Андрей Филатов
Пионовая Фея

(Все события – реальная история, совпадения не случайны, имена настоящие, время сегодняшнее… Все зависит из какой параллельной Вселенной вы читаете…)

«Люби – и сердце узрит чудо, как волю небес».

Часть 1. Некоторые события из нашего мира…

Глава 1. Случайная попутчица

Утро врывалось в спальню полосами золотистого света, играя на стопке книг у кровати. Андрей Пандин открыл глаза ровно за секунду до того, как зазвучал будильник – мелодия «мягкий шум прибоя», его неизменный спутник последних пяти лет. Он потянулся, костяшки пальцев хрустнули приятно, и встал с кровати, подойдя к окну. За стеклом, омытая ночным дождем, сияла изумрудная гладь газона. Розовые шапки пионов, белоснежные яблони, фиолетовые гроздья сирени – весь сад дышал майским утром. Воздух, напоенный влагой и ароматом цветущей черемухи, струился в приоткрытую форточку. Где-то далеко стрекотала сорока, и этот звук лишь подчеркивал тишину.

На тумбочке, рядом с очками в стальной оправе, лежала раскрытая книга – «Квантовая запутанность для практиков». Закладка торчала на 112-й странице. Андрей провел пальцем по корешку, улыбнувшись. Знакомое чувство умиротворения, как после хорошей медитации, наполняло грудь. Оно было с ним с самого пробуждения, необъяснимое, но желанное.

Он спустился вниз, в просторную гостиную с панорамными окнами. Здесь его ждал уличный турник, прочно вмонтированный в потолочную балку. Двадцать минут воркаута – ритуал незыблемый. Мышцы приятно налились жаром под кожей после подтягиваний широким хватом, выходов силой, «флажков». Ритмичное дыхание, сосредоточенность на каждом движении – это был его вид медитации. На стене, рядом с окном, висел в рамке сертификат: «III место. Мотогонки на выносливость. Трасса «Белый Колодец», Воронеж». Пыль аккуратно стерта с уголка рамки. Прошлое напоминало о себе лишь такими вот островками.

Душ. Струи горячей воды, аромат цитрусового геля – бодрящий, чистый. Перед зеркалом он тщательно подравнял бородку-эспаньолку, подчеркивавшую сильный подбородок. Чисто выбритые щеки гладко лоснились. Два легких «пшика» одеколона Hugo Boss – прохладная, чуть пряная волна. Одежда: привычные, мягкие от многочисленных стирок голубые джинсы Levi's, свежая светло-голубая рубашка из тонкого хлопка (рукава закатаны до локтей, открывая предплечья), темно-коричневые кожаные ботинки. На правую руку скользнули массивные часы Orient с глубоким синим циферблатом – подарок отца на защиту диссертации. Взгляд мельком скользнул по отражению – деловой, собранный, готовый к работе день.

Кухня встретила его запахом свежести. Умная колонка тихо заиграла Шопена – «Нежность». Тонкие, печальные и одновременно светлые ноты фортепиано идеально легли на утреннюю тишину. Андрей поставил на плиту стеклянный чайник. В керамический заварник с ситечком насыпал щедрую ложку черного чая «Ричард» с бергамотом – его любимый, с глубоким, бархатистым вкусом и ярким шлейфом. Пока вода нагревалась до идеальных 96 градусов, он быстрыми, точными движениями взбил два яйца со щепоткой соли, добавил мелко нарезанный укроп. Сковорода зашипела под струей оливкового масла. Аромат яиц и зелени смешался с манящим чайным благоуханием. Пара тостов из зернового хлеба подрумянилась в тостере. Завтрак был простым, почти аскетичным, но ритуал его приготовления – точным и умиротворяющим. Он ел не спеша, глядя в сад, слушая Шопена, ощущая тепло чашки в ладонях. Чай был крепким, аромат бергамота бодрил, не нарушая внутреннего спокойствия.

8:05. Пора. Ключи, кожаный портфель с планшетом и документами, легкая летняя куртка на случай ветра. Он вышел через патио к гаражу. Нажал на брелок Tesla Model X. Машина молчала. Ни привычного щелчка замков, ни мягкого гудка. Насторожившись, Андрей подошел ближе, нажал на ручку двери. Ничего. Экран бортового компьютера, видимый через лобовое стекло, светился тревожным сообщением: «Ошибка 451. Доступ заблокирован. Обратитесь в сервис».

– Не может быть, – пробормотал он, попробовав разблокировать через приложение на телефоне. Безрезультатно.

Звонок секретарше Лене был кратким и деловым.

– Лена, машина. Ошибка 451.

– Андрей Геннадьевич, только что говорила с сервисом! – в голосе Лены слышалась легкая паника. – Говорят, какой-то сбой в шифраторе, возможно внешнее воздействие. Диагностика, ремонт – минимум до вечера.

– Альтернатива?

– Автобус, – выдохнула Лена. – 12с. От Площади Победы, мимо гостиницы «Владимир». Выходите там. До офиса пешком семь минут, не больше. Расписание есть, сейчас подходит как раз…

– Понял. Спасибо, Лена. – Он отключился, не дав волне раздражения подняться. Неприятно, но не катастрофа. Запас времени был.

8:20. Остановка «Площадь Победы» встретила его городской суетой. Скамейка под рекламным щитом нового ТЦ, под ногами – вечные окурки и смятая банка энергетика. Школьники с громоздкими рюкзаками что-то оживленно обсуждали, пожилая женщина с тележкой, полной продуктов, терпеливо ждала. Запах выхлопных газов смешивался со сладковатым ароматом цветущих каштанов где-то рядом. И вот он – белый, новенький, почти сияющий в утреннем солнце ЛИАЗ с номером 12с на лобовом стекле. Андрей удивился – для вторника утра автобус был подозрительно пуст. Лишь человек десять пассажиров рассредоточились по салону.

Он вошел, заплатил за проезд водителю в аккуратной форменной рубашке (никакой красной кепки) и прошел вглубь. Салон пахнул свежим пластиком и едва уловимым ароматом чистящего средства. Мягкие сиденья голубого цвета выглядели нетронутыми. Кондиционер работал, создавая приятную прохладу, но форточки были тоже приоткрыты, и сквозь них врывались весенние ароматы – сирень, свежескошенная трава где-то вдалеке, влажная земля после дождя. Андрей сел у окна справа, поставил портфель на колени. Автобус плавно тронулся. Вид мелькающих за окном улиц, солнечных бликов на асфальте, спешащих людей успокаивал. Он расслабился, слушая тихий гул двигателя и шелест ветра в форточке. Душа невольно радовалась этому ясному, прекрасному дню, несмотря на накладку с машиной.

8:32. Остановка «Садовая площадь». Двери шикнули, открывшись. В салон вошла девушка. Или Андрею так показалось, что вошла. Просто возникла в салоне. Значит, вошла, а как еще?

Первое, что бросилось Андрею в глаза – необычный покрой ее одежды. Серебристо-серое платье, скорее даже комбинезон, облегало невысокую, хрупкую фигуру (рост не больше 160 см). Материал казался одновременно плотным и струящимся, с легким переливом при движении. Асимметричный подол с одной стороны открывал стройную лодыжку в странного вида туфельке без каблука, с другой – ниспадал мягкими складками. Высокий, почти воротник-стойка обрамлял шею. Это было похоже на стилизованный сценический костюм или очень нестандартную униформу какой-то неизвестной компании. Ничего вызывающе футуристичного, но… слишком непривычное. Не от мира сего.

