Елена Столетова
Сыщик Корецкий Дело о русалке

Глава 1

Кабинет начальника первого отдела сыскной полиции губернского города Рогожска, Николая Владимировича Дельшанского, походил скорее на канцелярскую  контору, чем на цитадель законности и порядка.

Несколько сдвинутых вместе массивных деревянных столов, заваленных стопками бумаг, чернильные пятна на обивке стульев, расставленные вдоль стен монументальные, забитые до отказа  папками с делами, шкафы – всё это свидетельствовало о ежедневном тяжёлом труде и постоянной спешке, в которой приходилось разбираться с нескончаемым потоком дел хозяину кабинета.

Оглушительная тишина, наступившая в кабинете после только что разыгравшейся сцены, удивительно резонировала с мыслями, возникавшими в голове молодого человека в изодранной студенческой тужурке, стоящего навытяжку посреди этого бумажного царства.

Митя Корецкий, вчерашний помощник околоточного надзирателя, а ныне – сотрудник сыскной полиции, проявляя деликатность, смотрел не на пытающегося вернуть лицу начальствующее выражение Дельшанского, а на портрет Императора Александра. Портрет, висевший на стене аккурат за спиной Николая Владимировича, разглядывать было удобно и… безопасно.

Митя любил этот портрет, и в тяжёлом взгляде Александра усматривал отнюдь не недовольство, а величие, каким и должен обладать государь и помазанник Божий. Однако сегодня Император смотрел на молодого сыщика мрачно и даже с явным осуждением.

«И зачем ты, Митя, пришёл в сыскное служить? – как бы говорил Александр. – Прав Дельшанский, не хватает у тебя на такую службу силёнок. Так что, братец, отправляйся-ка ты обратно в околоток. Тимофей Иванович, поди, заждался…».

Тимофей Иванович Кошкин, околоточный надзиратель, у которого Корецкий служил целых два года, действительно желал вернуть бывшего помощника. С тех пор, как Митя покинул околоток, дела у Кошкина шли неважно: распоясались городушники[1], кабатчики снова начали водку разбавлять, а городовые – брать взятки. Выходило, что все усилия пошли прахом, и околоток, так тщательно вычищенный Корецким, возвращался к прежнему своему состоянию.

Сочувствовал Митя Тимофею Ивановичу, своему первому начальнику и наставнику. Однако же делать шаг назад, когда выпала возможность заняться настоящими, большими делами и в сыскном деле совершенствоваться, не хотел.

Покидая околоток, Митя был уверен, что сумеет на новом месте проявить себя в полной мере. Однако почему-то всё пошло не так.

Новый начальник, Дельшанский, Митю сразу невзлюбил и систематически вставлял ему палки в колеса. Наиболее интересные дела передавались другим сотрудникам, а Корецкому доставалась такая мелочь, какой он и в околотке насмотрелся достаточно. Сначала ещё теплилась надежда, что Николай Владимирович просто присматривается к молодому сотруднику, но вскоре стало совершенно ясно: дело не в молодости или недостатке опыта, а в…  политике. Уж очень не понравился начальнику сыскного управления тот способ, с помощью которого Митя вне всякой очереди на службу попал. И никакие прошлые достижения молодого сыщика и личные рекомендации не имели для Дельшанского значения.

Оставалось одно: изо дня в день доказывать свою полезность и преданность. Но как докажешь, если достаются тебе то заурядная поножовщина, то банальная слежка, а всё самое интересное, требующее усиленной работы ума, к другим утекает?

Впрочем, события этого дня свидетельствовали о том, что не так уж неправ многоопытный Николай Владимирович. И в обрушенной на голову Корецкого гневной филиппике содержалась доля истины. Правда, не вся правда, поскольку действовал сыщик исключительно из лучших побуждений и вовсе не собирался создавать ввязываться в неприятности.

Вздохнув, сыщик перевёл взгляд с портрета на изящный письменный прибор на столе Дельшанского. Красивая вещь. Имеется и перо. Вот этим самым пером и будет подписан Мите окончательный приговор!

Эх, а день-то так хорошо начинался!..

