Татьяна Осина
Смертельный ужин

Глава 1. Лисья бухта

Дождь прошёл ночью, но утро не стало чище. Он просто сменил тон: с грохота на шёпот. Небо висело низко, серым полотнищем, и казалось, что горы сдвинулись ближе к воде, чтобы подслушать, о чём шепчутся люди на берегу.

Мужчина шёл к морю медленно, оглядываясь на редкие палатки, на вдавленные в мокрую глину следы шин, на безнадёжно застывший у обочины «Логан» с открытым капотом. Кто-то ещё пытался оживить машину, ругался тихо и зло, но ругань тонула в ветре.

Он не должен был идти купаться. Он и не собирался купаться – только «зайти по колено», остудиться. Вчера на набережной в Судаке казалось, что без воды можно сойти с ума: воздух стоял тяжёлый, липкий, как сироп. Сегодня здесь было другое безумие – пустота.

Лисья бухта не любила людей, и люди это чувствовали. Именно поэтому сюда ехали те, кто хотел спрятаться. Не от полиции – от своих мыслей, от чужих глаз, от календаря с его обязательствами. Здесь не было шезлонгов, музыки из колонок, продавцов пахлавы. Только камень, глина, шорох редкой травы и море, которое в сезон медуз не принадлежало никому.

Он спустился к воде, осторожно выбирая, куда поставить ногу. Глина после дождя становилась коварной: на вид плотная, а под пальцами – мыло. Море встретило его холодным дыханием и тонкой, противной плёнкой, которую оставляли медузы. Они качались у берега, прозрачные, будто кто-то высыпал в воду пакет с обрезками стекла и желе.

Он скривился.

– Ну вас… – пробормотал он, и его собственный голос показался здесь слишком громким.

Вода доходила до щиколоток. Он сделал ещё шаг и остановился. Волна принесла к его ногам пучок тины, тёмной и тяжёлой, как мокрые волосы. Он отступил, но тина потянулась за ним, цепляясь.

Мужчина наклонился, чтобы отодвинуть её рукой, и в этот момент увидел не тину.

Сначала это было просто пятно – светлее, чем всё остальное. Потом – форма. Потом – кожа.

Он замер.

Море мягко толкнуло находку к берегу, как будто возвращало потерянную вещь хозяину. Тело – не целое, нет. Часть. Отрезанная ровно, странно аккуратно. Нога, оканчивающаяся не рваной плотью, а гладким срезом, прикрытым тканью – будто кто-то пытался сохранить приличия.

Мужчина почувствовал, как желудок сжался в узел. Он отступил, но ноги не слушались. Воздух стал густым. В ушах зазвенело.

Он смотрел на стопу, на пальцы, на ноготь большого пальца с облупившимся лаком – или это была грязь? – и почему-то думал не о смерти. Он думал о том, как далеко Судак. Как долго отсюда ехать. Как дождь размыл дорогу так, что даже если сейчас развернуться, можно не выехать.

Его вырвало бы, но нечем: утром он выпил только кофе в пластиковом стаканчике. Горечь кофе стояла во рту и мешалась с солёным запахом моря.

Он поднял взгляд – как будто искал подтверждение, что это видит кто-то ещё. Но вокруг было слишком мало людей, и никто не смотрел в его сторону. Пара фигур у палаток, кто-то у машины, одинокий силуэт на камне – все занимались своими маленькими делами, будто мир не изменился.

Он заставил себя сделать шаг ближе. Не потому что хотел – потому что мозг требовал убедиться, что это не обман. Волна отступила, и тина чуть разошлась.

На икре – чуть выше щиколотки – темнело тату. Чёткое, не расплывшееся. Якорь. Аккуратный якорь, как на старых морских рисунках: дуга, лапы, кольцо сверху. И тонкая линия – будто верёвка.

Это было слишком… знакомо. Не якорь, а сама идея. Символ, который носят люди, желающие казаться сильнее, чем они есть. Символ принадлежности – к морю, к свободе, к дисциплине. К чему угодно, что звучит мужественно.

Мужчина выпрямился резко, как от ожога. В груди стало пусто.

– Эй! – крикнул он, и голос сорвался. – Эй! Люди!

Несколько голов повернулись. Кто-то отмахнулся, раздражённый, будто его позвали не вовремя. Но одна женщина, стоявшая ближе всех к воде, поднялась со складного стула и пошла к нему быстрым шагом, натягивая на плечи куртку.

– Что случилось? – спросила она, ещё не видя.

Мужчина не смог ответить. Он просто ткнул рукой в воду.

Женщина подошла ближе, наклонилась и… замерла так же, как он минуту назад. Лицо её стало белым, почти серым. Она отступила и схватилась за рот ладонью.

– Господи… – прошептала она. – Это…

– Ногу прибило, – сказал мужчина глупо, сухим голосом, будто комментировал погоду.

Женщина смотрела на татуировку, и по тому, как дрогнули её глаза, было видно: она тоже понимает, что это не «прибило». Это принесли. Аккуратно положили так, чтобы нашли. Так, чтобы увидели знак.

– Надо звонить, – выдавила она.

– Здесь связи нет, – сказал мужчина. – Или есть… где-то там, наверху. У дороги.

Слово «дорога» прозвучало не как спасение, а как угроза. Потому что дорога после дождя – это лотерея. А если кто-то хотел, чтобы они не выехали, то лучше места, чем Лисья бухта, не найти.

К ним подошёл ещё один человек – молодой парень в мокрой футболке, с телефоном в руке.

– Я пытался, – сказал он. – Ноль. Вообще ноль. Надо наверх.

– Наверх, – повторила женщина, и голос её вдруг стал деловым, будто она ухватилась за работу, чтобы не упасть. – Я пойду. Я быстрее. А вы… вы не трогайте. Ничего не трогайте.

Мужчина кивнул. Он и не собирался трогать. Он боялся, что если коснётся, то мир окончательно станет таким, как эта тина – липким и чужим.

Женщина побежала по склону вверх, скользя, цепляясь за кусты. Парень смотрел ей вслед и нервно сглатывал.

– Слушайте, – прошептал парень. – Это… маньяк? Это же… не может так…

Мужчина не ответил. Он снова посмотрел на море. Медузы качались у берега, равнодушные. Волна лизнула ногу, будто пыталась унести обратно, но тина держала. И якорь на икре выглядел особенно нелепо: знак удержания там, где уже никто не удержится.

Он поймал себя на странной мысли: кто бы это ни сделал, он не спешил. Он работал спокойно. Уверенно. И главное – он был здесь не один раз. Он знал эту бухту. Знал, что после дождя сюда трудно попасть и почти невозможно быстро выбраться. Знал, что людей мало, а значит, находка станет событием, которое быстро превратится в слух.

И слухи разойдутся по побережью быстрее, чем полиция доедет по размытой дороге.

Где-то наверху раздался крик – короткий, отрывистый, как сигнал.

Потом – звонок. Телефон парня завибрировал, но связи всё равно не было. Он посмотрел на экран и выругался.

– Чёрт! – он поднял голову. – Там… там связь есть! Она кричит, что дозвонилась!

Мужчина закрыл глаза на секунду. Ему хотелось, чтобы это было сном. Но солёный ветер, запах тины и глухая тяжесть в груди говорили: нет.

Это только начало.

И где-то очень далеко – в Судаке, за десятками километров мокрой глины, гравия и ломаных серпантинов – ещё никто не знал, что к ним уже едут. Что в городе сейчас включатся телефоны, зазвучат команды, и через несколько часов сюда спустятся люди, которые умеют смотреть на смерть без крика.

Люди вроде Казанцева.

Мужчина снова посмотрел на якорь.

И впервые понял: тот, кто это сделал, хотел, чтобы они увидели именно его. Не просто ногу. Не просто ужас. А знак.

Как приглашение. Как насмешку. Как метку на карте.

Он не знал, что хуже: то, что его жизнь только что изменилась, или то, что кто-то заранее это рассчитал.

Глава 2. Спецгруппа

До Судака звонок дошёл не сразу. Сначала – в дежурную часть, где дежурный привычно записал: «обнаружена часть тела на берегу», привычно переспросил: «точно часть?», привычно уточнил координаты. Потом – начальнику, который спал чутко и проснулся злым. Потом – тем, кто отвечал за сезон, за цифры, за спокойствие, за то, чтобы в лентах новостей не появлялись слова “Лисья бухта” и “ноги”.

