Сережа Солнышкин
Соседка

ГЛАВА 1. УТРО С СОСЕДКОЙ И «КОВАРНЫМИ» МАЙКАМИ

Эпиграф:

«Разведка доложила точно:по утрам она выходит в огород почти голая. Командование приказало: вступить в визуальный контакт. Никаких потерь, кроме моральных, не предвидится».

(Из армейского фольклора)

Проснулся от собственного храпа. Резкого, как щелчок затвора. В виске – знакомый гул, будто там засел осколок и дребезжит от каждого удара сердца. Утренний ритуал: имя – Илья. Звание – бывший капитан. Год – девяносто третий. Дальше – стена. Глинистая, непробиваемая. Иногда сквозь нее пробиваются вспышки: горячий ветер, вкус песка на губах, запах полыни… и смутный образ чьего-то лица. Сегодня лицо было пустым, светящимся пятном, как на испорченной фотографии. Будильник – для штатских. Мой будильник – это контузия, что вышибла из башки полжизни и оставила на память этот грохот в черепе.

Разминка. Суставы скрипели, протестуя. Ледяная вода из-под колонки обожгла, смывая остатки сна. Кофе, густой как солярка. Булка. Масло. Ритуал. Без этого – как без броника перед выходом. Жизнь – болото. Тихое, вонючее. Меня это устраивало. Пока не начала торчать из этого болота… она.

Последние две недели мой утренний осмотр местности стал упираться в соседский огород. Где появились соседи. У всех – порядок. А у них – джунгли, словно земля бунтует против аккуратных газонов. И она. С тяпкой, как с автоматом. Хрупкая. А дерется как черт, с каким-то отчаянным упрямством. Иногда выскакивал тот, мужичок. Щуплый, в очках с толстыми стеклами, но взгляд у него был цепкий, холодный, как у коршуна. Он не кричал, а шипел что-то, и по его лицу ползали злые мурашки. Она ему – улыбка, как солнечный зайчик, чмок в щеку – и снова в бой. Будто ставила галочку: «успокоен, можно продолжать». Мне этот мужик был противен. Непонятно почему. Просто видел его тип – подлый, мстительный.

А потом она меня заметила. Теперь, стоит моей тени упасть на окно – оборачивается и машет. Весело, нагло. Я киваю в ответ, а под ложечкой сосет. Знакомое чувство. Как перед засадой, когда знаешь, что за камнем сидит душман, а идти все равно надо.

Сегодня – та же песня. Стоит, залитая солнцем. Ноги – белые, не здешние, будто ее только что из какого-то подвала выпустили. Маечка… С дурацкой надписью. Вчерашняя: «Still waters run deep». «В тихом омуте…», – перевел я. Позавчерашняя на веревке: «The forbidden fruit…» «Запретный плод…»

А сегодня. Белая майка. Черные буквы: «Strike while the iron is hot».

«Куй железо…»

Мозг – трах! – как от близкого разрыва. Три майки. Три послания. Шифровка. Прямой наводкой по моим мозгам. И она, будто поймав мысль, бросает в мое окно взгляд. Не взгляд – выстрел. Потом тянется, выгибает спину так, что каждый позвонок просится под пальцы, и уходит. Вызов. Открытый и наглый.

Всё, олух, попал, – буркнул я сам себе. – Или это контузия так шалит? Но шифр-то читаю. Значит, голова еще на месте.

Терпение лопнуло. Планов нет. Есть цель. Их «копейки» нет – хорошо, значит, коршун улетел. Дверь в их дом приоткрыта. Вошел без стука. Тишина. Пауза перед боем.

Она стоит посреди комнаты. Скрестила руки. А под тонкой тканью майки… Грудь. Соски проступают сквозь ткань. Смотрит на меня. Не испугано. Оценивающе. Как на разведчика, который вышел на связь.

– Одна? – хриплю я. Словно гвозди в горле.

Кивает.Молча. Глаза говорят больше: «Наконец-то».

–Пока одна, – уточняет она, и в этих двух словах – целая повесть. И тут же, будто так и надо: – Чаю будешь?

Киваю.Шаг к ней. Вблизи – ослепительная. Ямочки. Нос вздернут. А глаза… Зеленые, с золотыми чертями. Хищница. Знакомая. До боли знакомая.

Тянусь к ней. А она – юрк! – к столу, за чайником.

Играет. Кота с мышкой.

Смотрю на нее.Шорты. Трусики сквозь ткань… Потом гляжу на свои штаны. Опа. Там «дружок» уже встал по тревоге, рисует панораму. Она заметила. Уголок рта дернулся. А сама изогнулась, спину подставила. Нагло. Вызывающе.

Шагаю по комнате. Кровь в висках стучит. Хочу ее. Тут и сейчас. Мысль о мужике-коршуне пронеслась и испарилась. Сжег мосты.

Вдруг ее рука скользит по моим штанам, сжимает напряг. Искра.