И лишь потом он разглядел ее лицо. И задержал взгляд. Не от красоты в классическом понимании, а от необыкновенной выразительности. Большие, очень большие глаза. Серо-голубые, как море в пасмурный день, но с удивительной глубиной и живым, почти тревожным блеском. От них было трудно оторваться. Светлые волосы с явным рыжеватым отливом были убраны в невероятно аккуратную и стильную прическу – сложный, но элегантный пучок, из которого ни одна прядь не выбивалась. Лицо бледное, с минимумом макияжа, с четкими чертами. Она озиралась, стоя в проходе, ее взгляд скользил по сиденьям, пассажирам, стенам автобуса с искренним, неподдельным недоумением и тревогой. Пальцы нервно теребили край необычного платья. Свободных мест было много, но она не садилась, будто не решаясь или не понимая, как это сделать.

Андрей наблюдал за ней с тихим любопытством. Актриса? Туристка из очень экзотического места? Странно одетая чудачка? Мысли текли спокойно, без тревоги, окрашенные общим настроением утра. Он уже собрался отвести взгляд, как вдруг…

Внутри его головы, не через уши, а словно изнутри черепа, прозвучал голос. Чистый, женский, с едва уловимым легким акцентом, как эхо в пустом зале. И полный бездонной растерянности и страха:

***«Почему?.. Почему они не видят меня? Что это за место?.. Куда я попала?»***

Андрей замер. Сердце на мгновение пропустило удар, потом забилось чуть чаще. Он медленно, очень медленно повернул голову.

Девушка смотрела прямо на него. Ее огромные серо-голубые глаза были широко распахнуты, полные немого вопроса и надежды. Ее губы были сомкнуты. Они не шевелились.

Он не услышал этот голос. Он его *ощутил*. Внутри. Как собственную мысль, но чужую.

Сомнение, почти испуг, смятение – все это прокатилось волной. Но любопытство и странное ощущение необходимости помочь перевесили. Он сосредоточился, мысленно, как на молитве, сформулировав вопрос, обращаясь к этому образу у него в голове:

***«Ты… ты говоришь со мной? Сейчас? Мысленно?»***

Эффект был мгновенным. Глаза девушки стали еще шире, в них вспыхнул невероятный, ликующий луч надежды. Он буквально увидел, как напряжение спадает с ее хрупких плеч. И новый «голос» прозвучал внутри, теперь уже с оттенком мольбы:

***«Ты меня СЛЫШИШЬ?! О, наконец-то! Пожалуйста,… помоги мне! Я не понимаю, где я, я не знаю, что делать! Они… они меня не видят!»***

Андрей инстинктивно окинул взглядом салон. Мужчина средних лет напротив уткнулся в телефон. Пожилая женщина у окна смотрела вдаль. Пара подростков что-то шепталась, хихикая. Никто. Никто не смотрел в сторону девушки. Она стояла в проходе, как призрак, невидимый для всего мира. Он видел, как она слегка качнулась при повороте автобуса, ее плечо едва не коснулось руки мужчины с телефоном. Тот даже не повел бровью, не отдернул руку. Как будто ее не существовало физически.

Холодок пробежал по спине Андрея, но паники не было. Было острое, почти аналитическое любопытство и нарастающее чувство ответственности. Он встретил ее взгляд и едва заметно кивнул в сторону свободного сиденья рядом с собой у окна.

Девушка поняла мгновенно. Она сделала несколько осторожных шагов и опустилась на сиденье. Теперь он чувствовал легкое тепло, исходящее от нее, слышал еле уловимое шуршание странной ткани. Она повернулась к нему. Губы ее дрожали, когда она заговорила вполголоса, почти шепотом, но теперь уже реальными звуками, а не мыслями. При этом кроме Андрея, его также никто не слышал. Голос был таким же, как и в голове – чистым, с легким, неуловимым акцентом и дрожью:

– Меня… меня зовут Варсиэла. Я… я не знаю, как здесь оказалась. Совсем не знаю. – Ее пальцы снова забегали по коленям. – Одно мгновение я была… там. А теперь здесь. И никто… – Она снова оглянулась, и в ее глазах стояли слезы. – Никто меня не видит. Кроме тебя.

– Андрей, – представился он спокойно, стараясь звучать максимально обнадеживающе. – Андрей Пандин. Не бойтесь, Варсиэла. Я помогу вам разобраться. – Он уловил вопрос в ее взгляде. – Сейчас выйдем. Здесь не место для разговора.

8:44. Остановка «Кукольный театр». Автобус плавно остановился. Андрей встал, жестом приглашая Варси следовать за ним. Она встала, все еще озираясь с опаской. Они вышли на тротуар.

Яркое майское солнце обрушилось на них лавиной света и тепла. Воздух звенел от птичьих голосов. Тюльпаны на клумбах горели алыми и желтыми огнями. Люди спешили по своим делам – на работу, в магазины, с детьми в садик. Город жил своей обычной, размеренной, шумной и ароматной жизнью. Никакой мистики. Никаких аномалий. Только они двое стояли на тротуаре, и один из них был невидим для всех.

Варси замерла, вдохнув полной грудью. Ее глаза жадно ловили все вокруг: проезжающий трамвай, высокие деревья с молодой листвой, витрину магазина с яркими плакатами. Она потянулась и осторожно коснулась пальцами листа сирени, свисавшего через забор. Лицо ее выразило чистое, детское изумление.

– Так много… зелени, – прошептала она. – И звуков.… И запахов…Удивительно прекрасно и потрясающе…

Андрей наблюдал за ней, его аналитический ум уже работал, отбрасывая невероятные версии, но пока не находя рациональных объяснений. Единственное, что было ясно – помочь ей было необходимо. Он достал телефон.

– Леон, – сказал он, когда на том конце взяли трубку. Голос его был спокойным, деловым, но с ноткой непререкаемости. – Срочные изменения. Отменяю все встречи на сегодня. Полностью. Все текущие вопросы – на тебе. Принимай решения, как считаешь нужным. Докладывай только по критичным. Да.… Нет, все в порядке. Личные обстоятельства. Спасибо.

Он отключился и повернулся к Варсиэле. Она смотрела на него с немым вопросом, все еще держа в пальцах листок сирени.

– Варсиэла, – сказал он мягко, но твердо. – Нам нужно поговорить. Спокойно и обстоятельно. Поедем ко мне? Домой. Там тихо, никто не помешает. Разберемся, что к чему. Договоримся, что делать дальше.

Он видел, как в ее глазах боролись страх и надежда. Она посмотрела на шумную улицу, на людей, которые проходили сквозь нее, словно сквозь воздух, не замечая. Потом ее взгляд вернулся к Андрею. Глубокий, доверчивый. Она медленно кивнула.

– Да. Пожалуйста. Я… я поеду с вами.

Андрей открыл приложение такси на телефоне. Варси с нескрываемым интересом наблюдала за его действиями, за тем, как на экране появилась карта и движущаяся иконка машины. Через пять минут к тротуару бесшумно подкатила белая Skoda Octavia.

– Вам куда? – спросил водитель, молодой парень в кепке, когда Андрей открыл дверь на заднем сиденье, пропуская Варси вперед.

– На Мусоргского, – коротко сказал Андрей, садясь рядом с ней. – Дом 6а.

Водитель кивнул, включил счетчик, тронулся. Автобус 12с остался позади, унося с собой запахи цветущего города и начало невероятной тайны. Андрей откинулся на сиденье, глядя в окно на мелькающие улицы. Варсиэла сидела рядом, тихо, почти не дыша, ее большие глаза жадно впитывали новый, незнакомый мир за стеклом. В салоне такси пахло ароматизатором «свежесть» и… бергамотом. Остатками его утреннего чая? Или это было воображение? Андрей невольно улыбнулся про себя. Странный день только начинался. И почему он, прагматик до мозга костей, даже не подумал вызвать такси сразу до офиса, а послушно поехал на автобусе? Как будто неведомая сила вела его к этой встрече на остановке «Садовая площадь». Вопрос повис в спокойном, умиротворенном пространстве салона такси, заполненном только шумом мотора и тихой мелодией радио…

Глава 2. Изумрудный эликсир и сладкое безумие

Белая Skoda бесшумно остановилась у кованых ворот коттеджа. Андрей расплатился с водителем, кивнув в ответ на его нейтральное: «Хорошего дня». Варси вышла осторожно, ее серо-голубые глаза снова с жадным любопытством впитывали окружающее: аккуратный газон, цветущие кусты сирени у крыльца, стройные ряды молодых туй вдоль забора. Воздух здесь был чище, напоен ароматом свежескошенной травы и сосновой хвои.