Слово “тело” в августе на побережье звучало как пожар. Пожар можно тушить, пока он в траве. Когда он перекидывается на дома – поздно.

К полудню у причала, где волны шлёпали о доски с ленивой уверенностью, что море здесь главнее всех, стоял невысокий частный отель. Никакой вывески – только белёная стена, аккуратная плитка и запах свежей краски, которой, кажется, пытались закрасить саму реальность. Хозяин отеля суетился с ключами, улыбался слишком широко и говорил слишком быстро.

– У нас тихо, у нас вообще… вы не подумайте… тут же сезон, люди… – он не договорил, потому что увидел взгляд Казанцева.

Василий Казанцев не любил лишних слов. Они всё равно потом превращались в показания, а показания – в дым. Он предпочитал факты.

Он вышел из машины, оглядел двор, причал и улицу, как будто складывал в голове карту. Августовский Судак жил своей жизнью: кто-то тащил надувной круг, кто-то ругался у такси, кто-то фотографировал море на фоне гор. Никакой паники. Никаких сирен. В этом было что-то неправильное – как будто город ещё не понял, что ему сделали больно.

Рядом с Казанцевым стояла Дарья Стрельцова – младший лейтенант, слишком молодая для таких вызовов и слишком амбициозная, чтобы отказаться. Она держала сумку с документами так, будто это было оружие. На лице – напряжение, которое она пыталась спрятать.

– Это точно оно? – спросила она, кивнув на папку, которую держал местный следователь, и тут же спохватилась, что вопрос звучит глупо.

– Точно, – ответил местный. Он был из тех, кто говорит «точно» не потому, что уверен, а потому, что ему страшно сказать «не знаю». – Нога. Татуировка. Якорь. Нашли в Лисьей. Там же грязь, туда сейчас… ну, вы понимаете.

– Понимаю, – сказал Казанцев.

Он посмотрел на море, потом на причал, потом на хозяина отеля.

– Комнаты готовы? – спросил он.

Хозяин закивал, и в этом кивке было слишком много желания угодить.

– Конечно! Вам отдали весь второй этаж, чтоб никто… чтоб вы могли… и причал, если нужно. У нас тут лодка есть, мотор, всё…

– Не надо, – отрезал Казанцев. – Пока не надо.

Дарья заметила, как легко он поставил точку. Её это каждый раз задевало: люди вокруг метались, объяснялись, оправдывались, а он разговаривал так, будто речь шла о сломанном замке, а не о человеческой ноге в тине.

Из машины вышла Игнатова – Алиса Андреевна. Она не была похожа на “профайлера” из кино: ни ярких жестов, ни театральной задумчивости. Сухая, собранная, в простой одежде, с аккуратно убранными волосами и глазами человека, который привык смотреть на то, от чего других выворачивает.

Она кивнула Казанцеву коротко.

– Морг где? – спросила она.

– Сейчас поедем, – ответил он. – Сначала вводные.

Они поднялись в маленький холл отеля. Хозяин тут же исчез – как будто понял, что лучше не слышать, что здесь будут говорить.

Местный следователь раскрыл папку, вынул листы.

– Нашёл отдыхающий. Мужчина. Пошёл к воде… – он сбивался, но говорил. – Сезон медуз, никто не купается, но он пошёл… Видел в тине… Нога. Женщина ещё была, она тоже видела, потом наверх бегала, ловила связь. Дорогу размывает, выезд… ну, вы знаете, там глина…

– Кто первым звонил? – перебил Казанцев.

– Женщина. Имя… сейчас… – местный полез в бумаги. – Татьяна, вроде. Фамилия в протоколе.

Казанцев слушал, как слушают диагноз. Не сочувственно и не равнодушно – просто точно. Он уже строил цепочку, где каждая деталь должна была встать на место.

– Тату – якорь, – сказал местный. – Судмед пока… ну, местный наш. Но… – он замялся, – там…

Дарья увидела, как у него дрогнули пальцы.

– Что “там”? – спросила она резко, и в голосе прозвучала злость – на него, на себя, на эту бухту, на медуз.

– Срез, – сказал местный тихо. – Не рвано. Ровно. Как будто… – он не смог подобрать слова.

Игнатова спокойно наклонилась над бумагами.

– Чем резали? – спросила она.

– Не знаю, – признался местный, и в этот момент у него будто стало легче: он наконец сказал правду.

Казанцев кивнул.

– Едем в морг, – сказал он.

Дарья ожидала, что сейчас будет что-то вроде “держитесь”, “это тяжело”. Но Казанцев уже шёл к двери.

На улице солнце выглянуло из-за туч на несколько секунд, и Судак снова стал похож на курорт. Эта нормальность раздражала. Дарья поймала себя на мысли, что хочет, чтобы все вокруг знали, что произошло. Чтобы перестали смеяться, покупать мороженое и фотографироваться. Чтобы хотя бы на минуту почувствовали, как будто в воздухе появился запах тины.

Но они не чувствовали. И, возможно, не должны были.

По дороге к моргу местный говорил быстро, будто боялся, что его снова перебьют.

– У нас камеры есть. На выезде из Лисьей… не на самой дороге, там нет, но выше – на развилке. И одна женщина сказала: видела джип. Старый “Чероки”, без номеров. Побитый. Как будто детали… – он махнул рукой, – не родные.

Казанцев поднял взгляд.

– Камеры смотрели?

– Да. Там правда джип. Номеров нет. Морда… – местный поёрзал, – морда как будто от другой машины.

Игнатова ничего не сказала, но Дарья заметила, как она чуть сильнее сжала ремень сумки. Это был не страх, а интерес. Профессиональный, холодный.

– Значит, кто-то хотел быть без лица, – сказал Казанцев.

Местный кивнул.

– Но у нас… это же не Москва. Тут если без номеров – заметят. Поэтому и странно.

– Тут много странного, – ответил Казанцев.

Морг оказался в стороне от набережной, за складскими зданиями и гаражами, где воздух пах не морем, а железом и соляркой. Внутри было прохладно, и эта прохлада сразу отрезала курортную реальность. Здесь отдых заканчивался.

На входе их встретила женщина лет сорока пяти – крепкая, с прямой спиной и уставшими глазами. Мосина.

– Это вы московские, – сказала она без приветствия. – Долго.

– Дорога, – ответил Казанцев.

– Дорога всегда, – отрезала Мосина. – И что теперь, мне тут сезон отменять? Проходите.

Дарья ощутила странное облегчение: Мосина не пыталась быть вежливой. Значит, не играет. Значит, работает.

Внутри пахло хлоркой, металлом и чем-то сладковатым, что Дарья не хотела узнавать. Она шла за Казанцевым и пыталась дышать носом, мелко и ровно.

Мосина привела их в небольшую комнату, где на металлическом столе лежал пакет. Чёрный. Обычный. Но Дарья увидела, как у него натянута ткань в одном месте – и поняла, что там.

Её желудок сжался, как в бухте. Только здесь не было моря, которое можно обвинить. Был стол. Была работа.

– Вот, – сказала Мосина.

Игнатова подошла ближе первой. Она не моргнула.

– Можно? – спросила она.

– Можно, – сказала Мосина. – Только руками не лезьте. У нас тут не кино.

Казанцев стоял чуть в стороне, чтобы видеть всех. Дарья заметила: он смотрит не на пакет, а на людей. На их реакции. Как будто проверяет не тело, а команду.

Мосина раскрыла пакет. Дарья увидела кожу, срез, и – татуировку. Якорь был чёрным, чётким, будто его сделали вчера.

– Это свежо? – спросила Игнатова.

– Свежо, – ответила Мосина. – Но не так, как вы думаете.

Дарья почувствовала, как холод прошёл по спине.

– Что значит “не так”? – спросила она.

Мосина посмотрела на неё прямо.

– Значит, что оно не должно так выглядеть, если бы его просто… – она не договорила, – если бы его просто выбросило. Дождь, тина, море – всё это должно было сделать своё дело. А оно… – она ткнула пальцем в сторону кожи, не касаясь, – будто кто-то позаботился.