–Поможешь варенье достать? С верхней полки? Ты высокий…

–Ага, – хриплю. – С удовольствием.

Кладовка. Теснота. Пахнет пылью, старым деревом и вареной вишней. Она на табуретке, тянется к полке. Я – за талию. Кожа горячая, живая. Она тянется дальше, и ее попа… упирается мне в лицо. Запах. Мыло, пот и что-то… горьковато-сладкое. Полынь? Нет. Духи? Нет. Знакомо. До тошноты знакомо. Голова закружилась, в ушах зазвенело.

Конец игре. Сейчас или никогда.

Руки сами срывают с нее шорты с трусами. Ослепительная белизна. Она ахает, теряет равновесие и плюхается на меня. Чувствую каждую ее косточку, каждый изгиб. Она вскакивает, пытается одеться, изгибается… Голая. Нагло. И смотрит на меня, будто ждет, что буду делать.

Срываю свои штаны. Прижимаю ее к прохладной, шершавой стене. Она не дергается. Только постанывает. Горячая.

Хлопок двери. Голос, женский, строгий:

–Сестренка! Ты где?

Замираем. Сердце колотится где-то в глотке.

–В туалете! – бодро, с тенью волнения кричит она. – Подожди на кухне! Я сейчас!

А вот я не стал ждать. Мой ствол сам нашел теплую, влажную щель между ее ягодиц.

–Тихо… – шепчет она, а сама выгибается навстречу. – Не шуми… Ой!

Вошел.Глубоко. Она поддается вперед, и ее попа сама ведет свой танец, принимая меня все глубже.

–Только… не в меня, – задыхается, и в голосе сквозит настоящая тревога. – Ясно?

Киваю, стиснув зубы. Работаю бедрами, чувствуя, как нарастает волна. В последний миг выдергиваюсь. Горячее выплескивается на ее спину, на белые ягодицы. Отпускаю. Стою. Пустой. Опустошенный.

Ну, щас начнется… скандал, крики, а там и коршун подлетит…

Она оборачивается. И… улыбается. Спокойно так, будто только что выпила чаю, а не трахалась в кладовке с соседом. Поднимает свои голубые трусики и начинает не спеша вытирать мою сперму со своей кожи. Потом опускается передо мной на колени. И этими же, влажными от нас трусиками, вытирает меня. Нежно, почти с благоговением. Поднимает глаза… В них – океан зелени и золота. И губами, легонько-легонько, касается головки. Ток прошел по всему телу, от копчика до затылка.

–Ну и хулиган же ты, бывший офицер, – шепчет она. Упрек, а в нем – смех и какая-то безумная нежность. – Больше так не делай… без спроса. Сиди тихо. Я уведу ее. Потом разберемся. С тобой.

От ее губ и этого взгляда «дружок» снова встал в строй, будто и не было разрядки. Она улыбается хитрой, довольной ухмылкой, выскальзывает из кладовки, прижимая трусики к груди. На прощание бросает взгляд – полный обещания, вызова и чего-то такого, от чего сжимается желудок.

Я остался один. В темноте, в пыли. Пахнет ею, грехом и вишневым вареньем. В кармане – ключи, в стволе, что лежит в тайнике, – один патрон, в голове – ебаный бардак. Стабильность. Хотя нет. Только что ее и не стало. Эта женщина вломилась в мою выстроенную оборону, как танк, и теперь тишина стала звенящей, а в воздухе пахнет порохом.

Кто ты, черт возьми? И почему, когда ты сказала «бывший офицер»… этот голос… будто пробил ту самую стену в голове?

Память,как минное поле, шевельнулось, обещая взрывы. Но ясно было одно: «тихий омут» оказался чертовски глубоким и сладким. И я уже был по уши в этой воде. Выбраться? Даже не хотелось.

ГЛАВА 2. ФРАЗА

Эпиграф:

«Память— это окоп, в котором сидят все твои мертвые. Лучше в него не смотреть, а то начнут окликать по именам».

(Из афганских суеверий)

Стою в её чулане, как дурак на посту. В ноздрях – гремучая смесь: запах её тела, вишнёвого варенья и моей же спермы. Стою и не могу сдвинуться с места, будто сапёр, нащупавший ногой неразорвавшуюся мину. В голове – вата. В ушах – высокий звон, знакомый, как собственное дыхание. В штанах – остаточные явления, приятная тяжесть. Хорошо пахнет. Слишком хорошо. Пора делать ноги, пока не начался обстрел.

За дверью – её голос, бодрый, как будто она только что чай разливала, а не принимала в чулане соседа. «Пошли во двор, я тебе покажу мои будущие грядки!» Чистая работа. Отвела угрозу, как профи.

Вываливаюсь из кладовки в комнату. Пусто. Только мухи блаженно жужжат над остатками завтрака. И тут скрип – она вернулась. Одна. Стоит, будто только что с плаца, только волосы чуть растрёпаны, да на шее красное пятно от моей щетины. Как штампик «принято».

