Кирилл Муравьев
До первого шага

Глава 1

Дом стоял на холме не ради вида.

Его проектировали для одного: видеть первым и не подпускать дальше.

Всё остальное – материалы, расстояния, бюджеты – было вторично.

Он существовал с такой точностью, что сама мысль о приближении оказывалась просчётом. Не угрозой. Именно просчётом – ещё до первого шага.

В документах он значился как «жилой объект повышенной безопасности».

Формулировка была стандартной.

И неверной.

Это был режим функционирования.

Здесь избегали имён.

Имя требовало признания.

Дом был старше тех, кто в нём служил. Старше причин, по которым его однажды решили построить.

Его обновляли, усиливали, насыщали новыми протоколами – и никогда не ставили под вопрос сам факт его существования.

Фундамент уходил туда, где вопросы не задают.

В 04:45 дом переходил в утренний режим.

Служебная дверь открывалась беззвучно. Петли смазывали по расписанию. Смена входила по одному – не переглядываясь, не ускоряя шаг. Лица были собраны и почти лишены индивидуальности.

Один из охранников на мгновение задержал дыхание перед включением рации – и тут же восстановил ритм. В тот день он подумал о дочери. Это не имело значения.

Рация щёлкнула на долю позже обычного. Никто не заметил.

Эти люди не защищали и не спасали.

Они обеспечивали отсутствие.

– Периметр чист. – Камеры в норме. – Доставка по графику.

Голоса звучали ровно. Без оттенков. Повышать тон здесь не требовалось: повышение означало потерю контроля, а потерю контроля не рассматривали как вариант.

Ровно в 05:00 у ворот происходила смена машин. Два чёрных внедорожника двигались синхронно – как части механизма, не нуждающегося в корректировке. Один покидал периметр, другой занимал его место так, что колёса ложились в заранее известные точки. Меток не ставили. Их помнили.

Кухня оживала через задний вход – без запахов и разговоров. Продукты принимали молча, сверяя пломбы и цифры. Горничные скользили по коридорам, выравнивая постели, к которым никто не прикасался, и стирая несуществующий беспорядок. В саду затемно стригли газон точно, а не коротко; кусты держали разрешённую форму, опавшие листья убирали сразу – увядание здесь тоже считалось нарушением.

Ничто лишнее не задерживалось.

Дом не спал. Он лишь снижал освещённость и продолжал наблюдение, оставляя всё живое в пределах допустимого.

Все показатели укладывались в норму. Кроме одного.

В этом доме жила девушка. Система допускала её присутствие, но не регистрировала его.

Она ещё спала. Её дыхание было неровным – ровно настолько, чтобы не считаться нарушением. Слишком живым для пространства, где всё подлежало измерению.

Дом фиксировал её присутствие. Протоколы не предусматривали дальнейших действий.

Поэтому он наблюдал. Потому что иных решений не существовало.

Олеся просыпалась раньше, чем дом успевал это отметить.

Будильник был не нужен. Режим давно вошёл в кровь и стал внутренним тиком. Даже во сне она чувствовала время – как натянутую под кожей струну, не позволяющую расслабиться полностью.

К семи свет был готов. Не яркий и не тёплый – выверенный. Он проникал сквозь шторы ровными полосами и ложился на потолок без перекосов и теней. Этот свет не будил. Он уведомлял.

Олеся лежала неподвижно. Не от лени. От привычки. Её щека помнила остаточное тепло подушки – след сна, который дом уже успел стереть.

Дом игнорировал следы сна. Он фиксировал только факты.

Она слушала дом: шаги в коридоре, шорох униформы, плеск воды в скрытых трубах, металлический лязг тележки – завтрак пошёл по этажам. Дом не задавал вопросов. Он сообщал: всё идёт по плану.

Она открыла глаза. Потолок вошёл в фокус – белый, без трещин и следов времени. Здесь не допускали случайностей – даже старение.

Комната была слишком большой для одного человека. Высокие потолки, выверенные пропорции, дорогие материалы. Всё было рассчитано на комфорт – и ничего на жизнь.

Это был дом её родителей.

Она села на край кровати. Простыни почти не смялись: тело давно научилось не оставлять следов. Пол был холодным. Мрамор напоминал, что здесь никто не подстраивается под тебя.

В ванной зеркало было без разводов, полотенца – сложены одинаково, запах – нейтральный. Дом не терпел личных запахов.

Олеся посмотрела на отражение.

Красивая.

По чужим меркам.

Высокая, стройная, лицо спокойное, чуть старше её лет. Тёмные волосы она собирала в хвост – чтобы не привлекать внимания.

Красота здесь была обязанностью.

Она оделась быстро – джинсы, куртка, кроссовки. Минимум. Не протест – отказ.

У окна она остановилась.

Сад внизу жил своей выверенной жизнью. Газон – безупречный. Дорожки – прямые. Кусты – под линейку. У кромки газона садовник задержался на секунду дольше нормы. Лезвия машинки прошлись неровно, оставив крошечный излом – почти ошибку.