– Добро пожаловать, – сказал Андрей, открывая ключом дверь в холл. Он сделал широкий, гостеприимный жест. – Проходи, Варсиэла. Дом твой. Чувствуй себя в полной безопасности. И, пожалуйста, – он обернулся к ней, уловив ее все еще настороженный взгляд, – давай на «ты». Весь этот официоз… он здесь неуместен. Я – Андрей. Ты – Варсиэла. Договорились?

На ее бледном лице мелькнула тень удивления, затем – слабая, но искренняя улыбка. Она кивнула, переступив порог.

– Договорились… Андрей. Но можно и короче – Варси, – улыбнулась она такой невероятно солнечной улыбкой, что Андрей невольно замер от восхищения…. И сознание унеслось в далекое детство, видение в памяти возникло внезапно и очень отчетливо…

Сон: Серебристая Лужа. (Возраст Андрея: 7 лет, Варси 5 лет.)

Сон Андрея начался не как обычно. Обычно он летал на ракете над океаном из мармелада или играл в футбол с динозаврами. Сегодня же он стоял на знакомом, но странно пустом месте. Это был городской сквер возле его дома – скамейки, песочница, кривые дорожки, – но все было притихшее, замершее в предрассветном сумраке. И небо… небо было неправильным.

Над головами, сквозь привычные очертания спящих домов и голых весенних деревьев, проступали призрачные громады. Они мерцали холодным, далеким светом – острые, как лезвия, кристаллические башни, уходящие ввысь, переплетенные мостами из чистого света. Они были нездешние, чужие, как декорации из фантастического мультика, наложенные на реальность. Андрей потрогал холодную железную спинку скамейки – она была твердой, настоящей. А башни дрожали и переливались, как мираж.

И шел дождь. Но не простой. Теплый, ласковый дождь из светящихся капель. Они падали с неба-миража, мягко шипя, когда касались асфальта, и оставляли на нем серебристые, быстро гаснущие следы. Капли светились изнутри – бледно-голубым, сиреневым, жемчужным. Андрей поднял лицо, и теплые светящиеся точки забарабанили по его щекам, не оставляя влаги, только легкое, щекотливое ощущение энергии.

Именно тогда он ее заметил.

У края самой большой лужи, собравшейся под старой липой, стояла девочка. Она была маленькой, хрупкой, словно сделанной из тумана и лунного света. На ней было простое серое платьице без украшений, похожее на униформу или лабораторный халатик, укороченный для ребенка. Ее волосы, очень светлые, с едва уловимым рыжеватым отливом, казались невесомыми и слегка мерцали. Она смотрела на свои ладошки с выражением глубокой растерянности и детской грусти.

Андрей видел, как светящаяся капля упала прямо в ее раскрытую ладошку. И… прошла сквозь нее, как сквозь дым, упав в лужу внизу с тихим плюхом и вспыхнув синим ореолом. Девочка сжала кулачок, потом снова раскрыла ладонь, подставив ее под струйку света. Следующая капля сделала то же самое – растворилась в ее полупрозрачной плоти, не задержавшись. Она опустила руки, ее тонкие плечики сгорбились. Казалось, вот-вот она заплачет от этой невозможности поймать хоть одну теплую светящуюся капельку.

Андрей не помнил, чтобы в его снах появлялись другие дети. Особенно такие… необычные. Любопытство пересилило осторожность. Он сделал шаг вперед, его пижама с красными ракетами шуршала в непривычной тишине сквера.

– Эй! – крикнул он, и его голос гулко отозвался в странном пространстве. Девочка вздрогнула, резко обернулась. Ее глаза, огромные и испуганные, были поразительного цвета – серо-голубые, как море перед грозой, и они светились изнутри тем же призрачным светом, что и ее волосы. Она отшатнулась, будто готовая раствориться в воздухе.

– Ты… мокрая? – спросил Андрей, подходя чуть ближе, но не слишком, чтобы не спугнуть. Он посмотрел на ее платье – оно было сухим, несмотря на дождь. Или… – Или… прозрачная?

Девочка смотрела на него, широко раскрыв глаза. Страх в них смешивался с таким же жгучим любопытством. Она медленно покачала головой.

– Я… не знаю, – прошептала она. Ее голосок звучал тонко, как колокольчик, но дрожал. Она огляделась по сторонам, ее взгляд скользнул по призрачным башням, по светящемуся дождю, по знакомому Андрею, но такому чужому для нее скверу. – Где это? Все… все странное. Не похоже на Дом Знаний.

Андрей понял. Это был его сон. Значит, он тут главный? Немного успокоившись, он сделал еще один осторожный шаг.

– Это мой сон, – заявил он с семилетней уверенностью. – Я тут бываю. Иногда тут бывает дождь из звезд. – Он указал пальцем на падающие светящиеся капли. – А ты кто? Почему ты тут? И почему… капли сквозь тебя проходят?

Девочка смотрела на него, словно пытаясь понять, можно ли ему доверять. Она сжала края своего серого платьица.

– Я… Варси, – сказала она наконец, тихо, но четко. – А ты?

– Я – Андрюша! – представился он, выпрямившись. Имя «Варси» звучало необычно, как имя принцессы из космоса. Ее страх, кажется, немного уменьшился. Он посмотрел на большую серебристую лужу у ее ног. Капли дождя создавали на ее поверхности бесчисленные расходящиеся круги, вспыхивающие разными цветами. Идея пришла внезапно. – Хочешь, покажу, где лужи по-настоящему прыгают?

Варси нахмурила бровки, не понимая. Андрей не стал объяснять. Он подбежал к самой большой луже, разбежался и со всего маху шлепнул по ее поверхности ногой, обутой в теплый домашний носок!

Плюх! Ш-ш-ш-ш!

Серебристая вода взметнулась вверх фонтаном сверкающих брызг! Каждая брызга была как крошечная звезда, оставляющая короткий светящийся след в воздухе. Они падали обратно в лужу и на асфальт, мерцая, как новогодний дождик.

– Видишь?! – засмеялся Андрей, снова топая по воде, создавая новый взрыв света. – Они прыгают! Искрятся!

Варси замерла, завороженная. Грусть и страх в ее глазах сменились чистым, неподдельным изумлением. Она смотрела на прыгающие, искрящиеся брызги, на смеющегося мальчика в пижаме с ракетами, который превращал невозможную лужу в фейерверк. Робкая, неуверенная улыбка тронула ее губы. Она сделала крошечный шажок к луже. Потом еще один. Остановилась у самого края, глядя на свое отражение в мерцающей серебристой воде – размытое, светящееся.

Осторожно, словно боясь спугнуть волшебство, она подняла свою маленькую, полупрозрачную ножку и легонько… ткнула носком в лужу рядом с тем местом, где только что топал Андрей.

Плюх!

Не такой громкий, как у него, но брызги – крошечные, нежные, светящиеся бледно-розовым светом – взметнулись вверх. Они прошли сквозь ее ножку, не задев, но осыпались вокруг, как светящийся дождик. Варси ахнула, отшатнулась, но улыбка на ее лице стала шире, ярче, настоящей. Она снова ткнула ножкой в лужу.

Плюх!

Еще брызги, еще светящиеся круги.

– Прыгает! – прошептала она, и в ее голосе зазвенел первый смех – легкий, серебристый, как звон хрустальных колокольчиков. – Андрюшка, смотри! Моя лужа тоже прыгает! Искрит!

