глуше, костёр – ярче, чем ему полагалось. Луриков не было видно. Светороги ушли ещё днём и больше не возвращались. Я попытался считать это совпадением.

Когда мы вышли на тропу, ведущую к менее обжитым участкам, первый провал почвы произошёл почти бесшумно. Один из носильщиков – молодой парень с, пожалуй, лучшим в отряде чувством юмора – просто исчез по пояс в земле. Он успел выкрикнуть лишь одно слово, даже не ругательство, скорее удивление. Потом началась работа корней.

Они двинулись не стремительно, а с неумолимой неторопливостью. Сначала обвились вокруг ног, потом – бёдер, пытаясь потянуть вниз. Мы бросились помогать, рубя, выкапывая, используя грубые заклинания рассеивания. Почва сопротивлялась, как живая. На периферии зрения я видел, как выворотень у границы поляны медленно распрямляется, вытягиваясь в высоту, и как в его глубине загораются тусклые жёлтые огни.

Мы отвоевали парня, но не всего: левая нога от колена вниз осталась в земле, и то, что было на срезе, напоминало не травматический обрыв, а медленное разъедание. Мясо будто размазали вглубь, кости покрылись сеткой тончайших ходов. Запах был тот самый, сладковато-гнилой, который я уже чувствовал около подозрительно «сытых» грибных полян.

Мы не стали ночевать там. Лагерь перенесли, даже не до конца затушив костёр – то редкое исключение, когда я сознательно оставил огонь без надлежащих прощальных слов. Пока уходили, я оглянулся и увидел, как выворотень окончательно «садится» на прежнее место, словно никуда и не двигался. Свет в его глубине погас, а лес снова задышал привычно.

Иногда мне кажется, что корнеплетни – не чудовища, а форма раздражения мира на наше присутствие. Одно дело – наблюдать. Другое – пытаться обжиться. Лес терпит первое, но редко прощает второе.

Запись 4. Корневые фонарники

Если вы когда-нибудь заблудитесь в Лесах Постоянного Сумрака, то почти наверняка однажды увидите это: впереди, между корней, вспыхивает мягкий золотой свет, словно кто-то развесил вдоль тропы аккуратный ряд фонарей. Они словно зовут: «Иди сюда. Здесь светлее».

Иногда это действительно путь. Иногда – нет.

Официальное название: Корневой фонарник.

Народные названия: медузка, блуждающий пузырь, светлый корень.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака, в основном во влажных низинах с плотным корневищем.

Уровень опасности: от низкого до среднего, в зависимости от состояния наблюдателя и плотности колонии.

Тип питания: смешанный, предположительно симбиотический; поглощает растворённую органику, иногда – мелких животных, усыплённых его излучением.

Внешний вид

С расстояния корневой фонарник легко принять за подвешенный стеклянный сосуд или странный гриб. Небольшой, размером примерно с человеческую голову, полупрозрачный пузырь, висящий на корнях или свисающий с них на тонком, но прочном стебле.

Внутри пузыря колышется густая, медленная субстанция, испускающая мягкое жёлто‑золотистое свечение. Свет не постоянен: он пульсирует, словно отражая размеренное биение чужого сердца. На нижней части пузыря свисает множество тонких нитевидных отростков – то ли корешков, то ли щупалец. В состоянии покоя они опускаются до самой почвы или едва касаются воды в ручье. При малейшем прикосновении к ним пузырь вздрагивает, отростки сворачиваются, как у чувствительных морских существ, а свет на секунду гаснет.

Структура

Мне так и не удалось с уверенностью отнести корневых фонарников к флоре или фауне. В пользу первого говорит наличие чётко выраженного «стебля» и корневой системы, уходящей в глубину переплетений деревьев. В пользу второго – реакция на раздражение, изменение яркости в зависимости от присутствия живых существ и способность медленно, но заметно менять положение в пространстве.

Разрезать фонарник я решился лишь однажды – и до сих пор не уверен, было ли это оправдано с точки зрения этики. Внутри оказался не «жирный светящийся сок», как можно было ожидать, а сложная система тончайших перегородок, заполненных вязкой полупрозрачной массой. На внутренних стенках этих камер находились микроскопические ворсинки, похожие на реснички; они слегка шевелились даже после отсечения пузыря от стебля.

Судя по всему, фонарник постоянно прогоняет через себя жидкость – смесь почвенной влаги, растворённых веществ и, возможно, спор или бактерий. Свет, вероятнее всего, – побочный продукт этого процесса, хотя не исключено, что у него есть и самостоятельная функция.