Казанцев поднял голову.

– Позаботился, – повторил он, как будто пробовал слово на вкус.

Игнатова наклонилась ближе.

– Срез? – спросила она.

Мосина коротко кивнула.

– Ровно. По месту. По сухожилию. Я так режу, когда мне надо аккуратно. – Она посмотрела на Казанцева. – И если вы хотите сказать, что это “случайность”, я вас разочарую.

Дарья почувствовала, как в груди поднимается тошнота. Не от вида – от смысла. От того, что кто-то делал это так, как делают здесь, в этой комнате.

Игнатова выпрямилась.

– Нужны анализы, – сказала она. – Полный спектр. Токсикология. И… – она посмотрела на Мосину, – вы сказали “не так”. Есть подозрение на консервант?

Мосина криво усмехнулась.

– Есть подозрение на многое, – сказала она. – Но у меня не Москва. Мне нужно время и реактивы.

Казанцев достал телефон.

– Время будет, – сказал он. – Реактивы будут.

Дарья слышала, как он говорит это так, будто обещает доставку документов, а не борьбу с человеком, который режет по сухожилиям и “заботится” о татуировке.

Она не выдержала.

– Василий… – сказала она тихо, почти шёпотом, – как вы… так спокойно?

Казанцев посмотрел на неё. Взгляд был не жёсткий, не злой – рабочий.

– Спокойно – это не значит нормально, – сказал он. – Спокойно – это значит, что мы успеем.

Дарья хотела ответить, но не нашла слов.

Мосина закрыла пакет.

– Ещё, – сказала она. – Мне звонили. Сверху. Сказали: “поменьше шума”. Я сказала: “шум – это когда вы делаете вид, что ничего нет”. – Она посмотрела на Казанцева. – Вы сможете?

Казанцев кивнул один раз.

– Смогу, – сказал он.

И в этот момент Дарья поняла: он не холодный. Он просто держит в себе то, что другим нужно выплеснуть криком.

Игнатова уже записывала что-то в блокнот.

– Якорь, – сказала она тихо, будто себе. – Это не просто тату. Это метка. Это выбор.

Дарья снова увидела Лисью бухту, медуз, тину и этот якорь – чёрный, чёткий. Как знак на карте.

Казанцев повернулся к выходу.

– Поехали на развилку, – сказал он. – Камеры. Джип. И свидетели – по очереди.

Он вышел первым.

За дверью снова был Судак: солнце, запах жареной кукурузы, смех. Город ещё не знал, что его спокойствие уже прострелили насквозь.

Дарья шла следом и понимала: это только начало их маршрута. Дальше будет больше частей. Больше якорей. Больше “заботы”.

И где-то между моргом и набережной уже ехал по крымским дорогам старый побитый джип без номеров.

Глава 3. Развилка

До Лисьей бухты “долго ехать” – выражение, которое на карте звучит смешно. Там всего-то несколько десятков километров. Но эти километры в дождь превращаются в отдельную жизнь: серпантин, глина, ямы, места, где мобильная связь пропадает внезапно, будто кто-то выключает её тумблером. И чем ближе к бухте, тем сильнее ощущение, что дорога не ведёт туда, а уводит от всего привычного – от асфальта, от людей, от правил.

Казанцев ехал молча. Он сидел на переднем сиденье, чуть наклонившись вперёд, и смотрел на дорогу так, словно мог прочитать по ней, кто и куда проезжал. Дарья, рядом, пыталась успокоить руки: пальцы то сжимали ремень сумки, то отпускали. Игнатова сидела сзади, не вмешиваясь, но Дарья слышала по тихим звукам – щёлкнула ручка, шуршит блокнот – что она уже раскладывает всё по полкам.

Местный следователь, который вёз их на своей машине, объяснял, куда именно ехать:

– Камера не на самой Лисьей. Там нет ничего. Камера выше – на развилке, где грунтовка уходит вниз, а основная дорога идёт дальше. Там, на столбе. И ещё одна – у магазина. Но магазин… ну, условно магазин. Ларёк.

– Время? – спросил Казанцев.

– Запись вчерашняя. Примерно… – местный заглянул в бумаги, – около семи вечера женщина его видела. А камера – около семи двадцать.

Дарья вспомнила, как Мосина говорила “свежо, но не так”. У неё возникло ощущение, что семь вечера – это не просто время. Это окно. Сумерки, усталость, люди возвращаются, и никто не думает о том, что рядом кто-то работает.

Они остановились у развилки. Здесь было пусто и мокро. Глина на обочине блестела, как жир, и налипала на ботинки тяжёлым грузом. На столбе действительно висела камера – маленькая, с облупленным пластиковым корпусом. Под ней – табличка, обещающая безопасность.

Дарья подумала, что табличка здесь выглядит особенно издевательски.

Казанцев вышел первым. Он подошёл к столбу, поднял голову, посмотрел на камеру, как смотрят на свидетеля, который может говорить только через запись.

– Кто обслуживает? – спросил он местного.

– Муниципалы… но фактически… – местный замялся, – тут всё через “договоримся”.

Казанцев ничего не сказал. Он просто повернулся к Дарье.

– Ты с ним, – кивнул он на местного. – Оформляете изъятие записи. Чётко. Без “договоримся”. Я – к свидетелю.

Дарья кивнула. Ей стало легче: работа понятна. Бумага, протокол, подпись. В бумагах меньше крови, чем в пакетах Мосиной.

– А я? – спросила Игнатова, выходя из машины.

Казанцев посмотрел на неё.

– Ты – на место. – Он кивнул вниз, туда, где грунтовка уходила к бухте. – Пройдись глазами. Посмотри, где можно остановиться так, чтобы тебя не заметили. Где можно развернуться. Где можно переждать.

Игнатова кивнула без лишних слов и пошла вдоль дороги, будто измеряя шагами пространство.

Казанцев подошёл к мужчине, который стоял у ларька с сигаретами. Мужчина был из местных – это видно сразу: по тому, как он держался, как смотрел на машины, как будто всё здесь принадлежало ему по праву рождения. Но в глазах была тревога. Он тоже слышал слово “нога” – и теперь ждал, что из-за этого слова жизнь станет хуже.

– Вы Татьяна? – спросил Казанцев, обращаясь к женщине, которая стояла чуть в стороне, с пакетом в руках.

Женщина вздрогнула и посмотрела на него, как на человека, который знает больше, чем должен.

– Я… да. – Она сглотнула. – Я звонила.

Казанцев показал удостоверение так, чтобы она увидела и не успела рассмотреть его слишком долго.

– Расскажите, что видели. По порядку. Без “кажется”.

Она нервно кивнула и заговорила быстро – слишком быстро, будто хотела, чтобы слова вылетели из неё и больше не возвращались.

– Я шла наверх… там связи нет, я знаю, я уже… – она запнулась, – я уже была там пару раз, но вчера… вчера всё размыло, и я подумала, что лучше сразу… я шла и увидела машину. Джип. Старый. Такой… побитый. И без номеров. Вообще. И он выезжал, – она ткнула пальцем вниз, – оттуда. Из бухты. Я его запомнила, потому что… потому что бампер другой. Как будто не от него.

– Цвет? – спросил Казанцев.

– Тёмный. Серый. Грязный. Он весь был грязный, я не знаю, может… – она снова сбилась.

– Не гадайте, – сказал Казанцев. – Что точно?

Женщина выдохнула.

– Тёмный. И без номеров. И… – она замолчала, потом добавила тихо: – И мне показалось, что внутри кто-то… не хотел, чтобы я смотрела.

Казанцев поднял бровь.

– Почему?

– Потому что… – она опустила глаза, – потому что стекло было… как будто затонировано, но не так, как обычно. Плёнка? Не знаю. И он проехал быстро. И я… я в тот момент почему-то подумала: “не надо запоминать”. А потом увидела внизу… – она не договорила.

Казанцев кивнул.

– Вы видели водителя?

– Нет. – Женщина торопливо мотнула головой. – Нет, я не видела. Я бы запомнила. Я только… руки на руле. И всё.

– Руки? – переспросил он.

Женщина замялась, и Дарья, стоявшая неподалёку, поняла: сейчас будет то, что люди называют “интуицией”.