С тех пор, как Митя окончательно решился посвятить себя сыскной службе, не было в семье Корецких покоя.

Отец, Август Николаевич, категорически не одобряющий выбор младшего сына, изо дня в день встречал Митю угрюмым молчанием. У матушки, Анны Тихоновны, которая и без того беспрестанно тревожилась о здоровье и благополучие семьи, нарушился сон. А старший брат, Алексей, словно забыв о том они уже давно не дети, нещадно дразнил «младшенького»: то форменным мундиром с блестящими пуговицами, то скромностью жалования, полагающегося сотрудникам сыскного управления.

Этим утром, надевая форму и приводя в порядок неукротимо волнистые волосы, Митя готовился к новой порции упрёков и насмешек. Однако, спустившись к завтраку, обнаружил в столовой только матушку.

И поскольку утренняя трапеза, вопреки обычному, прошла в спокойной обстановке, на службу Митя явился  рано и в отличном расположении духа. Побеседовал с ожидавшим смену ночным дежурным и выяснил нечто весьма любопытное.

Ближе к полуночи заявился в управление некий субъект нетрезвого вида и потребовал немедленной встречи с господином Дельшанским, но того, понятное дело, в такое время на месте не оказалось. Рассказывать нижним чинам о сути своего дела субъект отказался, а потому был отправлен восвояси до начала присутствия. Однако дежурный узнал в нём купца Рузаева, держащего в городе свечную и спичечную торговлю.

В свете последних происшествий на Купеческой улице  догадаться о причине позднего визита купца было не трудно.

За последние две недели ограблению подверглись три купеческие лавки. При этом следов взлома обнаружено не было: все дверные замки вскрывались ключом. И, разумеется, первыми подозреваемыми стали сами купцы и члены их семей. Однако ни допросы, ни обыски не дали результата. Похищенное имущество никак не желало отыскаться. Подозреваемые отпирались, да и веских доказательств их вины у полиции не имелось.

Купеческая гильдия, обеспокоенная происшествиями, а ещё более – неповоротливостью сыскной полиции, обратилась напрямую к полицмейстеру Ершову и потребовала оградить почтенных и приносящих немалый доход в казну горожан от всяческих подозрений и произвола.

И тут уж всем досталось на орехи: и околоточному надзирателю, охранявшему территорию Купеческой улицы, и командующему «летучим отрядом»[2], и начальнику сыскного управления. Согласно приказу полицмейстера, дело поручили «звезде» рогожского сыска, Алексею Игнатьевичу Степухину.

Алексей Игнатьевич довольно быстро установил закономерность: каждому из пострадавших ранее пришли письма с угрозой предстоящего преступления. Однако письма эти были проигнорированы адресатами или расценены ими как неуместная шутка.

Стало очевидно, что в городе работает дерзкая шайка, и все дела объединили в одно большое, жирное дело ценой в два десятка тысяч рублей. Сумма немалая, а ответственность за  исход дела – огромная. Тут и места своего лишиться можно, и хорошего пенсиона.  Перестраховался Дельшанский: велел купцам тот час же, как письмо придёт, сообщать об нём напрямую в сыскное и лично титулярному советнику Николаю Владимировичу Дельшанскому..

Вот Рузаев и заявился в управление. Но, должно быть, от нервов перебрал и время визита не рассчитал.

Упустить возможность поучаствовать в таком крупном расследовании Митя не мог. Напросился, выбил себе место в наблюдении и решил, в виду особенностей внешности, замаскироваться «под студента».

В свои двадцать два выглядел Митя года на три младше, имел  тёмные, немного длинней дозволенного по уставу, волосы, довольно бледное, с впалыми щеками лицо и худощавую конституцию. Чем не студент? Во всём этом портрете на хватало, пожалуй, лишь «голодного» взгляда, но внимательные серые глаза Корецкого вполне удачно скрыл козырёк студенческого картуза.

На Купеческой улице в разгар дня всегда прогуливалось много народа, и затеряться среди них труда не составило. Митя бродил недалеко от дверей «Свечной и спичечной торговли Рузаева», делал вид, что глазеет на витрины и вывески, а сам отмечал, кто входит и через какое время выходит из лавки.