Поведение

Фонарники крайне малоподвижны, но не совсем статичны. В течение нескольких дней наблюдений за одной и той же группой я отмечал изменение их расположения на корнях: некоторые пузыри поднимались выше, другие опускались ближе к земле. В одном случае небольшой фонарник медленно «переполз» с одного корня на соседний, оставив за собой тонкий след подсохшей ткани, похожий на шрам.

На свет фонарники реагируют сдержанно: при появлении яркого внешнего источника (костёр, сильный факел, брошенное световое заклинание) их свечение обычно тускнеет, как будто они уступают место более мощному источнику, чтобы не расходовать лишнюю энергию. Зато на движение живых существ поблизости они откликаются почти всегда: чем дольше вы стоите рядом, тем теплее и ровнее становится их свет.

Некоторые члены моего отряда отмечали лёгкое ощущение спокойствия и сонливости, когда мы проводили вечерний привал вблизи особенно крупной колонии. Я сначала списал это на усталость, но однажды решил провести простой эксперимент: в одну ночь мы поставили лагерь в тридцати шагах от фонарников, в другую – почти под ними. Разница в глубине и скорости засыпания оказалась очевидной, и не в пользу бдительности.

Возможности воздействия

Я подозреваю, что фонарники выделяют не только свет, но и какие‑то летучие вещества – возможно, тонкий аэрозоль, незаметный для человеческого носа. Он может оказывать лёгкое седативное действие на теплокровных, особенно уставших. С мелкими лесными существами они, по всей видимости, обходятся проще: те, кто подолгу задерживается под особенно яркими пузырями, нередко оказываются в числе тех, чьи мелкие косточки я находил в вязкой массе у основания стебля.

При этом фонарники не проявляют агрессии в активном смысле: не хватают, не затягивают. Они скорее создают зону привлекательного света и умиротворения, а уже потом пользуются тем, что далеко не всем хватает силы воли уйти оттуда вовремя.

Связь с лесом

Важно отметить, что корневые фонарники никогда не встречаются поодиночке. Это всегда скопления – от нескольких до десятков пузырей, словно лес расставил здесь особые метки.

Чаще всего они появляются:

– над неглубокими ручьями или лужами с насыщенной органикой;

– в местах, где корни образуют сложный переплетённый свод над тропой;

– поблизости от старых, полупрогнивших стволов, уже наполовину ушедших в почву.

Я склонен считать их частью большой системы переработки вещества: они фильтруют через себя всё, что приносит сюда вода и воздух, и возвращают в лес уже в более удобоваримой форме. В таком случае свет и воздействие на нервную систему – побочные эффекты или дополнительно выработанная функция, позволяющая им иногда «захватывать» дополнительный источник органики.

Опасность для людей

Сам по себе один фонарник вряд ли способен причинить вред взрослому человеку, если тот не решит упасть спать прямо под ним. Опасность кроется в сочетании:

– утомлённый организм,

– тёмный, дезориентирующий лес,

– мягкий, тёплый свет, обещающий передышку,

– лёгкое усыпляющее воздействие.

Так и появляются истории о путниках, которые «легли на минутку отдохнуть под красивым светящимся грибком» и больше не проснулись. Я не берусь утверждать, что все такие истории связаны именно с фонарниками, но совпадений слишком много.

Практически полезный вывод прост: если вы чувствуете, что рядом с группой светящихся пузырей неприлично тянет прилечь – уходите. Сон в Лесах Постоянного Сумрака – роскошь, которую стоит позволять себе там, где лес меньше всего заинтересован в том, чтобы вы остались навсегда.

Из дневниковых записей (17‑й день экспедиции)

Сегодня мы нашли, как я решил, идеальное место для ночёвки. Узкая протока, над которой низко свисал целый ряд фонарников – не меньше двадцати. Вода отражала их свет, и казалось, будто по поверхности бегут золотые дорожки. Отряд, уставший после тяжёлого дня, загудел одобрительно. Кто‑то даже пошутил, что лес наконец‑то решил проявить гостеприимство.

Через полчаса я обнаружил, что записи в журнале становятся короче, буквы – ленивее, а мысли – удивительно мягкими. Шум леса отошёл на второй план, оставив только тихое бульканье воды и ровное дыхание товарищей. Свет фонарников казался теперь не просто красивым – почти необходимым. Я поймал себя на том, что с трудом удерживаю голову над страницей.

Меня спасла профессиональная вредность. В какой‑то момент я заметил, что один из пузырей чуть сильнее, чем остальные, склоняется к нашему краю берега, а его нижние нити едва заметно удлинились. На самой кромке воды пузатая лесная мышь, очевидно приманенная светом, перестала шевелиться. Через пару минут она уже наполовину утонула в вязкой массе у основания стебля.