– Пальцы… – прошептала женщина. – Не знаю. Может, показалось. Но… пальцы были… тонкие.

Дарья почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она посмотрела на Казанцева, ожидая реакции. Но Казанцев никак не изменился.

– Хорошо, – сказал он. – Вы нам нужны. Будете на связи. И никому – слышите? – никому не рассказывайте подробностей.

– Но уже… – женщина нервно улыбнулась, – уже говорят. Вчера вечером на набережной…

– Пусть говорят, – сказал Казанцев холодно. – Говорят – это шум. А нам нужны факты.

Он повернулся и пошёл к ларьку, к мужчине.

– Камера пишет? – спросил он.

– Пишет, – буркнул мужчина. – Только вы не думайте, что тут всё… тут люди… сезон…

Казанцев посмотрел на него так, что тот проглотил остаток фразы.

– Дайте доступ.

Мужчина провёл их в маленькую подсобку, где на столе стоял монитор и старый системник. Экран мигал, изображение дергалось, но было видно дорогу. Видно было, как машины проезжают, как люди идут, как дождь превращает всё в серую кашу.

Дарья стояла рядом с местным и оформляла изъятие, стараясь не смотреть на экран слишком долго. Но экран тянул глаза – как яма.

– Вот, – сказал мужчина, нажимая на кнопки. – Это вчера.

На экране появилась развилка. Дорога. Пусто. Потом – тёмное пятно вдалеке. Оно росло. Приближалось. И стало машиной.

Старый Cherokee действительно выглядел как собранный из нескольких: передняя часть – чуть другая, крыло – не в тон, бампер – словно чужой. Машина была грязная, и грязь на ней лежала слоями, как маска.

– Номеров нет, – тихо сказала Дарья, хотя это и так было видно.

– Нету, – подтвердил мужчина. – И никто не остановил. Потому что… – он пожал плечами, – потому что тут всем не до того.

Казанцев смотрел на экран не моргая. Он будто пытался прожечь взглядом то место, где должен был быть водитель.

Машина проехала, и на секунду камера поймала боковое стекло. Ничего. Ни лица. Ни силуэта. Только тёмная глубина и отражение неба.

– Останови, – сказал Казанцев.

Мужчина остановил.

– Приблизь.

Картинка стала зернистой, грязной, но Казанцев всё равно смотрел, как будто в этом шуме можно найти истину.

– Видите? – пробормотал местный, наклоняясь. – Там… там же ничего.

– Видим, – сказал Казанцев.

Он развернулся к Дарье.

– Снимай копию, – сказал он. – И отдельно – кадр с боковым стеклом. Ищи детали. Стикер, трещину, что угодно. Мы будем ловить не человека – мы будем ловить его привычки.

Дарья кивнула, чувствуя, как его “холод” вдруг становится понятным. Он не отталкивал ужас. Он переводил его в задачу.

Игнатова вернулась спустя двадцать минут. На ботинках – глина, на джинсах – мокрые пятна.

– Там есть место, – сказала она, подходя к Казанцеву. – Чуть ниже по грунтовке. Карман, где можно встать так, чтобы с дороги не видно. И ещё – следы шин. Не свежие, но повторяющиеся. Будто кто-то туда ездит часто. И разворачивается там же.

– Живёт? – спросил Казанцев.

Игнатова чуть пожала плечами.

– Не обязательно. Может, “ждёт”. Место для ожидания. Для контроля. – Она посмотрела на экран. – Машина действительно “конструктор”. Это не случайно. Это подход.

Дарья почувствовала, как слово “конструктор” цепляется к мозгу. Машина из чужих деталей. Тело из частей. Символ – якорь. Как будто кто-то собирал не просто труп. Как будто кто-то собирал историю.

– И ещё, – добавила Игнатова, – эта женщина сказала “тонкие пальцы”. Я бы не делала из этого выводов, но… это важно как ощущение. Свидетели часто помнят не лицо. Они помнят нарушение ожидания.

Казанцев коротко кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда так. Сейчас – в город. Поднимаем все обращения по пропавшим приезжим за лето. Все. Не только по Судаку. По побережью. И отдельным списком – мужчины с морскими тату. Я хочу понять, это случайность или выбор.

Дарья удивилась.

– Мы ещё не знаем про тату, кроме якоря…

– Узнаем, – сказал Казанцев. – Потому что якорь – это не просто рисунок. Это метка. А метки повторяют.

Он повернулся к местному.

– Где ближайший гаражный кооператив? – спросил он. – Там, где могут “собирать” машины.

Местный моргнул.

– У нас тут… есть один… на окраине… но там люди… – он снова попытался заговорить о сезонной тишине.

– Люди всегда, – сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Дарья посмотрела на него и внезапно подумала: он правда верит, что их работа – это единственное, что держит мир от распада на части. На такие же аккуратные части, как в пакете у Мосиной.

Они вышли из подсобки. На улице снова пахло мокрой глиной и морем. Небо затянуло плотнее. Будто дождь ещё не закончил.

Дарья посмотрела вниз – туда, где дорога уходила к бухте, к тине, к медузам. В груди поднялось ощущение, что кто-то смотрит на них из тех диких мест, где камер нет.

Но Казанцев не оглядывался.

Он просто шёл к машине – как человек, который уже принял решение ехать туда, где не хотят, чтобы его ждали.

Глава 4. Гаражи

Кооператив на окраине Судака начинался не с ворот, а с запаха. Металл, прогретый до сердцевины. Масло, которое въелось в бетон так, что его невозможно было смыть даже морской водой. Сырая глина на колёсах и пыль, которая липла к коже, будто хотела присвоить себе каждого, кто сюда заходил.

Дорогу сюда местный следователь называл просто: “за виноградниками”. Как будто это объясняло всё. Как будто у города есть две стороны – курортная, с мороженым и набережной, и настоящая, где люди чинят жизнь руками и боятся слов, которые произносят вслух.

Казанцев вышел из машины первым и оглядел ряды одинаковых боксов. Номера на дверях – выцветшие, кое-где закрашенные. Несколько гаражей были открыты: внутри мелькали фигуры, слышались удары, мат, радио с хриплым голосом. Здесь никто не улыбался “как в сезон”. Здесь улыбка означала слабость.

Дарья выдохнула – слишком резко. Её нервировало не место. Её нервировало ощущение, что они идут туда, где их не ждут. И где вполне могут “случайно” не заметить.

Игнатова шла рядом, внимательно смотря под ноги. Она не боялась, но Дарья заметила: Алиса отслеживает всё – сигаретные окурки, свежие следы шин, следы обуви. Как будто в земле можно прочитать больше правды, чем в показаниях.

– Если он собирал “конструктор”, – сказала Игнатова тихо, почти для Казанцева, – ему нужен был либо гараж, либо место, где можно спокойно работать ночью. Здесь таких мест много.

– Не “он”, – ответил Казанцев так же тихо.

Дарья повернулась к нему.

– Что?

Казанцев не объяснил. Он просто посмотрел на ряд гаражей так, будто выбирал дверь, за которой спрятан смысл.

Местный следователь, который сопровождал их, нервно сглатывал.

– Тут… ребята… – начал он, и голос его прозвучал жалко.

– Тут люди, – спокойно сказал Казанцев. – Мы тоже люди.

Они подошли к гаражу, который местный назвал “самый рукастый”. На двери висела вывеска, сделанная маркером на фанере: «СТО. Электрика. Сварка. По договорённости».

Дарья подумала, что “по договорённости” – слово сезона, только в другом месте.

Внутри, среди инструмента и снятых деталей, стоял мужчина лет пятидесяти. Крепкий, в майке, с руками, которые будто были сделаны из той же стали, что и домкраты. Он поднял взгляд и окинул их быстрым сканирующим взглядом.

– Чё надо? – спросил он без приветствия.

Казанцев показал удостоверение.

– Надо поговорить, – сказал он.

Мужчина усмехнулся.

– Поговорить все любят. Полиция особенно. А мне работать надо.

– Мы не про разговоры, – сказал Казанцев. – Мы про машину.

Усмешка исчезла.

Дарья заметила это. И Игнатова тоже – она чуть наклонила голову, как будто прислушивалась к паузе.