Ей захотелось, чтобы он не стал исправлять.

Она знала: излом исчезнет.

На миг ей почудился запах свежескошенной травы – тот, из детства, когда она бегала босиком по даче деда. Резкий, живой, с землёй. Здесь запаха не было. Только стерильная прохлада.

На миг она представила, как сама берёт машинку и режет газон криво, нарочно. Руки бы дрожали – и от этого было бы ясно, что это её руки.

Мысль была не о саде. Мысль была о ней самой.

Ей было семнадцать – возраст, когда чужие решения ещё называют заботой.

У неё всё было решено заранее. Мягко. Под видом заботы. Университет выбран. Будущее разложено по полкам. Никто не говорил «ты должна». Говорили: «так лучше».

И в этом «лучше» не оставалось места для её «нет». Забота всегда знала лучше – особенно когда не спрашивала.

Она не завтракала.

Почти никогда.

Сегодня – особенно.

– Олеся Сергеевна, завтрак готов, – сказала Марина.

Она стояла у двери кухни, вытирая руки о полотенце. Без формы – только фартук, давно потерявший цвет.

Марина работала здесь дольше, чем Олеся задавала вопросы.

– Спасибо. Не хочу.

Марина кивнула. Не удивилась. Она никогда не спрашивала почему.

– Как пожелаете.

Она молча пододвинула кружку – ту самую, с тонкой трещиной у ручки. Кружка не входила в сервиз. Её давно должны были заменить. Этого не сделали.

Олеся взяла её не сразу. Керамика была чуть тяжелей, чем она ожидала. Тёплой. Трещина упиралась в большой палец – неровно, ощутимо. Она повернула кружку так, чтобы трещина смотрела на неё.

Марина уже отвернулась к плите. Разговор был окончен – и в этом не было ни обиды, ни холода. Только знание.

Система фиксировала отказ от завтрака.

Движение кружки не входило ни в один протокол.

Без взгляда. Без паузы.

В холле ждал охранник.

– Машина подана.

Она посмотрела на дверь. Хотела сказать: пешком. Под камерами это прозвучало бы как каприз.

– Хорошо.

Чёрный внедорожник стоял у подъезда. Двигатель уже работал. Двери закрылись с мягким, дорогим звуком.

Город проплывал за тонированным стеклом – близко и недоступно.

Но чувствовала: струна внутри натянулась до предела.

Скоро по ней ударят.

Машина остановилась у университета ровно в 08:27.

Она опоздала на две минуты – и заметила это сразу. Охранник избегал её взгляда.

Точность была не привычкой – формой контроля.

– Я сама, – сказала Олеся.

Пауза затянулась.

– Сегодня без сопровождения.

Она пошла по аллее одна.

Позади щёлкнула рация.

Она не обернулась.

Никто не смотрел на неё дольше секунды. И это оказалось неожиданно приятно.

После занятий она вышла через боковую дверь.

– Домой?

– Нет. Я задержусь.

Дверь захлопнулась громче, чем она ожидала.

Машина уехала.

Она зашла в небольшое кафе. Ничего примечательного.

Столики, стойка, несколько компьютеров у стены. Люди сидели как придётся – кто с чашкой, кто перед экраном. Кто-то работал, кто-то просто тянул время. Никто не следил за тем, как именно он сидит.

– Чай, – сказала она.

– Какой?

– Чёрный. Без добавок.

Ей кивнули и сразу переключились на следующего клиента – без паузы, без уточнений.

Олеся выбрала столик у окна. Снаружи город жил неровно: смех рвался, шаги спотыкались, кто-то останавливался посреди тротуара, кто-то шёл, не глядя по сторонам. Здесь не проверяли траектории.

Чай принесли. Она поставила чашку перед собой и не притронулась.

Компьютеры у стены были свободны. Обычные – такие, на которые не смотрят дважды. Она пересела за один из них, машинально отметив, что экран виден из зала. Это не имело значения – и потому успокаивало.

Интернет открылся сразу. Без паролей, без подтверждений.

Она открыла почту. Закрыла. Открыла поисковую строку – и тоже закрыла. Экран оставался чистым, ничего не требовал, ни о чём не спрашивал – и можно было просто сидеть.

Потом она достала телефон.

Не тот, что лежал в сумке и знал маршрут.

Другой.

Тонкий, без чехла, с потёртым краем. Им пользовались редко.

Она включила его. Экран загорелся сразу, без задержки.

Связь была.

Олеся не стала писать. Она ждала – так ждут только тогда, когда знают: ещё рано, но уже можно. Посмотрела на время. Сверила. Чуть раньше, чем договаривались.

Сообщение пришло без звука.

Ты тут.

Она прочитала и не ответила. Положила телефон рядом с клавиатурой, словно от расстояния между предметами что-то зависело. Экран погас. Она включила его снова.

Да.

Ответ ушёл сразу.

Пауза растянулась. За соседним столиком кто-то рассмеялся. Стул скрипнул. За стойкой звякнула чашка. Мир не замедлялся – и это было важно.

Точки появились.

Исчезли.

Появились снова.