Я поднял отряд. Переход вглубь леса в таком состоянии дался тяжело, но через четверть часа сонливость начала отпускать, как туман, который отодвигается вместе с вами. Один из носильщиков потом признался, что едва не уснул, сидя, прислонившись к рюкзаку, и чувствовал себя при этом «так спокойно, как дома у печи».

С тех пор, увидев заросли фонарников, я испытываю одновременно благодарность и настороженность. Лес не злонамерен. Он просто не считает, что наши планы на утро важнее его постоянного голода.

Запись 5. Моховые сторожа

Есть в Лесах Постоянного Сумрака особые места, где ощущение чужого взгляда не покидает ни на минуту. Не потому, что кто-то крадётся за спиной или шуршит в кустах. Наоборот: лес там почти слишком тих. Лишь позже замечаешь, что некоторые стволы смотрят в ответ.

Официальное название: Моховой сторож.

Народные названия: лесогляд, древолик, стоящий свидетель.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака, преимущественно старые, мало нарушенные участки.

Уровень опасности: неопределённый; прямых нападений не зафиксировано, но присутствует сильное воздействие на психику и, возможно, на сам лес вокруг.

Тип питания: не установлено; вероятно, питается тем же, что и дерево-носитель (через корневую систему), плюс возможен обмен энергией с окружающим магическим полем.

Внешний вид

На расстоянии моховой сторож неотличим от обычного ствола. Разве что мха на нём чуть больше, чем на соседях, а корни стелются по земле шире, чем следовало бы для дерева такого диаметра.

Различие становится заметным, когда вы смотрите дольше нескольких ударов сердца.

Там, где у обычного дерева лишь неровности коры и сучки, у сторожа постепенно проступают черты лица: лоб, впадины глаз, линия рта. Не ярко, не резко – скорее, как если бы художник начал выцарапывать портрет, но остановился на полпути. При смене угла зрения часть деталей исчезает, часть – проявляется вновь, и возникает неприятное ощущение, что черты лица подстраиваются под ваш взгляд.

Глаза – самая тревожная деталь. В большинстве случаев это всего лишь углубления в коре, поросшие тёмным мхом. Но в сумерках или при свете фонарников в них иногда вспыхивает тусклое внутреннее свечение: серовато‑белое, как промытые корнями камешки, или бледно‑жёлтое, как старый грибной сок. Такое ощущение, будто из глубины ствола на вас смотрит кто-то, кому само понятие век и зрачков не требуется.

У некоторых сторожей на «лице» заметны трещины, похожие на морщины. В одном случае я видел чётко отделимую «губу», которую мог бы счесть случайностью роста коры, если бы она не дрогнула при нашем приближении.

Структура и происхождение

Трудно сказать, где кончается дерево и начинается сторож. При поверхностном обследовании ствол не отличается от обычного: та же древесина, те же кольца роста, те же сосуды. Но в районе «лица» годичные кольца на срезах (у поваленных бурей деревьев‑сторожей) искажены, сбиваются в сложные завихрения, как если бы дерево в этом месте росло неравномерно, реагируя на какой-то центр притяжения.

Я не исключаю несколько вариантов:

– сторож – это дерево, в котором по каким‑то причинам локализовалось сознание (или его подобие) леса;

– или результат слияния дерева с когда‑то разумным существом, ставшим частью корневой сети;

– или особая форма нароста, развивающаяся там, где лесу нужен «сенсор».

Прямых подтверждений ни одна из гипотез пока не получила. Разбирать живого сторожа до корней я не решился. Поваленные же и так выглядели как тела после долгой болезни, а не как нормальные представители вида.

Поведение

Главная особенность моховых сторожей – **не движение, а внимание**. Насколько я могу судить, они крайне редко передвигаются, если вообще когда‑нибудь это делают. Но они безошибочно помнят всё, что проходит мимо.

В течение нескольких дней наблюдений я замечал такие странности:

– в присутствии сторожей животные ведут себя осторожнее: лурики становятся тише, светороги – напряжённее, даже безобидная мелочь реже перебегает открытые участки;

– звуки вокруг кажутся слегка приглушёнными, как в помещении с мягкими стенами;

– любые резкие действия (крик, вспышка заклинания, рубка дерева) оставляют после себя ощущение «отдачи», словно лес сделал пометку о случившемся.

Очень редко – в те ночи, когда магическое поле колебалось особенно сильно, – я с полным основанием мог бы утверждать, что сторож **менял выражение лица**. Линия рта чуть искажалась в сторону недовольства, «брови» из мха собирались в тяжёлую складку. В такие моменты отряд начинал ссориться по пустякам, костёр чадил, а записи не шли с такой лёгкостью, как обычно.