Она посмотрела на него, и в ее огромных серо-голубых глазах теперь не было страха. Там горел восторг открытия, чистая, детская радость от этой странной игры и от присутствия этого незнакомого, но такого веселого мальчика, который показал ей, как заставить серебристую воду танцевать.

Андрей засмеялся в ответ, его сердце радостно забилось. В его сне появился кто-то Другой. Странный, полупрозрачный, из мира кристаллических башен. Но она смеялась над брызгами, как самая обычная девочка. И звали ее Варси. Он подбежал к ней и снова топанул по луже, создавая целый салют из светящихся капель.

– Давай вместе! Сильнее! – крикнул он.

И они стояли посреди серебристой лужи под теплым светящимся дождем и призрачными башнями, двое детей из разных миров, топая ногами и заливаясь смехом, пока искрящиеся брызги взлетали вокруг них, как стайки светлячков, отмечая самую первую, робкую и чудесную секунду их невероятного знакомства. Мир был странным, сон был странным, но смех был настоящим. И в этом мгновении, под шипящим светящимся дождем, родилось что-то новое, хрупкое и бесконечно важное.

* * *

«Варси… Варси…как это неожиданно…» – Андрей на минуту задумался было, отвлекшись, но его окликнула Варси, прервав его размышления:

– Так мы идем?

– О да, извини, я немного задумался, – поспешил с ответом Андрей, учтиво распахивая перед ней двери…

Холл был просторным и светлым. Паркетный пол блестел, отражая солнечные лучи из большого окна на лестнице. Варси замерла, оглядываясь. Ее взгляд скользнул по современным светильникам, абстрактной картине на стене, строгому дизайну мебели. Никаких восторгов, лишь тихое, сосредоточенное изучение. Она сняла свои странные, невесомые на вид туфли и осторожно поставила их у двери. Босые ступни едва касались прохладного паркета.

– Ну, мы в принципе тоже так делаем при входе в дом, но с учетом твоей нематериальности в нашем мире, думаю, что оставлять так свою «неземную» обувь без присмотра будет опрометчиво, – пошутил Андрей, явно смутившись тем, что у него не оказалось приличных домашних тапочек для гостьи. Варси поняла, и не стала возражать, снова легко нацепив свои призрачные туфельки совершенно нереального дизайна.

– Какой чай? – предложил Андрей, направляясь в сторону кухни-гостиной. – У меня есть черный, крепкий, с бергамотом. Или зеленый, легкий, травянистый. Выбирай.

Она последовала за ним, ее необычное платье-комбинезон-униформа мягко и едва уловимо воздушно шуршало. На кухне она снова остановилась, ее внимание привлекла умная колонка, кофемашина (хотя он кофе не пил, гости любили), хромированный стеклянный термоспот, и различные кухонные «прибомбасики» – разная мелочевка для удобства и комфорта кухонных занятий.

– Я… я не знаю, – честно призналась она. Голос звучал тише, чем в такси, но дрожь почти исчезла. – Все это для меня… неизвестно. Ново. Я бы попробовала оба. Если можно?

– Легко, – улыбнулся Андрей. Он уже чувствовал себя увереннее, хозяином положения. Ритуал приготовления чая был ему хорошо знаком и действовал успокаивающе. – Присаживайся, пожалуйста. Скоро будет.

Варси остановилась на пороге кухни, будто наткнулась на портал в неизведанную вселенную. Ее серо-голубые глаза, обычно столь сосредоточенные и аналитические, теперь широко распахнулись от чистого, детского изумления. Воздух здесь пахнул свежестью, едва уловимыми нотками дерева и чем-то еще… уютным и земным. Но не это приковало ее внимание.

Перед ней был не просто функциональный модуль для приготовления пищи. Это был «храм гаджетов». Полки, столешницы, специальные держатели – все было усеяно странными, замысловатыми предметами из металла, дерева, силикона и стекла. Они переливались под солнцем, как сокровища гномов.

– Андрей… – ее голос прозвучал тихо, почти благоговейно. Она сделала шаг вперед, полупрозрачная рука невольно потянулась к ближайшему предмету – изящному металлическому устройству с множеством отверстий и вращающейся ручкой. – Что это… все? – Она обвела взглядом комнату. – Это же… арсенал какого-то алхимика!

Андрей, только что поставивший на стол фарфоровый чайник, обернулся. Увидев выражение ее лица – смесь восторга и полнейшей растерянности – он невольно улыбнулся. Эта улыбка мгновенно смягчила его обычно собранные, деловые черты, высветив теплоту и легкую самоиронию.

– Арсенал? – Он рассмеялся, звук был низким и приятным. – Скорее, коллекция фаната. Фаната делать что-то руками, а не просто нажимать кнопки. Это мое личное пространство для… кулинарной медитации.

Он подошел ближе, остановившись рядом с ней. Варси почувствовала легкое тепло, исходящее от него, и ее собственные контуры на мгновение стали чуть четче.

– Вот это, – он указал на предмет, привлекший ее внимание первым, – пресс для чеснока. Вместо того чтобы мучительно крошить ножом, ты просто кладешь зубчик сюда, – он открыл устройство, показав внутреннюю камеру, – нажимаешь вот этой ручкой… – Он сделал выразительный жест, – и вуаля! Чеснок выходит аккуратными кусочками, готовый для соуса или маринада. И пальцы не пахнут.

– Гениально… – прошептала Варси, наклонившись, чтобы рассмотреть поближе. Ее полупрозрачный палец попытался коснуться металла, но прошел сквозь него, вызвав легкое мерцание. Она вздрогнула, смущенно отдернув руку. – Прости. Я еще не полностью… адаптировалась.

– Ничего страшного, – Андрей махнул рукой, словно это было самой незначительной вещью на свете. – Смотри дальше. Вот, например, «яйцерезка». – Он взял с полки пластиковое устройство, напоминающее капсулу с тонкими струнами внутри. – Кладёшь вареное яйцо, накрываешь крышкой, нажимаешь – и оно разрезается на идеально ровные ломтики. Для салата или украшения.

– Идеально ровные… – повторила Варси, завороженно глядя на прибор. – У нас для этого есть лазерные резаки в пищеблоках. Но они… бездушные. А это… осязаемое. Механическое чудо.

Она перевела взгляд на другой предмет – деревянную доску с множеством тонких вертикальных лезвий.

– А это… орудие пытки? – спросила она с искоркой легкого юмора в глазах.

Андрей рассмеялся еще громче.

– Овощерезка! Для нарезки овощей тончайшими, почти прозрачными ломтиками. Огурцы, кабачки, картофель… – Он провел пальцем по деревянной поверхности, избегая лезвий. – Осторожно, очень острая. Но результат – как бумага. Красиво и быстро.

– Бумага из огурца… – Варси покачала головой, но в ее глазах светился неподдельный интерес. – У нас все овощи выращиваются уже нарезанными в нужной форме. Или синтезируются. Но это… это же искусство! Физический процесс преобразования!

Она двинулась дальше, ее взгляд скользил по предметам:

* Силиконовые кисточки разных размеров ("Для смазывания противня или мяса соусом, без царапин!").

* Замысловатые формочки для печенья – звезды, сердечки, звери ("Чтобы еда была не только вкусной, но и радовала глаз").

* Небольшая ручная мельничка для перца и соли с керамическими жерновами ("Свежемолотая – это совсем другой вкус и аромат!").

* Специальные щипцы для спагетти ("Чтобы не обжечься и не уронить!").

* И даже… устройство для идеального сэндвича, с прессом и разграничителями начинки.