– Какая машина? – спросил мужчина, и в голосе уже было меньше уверенности.

Казанцев достал планшет с кадром с камеры. Тёмный Cherokee, грязный, без номеров. Вид сбоку. Неидеально, но узнаваемо.

– Такая, – сказал Казанцев.

Мужчина прищурился.

– “Чероки”, – буркнул он.

– Без номеров, – добавила Дарья.

Мужчина посмотрел на неё, как на человека, который сказал очевидное.

– Номера снять – не проблема, – сказал он. – Модифицировать – тоже. Только зачем?

– Это мы выясняем, – ответил Казанцев. – Вы такую видели? Делали?

– Я? – мужчина даже обиделся. – Я что, дебил? Без номеров ездить – это себе могилу копать. Я тут живу. Мне тут не надо.

– Кто может? – спросил Казанцев.

Мужчина молчал секунду. Потом бросил взгляд на улицу – на проход, где могли быть другие люди.

Дарья почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение: все смотрят по сторонам, все боятся, все делают вид, что ничего не знают. А нога с якорем лежала на столе, и от этого “не знаю” становилось физически тошно.

– Тут всякие, – сказал мужчина наконец. – Приезжие. Сезон. Понаехали… – он сплюнул. – Кто угодно мог. Мог из Ялты приехать, мог из Симферополя. Тут кооператив большой, входов куча.

– Конкретнее, – сказал Казанцев. – Кто делает “сборки” из разных машин? Кто любит менять детали, чтобы не узнать?

Мужчина снова замолчал. Потом сказал тихо:

– Есть один… но он… – он мотнул головой, – он не в себе. Живёт недалеко. Раньше работал тут, потом… кукуха.

Дарья напряглась.

– “Не в себе” – это как? – спросила она.

– Как люди, которых лучше не трогать, – ответил мужчина. – Он и на учёте вроде. Его тут все стороной.

Игнатова подняла взгляд.

– ПНД? – спросила она.

Мужчина пожал плечами.

– Я не врач. Но к нему скорая пару раз приезжала. И полиция. Но… – он снова посмотрел на Казанцева, – вы же понимаете. Тут все знают – лучше не связываться.

Казанцев кивнул, будто ожидал именно этого. Дарья почувствовала холодок: они уже шли к дому “не в себе” раньше. И теперь снова. Слишком гладко. Слишком удобно.

– А кроме него? – спросил Казанцев.

– Кроме него… – мужчина развёл руками. – Люди тут деньги делают. Никому проблемы не нужны. Если вы про маньяка… – он запнулся на слове, как будто оно обожгло язык, – то маньяк не из наших. Наши так не будут. Наши… – он снова сплюнул, – наши максимум морду набьют.

Дарья поймала себя на мысли, что слово “наши” здесь звучит как закон.

Казанцев убрал планшет.

– Нам нужен доступ к записи с камеры, – сказал он. – И список, кто в последние две недели приходил за деталями. Особенно – бампер, крыло, морда, что угодно.

Мужчина усмехнулся.

– Список? – он покачал головой. – Тут не супермаркет. Тут “помнишь – помни”. А если не помнишь – значит, не было.

Казанцев посмотрел на него долго. В этом взгляде не было угрозы. Было решение.

– Тогда будем вспоминать, – сказал Казанцев.

Он повернулся к Дарье.

– Пройдись по кооперативу. Спрашивай про “Чероки”, про детали, про того, кто любит сборки. Только аккуратно. Не дави – пусть сами скажут, что хотят. И запоминай, кто отворачивается слишком быстро.

Дарья кивнула, хотя внутри у неё всё протестовало: ей хотелось давить. Хотелось ломать это молчание. Но она понимала, что Казанцев прав – в закрытой среде давление рождает стену.

– Игнатова, – сказал Казанцев, – с Мосиной созвонись. Пусть ускоряют токсикологию. И мне нужно всё по пропавшим приезжим за лето. Мужчины. Возраст примерно… – он бросил взгляд на местного, – какой?

– По ноге… – местный запнулся, – тридцать плюс-минус.

– Тридцать–сорок пять, – уточнил Казанцев. – И отдельным фильтром – морские тату. Якорь, штурвал, компас, всё.

Игнатова кивнула, доставая телефон.

Дарья вышла из гаража в проход между боксами. Воздух был густой от запаха топлива, и где-то вдалеке снова начинал накрапывать дождь. Она пошла вдоль рядов и ловила на себе взгляды: кто-то смотрел прямо, с любопытством; кто-то делал вид, что не видит; кто-то резко отворачивался, будто у него внезапно появилась срочная работа.

В одном из открытых боксов двое парней варили что-то искрами. Дарья подошла, показала удостоверение.

– “Чероки” без номеров видели? – спросила она, стараясь говорить ровно.

Парни переглянулись.

– Тут много “Чероки”, – сказал один.

– Этот – старый, грязный, морда другая, – уточнила Дарья. – Как будто из разных машин собран.

Второй парень нахмурился.

– Собран… – повторил он медленно. – Вы про того, что иногда ночью приезжает?

Дарья почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.

– Когда? – спросила она.

Парень пожал плечами.

– Да кто ж знает. Ночью. Раз – и есть. Раз – и нет. Пару раз слышали. И… – он замялся.

– Говори, – сказала Дарья мягче.

Парень посмотрел на неё, и Дарья увидела в его глазах страх, который он пытался спрятать за бравадой.

– Не мужик там, – сказал он наконец. – Я… не видел, но… голос. Тонкий. И… шаги. Быстрые. Не как у нашего “быка”. – Он сглотнул. – Только вы это… не записывайте. А то потом…

Дарья медленно кивнула.

– Не записываю, – сказала она. – Я запоминаю.

Она отошла, и дождь усилился. Капли били по крышам гаражей, по металлу, и звук был как барабанная дробь. Дарья вдруг поняла, что этот кооператив – тоже барабан. Он гремит, но внутри – молчит.

Она подняла голову и увидела Казанцева в проходе. Он стоял неподвижно, смотрел на ряды боксов и на то, как дождь превращает землю в вязкое месиво. Он будто слушал не дождь, а город – как тот дышит, где замирает, где прячет свои страхи.

Дарья подошла к нему.

– Говорят, ночью приезжает, – сказала она тихо. – И… голос тонкий. Не мужской.

Казанцев не удивился. Он только чуть сжал губы.

– Запомнила, – сказал он. Не вопрос – констатация.

Дарья кивнула.

– И ещё… – она замялась. – Они все боятся.

– Потому что сезон, – сухо сказал Казанцев.

– Нет, – Дарья сама не ожидала, что скажет это так уверенно. – Не только. Они боятся не за сезон. Они боятся за себя. Как будто… как будто это рядом. Как будто это может случиться с ними.

Казанцев посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на одобрение. Почти незаметное.

– Значит, мы близко, – сказал он.

В этот момент у Игнатовой зазвонил телефон. Она подошла быстро, лицо осталось ровным, но голос стал чуть жёстче.

– Мосина говорит: по первичным реакциям есть признаки консервации, – сказала она. – И… ещё. На коже – следы вещества, похожего на формальдегид. Подтвердят позже.

Дарья почувствовала, как внутри снова поднялась тошнота. Не от вида. От понимания, что где-то здесь, рядом, живёт человек, который берёт то, что должно быть в морге, и использует это на берегу моря, среди медуз и палаток.

– Медработник, – сказала Дарья вслух, прежде чем успела подумать.

Казанцев посмотрел на неё.

– Или тот, кто умеет выглядеть им, – сказал он.

Дождь стучал по металлу всё сильнее.

И Дарья вдруг ясно представила: кто-то сейчас тоже слушает этот дождь. Где-то в другой точке города. В тёплой комнате, где пахнет спиртом и чем-то сладким. Слушает и знает, что они идут по его следу.

И ему это может нравиться.

Глава 5. Следы в тишине

Дождь делал кооператив честным: под его шумом нельзя было притворяться, что ничего не происходит. Металл звенел, вода стекала по воротам гаражей, превращая пыль в грязь, а грязь – в доказательство. Всё, что вчера можно было смести веником, сегодня прилипало к подошвам и оставалось на виду.