Разум и мотивы

Записать сторожей в разряд «разумных существ» язык не поворачивается: у нас нет ни одного случая осознанного обмена информацией. Но и к «просто деревьям» их отнести трудно.

Один опыт, который я провёл, до сих пор вызывает у меня сомнения в собственной адекватности.

В течение трёх дней мы разбивали лагерь в поле зрения одного и того же сторожа. Каждый вечер я выходил к нему, садился в десяти шагах от ствола и вслух, спокойно, без заклинаний и ритуалов, рассказывал ему, что происходило в течение дня. На второй день мне стало казаться, что глаза‑углубления стали чуть глубже, а мох вокруг них – гуще. На третий – что тишина леса вокруг нас стала почти полной, будто даже ветер решил не мешать.

На четвёртый день, когда мы уже собирались уйти, я по привычке обернулся, чтобы попрощаться, и увидел на стволе нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую – скорее, усталую и чуть ироничную. Возможно, это была просто трещина в коре, в которую я вложил слишком много смысла. Но на протяжении следующего перехода лес относился к нам непривычно снисходительно: меньше неожиданных провалов, меньше навязчивого тумана, ни одной ночной паники.

Я не утверждаю, что сторож понял мои слова. Но не исключаю, что он **зафиксировал сам факт спокойного присутствия** без разрушений и агрессии, и этого оказалось достаточно, чтобы локально снизить «напряжение» леса.

Связь с другими существами

Моховые сторожа, судя по всему, связаны с корневой сетью не только физически, но и функционально. В местах, где их много, мы почти не встречали корнеплетней и других явно агрессивных форм корневой жизни. Зато фонарники и шепчущие грибы чувствовали себя особенно вольготно.

Лурики сторожей боятся, но не бегут от них в панике: скорее, держатся на почтительном расстоянии, периодически проверяя, «не ожило ли это дерево сильнее, чем обычно». Светороги, напротив, иногда задерживаются в зоне видимости сторожей подолгу, словно оценивая, не угрожает ли этим древним фигурам что‑то извне. Один раз я видел, как взрослый светорог подошёл почти вплотную к стволу с лицом, задержался, тихо ударил копытом в землю и только потом ушёл. Возможно, это был ритуал, но я не рискну додумывать за него.

Опасность для людей

Напрямую сторожа нас не трогали ни разу. Ни одна ветка не потянулась, ни один корень не попытался схватить за ногу, ни один ствол не рухнул в ответ на наше присутствие. Опасность здесь иная: психологическая, накопительная.

Слишком долгое пребывание в «зоне взгляда» вызывает у людей:

– либо необъяснимое чувство вины («мы что‑то сделали не так, даже если ещё не успели ничего сделать»);

– либо раздражение и желание демонстративно нарушить тишину – крикнуть, ударить по стволу, сорвать мох.

И то, и другое лесу, судя по всему, не нравится.

Из дневниковых записей (29‑й день экспедиции)

Мы целый день шли по старому участку леса, где стволы были толще, чем наши дома, а корни – выше человеческого роста. Сначала я не придал значения тому, что некоторые из этих стволов казались особенно «человечными». Усталость делает с восприятием странные вещи.

К вечеру один из носильщиков вдруг сорвался на крик, заявив, что «дерево на него уставилось» и «осуждает каждый шаг». Другие сначала посмеялись, но потом признались, что чувствуют нечто подобное: будто мы всё время ходим по чужому дому, а хозяин стоит в углу и молча следит за тем, как мы ставим кружки на стол без скатерти.

Когда стемнело, я вышел на опушку небольшого прогала и увидел его – сторожа. Лицо было сформировано почти полностью: высокий лоб, тяжёлые надбровья из мха, узкий разрез рта. Глаза в сумерках светились бледным, почти незаметным светом. Я поймал себя на том, что инстинктивно хотел извиниться – за вырубленные под костры ветки, за слишком громкие споры, за сам факт нашего присутствия.

Я не стал говорить вслух, но, уходя, коснулся ладонью коры и постарался подумать ясно: «Мы здесь ненадолго. Мы уйдём. Мы не враги». Ответом был лишь шорох листвы. Но на следующий день лес стал тише, а корни под ногами – менее коварными.

Может быть, моховые сторожа – это не стражи в привычном смысле слова, а зеркало. Они лишь возвращают нам то, что мы приносим с собой. В мире, где каждый шаг оставляет след, такие зеркала особенно ценны – и особенно неприятны.

Запись 6. Висячие пасти

В Лесах Постоянного Сумрака наверх смотреть так же важно, как под ноги. Земля может проглотить вас медленно, корни – стянуть вглубь, но есть существа, которые предпочитают начинать трапезу сверху вниз.