– Андрей, – Варси остановилась посреди кухни, повернувшись к нему. Ее лицо выражало такое искреннее восхищение и любопытство, что ему стало по-настоящему тепло внутри. – Это же фантастика! Каждый предмет – решение маленькой задачи, оптимизация ручного труда. У нас… – она сделала паузу, и в ее голосе прозвучала легкая грусть, – у нас практически нет «ручного» приготовления. Ну, разве что сложить ингредиенты в камеру кухонного аппарата и выбрать программу. Или просто заказать готовую еду доставкой – синтезированную, сбалансированную по нутриентам, но… лишенную души. Процесс… исчез. Остался результат.

Она подошла к окну, посмотрела на цветущий сад, где розовели бутоны пионов, и обернулась, ее глаза горели новым огнем.

– Расскажи мне? Пожалуйста? Про каждый из них? Как они работают, для чего именно? – Она жестом обвела сокровищницу гаджетов. – Я хочу понять эту… магию рукотворности.

Андрей смотрел на нее, на эту хрупкую, полупризрачную девушку с волосами цвета лунной пыли с рыжим налетом, которая с таким пылом интересовалась его чесночным прессом. В ее словах звучала не только любознательность, но и какая-то глубинная тоска по чему-то утраченному, по простому человеческому действию. Это трогало его до глубины души.

– Обязательно расскажу, Варси, – его голос стал мягче, теплее. Он подошел к столу, где уже стоял заварочный чайник и две изящные фарфоровые чашки. – Но, давай для начала выполним чайную программу. – Он кивнул на чашки. – А кухонные тайны… они никуда не денутся. После чая – подробнейшая экскурсия. С демонстрацией.

Он увидел, как ее губы сложились в легкую, почти незаметную гримасу разочарования, быстро сменившуюся пониманием. Она кивнула.

– Хорошо. Чай – важный ритуал. У нас тоже есть что-то подобное, но… с другими субстанциями. – Она сделала шаг к столу, ее внимание все еще блуждало по полкам с гаджетами. Потом она посмотрела прямо на него, и в ее глазах вспыхнула новая искра – смелая, почти дерзкая. – Андрей? А после чая и рассказа… ты не научишь меня что-нибудь… приготовить? Что-то простое? Из вашего мира? С помощью вот этих… чудесных штучек? – Она робко указала на мандолину. – Я хочу попробовать сам процесс. Хотя бы раз. Почувствовать… как это – создавать еду, а не заказывать ее.

Просьба прозвучала так неожиданно и искренне, что Андрей на секунду замер. Мысль о том, что эта загадочная девушка из параллельного мира, ведущий разработчик нейроинтерфейсов, хочет научиться резать овощи на его кухне с помощью ручной овощерезки… была одновременно абсурдной и невероятно трогательной. В ней проснулся азарт первооткрывателя, но не технологий, а простых человеческих радостей.

Уголки его губ дрогнули в едва сдерживаемой улыбке. В глазах вспыхнул озорной огонек.

– Договорились, – сказал он твердо, наливая в чайник горячую воду из умного крана с точным терморегулятором (еще один гаджет, который Варси тут же мысленно отметила для дальнейшего изучения). – После "Чайной церемонии" – ликбез по кухонным артефактам. А потом… – он встретил ее взгляд, полный ожидания, – практическое занятие. Готовься пачкать руки. Или… пытаться их пачкать. – Он кивнул на ее полупрозрачные ладони.

Варси рассмеялась, легкий, серебристый звук, напоминающий звон колокольчиков. Ее глаза сияли, как две маленькие звезды, отражающие свет майского утра и обещание нового, удивительного опыта. В этот момент, среди блестящих металлических приспособлений и аромата заваривающегося чая, пропасть между их мирами казалась чуть меньше. Их связывало теперь не только загадочное прошлое и угроза «Квантум-Х», но и простое человеческое любопытство к чесночному прессу и желание вместе приготовить что-то вкусное.

Пока он наливал воду в чайник и расставлял на столе чайные чашки – простые, но изящные, темно-синюю для себя и нежно-розовуюую для нее – его взгляд упал на холодильник. Вспомнилось. Он открыл дверцу, заглянул на верхнюю полку. Да! Там, в прозрачном контейнере, оставалась почти половина творожного апельсинового чизкейка, который он купил пару дней назад в хорошей кондитерской и забыл. Удача!

– А еще, – объявил он, ставя контейнер на стол и снимая крышку, – у нас будет «сладкое безумие». По крайней мере, так его называют некоторые.

Варси подошла ближе, заглядывая в контейнер. Ее глаза округлились при виде нежного десерта с золотистыми краями и кусочками цукатов.

– Это… еда? – спросила она с наивным изумлением.

– Одна из лучших ее форм, – заверил Андрей, доставая нож и десертные тарелки. – Чизкейк. Творожный, с апельсином. Попробуешь?

– Да! – ответила она с такой искренней готовностью, что он рассмеялся.

Чайник закипел. Андрей быстро заварил черный чай «Ричард» с бергамотом в своем синем заварнике и зеленый «Гринфилд» – в прозрачном стеклянном, чтобы было видно, как листочки раскрываются. Пока чай настаивался, он аккуратно разрезал чизкейк, положил по кусочку на тарелки. Ароматы бергамота, зеленого чая и сладкого творога смешались в уютном пространстве кухни.

Они сели за стол у большого окна, выходящего в сад. Солнечный свет заливал комнату. Андрей налил чай.

– Вот черный, – указал он на свою чашку. – Крепкий, с характером. А это зеленый, – он подвинул к Варси чашку с изумрудной жидкостью, в которой плавали размоченные листочки. – Легкий, бодрящий.

Варси осторожно взяла свою зеленую чашку обеими руками. Андрей заметил, как ее пальцы слегка сжали керамику – и не прошли сквозь нее! Она явно сосредоточилась. Поднесла чашку к лицу, вдохнула аромат. Глаза ее закрылись на мгновение.

– Ох… – вырвалось у нее. Она сделала маленький глоток. И замерла. Потом еще один. На ее лице расцвела чистая, безудержная радость. – Это… это невероятно! Свежесть… как роса на траве утром… и сила… как первый луч солнца! – Она посмотрела на Андрея сияющими глазами. – Это «изумрудный эликсир бодрости»! Такой вкусный! Зеленый… он чудесный!… Ты знаешь, у нас тоже есть такой напиток, и как ни странно название тоже похоже, но у вас вкус намного вкуснее. Я почти влюбилась в него, – она мило улыбнулась, делая еще глоток.

Андрей улыбнулся ее восторгу.

– Рад, что тебе нравится. Попробуй черный, для контраста.

Он налил ей немного черного чая в маленькую пиалу. Она сделала глоток, сморщила носик.

– Сильный! Горьковатый,… но послевкусие приятное. Цветы и… дерево? – Она покачала головой. – Но зеленый… он мой. «Изумрудный эликсир»…

Едва услышав это выражение, Андрей резко вздрогнул от неожиданности – память унесла его в раннее детство….

Сон: Замок Из Льда и Пламени (Возраст: Андрей 12, Варси 10)

Холодное пламя лизало своды замка, превращая ледяные глыбы стен в текучие реки света. Величественный, непостижимый, Замок Льда и Пламени стоял на границе их снов, как воплощенное противоречие – вечная мерзлота и вечный пожар, сплетенные в танце. Андрей, двенадцатилетний, но уже чувствующий себя бесстрашным рыцарем в этом мире грез, толкнул тяжелую дверь, скованную инеем и оплетенную языками огня. Дверь поддалась с тихим скрипом, словно вздохом.

– Готов к исследованию, лейтенант Варси? – он оглянулся на спутницу.

Десятилетняя Варси, в своем серебристом, почти невесомом платьице, напоминавшем лунный свет, сделала шаг вперед. Ее глаза, широкие и любопытные, отражали переливы стен. Она казалась частью этого места – такой же хрупкой и непостоянной.

– Готова, лейтенант Андрей! – отозвалась она, и в ее голосе зазвенел задорный смех. – Цель – найти Сокровищницу Вечного Лета! Или… хотя бы выход из этого лабиринта!