Казанцев не любил дождь, потому что он давал ложное чувство чистоты. Смывал кровь с асфальта – и тем самым будто отменял факт, что кровь там была. Но он любил дождь за другое: люди становились нетерпеливее. Торопились закрыть ворота, убежать в тепло, спрятаться. А когда человек торопится – он ошибается.

Они вернулись к машине, и Дарья, прижав папку к груди, попыталась согреться одним движением плеч. Бесполезно. Холод был не в коже – он поселился где-то глубже, там, где мозг переваривает слово “сухожилие” и понимает, что это сделал не случайный псих с ножом, а человек, для которого сухожилие – точка, а не препятствие.

– Мы возвращаемся к “не в себе”? – спросила она, не глядя на Казанцева.

– Да, – сказал он. – Но по-другому.

– По-другому – это как? – спросила Дарья и сама услышала в голосе раздражение.

Казанцев повернул к ней голову.

– Не делаем из него удобную развязку, – сказал он. – Мы проверяем его как узел: кто вокруг, кто приходит, кто использует его дом как ширму. Удобные люди редко действуют в одиночку. Их используют.

Дарья проглотила ответ. Она хотела спросить, почему Казанцев уверен, что их используют. Но она уже знала: потому что всё складывалось слишком гладко. Как будто кто-то заранее оставил им крошки, ведущие к одной двери.

Игнатова сидела сзади, глядя в окно. Когда Дарья обернулась, Алиса поймала её взгляд и чуть заметно качнула головой – знак: не спорь сейчас. Работай.

Дорога к дому “не в себе” шла через частный сектор, где дворики прятались за заборами, а виноградные лозы тянулись вдоль сетки-рабицы, будто пытались удержать жизнь на месте. Судак тут был другим: не открыткой, а коммунальной реальностью. Здесь знали друг друга по шагам, по звуку калитки, по тому, как человек здоровается.

И здесь чужих замечали сразу.

Дом стоял в низине, среди кустов и старых деревьев. Забор – перекошенный, калитка – на одной петле, во дворе – груда металлолома, от которой пахло ржавчиной и прошлым. На крыше – кусок рубероида, прижатый кирпичом, как временная мысль о ремонте.

Казанцев остановил машину, не подъезжая вплотную. Он всегда оставлял себе угол для манёвра.

– Даша, – сказал он, – не лезь вперёд. Смотри. Слушай. Если почувствуешь, что тебя “ведут” эмоцией – отступай.

Она хотела огрызнуться: “я не ребёнок”. Но вместо этого кивнула. Потому что он был прав: её эмоцией можно было вести. Шоком, злостью, жалостью – чем угодно.

Они вошли во двор. Дождь здесь звучал иначе – капли били по железу, создавая дребезг, похожий на нервный смех.

Дверь в дом была приоткрыта.

– Эй! – крикнул местный следователь, который снова был с ними. – Откройте! Полиция!

Тишина.

Казанцев шагнул вперёд и остановился. Он не делал лишних движений. Он слушал.

Дарья тоже прислушалась и услышала: где-то внутри – слабое радио. Не музыка, а голос ведущего, который говорил о погоде и пробках. Как будто за этой дверью жил нормальный человек.

Казанцев толкнул дверь.

Внутри было темно и пахло сырым деревом. И ещё – чем-то медицинским. Не больницей, а процедурным кабинетом: спирт, резина, старый пластик. Дарья почувствовала, как желудок снова сжался.

На столе в кухне стояли пустые бутылки из-под дешёвого вина, банка с окурками и аккуратно сложенные тряпки. На стене – календарь с видом моря и датой, зачёркнутой чёрным маркером. Не один день – несколько. Как отсчёт.

Из комнаты слева послышался шорох.

– Кто там? – раздался сиплый голос.

Мужчина вышел медленно. Он был худой, с впалыми щеками и глазами, которые смотрели не на людей, а мимо них. Руки дрожали – то ли от болезни, то ли от страха, то ли от чего-то другого. На нём была старая рубашка, застёгнутая не на те пуговицы.

Дарья увидела его – и в груди вдруг поднялась жалость. Ненависть рядом с жалостью всегда опасна: жалость смывает бдительность.

– Вы… – начал местный.

Казанцев поднял руку, останавливая.

– Вас зовут…? – спросил Казанцев спокойно.

Мужчина заморгал, как будто вопрос был сложным.

– А… зачем? – спросил он.

– Потому что нашли тело, – сказал Казанцев. – Часть тела. И вы владеете машиной, похожей на ту, что видели на выезде из бухты.

Глаза мужчины расширились. На секунду – живой страх.

– Я… – он облизнул губы. – Я не ездил. Я… не могу. У меня… – он махнул рукой неопределённо, – у меня голова.

Дарья посмотрела на его руки. На коже – мелкие ожоги, как от сигарет, и следы старых порезов. Не свежих. Старая история.

Игнатова сделала шаг вперёд.

– Можно посмотреть машину? – спросила она мягко.

Мужчина дернулся.

– Не трогайте… – прошептал он. – Там… там нельзя.

– Почему? – спросил Казанцев.

Мужчина не ответил. Он смотрел куда-то в угол, как будто там стоял кто-то ещё.

Дарья почувствовала, как по спине прошёл холодный пот. В комнате было тесно, но ощущение было такое, будто здесь слишком много пустоты – и в этой пустоте может быть спрятан любой ответ.

Казанцев кивнул местному:

– Во двор.

Они вышли за дом. Под навесом действительно стоял Cherokee. Старый, грязный, побитый. Без номеров. Передняя часть – другая, крыло – не родное, бампер – чужой. Машина выглядела так, будто её собирали без любви, но с целью.

Дарья подошла ближе, и запах ударил в нос: смесь сырости, бензина и… формалина? Она не была уверена, но слово всплыло само собой, как тина в бухте.

Игнатова наклонилась к задней двери, посмотрела на уплотнители, на ручку, на щели.

– Тут недавно открывали, – сказала она.

– Он говорит, что не ездит, – буркнул местный.

Казанцев не ответил. Он открыл багажник.

Дарья задержала дыхание.

Внутри не было тела. Не было пакетов. Не было крови. Только инструменты – аккуратно уложенные, как в медицинском наборе: ножовка, перчатки, пластиковая канистра, рулон полиэтилена, моток верёвки. И – странная мелочь, которая выбивалась из всей этой “логики гаража”: маленький стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

Игнатова взяла флакон так, будто держала доказательство, а не вещь.

– Это… – сказала она тихо.

– Не нюхать, – сказал Казанцев резко.

Дарья увидела, как Игнатова остановилась. Она была профи, но даже профи иногда забывают, что не все вещества пахнут, прежде чем убивают.

Казанцев посмотрел на флакон.

– Мосиной покажем, – сказал он. – И токсикологию.

В этот момент из дома донёсся крик – сиплый, сорванный.

– Это не моё! – кричал мужчина. – Не моё! Они… они оставили! Они приходят! Вы не понимаете, они…

Дарья вздрогнула. Слова “они приходят” ударили по нервам сильнее, чем любой вид крови.

Казанцев пошёл к дому. Дарья за ним.

Мужчина стоял в дверях, держась за косяк, как будто дом мог уехать вместе с ним.

– Кто “они”? – спросил Казанцев.

– Не знаю! – мужчина почти плакал, но слёзы не шли. – Я не знаю! Они… ночью. Машина… шумит. Я… я прячусь. Я закрываю. А они… всё равно…

Дарья поймала себя на мысли: он говорит правду так, как говорят люди, когда их страх старше их памяти.

Игнатова подошла ближе.

– Вы пускаете их? – спросила она.

Мужчина замотал головой.

– Я не… я не могу. Я… – он вдруг посмотрел на Дарью и прошептал: – Она… она сказала, что если я скажу, то меня порежут. Как рыбу.

Дарья почувствовала, как внутри всё сжалось. Он сказал “она”. Не “он”. Не “они”. “Она”.

И это слово прозвучало не как улика. Как щель, через которую в комнату вошёл холод.

Казанцев не дрогнул.

– Вы видели её? – спросил он.

– Нет, – мужчина снова замотал головой. – Я не видел. Я слышал. Голос. И… шаги.

Дарья вспомнила слова парня из кооператива: “тонкий голос”. Вдруг они перестали быть “интуицией”. Они стали нитью.