Официальное название: Висячая пасть.

Народные названия: дорожные головы, розовые ловцы, лиановые жнецы.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака, особенно узкие тропы и естественные «коридоры» между стволами.

Уровень опасности: высокий для одиночных и уставших путников.

Тип питания: хищный; ловит мелких и средних животных, иногда нападает на людей.

Внешний вид

Если бы у леса был собственный набор ловушек для неосторожных, висячие пасти явно входили бы в базовую комплектацию.

С первого взгляда они похожи на странные плоды или закрытые бутоны, свисающие с переплетений лиан и тонких ветвей. Округлые или слегка вытянутые, размером от человеческой головы до небольшого бочонка, с гладкой, чуть мерцающей кожицей розово‑красных оттенков. Поверхность часто испещрена тонкими прожилками, по которым медленно циркулирует тёмная жидкость.

Нижняя часть «плода» разделена на сегменты, которые в закрытом состоянии плотно примыкают друг к другу, пряча внутри тёмную щель. При раскрытии эти сегменты расходятся в стороны, превращаясь в лепестки рта, на внутренней стороне которых скрываются ряды коротких, но очень цепких зубцов. Из глубины рта свисают тонкие щупальца, по виду напоминающие корешки или длинные лепестки. В покое они неподвижны, но при раздражении начинают медленно шевелиться, ощупывая воздух.

От верхушки пасти ввысь уходит толстый стебель‑лиана, теряющийся в кронах. Проследить его до «источника» мне ни разу не удалось: каждый раз стебель переходил в сложный узел ветвей и других лиан, за которым начиналась непроходимая для глаз и рук путаница.

Поведение и тактика охоты

Висячие пасти почти никогда не встречаются в одиночку. Как правило, это цепочки или «гардины» из нескольких особей, развешанные над узкими проходами:

– над сужениями троп, где и зверь, и человек вынуждены идти строго по центру;

– у естественных арок из переплетённых ветвей;

– над неглубокими оврагами, которые проще перепрыгнуть, чем обходить.

В состоянии ожидания пасти закрыты, свисают неподвижно. В таком виде их часто принимают за странные плоды или наросты. Лишь при внимательном взгляде можно заметить, что они расположены слишком ровно, почти симметрично над естественной линией движения.

Основной раздражитель для них – сочетание **движения и тепла** под собой. При появлении крупного теплокровного животного или человека ближайшие пасти слегка поворачиваются, стебли почти незаметно подтягиваются, позиционируя ловушку точно над траекторией жертвы. В решающий момент одна или несколько пастей раскрываются, и вниз падает пучок щупалец.

Щупальца цепляются за всё, до чего могут дотянуться: волосы, одежду, шерсть, рюкзаки. У мелких животных этого достаточно, чтобы тут же поднять добычу вверх и начать сжимать ротовые лепестки, пока жертва перестанет шевелиться. С более крупными существами пасти действуют иначе: они не пытаются сразу поднять вес, а стремятся **нарушить равновесие**, дёрнуть, опрокинуть, сбить с ног, чтобы уже лежащую добычу добивали дополнительные щупальца с-соседних пастей.

Я видел, как взрослый зверь, размером со светорога, попав в такую «гардину», сначала потерял опору и рухнул, а уже потом был почти полностью опутан сверху – словно кто-то накинул на него несколько сетей, каждая с острыми краями.

Физиология и питание

Поверхность внутренних лепестков пасти покрыта не только зубцами, но и мелкими сосочками, выделяющими вязкий сок. Этот сок, по моим предположениям, выполняет сразу две функции:

– частично обездвиживает добычу (у уцелевших после нападения животных я наблюдал длительное онемение в местах контакта);

– начинает первичное расщепление тканей, облегчая дальнейшее всасывание.

В отличие от корнеплетня, который затягивает жертву вглубь почвы, висячая пасть перерабатывает добычу в основном **над землёй**. Ткани постепенно разрушаются и стекают внутрь рта, по мере чего пасть вновь смыкается. Под местами постоянной охоты иногда образуются небольшие «дождевые» пятна – участки почвы с аномально высоким содержанием органики и особенно буйной грибной растительностью.

Вопрос, является ли каждая пасть отдельным организмом или это лишь часть огромной подземной системы лиан, остаётся открытым. Косвенно в пользу второго говорит скоординированность их действий: иногда можно наблюдать, как один сектор «гардины» срабатывает, а соседние остаются неподвижны, словно вся система дозированно расходует энергию.

