Дмитрий Кармидт
Марионетка

Глава 1. Разбитое стекло

Белый подоконник был холодным даже сквозь тонкую хлопковую ткань штанов. Алиса прижалась лбом к стеклу, следя за тем, как дождь рисует на нем извилистые, грустные дорожки. За окном мир был размыт, как акварель, испорченная слишком большим количеством воды. Промокший асфальт двора реабилитационного центра «Возрождение», чахлые кусты сирени, калитка с тусклой табличкой – все это казалось декорацией к спектаклю под названием «Новая жизнь». Скучному, пресному, выцветшему спектаклю.

Она ненавидела эти бесконечные часы между групповыми терапиями и сеансами с психологом. Время здесь текло иначе, замедленно, как густой сироп. Каждая минута была наполнена тягостными размышлениями, от которых не спасали ни книги из местной библиотеки, ни обязательные прогулки под присмотром. Три месяца. Девяносто дней, прожитых в этой стерильной, пахнущей антисептиком и подавленными надеждами коробке. Родители, заплатившие за это «спасение», думали, что дают ей шанс. Они не понимали, что отнимают последнее – иллюзию контроля. Пусть и иллюзию, построенную на игле, порошке и кратковременном забвении. Это было её забвение. А здесь забвения не было. Здесь она была лицом к лицу с собой. Со своими кошмарами.

Мысль о нем, как всегда, пришла неожиданно и впилась в ребра лезвием старой боли. Михаил. Миша. Первый. Единственный. Тот, кто взял ее шестнадцатилетнюю, наивную, жаждавшую любви, и выпил ее досуха, как стакан дешевого вина. А потом поставил пустой стакан обратно на стол и ушел, не оглянувшись. После того единственного, неловкого и болезненного, раза в его комнате в общежитии. Он уехал на следующий же день. Сказал, что вернется через неделю. Исчез. Пропал, не брал трубку. Она звонила, писала, ждала у общежития. Пустота. Он испарился из ее жизни, оставив после себя выжженную землю, на которой потом так буйно проросла отрава. Иногда ей казалось, что именно эта пустота и была той первой дозой, той дырой, которую она потом безуспешно пыталась заткнуть химией.

Алиса закрыла глаза, пытаясь отогнать образ. Он уже размылся за семь лет, стал скорее ощущением, сгустком стыда и тоски, нежели четкой картинкой. Темные волосы, падающие на лоб. Угловатые скулы. Взгляд, который мог быть ледяным, а мог вдруг растаять, заставляя ее сердце бешено колотиться. И руки. Длинные пальцы, которые…

Ее мысли резко оборвал звук мотора. Под окном, за калиткой, остановился серый микроавтобус. Алиса лениво скользнула взглядом по нему. Курьеры, охранники, родственники других «обитателей» – тут это было обычным делом. Из водительской двери вышел человек.

Сердце Алисы остановилось. Буквально. На долю секунды в груди возникла ледяная пустота, а потом оно рвануло, заколотилось, готовое выпрыгнуть через горло.

Это был он.

Время не просто остановилось – оно рухнуло, сжалось в точку, взорвалось. Семь лет растворились как дым. Он изменился, повзрослел, но это был ОН. Та же осанка, тот же наклон головы, тот способ поправить волосы рукой. Миша. Он был здесь. В пяти метрах от нее, за калиткой, под холодным осенним дождем.

Алиса прилипла к стеклу, ее дыхание запотело кругами на холодной поверхности. Он открыл заднюю дверь микроавтобуса, достал картонную коробку среднего размера и направился к крыльцу хозяйки центра, Анны Викторовны, чей офис занимал весь первый этаж. Он что-то ей привез.

Разум Алисы метнулся, как загнанный зверь. Мысли наскакивали друг на друга, кричали. Что он здесь делает? Он знает, что я тут? Это знак? Он искал меня? Но его лицо, мелькнувшее в профиль, было спокойным, деловым. Он что-то сказал Анне Викторовне, вышедшей на крыльцо, и улыбнулся. Такая же, как раньше, легкая, чуть высокомерная улыбка.

Алиса дернулась. Ее тело среагировало раньше мозга. Она соскочила с подоконника и бросилась к двери палаты. Ее ноги, ватные от адреналина, понесли по длинному, ярко освещенному коридору к главному выходу.

«Стой! Куда?» – окликнула ее дежурная медсестра, Татьяна, со своего поста.

«Мне… на улицу! Срочно!» – выдохнула Алиса, даже не замедляя шаг.

«Время прогулки через час. Возвращайся в палату».

«Вы не понимаете! Я должна… Я просто на минуту! К человеку!»