За два часа никого особенного не приметив, он переместился на противоположную сторону улицы, где располагалась чайная, и тут обнаружилось, что от долгого и бесплодного шатания у молодого сыщика разыгрался зверский аппетит. Митя принюхивался к ароматам свежезаваренного чая и горячих бубликов, проникающих на улицу каждый раз, когда двери заведения открывались, страдал, но пост свой покинуть не смел.

Однако, когда на  студента, разглядывающего в большие окна чайной отдыхающую там публику, стали обращать внимание, пришлось, дабы не вызвать подозрений, зайти вовнутрь. Заняв место, с которого было удобно продолжить наблюдение, Корецкий взял пару чая и горячий бублик, который тут же принялся с аппетитом уплетать.

Когда лакомство было уничтожено уже наполовину, Митя заметил на противоположной стороне улицы молодую стройную барышню в ярко-жёлтом платье, весьма экстравагантной шляпке «аля феска» и с большим ковровым ридикюлем в руках.

Не обратить внимание на такую барышню было невозможно, и прохожие то и дело оглядывались, провожали её взглядом, перешёптывались. Интересная барышня внимания ни на кого не обращала, рассматривала витрины и, время от времени то открывала, то закрывала свой странный ридикюль.

Сей предмет дамского гардероба произвёл на Корецкого особенно сильное впечатление. Но вовсе не из-за изрядных своих размеров, а едва заметного, но всё же уловимого внимательным глазом шевеления, которое в нём происходило.

«Кошка у неё там, что ли?  Как бы не задохнулась…», – успел подумать сыщик за мгновение до того, как заметил длинный коричневый язык, высунувшийся из ридикюля. Язык, между тем, немного проболтавшись из стороны в сторону, скользнул к руке  немолодой дамы, возле которой остановилась барышня, и вновь скрылся в глубинах ридикюля.

Митя выронил из руки остатки бублика и медленно поднялся. Хозяйка «живого ридикюля», по-видимому, выполнив намеченное, двинулась дальше по тротуару и почти уже скрылась из поля зрения изумлённого сыщика, как вдруг с улицы раздался женский крик.

Дальше Корецкий действовал быстро, но довольно сумбурно, потому как, вместо того, чтобы немедленно броситься за барышней, сначала побежал на крик.

Вокруг дамы, лишившейся, как оказалось, своего браслета, начали собираться люди. Вдалеке раздался полицейский свисток, и Митя, выбравшись из толпы, бросился навстречу спешащему к месту происшествия городовому. Следовало либо немедленно сообщить о приметах вороватой барышни и указать направление, в котором она скрылась, либо уговорить городового выставить караул возле лавки Рузаева, а самому – броситься в погоню.

Митя Корецкий старался никогда не кривить душой, ибо нет ничего более трусливого, чем самообман, и более пошлого, чем ложь. А потому тут же признался себе: сейчас важнее догнать эту необычную воровку. И вот почему.

Чуть более полугода назад довелось Мите сидеть в засаде в доме одного мелкого чиновника. Чиновник утверждал, что по ночам некто устраивает в доме беспорядки: портит имущество, уничтожает продукты, чем доводит всех домочадцев до исступления. При этом посторонних лиц в доме не наблюдалось, а прислуга была сменена уже после первого такого инцидента. Самым странным было то, что звуков ночных погромов никто не слышал, все крепко спали и лишь на утро обнаруживали следы явного вредительства.

После нескольких жалоб Кошкин, считавший эту историю не стоящей выеденного яйца,  отправил-таки своего помощника проверить, в чём там дело. И Митя проверил. И увидел такое, от чего ещё долго не мог прийти в себя: некое существо, похожее на маленькую костлявую старушёнку. Уверенный в том, что не мог вот так, за одну ночь потерять рассудок, Митя занялся изучением сказок и легенд и выяснил, что столкнулся с самой настоящей кикиморой[3].

Однако пойти дальше он не решился. Не доложил Кошкину о своём открытии, да и чиновника с его бедами оставил, не помог. Последнее, конечно, было совсем не хорошо, и Митя задался целью выяснить, как с нечистью следует бороться, чем её изживать или, хотя бы, отгонять подальше от человека. Впрочем, пока что, отчасти из-за новых служебных обстоятельств, отчасти ввиду отсутствия  необходимых сведений, не очень преуспел.