Связь с другими жителями леса

Лурики и прочие мелкие обитатели крон избегают зон с висячими пастями – по крайней мере, открыто. Я ни разу не видел, чтобы кто‑то из них садился на стебли или подвесы. Светороги обходят такие места по широкой дуге, даже если это удлиняет путь. Один раз взрослый самец, заметив «гардину» впереди, остановился и стал бить копытом по земле, пока стадо не свернуло в другую сторону.

Корнеплетни, насколько я могу судить, редко пересекаются с пастями по ареалам: первые предпочитают старые, тяжёлые участки леса с глубоким перегноем, вторые – относительно более «проходимые» коридоры. Возможно, лес таким образом разводит разные типы ловушек по высоте и типу рельефа, чтобы они не конкурировали напрямую.

Опасность для людей

Для человека висячие пасти особенно коварны тем, что первое нападение почти всегда происходит **сверху и сзади**. Жертва чувствует лишь резкий рывок за плечи или голову, иногда – жгучую боль на коже, если щупальца прорвались к телу сквозь одежду. В панике люди обычно делают ровно то, что нужно пастям: теряют равновесие, падают, запутываются в собственном снаряжении.

Несколько практических выводов:

– избегайте троп, над которыми висят странные симметричные «плоды»;

– в узких коридорах держите копьё, посох или хотя бы длинную ветку так, чтобы она шла чуть выше головы – иногда этого достаточно, чтобы пасть схватила не вас, а дерево;

– при первом же подозрении на наличие пастей осматривайте верх не глазами, а светом – короткие вспышки снизу часто вызывают у них лёгкое сокращение, по которому их легче заметить.

Если нападение уже произошло и щупальца зацепили одного из отряда, главное – не дать жертве уйти вверх в одиночестве. Выбивать, резать, жечь стебли нужно быстро и слаженно; висячие пасти не столь живучи, как корневые монстры. При достаточно грубом вмешательстве они чаще отбрасывают повреждённую особь, чем продолжают борьбу до конца.

Из дневниковых записей (21‑й день экспедиции)

Мы шли по узкой тропе между стволами, которые с обеих сторон сжимали нас, как стены. Лес был сравнительно светлым, тумана почти не было, и это расслабляло. Я шёл вторым в цепочке и, как сейчас помню, думал о том, что неплохо бы найти место для дневного привала.

Первый крик я принял за шутку. Передовой вдруг дёрнулся вперёд и вверх, как марионетка, у которой резко потянули за нить. Рюкзак слетел с его плеч, а сам он, потеряв опору, повис в воздухе, нелепо перебирая ногами. Над ним раскрылась пасть, которой пять минут назад я не заметил вовсе: розовая внутренняя поверхность, ряды мелких зубцов, щупальца, обвившие руки и шею.

Дальше тело сработало быстрее мысли. Я вцепился в ноги товарища, ещё двое – в стебель над ним. Пасть дернулась, пытаясь утащить добычу вверх, но не рассчитала вес всей сцепки. Несколько зубцов отчаянно скрежетнули по металлу пряжек, щупальца впились в кожу на шее и запястьях. Мы рубили то, до чего могли дотянуться, не особенно разбирая, где плоть, а где лиана.

Стебель не выдержал первым. Он лопнул с влажным, почти обиженным хлюпаньем. Пасть, лишённая опоры, рухнула нам под ноги, ещё несколько секунд конвульсивно сжимаясь и разжимаясь, пока сок изнутри не вытек в почву. Запах был сладкий, приторный, с металлической ноткой.

Пострадавший выжил. Следы от щупалец на его коже ещё долго оставались бледными, как ожоги от краски или кислоты, а в местах контакта пару дней немели пальцы. Когда он наконец смог выговорить связное предложение, то сказал лишь одно: «Я даже не успел понять, откуда это взялось».

С тех пор я привык к мысли, что в этом лесу не существует безопасного направления. Опасность может прийти снизу, сбоку, изнутри почвы или изнутри собственного ума. Но особое недоверие у меня вызывают любые красивые свисающие украшения над дорогой. Лес редко украшает для нас просто так.

Запись 7. Тенекрылая кошь

В каждом более-менее закрытом мире рано или поздно находится тот, кто берёт на себя роль невидимого надсмотрщика за пищевой цепочкой. В Лесах Постоянного Сумрака эту роль, насколько я могу судить, играет тенекрылая кошь.

Официальное название: Тенекрылая кошь.

Народные названия: ночная госпожа, фиолетовая морока, крылатая тварь.

Регион обитания: Леса Постоянного Сумрака, преимущественно участки со сложным рельефом и высокой концентрацией магического фона.

Уровень опасности: очень высокий для одиночек; умеренный для хорошо подготовленных групп, если не переходить ей дорогу.

Тип питания: хищник; предпочитает среднюю и крупную добычу, в том числе разумных существ.