Замок внутри был еще причудливее. Коридоры то сужались в ледяные тоннели, где дыхание превращалось в облачко пара, а стены сияли холодным синим светом, то расширялись в залы, где стены пылали алым и золотым, отбрасывая жаркие тени, но не обжигая. Они бежали по мерцающим мозаичным полам, их шаги то звенели по льду, то глухо отдавались на теплом камне.

– Прятки! – внезапно предложила Варси, ее глаза сверкнули озорством. – Я – ведущая! Закрывай глаза и считай до ста! Быстро!

Андрей послушно прислонился к стене, которая в этот момент была теплой, почти живой плитой песчаника. Он начал считать, прислушиваясь к ее легким, почти бесшумным шагам. Когда он открыл глаза, коридор был пуст.

– Раз, два, три… Варси, я иду! – крикнул он, и его голос странно отразился от ледяного потолка, превратившись в многоголосое эхо.

Он искал, проверяя ниши за мерцающими ледяными колоннами, заглядывая за гигантские камины, где плясали ненастоящие огни. Варси была мастером исчезновения. В одном из переходов, где стена вдруг стала прозрачной, как черный лед, он увидел ее смутный силуэт по ту сторону. Она махнула ему рукой и исчезла, просто шагнув сквозь кристаллическую преграду, словно она была дымом.

– Нечестно! – засмеялся Андрей, не в обиде, а с восхищением. – У тебя читы!

Он пошел другим путем, внимательно вглядываясь в стены. В зале с пылающими гобеленами он заметил едва различимую трещину в каменной кладке. Любопытство взяло верх. Он нажал пальцем – камень подался, и с тихим скрежетом часть стены повернулась, открывая узкий потайной ход, ведущий вниз.

– Ага! – торжествующе прошептал Андрей, протискиваясь внутрь.

Темный коридор вывел его в небольшую круглую комнату. Она была… уютной. Стены здесь не горели и не мерзли; они были теплого, медового оттенка дерева. Посреди комнаты стоял небольшой столик из темного, отполированного до зеркального блеска корня. На нем – две фарфоровые чашки невероятной тонкости, из которых поднимался нежный, дымчатый пар. Аромат витал в воздухе – смесь диких трав, древесной смолы и чего-то неуловимо сладкого.

Андрей осторожно подошел. В одной чашке напиток был теплого, солнечного золота, в другой – глубокого, таинственного изумруда. Он только собирался осмотреться, как услышал легкий шорох. Из стены прямо напротив, как из воды, вышла Варси. Она отряхнула невидимые кристаллики льда с платья.

– Ой! – воскликнула она, увидев комнату и стол. – Ты нашел тайное убежище! И… чай? Или что это?

– Кажется, нас ждали, – улыбнулся Андрей, указывая на две чашки. – Для двоих исследователей. Не боишься попробовать?

– В своем сне? – Варси засмеялась, ее смех зазвенел, как колокольчики в этой тихой комнате. – Ни капли! Это же приключение!

Они сели друг напротив друга на появившиеся из ниоткуда пуфы, обитые мягкой, теплой тканью цвета спелой сливы. Андрей осторожно взял свою золотую чашку, почувствовав приятное тепло через тонкий фарфор. Сделал маленький глоток. Теплая волна разлилась по рту – сложный, знакомый и незнакомый одновременно вкус.

– Ого! – его глаза расширились от удивления. – На вкус… как бабушкин травяной сбор! Там и мята, и душица, и что-то цветочное… и мед! Настоящий, липовый! Как будто летом в деревне! А твой?

Варси с благоговением взяла свою изумрудную чашку. Она казалась еще более хрупкой в ее полупрозрачных руках. Она поднесла ее к лицу, вдохнула аромат – свежий, как первый вдох после грозы, с оттенком влажного мха и далеких, незнакомых цветов. Сделала осторожный глоток. И зажмурилась. На ее лице расцвела блаженная улыбка.

– Мммм! – она протянула звук, полный чистого восторга. – Это… это как вдохнуть утренний ветер высоко в горах, когда он только что промчался над лесом после дождя! Свежесть, и сила, и… чистота! «Изумрудный эликсир!» – Она открыла глаза, сияющие, как два озера, отражающие лес. – Запомню этот вкус! Навсегда!

Андрей замер, чашка забыта в его руке. Он смотрел на нее. Произошло что-то удивительное. С каждым глотком изумрудного напитка Варси становилась… плотнее. Реальнее. Ее полупрозрачные очертания обретали ясность. Светлые волосы перестали мерцать призрачным светом, обретя мягкий, шелковистый блеск. Перламутровая кожа заиграла теплыми, живыми переливами, как внутренность раковины на солнце. Она сияла изнутри, как маленькое, только что зажженное солнышко. Она была не просто "девочкой из сна". Она была здесь. Настоящей.

– Ты… – голос Андрея вдруг охрип. Он откашлялся. – Ты сейчас… совсем настоящая. Совсем. И… – он запнулся, краска бросилась ему в щеки, но он закончил, глядя прямо в ее сияющие глаза, – …и красивая. Очень.

Варси замерла. Изумрудный напиток застыл в чашке у ее губ. Перламутровый румянец, теплый и живой, залил ее щеки, шею, уши. Она медленно поставила чашку на стол. Ее пальцы, теперь почти полностью осязаемые, дрожали.

– Андрей… – она прошептала, и в ее голосе смешались страх, надежда и что-то еще, недетски сложное. – А ты… не боишься? – Она посмотрела на свои руки, которые уже не просвечивали, а были плотными, с розоватыми ноготками. – Что я… вот такая? Другая? Что я могу… проходить сквозь стены? Что все это… – она обвела рукой уютную комнату, замок за ее стенами, весь этот дивный, невозможный мир, – …что все это только сон? Исчезнет, как только ты проснешься? И я… исчезну?

Тишина в комнате стала густой, звенящей. Даже пар от чая, казалось, замер в воздухе. Пламя в небольшом камине в углу – настоящее, живое пламя, трещавшее до этого весело, – вдруг остановилось. Языки огня застыли в причудливых изгибах, как на картине, не двигаясь, не колышась. Весь замок затаил дыхание.

Андрей не отвечал сразу. Он смотрел на нее – на эту девочку с волосами лунной пыли с медным отливом, которая стала для него самым настоящим чудом. На ее испуганные, но полные доверия глаза. Он вспомнил все их предыдущие сны – серебристые лужи, поющие камни, облачный мост… Вспомнил ее смех, ее любопытство, ее робость. Страх? Было. Непонимание – да. Но боязнь ее? Нет. Никогда.

Он протянул руку через стол. Движение было неловким, мальчишеским, но решительным. Его пальцы коснулись ее руки – той самой руки, которая только что прошла сквозь ледяную стену. Он почувствовал под пальцами не холод призрака, а мягкую, теплую, настоящую кожу. И крепко сжал ее ладонь.

– Нет, – сказал он твердо. Голос не дрогнул. Глаза смотрели прямо в ее широко раскрытые, влажные серо-голубые озера. – Я не боюсь. Ни капли. Ты – Варси. Моя… – он сделал паузу, ища самое верное слово, самое важное, и нашел его, – …моя подруга. Из сна. Лучшая. Настоящая. И этот замок, и этот чай, и ты – это все настоящее. Для меня. Прямо сейчас.

Варси не отдернула руку. Напротив, ее пальцы слабо сжали его в ответ. Тепло от его руки разливалось по ее руке, по всему телу, усиливая то ощущение плотности, реальности, которое подарил ей изумрудный напиток. Страх в ее глазах растаял, как лед под утренним солнцем, сменившись таким облегчением и такой теплой, светлой радостью, что Андрею показалось – комната стала ярче. Перламутровый румянец на ее щеках вспыхнул еще ярче, но теперь это был румянец счастья.