Однако после той «незабываемой» встречи с кикиморой, начал он подмечать странности то в одном своём расследовании, то в другом. Однозначно утверждать ничего не мог, но будто бы чувствовал присутствие какой-то нечисти и надеялся однажды снова встретиться с ней лицом к лицу.

Между тем, завидев бегущего навстречу «студента», городовой выудил из ножен шашку. На всякий случай, решил  Митя, напрочь позабыв о том, что нет на нём ни мундира, ни каких бы то ни было иных отличительных знаков. А потому сильно удивился, когда шашка городового просвистела аккурат возле его головы.

Корецкий успел отпрыгнуть в сторону, но городовой тут же вцепился в рукав его тужурки.

– Стоять, мразь! – рявкнул блюститель местного порядка. —

Заарестую!

Ошалевший от такого обращения сыщик поначалу замер, а затем дёрнулся, вырываясь. Рукав тужурки натянулся и начал с треском разрываться по шву.

– У, гадина! – не унимался городовой, никак не желавший выпускать чересчур прыткого «студента».  – Я тебе покажу, как честных людей беспокоить!..

– Я Корецкий! – крикнул Митя, отпихивая городового от себя. – Я на задании!

– Какое мать твою, задание! Ты мне голову не морочь! – не унимался городовой и, по-видимому, заметив кого-то, крикнул: – Степанов! Давай сюда! Увёртливый гад попался, одному мне его не скрутить!..

Спустя несколько минут Митю в самом деле скрутили и даже доставили в околоток, где держали два часа, прежде чем из управления поступило подтверждение в отношении его личности. Из-под ареста Митя, одновременно и возмущённый двумя часами унизительного пребывания «в застенке», и смущённый из-за провала задания, проследовал прямиком в управление. И даже привести себя в надлежащий вид не успел – был немедленно препровожён в кабинет Дельшанского.

Наверняка, крики Николая Владимировича слышали даже в самом дальнем уголке двухэтажного здания, в котором располагалось сыскное управление. И, скорее всего, посмеивались над незадачливым Корецким, попавшим сначала в немилость к начальству, а теперь и вовсе оказавшимся на грани увольнения со службы.

Митя не оправдывался, понимал, что никакие его слова не смогут смыть позор. Стойко перенёс и крики, и мимолётные, завуалированные, но всё же бьющие точно в цель эпитеты, которыми его наградил Дельшанский. Ибо, несмотря на благие намерения, точное следование инструкциям и независящие от него обстоятельства, он и приказ нарушил, и в дурацкую ситуацию попал, и, вишенкой на этом слоёном торте, предстал перед начальством в совершенно неподобающем виде.

Дельшанский, наконец, зашевелился в кресле, руки от лица отнял и посмотрел на застывшего каменным изваянием сыщика со смесью недовольства и усталости.

– Я таких, как ты, Корецкий, много повидал, – заговорил он скрипучим, по-видимому, надованным от криков голосом. – Думайте только лишь о славе да почестях, имя себе сделать хотите. А не будет этого! Ни славы, ни имени не будет, коли к службе своей относиться как вздумается. Я ведь как только тебя увидел, сразу понял – пустой человечек. Не наш. И чего тебя в сыскное-то понесло, а? Неужто не предлагали по жандармсокму корпусу пойти?

Митя, до того державшийся довольно стойко, понял, что теряет самообладание, но ответил, чеканя каждое слово:

– Предлагали, ваше высокоблагородие. Я выбрал сыск.

– Не правильно выбрал, Корецкий! Ошибочку допустил! —Голос Дельшанского снова пошёл вверх. – Потому как не служить тебе в моём управлении! Сразу, конечно, тебя не выпру, но сделаю всё, чтоб сам ушёл!

«Вот и обозначилась окончательная диспозиция, – обречённо подумал Митя. –  Вот и послужил».