Внешний вид

Из далека тенекрылую кошь легко принять за крупную хищную птицу или даже странную тень на фоне кроны. Лишь при приближении становится ясно, что это существо куда ближе к крупным кошачьим – если не считать того, что привычная анатомия у него служит лишь отправной точкой.

Тело – гибкое, мускулистое, по высоте доходит взрослому человеку до груди или плеч. Лапы длиннее, чем у обычной кошки, с мощными, излишне изогнутыми когтями, которыми она не только рвёт, но и цепляется за кору, словно за выступы скал. Шерсть густая, почти чёрная, но при определённом угле освещения проступают глубокие фиолетовые блики, как у ночного неба, подсвеченного далёкими молниями.

Глаза – один из самых запоминающихся её признаков. Крупные, светящиеся изнутри ровным фиолетовым светом, без видимого зрачка. В темноте они не отражают, а именно излучают – но так, чтобы освещать не пространство вокруг, а то, на что сама кошь в данный момент смотрит. В несколько ночей я видел лишь эти два огня, висящих на уровне ветвей, а тело оставалось в тени.

На спине – пара крыльев, по форме приближающихся к кожистым, как у летучих мышей, но покрытых редким тонким ворсом и "вороновым" пером, которые в полумраке мерцают серебристыми искрами. Размах крыльев вдвое, а иногда и втрое превышает длину тела. В полёте она не машет ими постоянно: скорее, делает редкие мощные взмахи, после чего долго планирует, используя каждую струю тумана и просвет в кронах.

Особенность, которую трудно не заметить вблизи, – ряды мелких светящихся точек вдоль груди и по основанию хвоста. Они вспыхивают и гаснут в определённом ритме, порой синхронно с глазами, порой – наоборот, в противофазе. Я до сих пор не уверен, является ли это частью её общения с себе подобными или особым способом взаимодействия с лесом.

Поведение и охота

Тенекрылая кошь – одиночный хищник. Я ни разу не видел двух особей в одном месте, и все слухи о «стае крылатых кошек» при ближайшем рассмотрении оказывались выдумками или переосмысленными встречами с другими существами.

Она редко нападает «в лоб». Типичный сценарий её охоты более чем достоин уважения:

– несколько часов или даже дней слежки за потенциальной добычей с безопасной высоты;

– анализ маршрутов, привычек, слабых звеньев в группе;

– выбор момента, когда цель наиболее устала, отделена от своих или уже зашла слишком далеко в неудобный для неё рельеф.

Чаще всего первому удару предшествует странная тишина. Птицы (те немногие, что здесь есть), лурики, даже насекомые в такие моменты словно прячутся. Затем – почти неслышный шорох над головой, лёгкое колебание тумана и внезапная тяжесть, обрушившаяся сверху.

Крылья позволяют коши не столько долго летать, сколько совершать резкие, почти беззвучные броски с высоты или издалека. Она использует кроны как ступени, корни – как трамплины, а туман – как завесу. Один из спутников описал её движение так: «как если бы тень костра вдруг решила стать плотной и прыгнуть».

При нападении на крупную добычу тенекрылая кошь стремится не сразу перегрызть горло, а **нарушить координацию**: удар по спине, боковой рывок с разворотом жертвы, бросок, сбивающий с ног. Уже после этого – второй, более прицельный удар. На тех немногих телах, что нам довелось осматривать, характер ран говорил о точном знании уязвимых зон.

Разум и отношение к людям

Меня не покидает ощущение, что тенекрылая кошь понимает больше, чем показывает. Она явно отличает хорошо организованную группу от слабо защищённой, старую или больную добычу – от сильной. И, что особенно неприятно, кажется, различает оружие и магические источники.

В одном из переходов, когда мы шли с включёнными защитными чарами и два светорога сопровождали нас на расстоянии, я чувствовал на себе её взгляд не меньше часа. Глаза появлялись то слева, то справа, то высоко в кронах, то на уровне человеческого роста. Но ни одного броска не последовало. Стоило нам разделиться, чтобы разведать две возможные тропы – один из разведчиков уже не вернулся.

Отношение к людям у неё не то чтобы враждебное, скорее – профессионально заинтересованное. Мы для неё – нечто среднее между крупной дичью и опасным противником, с которым не стоит связываться без повода. Если есть более лёгкая цель – она выберет её. Если же вы уже чем‑то заинтересовали её внимание – лучше либо не отходить от лагеря далеко, либо, наоборот, как можно быстрее покинуть её охотничьи угодья.