– Ну что, – ломаю тишину, голос хриплый, будто наглотался пыли. – С вареньем разобрались. Правда, не совсем тем путём.

–Разобрались, – тихо отвечает она, и взгляд её скользит по моим штанам, где уже начинает шевелиться новая диверсионная группа. – Очень… тщательно.

Шаг ко мне. Глаза зелёные, а в них – целый арсенал: торжество, испуг и какая-то чёртова знающая тоска.

–Илья… Ты помнишь?

–Что помнить? – передёргиваю плечом. – Ассортимент твоих маечек? Или то, как ты на табурете, как на пружине, качалась? Это ещё не скоро забудешь.

–Нет, – качает головой, губы дрожат, будто от порыва ветра. – Не это. Помнишь… тот самый анекдот, про лейтенанта и медсестру в палаточном лагере? Ты его всегда рассказывал, когда хотел меня смутить…

Замолкает, видя моё лицо. Пустое, как списанный ангар. Меня снова корёжит. Вечно так. Люди тыкают в меня обрывками моего же прошлого, как штыком, а я тупо смотрю, как БТР на велосипед.

– Какой ещё анекдот? – голос звучит хрипло и зло, будто завёлся с полтыка. – Не помню. И не надо. У меня в голове после того фугаса – как на свалке списанной техники. Всё в кучу, и ничего не работает.

Вижу, как она бледнеет. Словно получила контрольный в голову. Но тут же берёт себя в руки, выпрямляется, и на лице – та самая, солнечная улыбка, которой она, наверное, мужичка своего усмиряет.

– Ладно, не важно. – Снова подходит ближе, грудь почти касается моей руки. Чувствую, как по спине бегут мурашки. – Тогда, может, помнишь вот что… – Смотрит мне прямо в глаза, облизывает губы и шепчет так, что каждое слово врезается в память, как штык-нож в землю: – «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».

Тишина.

Сначала – ничего. Пустота, как в ангаре после дембеля. Потом, из самой глубины черепа, тупая, тяжёлая боль. Не вспышка, а именно чугунный шар, который медленно, со скрежетом, перекатился с виска на висок. В ушах – звон, комната поплыла, как в дымовой завесе. Моргаю, хватаюсь за косяк двери, чтобы не грохнуться.

– Ты чего? – её голос пробивается сквозь звон. Испуганный, фальшивый, как китайские часы.

Боль уходит так же внезапно, как и пришла. Оставив после себя лёгкую тошноту и щемящее чувство, будто я только что прошёл мимо чего-то огромного и важного, но так и не разглядел его в тумане.

– Голова… – прохрипел я, отнимая ладонь ото лба. – Контузия. Бывает. Рубильник щёлкнул.

Поднимаю на неё взгляд. И вижу не то, что ожидал. Не смущение, не досаду. Вижу панику. Настоящую, дикую, звериную панику в её глазах. Она смотрит на меня, как на призрака, широко раскрыв глаза, и губы беззвучно шепчут: «Неужели?..» Она поняла. Окончательно и бесповоротно. Щит, за которым она пряталась, рухнул, и перед ней оказался не я, а моя пустота.

Но это длится лишь долю секунды. Она резко отворачивается, делая вид, что поправляет складку на занавеске. Плечи напряжены до белизны на костяшках пальцев.

– Да… да, конечно, контузия, – выдавливает она, и голос снова становится гладким, почти безразличным. – Извини, не подумала. Не надо было…

Она не договорила. Не надо было что? Говорить эту дурацкую, щемящую фразу? Которая явно что-то для неё значила. Которая для неё была паролем. Которым она тщетно пыталась открыть мой сейф с песком вместо содержимого.

В огороде – взрыв смеха её сестры. Реальность врывается в комнату, грубая и безжалостная.

– Ладно, – отталкиваюсь от косяка. Чувствую себя выжатым и обманутым. Кем – не понимаю. – Я пошёл. А то, того… дезертировал.

– Илья, – снова окликает она меня, уже у двери.

Оборачиваюсь. Паники в её глазах нет. Есть только твёрдая, холодная решимость. Та самая, с которой она шла на войну с сорняками. И с которой, как я теперь понимаю, она шла на войну за меня.

– Заходи ещё… – говорит она, и взгляд скользит вниз по моей фигуре, задерживаясь на причинённом беспокойстве. – …за вареньем. Оно у меня… сладкое. И банка ещё не пустая.

Её взгляд говорит чётко и недвусмысленно: «Это не конец. Это только разведка боем».

Выхожу, не ответив. Утреннее солнце бьёт в глаза, как прожектор при попытке к бегству. В голове – пустота, но в этой пустоте отчётливо звенит та самая, ни с чем не связанная фраза: «Лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал».

И почему от этих слов пахнет не вишней и не её телом, а порохом, пылью дорог и остывшей сталью – вещами, которых я не помню, но которые узнаёт моё тело?