– Лучшая… – прошептала она, и на ресницах заблестели мелкие, светлые, как роса, слезинки. Она улыбнулась. Улыбка была немного кривой, робкой, но ослепительной. – Спасибо, Андрей. Лучший… друг.

Замершие в камине языки пламя вдруг дрогнули и с тихим потрескиванием ожили, затанцевали с новой силой, отбрасывая веселые, теплые блики на деревянные стены, на их лица, на сцепленные руки на столе. Ледяные кристаллы в стенах комнаты, если приглядеться, на мгновение вспыхнули мягким золотым светом, словно в них отразилось маленькое солнце. Замок Льда и Пламени выдохнул. И в этом выдохе было согласие. Признание. Начало чего-то большего, чем просто детская дружба во сне. Начало связи, которая переживет исчезновение снов и пройдет через годы, миры и опасности, чтобы однажды, в мае, среди цветущих пионов, обрести свою настоящую, огненную и ледяную одновременно, плоть.

* * *

Воспоминание детского сна – очередное дежа-вю за сегодня, как молния озарила сознание Андрея, заставив снова сердце биться учащенно. Удивительные воспоминания он отнес к состоянию шока от появления такой невероятной Незнакомки, так всколыхнувшей его мировосприятие. Тем не менее, Андрей уловил на себе задумчивый взгляд Варси в момент нахлынувших воспоминаний, казалось, она тоже чему-то удивилась про себя.

Потом она взяла десертную ложечку. Рука дрогнула, ложка на миг стала полупрозрачной, но Варси сжала губы, сосредоточилась. И зачерпнула кусочек чизкейка. Поднесла ко рту. Вкусила. И глаза ее снова стали огромными от изумления и восторга.

– Ох… – прошептала она, закатив глаза. – Это… это же… – Она искала слова, снова отправила ложечку в рот. – Сладкое… облако? Нет! Творог,… но нежный, как пух… и апельсин! Солнечный взрыв! – Она посмотрела на Андрея, ее щеки слегка порозовели от эмоций. – «Сладкое безумие»! Да! Ты был прав! Это безумие, как это может быть так вкусно?! Ты знаешь, все, что я вижу у вас как будто такое же, как и у нас, даже называем многое практически также. Но, тем не менее, все такое отличающееся и необычное.

Она ела с таким детским, неподдельным удовольствием, что Андрей невольно отложил свою ложку, наблюдая за ней. Его коттедж, его обычный чай, купленный чизкейк – все это обретало новые краски через ее восприятие. Она закончила свой кусочек, облизала ложку (ложка снова стала полностью реальной на миг) и вздохнула счастливо.

– Спасибо, Андрей. Это было… волшебно. И твой дом… – Она огляделась. – Он такой светлый. Теплый. И сад… – Она указала в окно на цветущие яблони. – Красиво. Как картина.

Ее взгляд упал на камин в гостиной зоне.

– Огонь? Для тепла? – спросила она. – У нас… тоже есть источники тепла, но другие. Красиво.

Потом она заметила гитару, висевшую на стене рядом с камином.

– А это? – Она встала, подошла ближе, не притрагиваясь. – Инструмент? Для музыки?

– Да, – Андрей подошел к ней. – Это гитара. Струнный инструмент. Я когда-то играл.

– Красивая, – прошептала Варси, рассматривая глянцевую деревянную поверхность, изгибы корпуса. – Дерево… настоящее? Оно хранит звуки? – Она посмотрела на него, и в ее глазах светилось неподдельное любопытство к миру, который был для нее открытой книгой с непонятными, но манящими буквами.

– Martin D-28, моя любимая гитара… – Андрей быстро перевел ее внимание с гитары, незаметно отводя в сторону.

Он подвел ее к стеллажу с книгами. Она протянула руку к корешку толстой монографии по квантовой физике, но не коснулась, словно боялась разрушить.

– Знаки… – прошептала она. – На материи. Это… хранилище знаний? Как наши кристаллы-матрицы, но… – Она ткнула пальцем в сторону своего серебристого платья. – Очень… архаично? Древне? Но… осязаемо. Тепло от дерева… запах бумаги… – Она вдохнула. – Это прекрасно. Как история, которую можно потрогать.

Они вернулись за стол. Варси допила свой «изумрудный эликсир», ее волнение от нового опыта постепенно сменилось спокойной удовлетворенностью. Тревога в глазах притупилась, уступив место доверию и усталости. Она казалась более материальной, более «здесь». Андрей наблюдал это изменение: когда она пугалась или волновалась – ее контуры дрожали, становились чуть размытыми, как изображение на старом телевизоре. В спокойствии, особенно в моменты радости или концентрации (как при удержании ложки), она обретала почти полную плотность.

– Варси, – начал он мягко, доливая ей еще зеленого чая. – Ты успокоилась? Чувствуешь себя немного лучше?

Она кивнула, обняв чашку руками, как драгоценность.

– Да. Спасибо. Ты… очень добрый. И терпеливый.

– Хорошо. Тогда… мне очень нужно понять. Кто ты? Откуда ты пришла? И… – он сделал паузу, – как ты оказалась в автобусе? И почему… почему тебя не видели другие?

Варси опустила глаза. Ее пальцы снова забегали по гладкой керамике чашки. Андрей увидел, как ее контуры на секунду задрожали, стали чуть прозрачнее. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и снова обрела плотность.

– Меня зовут Варсиэла Яквур, – начала она тихо, но четко. – Я… я не отсюда, Андрей. Я не с этой Земли. Не из твоего мира.

Она подняла глаза. В них не было лжи. Только правда, которая сама казалась ей невероятной. Андрей замер. Он ожидал чего угодно – амнезии, побега из секты, редкой болезни. Но не этого. Его научный, рациональный ум на миг отказался воспринимать слова.

– Параллельный мир? – выдавил он, слыша, как его собственный голос звучит глупо.

– Да, – она кивнула. – Вероятно, так это можно назвать. Мир с похожими законами физики,… но иными путями развития. У нас нет таких… – она махнула рукой в сторону книг, гитары, – материальных хранилищ знаний. Нет таких сложных биологических вкусов. Наше восприятие… оно связано с энергетическими потоками, с квантовыми состояниями. Мы… – она искала слова, – конструируем реальность иначе. Создаем нужные условия напрямую. Пищу синтезируем. Знания имплантируем в кристаллы сознания. Путешествия… – Она замолчала, увидев его лицо. – Ты не веришь.

Андрей отпил глоток черного чая. Свежесть бергамота была теперь как никогда кстати. Он поставил чашку. Взгляд его был прикован к ней. К этой девушке, которая сидела за его столом, пила его чай, восхищалась чизкейком, говорила о квантовых состояниях и параллельных мирах как о чем-то само собой разумеющемся.

– Варси, – он сказал медленно, тщательно подбирая слова. – Я… я ученый. Программист. Я работаю с квантовыми вычислениями. Гипотеза множественных вселенных… она не нова. Но это теория. Математическая модель. А ты… – он указал на нее, – ты сидишь здесь. Ты реальна. Ты держишь чашку. Ты ела чизкейк. Я видел твои… колебания плотности. Я слышал твои мысли. Я видел, как люди проходили сквозь тебя! Как это возможно?!

Его голос слегка дрогнул в конце. Не страх, нет. Огромное, всепоглощающее изумление. Крушение привычной картины мира. Факт, упрямый и невероятный, сидел напротив него, и смотрела своими огромными серо-голубыми глазами, полными понимания его смятения.