Взаимодействие с лесом и другими существами

Любопытное наблюдение: в районах, где я фиксировал присутствие тенекрылой коши, заметно меньше следов активности корнеплетней и висячих пастей. Возможно, мы с отрядом просто не задерживались там достаточно долго, чтобы привлечь оба типа опасностей сразу, но ощущение такое, будто лес не любит лишней конкуренции за одну и ту же добычу.

Лурики реагируют на появление коши почти так же, как на крупных наземных хищников: свет на их грудях становится рывками, они замолкают и либо исчезают, либо забиваются в самые плотные переплетения корней, где крылыми неудобно маневрировать. Светороги, напротив, иногда замирают и смотрят в ту же сторону, куда устремлены фиолетовые глаза, словно признавая за ней право старшинства.

Я не исключаю, что тенекрылая кошь выполняет для леса определённую «регуляторную» функцию, не давая размножаться слишком смелым или слишком шумным видам, включая людей. В отличие от безличных ловушек и корневых механизмов, она действует точечно, выбирая цели, которые по каким‑то признакам «выбиваются» из привычного хода вещей.

Особенности восприятия

Есть у тенекрылой коши одна черта, которая меня до сих пор пугает больше, чем её когти и зубы.

Несколько человек из разных отрядов, никогда не пересекавшихся между собой, описывали одно и то же ощущение: за мгновение до того, как они замечали её глазами, им казалось, что **кто-то читает их мысли**. Не чётко, не словами, а как будто аккуратно перебирает наиболее яркие страхи и воспоминания, выбирая, за какую ниточку дёрнуть.

Я сам однажды испытал нечто похожее. Мы возвращались после тяжёлого дня, усталые, молчаливые. В какой‑то момент мне в голову отчётливо пришла мысль: «Если я сейчас отойду на пару шагов в сторону под предлогом справить нужду, никто этого не заметит». Она была не моей. Я как раз только что мысленно ругал себя за любые отставания и лишние остановки. Я поднял глаза – и увидел в кронах два фиолетовых огня, смотрящих прямо на меня.

Мы не стали останавливаться до тех пор, пока лес вокруг не стал другим по запаху и структуре почвы. Глаза исчезли так же тихо, как и появились.

Из дневниковых записей (32‑й день экспедиции)

Ночь выдалась ясной, если это слово вообще применимо к Лесам Постоянного Сумрака. Тумана было меньше, чем обычно, и по верхушкам деревьев тянулись бледные полосы чужого света – может быть, отражение каких‑то дальних молний, а может, игра местных полей.

Я вышел из круга лагеря проверить защитные метки. Костёр остался позади, маркировал человеческое пространство тёплым рыжим пятном. Лес вокруг дышал ровно и спокойно. Я почти убедил себя, что тревога последних дней – лишь накопившаяся усталость.

Первый знак был звуком: лёгкое, еле слышное шуршание, не над головой и не сбоку, а – странное дело – как будто сразу везде. Затем – слабое фиолетовое свечение, проявившееся на уровне ветвей. Две точки, ни больше, ни меньше. Я остановился, не делая резких движений, просто отметил про себя: «Вот ты и пришла».

Мы стояли так какое‑то время, каждый на своей стороне невидимой границы. В голове всплывали картинки – как я один иду по лесу, как поскальзываюсь на влажном корне, как отряд уходит вперёд, не оглядываясь. Я ловил себя на мысли, что все эти образы – прекрасно отрисованы, но не мои собственные фантазии.

Я не стал говорить. Вместо этого нарочно медленно поднял руку и указал в сторону лагеря, где спали люди и тлел костёр. Потом – на себя. Потом чуть‑чуть развёл ладони в стороны, как бы показывая: «Я знаю, что ты здесь, и я не собираюсь делать глупостей».

Фиолетовые огни на секунду вспыхнули ярче, несколько точек на груди и хвосте существа отозвались мягким сиянием. Затем свет погас. Шорох крыльев был почти неслышен. Лес вздохнул свободнее.

Я вернулся к костру с чувством, что только что выдержал экзамен, о котором меня никто не предупреждал. Иногда мне кажется, что тенекрылая кошь – это не просто хищник, а один из способов леса спросить у нас: «Ты вообще понимаешь, где находишься?»

________________________

Леса Постоянного Сумрака не обрываются внезапно. Они не знают чёткой границы, за которой одна жизнь сменяется другой. Деревья здесь сначала просто растут реже, корни прячутся глубже, между стволами всё чаще поблёскивают тёмные лужи. Мох становится влажнее, шаг – тяжелее, а туман, который прежде висел над землёй лёгкими полосами, оседает ниже и превращается в плотное, холодное дыхание. В какой‑то момент понимаешь: лес больше не главный. Под ногами уже не почва, а бесконечная, вязкая кожа Туманных Болот.