– Где она оставила вам что-нибудь? – спросил Казанцев.

Мужчина снова посмотрел в угол, как будто там стояла память.

– Там… – прошептал он и указал на кухню.

Они вошли. На столе, среди бутылок и окурков, лежала маленькая коробка. Картонная, из-под лекарства. На ней – наклейка с аптечным штрихкодом.

Дарья подошла ближе и увидела: внутри не таблетки. Внутри – сухая, почти пылевидная смесь. И ещё – маленький, аккуратный кусочек чего-то зелёного, прессованного, как чай.

Игнатова осторожно закрыла коробку.

– Дурман, – сказала она тихо. – Или что-то рядом.

Казанцев посмотрел на коробку и на мужчину.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил он.

Мужчина сжал глаза.

– Это значит… – прошептал он, – что она вернётся.

Дарья почувствовала, как на секунду всё встало на место. Лисья бухта. Дорога, которую размывает дождь. Машина без лица. Формалин в багажнике. Распил, как у судмеда. И человек, которого удобно посадить вместо настоящего.

Казанцев вышел из кухни и достал телефон.

– Даша, – сказал он, – оформляй изъятие. Всё. Инструменты, флакон, коробку. И… – он посмотрел ей в глаза, – держи себя. Не из жалости. Из работы.

Дарья кивнула. Она чувствовала, как внутри поднимается усталость – будто её прожевали и выплюнули.

Игнатова стояла рядом с коробкой, и её голос прозвучал ровно, но в нём появилась сталь:

– Это не просто медработник, – сказала она. – Это человек, который умеет жить так, чтобы его не было. И при этом оставлять следы ровно там, где ему нужно.

Казанцев посмотрел на мужчину, который дрожал у стены.

– Он не убийца, – сказал Казанцев тихо. – Он – декорация.

Дарья услышала это слово и вдруг поняла: всё, что они видят, может быть декорацией. И если так – то настоящая сцена ещё впереди.

Дождь за окном усилился. Словно кто-то там, снаружи, тоже слушал. И ждал.

Глава 6. Пыльца

В отеле у причала пахло влажными полотенцами и дешёвым освежителем воздуха – сладким, приторным, как попытка скрыть чужие следы. Хозяин ходил на цыпочках, будто боялся потревожить не гостей, а их работу. На стойке лежали аккуратные бланки регистрации, рядом – вазочка с мятными конфетами. Всё выглядело так, словно здесь готовились принять семейную пару на выходные, а не спецгруппу, которая привезла с собой коробку с дурманом и флакон с прозрачной жидкостью неизвестного происхождения.

Дарья поднялась на второй этаж и остановилась на секунду у окна. Судак внизу жил: машины, люди, смех. Сверху город казался невиновным. Почти красивым. И от этого становилось хуже.

Она вошла в комнату, где Казанцев разложил на столе пакеты. Всё было упаковано по правилам: перчатки, бирки, подписи. Рядом – планшет с кадром Cherokee, распечатки с камеры, список контактов местных.

Игнатова уже сидела на стуле, не снимая куртки. Она смотрела на флакон, как на загадку, которую нельзя трогать руками. Алиса не любила ошибки – потому что ошибки в её работе пахли не позором, а формалином.

– Мосина на связи? – спросил Казанцев.

– Едет к нам, – ответила Игнатова. – Сказала, что у неё “на коленке” не делается, но предварительно по запаху и поведению ткани у неё уже есть мысли.

Дарья села на край кровати и почувствовала, как руки дрожат. Она спрятала их под колени.

– Он сказал “она”, – произнесла Дарья наконец. – Этот… хозяин машины. Сказал: “она сказала”.

Казанцев не поднял головы.

– Сказал, – подтвердил он. – Но это ещё не доказательство.

Дарья сжала губы.

– А тонкий голос? И пальцы на руле? И…

– Это нити, – перебил Казанцев. – Но по нитям не вешают обвинение. По нитям вяжут сеть.

Он поднял взгляд на Дарью.

– Ты понимаешь разницу?

Дарья кивнула, хотя внутри хотелось крикнуть: “какая разница, если там нога”. Но она знала, что Казанцев держит их всех не потому, что не чувствует, а потому, что если они начнут чувствовать вслух, то развалятся.

За дверью послышались шаги. Быстрые, уверенные. Потом стук – короткий, раздражённый.

– Открывайте, – донёсся голос Мосиной. – Я мокну тут, как рыба в пакете.

Дарья вздрогнула от слова “пакет”. Игнатова поднялась.

Казанцев открыл дверь. Мосина вошла, стряхнула воду с рукавов, посмотрела на всех так, словно оценивала, кто уже на грани.

– Ну? – спросила она. – Что привезли?

Казанцев молча указал на стол.

Мосина подошла, надела перчатки, как надевают броню, и начала осмотр. Движения – экономные, опытные. Она открыла пакет с коробкой из-под лекарства, посмотрела на порошок, поднесла ближе – не к носу, а к свету.

– Это не травка из киоска, – сказала она сухо. – Это смесь. И она не случайная.

Игнатова кивнула.

– Я так и думала. Он должен сначала “успокоить”.

Мосина посмотрела на неё.

– “Он”? – спросила она с насмешкой. – Вы уже решили?

Игнатова не моргнула.

– Я пока не решила, – сказала она спокойно. – Я фиксирую: действует тот, кто умеет дозировать. Кто понимает, что такое сознание у жертвы и как его выключить.

Мосина хмыкнула.

– Это похоже на медика, – сказала она. – Или на человека, который медиков наблюдал. Долго.

Дарья почувствовала, как внутри нарастает липкое ощущение: будто убийца не просто где-то рядом – он где-то в системе. Там, где люди привыкли к телам. Там, где формалин – не ужас, а расходник.

Мосина открыла пакет с флаконом. Не вынимала – просто рассмотрела через пластик.

– Вот это меня бесит, – сказала она. – Потому что такие флаконы не в хозяйственном берут. Это или лабораторное, или медицинское. И если там формалин… – она подняла глаза на Казанцева, – то вы понимаете, что кто-то играет с временем.

– В каком смысле? – спросила Дарья.

Мосина посмотрела на неё и вдруг стала на секунду мягче – не из доброты, а из профессиональной честности.

– В таком, что тело разлагается по законам природы, – сказала она. – А формалин делает вид, что природы нет. Он консервирует. Сохраняет. И если этот человек оставляет части так, чтобы их находили не сразу… – Мосина замолчала, подбирая слова, – то он может управлять вашим ощущением “когда это случилось”. Вы будете думать, что свежее. А может быть – нет.

Дарья почувствовала, как по спине прошёл холод.

– То есть… – она сглотнула, – он мог убить раньше?

– Мог, – сказала Мосина. – И мог не одного.

Казанцев, до этого молчавший, спросил:

– Мышьяк подтвердите?

Мосина подняла бровь.

– Откуда вы про мышьяк? – спросила она.

– Гипотеза, – ответил Казанцев. – Консервация плюс… аккуратность. Он хочет не только сохранить. Он хочет… стерилизовать.

Мосина посмотрела на него внимательно. Дарья заметила: Мосина впервые видит в Казанцеве не “московского начальника”, а человека, который думает. Это меняло её отношение.

– Я возьму пробы, – сказала Мосина. – Но если там мышьяк, то это уже не “случайный гаражный химик”. Это доступ. Это голова.

Игнатова раскрыла блокнот.

– Мне нужно всё по карликовым растениям, – сказала она. – Пыльца, экстракт. Это не просто “цветочки”. Это след среды. У кого дома стоят мини-деревца? Кто делает экибаны? Кто возит такие композиции по ресторанам, по отелям? По элитным местам?

Дарья вздрогнула.

– По ресторанам… – повторила она.

Игнатова кивнула.

– Потому что жертвы – приезжие, – сказала она. – Их проще ловить там, где они расслаблены. И у моря. И где у них нет привычных связей. Никаких соседей, которые знают “когда он пришёл”. Никаких коллег, которые забьют тревогу на следующий день. Только отпуск. И тишина.

Мосина фыркнула.

– Тишина у вас везде, – сказала она. – У нас тут она особенно дорогая. Её покупают.