Татьяна, мужеподобная женщина с усталым лицом, уже вышла из своей будки, перекрывая путь. «Алиса, правила ты знаешь. Без сопровождающего – никуда. Тем более в таком состоянии. Ты вся трясешься».

«Отстаньте от меня!» – крикнула Алиса, и в ее голосе зазвенела давно знакомая, дикая нота. Нота, которая раньше предшествовала скандалам с родителями, добыванию денег, отчаянному поиску дозы. Она попыталась проскочить мимо, но Татьяна схватила ее за руку крепко, по-мужски.

«Вали в палату. Сейчас вызову охрану».

Алиса рванулась. Стеклянная дверь на улицу была так близко! Она видела сквозь нее мокрый асфальт, калитку, его спину. Он уже передал коробку, о чем-то разговаривал, собираясь уходить. СЕЙЧАС. Сейчас он сядет в машину и исчезнет снова. НАВСЕГДА.

Дикий, нечеловеческий крик вырвался из ее горла. Он бился о стерильные стены коридора, о потолок, возвращался к ней эхом ее собственного безумия. Она билась в руках медсестры, царапалась, пыталась укусить.

«Охрана! Входная группа!» – крикнула Татьяна в рацию.

Но Алиса уже выскользнула, оттолкнула ее и рванула не к выходу – его бы все равно не открыли. Она помчалась обратно, в свой коридор, в свою палату. За спиной слышались крики, звук тяжелых шагов. У нее было, может быть, тридцать секунд.

Она влетела в палату. За окном он, поправляя воротник куртки, делал шаг к микроавтобусу.

«МИША! МИШЕНЬКА!» – закричала она, колотя ладонями по стеклу.

Он не оборачивался. Дождь заглушал все.

Отчаяние, острое и пьянящее, ударило в голову. Взгляд упал на старый деревянный стул у кровати. Мыслей не было. Была только ярость, дикая, всесокрушающая, на весь мир, на решетки на окнах, на Анну Викторовну, на родителей, на дождь, на него, уходящего, и на себя, запертую.

Она схватила стул, взвизгнув от напряжения, и со всей силы швырнула его в окно.

Звук был оглушительным, как падение целого мира. Стекло рассыпалось тысячами острых, злых осколков, выплеснувшись наружу, в дождь, и внутрь, на пол палаты. Ледяной воздух хлынул в проем, пахнущий свободой и сыростью.

«МИША! СМОТРИ СЮДА! ЭТО Я! АЛИСА!» – орала она, цепляясь за холодные прутья решетки, просовывая лицо между ними.

Он обернулся. Наконец.

Их взгляды встретились сквозь пелену дождя и расстояние. Она, истекающая криком, с безумием в глазах, в проеме разбитого окна за железными прутьями, как дикий зверь в клетке. Он – сухой, собранный, с легким недоумением на лице.

Она увидела, как его глаза скользнули по ней. В них промелькнула беглая оценка: сумасшедшая девчонка в психушке. Ни капли узнавания. Ни тени потрясения.

Он что-то сказал Анне Викторовне, которая в ужасе выбежала на крыльцо, пожал плечами, и отвернулся. Спокойно сел в микроавтобус, завел двигатель. Красные задние фонари вспыхнули, отразились в лужах, и машина тронулась, вырулила на улицу и скрылась за поворотом.

В этот момент ее и настигли. Два охранника в синей форме ворвались в палату. «Успокойся! Прекрати!»

Но ей нечего было прекращать. В ней все уже прекратилось. Она не сопротивлялась, когда ее грубо схватили под руки, когда ее тело, обмякшее и безвольное, оторвали от решетки. Она лишь смотрела туда, где только что были красные огни. Стеклянные осколки хрустели под их тяжелыми ботинками. Дождь залетал в разбитое окно, мочил ее лицо, смешиваясь со слезами, которых она даже не чувствовала.

Ее протащили по коридору, мимо других пациентов, выглянувших из дверей с испуганными или любопытными лицами. Мимо Татьяны, которая качала головой. Отвели в конец коридора, в «изолятор» – комнату для буйных, глухую, без окон, обитую мягким материалом камеру.

Дверь захлопнулась. Тишина была абсолютной, давящей. Темнота – кромешной.

Алиса медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. В ушах еще стоял грохот разбивающегося стекла. И перед глазами – его лицо. Пустое. Не узнавшее.

И самое страшное было не в этом. Самое страшное, что сидя в этой темноте, чувствуя, как из порезанной о стекло ступни сочится кровь, она понимала: если бы дверь открылась и он бы появился на пороге, она поползла бы к нему. На коленях. Потому что эта боль от его равнодушия была единственным, что связывало ее с ним. И она была ей нужнее, чем любое наркотическое забвение.