Будто ощутив перемену его настроения, одна из пуговиц на тужурке, державшаяся после столкновения с городовым лишь на одной ниточке, упала на пол и по лысоватому коричневому ковру покатилась прямо под стол Дельшанского.

Корецкий проводил её взглядом. Вздохнул. И сделал уверенный шаг вперёд.

– Ваше высокоблагородие, я готов продолжить наблюдение за лавкой купца Рузаева. Уверен, со дня на день грабители себя обнаружат.  Если вы прикажете…

– Прикажу, – оборвал его Дельшанский, поднимаясь, – ещё как прикажу! Будешь на Купеческой и днём, и ночью караулить! И только попробуй ещё хоть раз на бабу какую отвлечься! Тут же отправлю тебя обратно в околоток! И не посмотрю, кто тебя сюда… пристроил!

У Мити вспыхнули щеки.

Кто именно стоит за переводом Корецкого в сыскную полицию, было Дельшанскому хорошо известно. Но вот чего он не знал, да и не мог знать, так это того, что покровительства такого Митя не просил.

Случайно ввязавшись в дело о прокламациях социалистического содержания, которые по весне начали распространяться в Рогожске, Митя не предполагал, что сумеет не только выйти на след революционеров, но и подготовить почву для их ареста. Операцией по поимке преступников руководил лично чиновник для особых поручений при особе губернатора, надворный советник Константин Романович Усолов, недавно прибывший из Петербурга в целях усиления борьбы со всякого рода  антиправительственными элементами.

Оценив заслуги Корецкого, Константин Романович тут же предложил ему поступить на службу в жандармское управление, но подучил твёрдый отказ. Не желал Митя гоняться за теми, кто по глупости своей или же непониманию ценностей государства, решил против этого самого государства выступить. Идеи либералов ему были, пожалуй, близки, а вот грубые, разрушительные, нацеленные на уничтожение самой сути Российской империи воззвания революционеров вызывали отторжение.

Усолов отступил, но спустя некоторое время, при встрече, которую трудно было назвать случайной, снова заговорил о службе и тут уж предложил молодому помощнику околоточного надзирателя именно то, чего тот желал всем сердцем.

И Митя не отказался, принял помощь и ждал, когда же Усолов потребует от него ответную услугу. Потому как было сыщику совершенно ясно, что только лишь по доброте душевной такие подарки не делаются.

«Сам, отныне – всё сам», – так решил он, впервые переступив порог сыскного, и клятве своей более не изменял. Дельшанский, по-видимому, вполне довольный произведённым эффектом, покивал и приготовился ещё что-то сказать, но тут раздался стук в дверь.

– Что? – рявкнул он, недовольно глядя куда-то за спину Корецкого.

Митя, разумеется, не обернулся, но по шагам узнал семенящую походку секретаря Дельшанкого.  И оказался прав.

Секретарь, невысокий, лысоватый человек средних лет, на цыпочках подошёл к своему патрону и быстро зашептал что-то ему на ухо. Николай Владимирович слушал его со всё возрастающим беспокойством, а в конце даже недовольно крякнул.

– Этого ещё не хватало! – пробормотал он, когда секретарь отступил на два шага. – Что за дело?

– Не могу знать-с, – Секретарь по-лакейски шаркнул ножкой и покосился на Митю. – Приказано явиться незамедлительно!

Дельшанский и его секретарь вдруг одновременно уставились на Корецкого. При этом выражение лица у каждого из них было своё: у секретаря – заинтересованное, у начальника сыскного управления – кислое.

Митя слегка приподнял брови, как бы спрашивая, чего эти двое от него ждут, но ответ получил не сразу.

– Так, Корецкий, – медленно, как бы нехотя, протянул Николай Владимирович, – ступай, быстро приведи себя в порядок. Мундир надень. И на голове всё это прибери, а то… не по уставу.

[1]В царской России – воришки, которые занимались мелкими кражами в городах, преимущественно в общественных местах, таких как рынки, торговые лавки, трактиры и т.п.

[2]Неофициальное название специальных групп задержания в сыскной полиции России XIX века.

[3]Подробней о первом столкновении Корецкого с кикиморой можно прочитать в повести «Сыщик Корецкий. Дело о кикиморе».