Казанцев поднял голову.

– Кто? – спросил он просто.

Мосина посмотрела на него и на секунду задержалась.

– Те, кто боится, что сезон сорвётся, – сказала она. – Те, у кого бизнес на людях. Те, кто не хочет слова “маньяк” на набережной. И те, кто привык, что проблемы решают тихо. – Она сняла перчатки и бросила их в пакет. – Только это не проблема. Это… – она кивнула на стол, – это уже чья-то работа. Профессиональная.

Дарья заметила, как Казанцев сжал челюсть. Вот он – его конфликт: факты против системы. Не в кабинетах Москвы, а здесь, в городе, где все улыбаются на набережной и молчат в гаражах.

Зазвонил телефон Игнатовой. Она подняла трубку, слушала несколько секунд, потом сказала коротко:

– Поняла.

Она положила телефон и посмотрела на Казанцева.

– По пропавшим, – сказала она. – За последние два месяца есть несколько заявлений… но все размытые. “Уехал на море и не вернулся”. “Снимал жильё и пропал”. И – почти везде всплывают фото с набережных и ресторанов. Не местные. Все приезжие.

Дарья почувствовала, как в груди что-то сжимается не от ужаса, а от мысли: сколько людей исчезает, пока город делает вид, что живёт.

Казанцев встал.

– Значит так, – сказал он. – Мы делаем два списка.

Он подошёл к белой доске, которую хозяин отеля принёс им “для удобства”. Дарья заметила, как нелепо выглядит доска в этой комнате – как офисный аксессуар в месте, где пахнет формалином.

Казанцев написал:

1. Приезжие пропавшие (мужчины)

2. Морские тату / тату-салоны / мастера

3. Рестораны побережья / камеры / бронь

4. Доступ к формалину, мышьяку, реактивам

5. Cherokee-конструктор / гаражи / детали

Он повернулся к Дарье.

– Ты берёшь рестораны и камеры, – сказал он. – Не “все подряд”. Те, где любят сидеть приезжие. Те, где приличные чеки. Те, где человек может исчезнуть, и это объяснят “перебрал”.

Дарья кивнула.

Казанцев посмотрел на Игнатову.

– Ты – тату и химия, – сказал он. – С Мосиной в связке. И ещё – ПНД и психбольницы. Не потому что “маньяк с учёта”, а потому что туда иногда утекают такие люди, как наш хозяин Cherokee. Декорации. Через них можно выйти на того, кто ими пользуется.

Игнатова кивнула.

Мосина взяла пакеты.

– Я поехала, – сказала она. – И да, Казанцев… – она задержалась у двери, – если у вас там наверху кто-то захочет “замять”, вы мне скажите. Я тоже умею быть неприятной.

Казанцев чуть наклонил голову. Это было почти спасибо.

Когда дверь закрылась, Дарья осталась в комнате с Казанцевым и Игнатовой. Дождь стучал по подоконнику, причал скрипел, как старое дерево, и море за окном казалось слишком спокойным для того, что происходило.

Дарья посмотрела на список на доске.

– Мы успеем? – спросила она тихо, сама не понимая, что именно имеет в виду: успеют поймать, успеют спасти, успеют не сойти с ума.

Казанцев не ответил сразу. Он смотрел на море – туда, где медузы делали воду непригодной для купания, но не для смерти.

– Мы обязаны, – сказал он наконец.

Игнатова закрыла блокнот.

– Он играет с временем, – сказала она. – Значит, он терпелив. А терпеливых ловят только так же – терпением. И точностью.

Дарья сжала пальцы под столом. Терпение – это то, чему её не учили. Её учили быть быстрой. Смелой. Эффективной.

Но сейчас, глядя на доску со списками, она впервые поняла: это расследование не про скорость. Оно про тишину. Про то, что в тишине остаются только следы. И кто их не видит – становится следующей частью в пакете.

А где-то по побережью, среди ресторанного света и отпускного смеха, кто-то уже выбирал нового “скучного” мужчину.

Глава 7. Наоборот

Этой ночью она выбирала долго.

Не потому что не было из кого. Наоборот – в ресторане на набережной лица сменяли друг друга, как картинки в телефоне: загорелые, уставшие, самодовольные, беспечные. Пары, компании, одинокие. С детьми и без. С кольцами и без. С деньгами и в долг. Они ели, смеялись, спорили с официантами о чеке и выкладывали свои тарелки в сеть, будто это было важнее, чем то, с кем они за этим столом.

Её интересовали не тарелки.

Она сидела у окна, в тени, в простом платье, которое не привлекало внимания. Волосы собраны, лицо – частично прикрыто прядью, как будто просто неудачно уложено. Свет падал так, что левую сторону лица почти не было видно. Никто не вглядывался. Никому не было дела.

Она знала, как сделать так, чтобы “не было дела”.

Официантка поставила перед ней бокал вина и тарелку с чем-то, что когда-то называли салатом, а теперь – “тёплой закуской”. Она не смотрела на еду. Она смотрела на отражение в стекле: столы позади, барную стойку, вход. Здесь отражения были честнее, чем люди.

За её спиной громко смеялся стол туристов. Четверо мужчин, двое уже красные, один молчаливый, один – слишком громкий. Громкий рассказывал анекдот про каких-то “баб” и “море”, размахивал руками, цеплял локтями тарелки. Молчаливый лишь изредка усмехался, но глаза его скользили по залу – неосознанно, но жадно. В каждом взгляде – привычка выбирать.

Таких она узнавала сразу.

Он был не стар и не молод – тот самый возраст, когда мужчины особенно уверены, что мир им должен. На предплечье у него, из-под рукава футболки, выглядывали чёрные линии. Если присмотреться – волны. И корабль. Морская татуировка, сделанная явно не вчера.

Она видела сотни таких. Ей хватало одной секунды, чтобы понять, к какому миру он себя приписал: к “морякам”, к “своим”, к тем, кто любит рассказывать, как “там было тяжело”. Он уже рассказывал – судя по взглядам друзей. И ещё будет.

Она отхлебнула глоток вина. Без удовольствия. Вкус был правильный, сомелье бы одобрил. Ей было всё равно. Вино было не напитком, а декорацией.

Мужчины смеялись громче. Музыка в зале поднимала голос. Официанты носили подносы так, будто играли в игру “не уронить мир”. За соседним столом двое спорили о цене рыбы. Женщина в блёстках фотографировала десерт с фейерверком.

Он поднялся из-за стола, что-то сказав друзьям, и пошёл к бару. Взять ещё одну. Или две. Она знала этот маршрут. Сначала к бару. Потом – на улицу, “подышать”. Потом – “чистый воздух”, где можно говорить без свидетелей.

Она сделала вид, что ищет что-то в сумке. Слегка повернула голову. Свет скользнул по щеке, зацепив край шрама. Она знала, как это выглядит в полутьме: не дефект, не уродство – просто тень. Люди не любят смотреть в упор. Люди любят додумывать в свою пользу.

Он остановился рядом, ожидая бармена. Бросил взгляд в её сторону. Оценил – автоматически, по привычке. Уголок рта дернулся.

– Одинока? – спросил он, как будто делал одолжение.

Она подняла глаза. Медленно. Как будто её оторвали от мыслей.

– Это видно? – спросила она тихо.

Голос у неё был ровный, без кокетства. Мужчина усмехнулся.

– Тут все одиноки, – сказал он. – Даже те, кто с жёнами.

Она слегка улыбнулась. Не ему – фразе. Как на скучную реплику из фильма, который уже видел.

– Жена… – повторила она. – Она в курсе?

– Сегодня – нет, – ответил он. – Сегодня у меня отпуск.

Он ждал смеха. И не получил. Она просто кивнула, как будто отметила факт.

– Откуда вы? – спросила она.

Он назвал город. Большой. Далёкий. Там тоже было море – но другое. Он стал рассказывать, не дожидаясь вопроса. Про работу, про море, про “своих пацанов”, про то, как “там” было, а здесь – “так, детский сад”.

Она слушала. Смотрела на его губы, на морщины возле глаз, на то, как он невольно трогает татуировку на предплечье, когда говорит о море. Это был жест принадлежности: “я из тех”. Таких жестов у него было много.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.