– Я не знаю точно, как это работает для тебя, – сказала она тихо. – В моем мире… я была на грани. Проводила очень опасный эксперимент по стабилизации квантового моста между секторами реальности. Что-то пошло не так. Произошел… срыв. Разрыв. Я ощутила падение сквозь слои… как сквозь ледяную воду и огонь одновременно. А потом… очнулась в твоем автобусе. В этом… потоке людей и машин. Я пыталась говорить, кричать, тронуть кого-то… – Голос ее дрогнул, она сжала чашку, и пальцы снова стали на миг полупрозрачными. – Но я была… призраком. Невидимкой. Пока не увидела тебя. И ты… услышал меня. – Она посмотрела на него с немой благодарностью. – Мое тело… оно не полностью здесь. Оно в состоянии фазового сдвига, застряло между мирами. Когда я пугаюсь, злюсь, очень волнуюсь,… связь с физическим планом ослабевает. Я становлюсь эхом. Но когда я спокойна,… когда я сосредоточена… или когда что-то привязывает меня сюда, – она посмотрела на чашку с зеленым чаем, на крошки чизкейка на тарелке, – тогда я могу взаимодействовать. Немного.

Андрей молчал. Его ум лихорадочно работал, пытаясь примирить научные знания с фантастической реальностью, сидящей напротив. Параллельная вселенная. Квантовый мост. Фазовый сдвиг. Эти термины были ему знакомы, но как сухие формулы, абстракции. А здесь… они обрели плоть и кровь. Или то, что их заменяло. Он видел доказательства своими глазами. Осязал их косвенно – ее неуловимое присутствие, ее материализацию при концентрации.

– И что теперь? – спросил он, наконец, его голос был хрипловат. – Ты можешь вернуться? Тебе нужно вернуться?

Тень промелькнула в ее глазах.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, как. Портала нет. Координаты потеряны в разрыве. А долго в этом состоянии… – Она опустила взгляд. – Я не знаю, что будет. Тело может не выдержать диссонанса. Или… меня могут найти те, кто не хотел, чтобы эксперимент прошел. – В ее голосе прозвучала ледяная нотка страха. И снова, на глазах у Андрея, ее фигура задрожала, стала чуть менее плотной, чуть более призрачной, как будто тень от облака легла на нее.

Но она снова глубоко вдохнула, посмотрела на свою чашку с остатками «изумрудного эликсира». И словно черпая силу из этого простого земного предмета, из вкуса, из тепла керамики, она снова обрела форму. Стала реальной девушкой за столом, пусть и из другого измерения.

Тишина повисла в солнечной кухне. Ароматы чая и чизкейка казались теперь призрачными сами по себе, на фоне открывшейся бездны. Умиротворение раннего утра сменилось глубокой, звенящей тишиной осознания. Интрига перестала быть абстракцией. Она сидела напротив, пила зеленый чай и смотрела на Андрея доверчивыми, полными надежды глазами существа, заброшенного в чужую реальность. И он понял, что его тихий, упорядоченный мир изменился навсегда…

Последние капли «Изумрудного эликсира» были выпиты, оставив после себя тепло в груди и тонкий аромат в воздухе кухни. Варси аккуратно поставила свою фарфоровую чашку на стол, ее пальцы, чуть более плотные после чая, все еще казались не совсем осязаемыми, но уже не такими призрачными. Тишина после их разговора о мирах и реальностях была задумчивой, насыщенной невысказанным пониманием.

Андрей отодвинул свою чашку, его взгляд, уверенный и оценивающий, скользнул по ее хрупкой фигуре, замершей у окна с видом на начинающий розоветь сад пионов.

– Варси, – начал он, его голос звучал спокойно, но с оттенком решительности. – Пока мы не разберемся, что делать дальше, как тебе безопасно вернуться… Останься здесь. В коттедже. Здесь достаточно места, и… – он сделал небольшую паузу, – и здесь безопаснее, чем где бы то ни было. Я позабочусь.

Она медленно обернулась. Серо-голубые глаза, все еще хранящие отблеск недавней паузы, изучали его лицо. Она видела искренность, практичность и скрытую за ними тревогу – тревогу за нее.

– Остаться? Здесь? – Она произнесла тихо, как будто примеряя слова. Ее взгляд скользнул по уютной кухне, по панорамному окну, за которым маячил ее временный, но реальный приют. – Я… не хочу быть обузой, Андрей. И привлекать опасность к твоему дому.

– Ты не обуза, – возразил он твердо. – Ты – гостья. И, возможно, ключ к разгадке всего этого. А опасность… – его губы сжались в тонкую линию, – мы с ней справимся. Вместе. Как в детстве. Договорились?

Он протянул руку через стол, не для рукопожатия, а как жест предложения, опоры. Варси посмотрела на его ладонь, затем снова в его глаза. В них не было сомнения, только надежное, непоколебимое убежище. Уголки ее губ дрогнули в легкой, благодарной улыбке.

– Договорились, Андрей. Спасибо. Я останусь. Пока… пока не найдем путь.

Облегчение, теплое и тихое, разлилось по его груди. Он кивнул.

– Отлично. Значит, теперь ты мой… временный сосед по квантовым неприятностям. – Он попытался шутить, чтобы разрядить остаточное напряжение. – А раз так, надо подумать о практических вещах. Например, о еде. Ты же хотела попробовать что-то приготовить? – Он жестом указал на овощерезку, пресс для чеснока, на всю свою «кухонную лабораторию».

Варси оживилась.

– Да! Очень хочу! Что-то простое, но… настоящее. Из вашего мира.

Андрей улыбнулся.

– Тогда сырники. Идеальный вариант. Но проблема в том… – он потер затылок с легкой досадой, – я не ожидал гостей. Творог, яйца, мука – все закончилось. Надо ехать в город, в супермаркет.

Он встал, потянулся, и вдруг его лицо омрачилось.

– Вот блин… – пробормотал он, хлопнув себя по лбу. – Я совсем забыл! Машина…

– Машина? – насторожилась Варси.

– Да. Моя Tesla. Утром, когда я собирался ехать, она… вышла из строя. Совсем. На дисплее – какой-то безумный символ, спираль мерцающая. Ни заряд не принимает, ни завестись. Я уже Лене звонил, секретарше, в офис, чтобы она мастеров вызывала из сервиса. – Он с досадой махнул рукой. – Придется вызывать такси. Или пешком идти… но до приличного магазина далеко.

Варси нахмурилась. Ее брови сдвинулись, в глазах загорелся аналитический огонек, сменивший прежнюю задумчивость.

– Странно… Какая именно машина? Можно посмотреть?

– Конечно, – Андрей кивнул в сторону гаража. – Пойдем. Tesla Model S Plaid. Вроде бы надежная техника…

Они вышли через боковую дверь в просторный, прохладный гараж. Белая Tesla, низкая и стремительная, как пантера, стояла безмолвно. На огромном центральном дисплее, действительно, мерцала сложная, переливающаяся спираль – не ошибка системы, а скорее гипнотический узор, застывший в ожидании.

Варси подошла к машине. Не открывая двери, она медленно обошла ее, ее полупрозрачные пальцы почти касались гладкой краски. Ее взгляд скользил по линиям кузова, по стыкам панелей, будто она сканировала невидимые поля. Она остановилась у переднего бампера, где обычно располагались датчики.

– Высокотехнологичная… – прошептала она, больше себе, чем ему. – Очень чувствительная к энергетическим полям… Квантовым колебаниям. – Она подняла руку к своей шее. Под тонким воротником ее асимметричного комбинезона мерцал кулон.

Андрей впервые рассмотрел его внимательно. Это был не просто кулон. Это был сложный, миниатюрный артефакт. Основа – гладкий, темно-синий, почти черный кристалл овальной формы, размером с ноготь большого пальца. Внутри него пульсировали крошечные точки света, как микроскопические звезды. Кристалл был оправлен в тончайшие, переплетенные нити серебристого металла, формирующие ажурную сеть, напоминающую то ли схему микропроцессора, то ли созвездие. От нижнего края кристалла расходились три тонких, острых как иглы шипа из того же металла, направленные вниз. Он излучал едва уловимое, холодное сияние.

Варси сняла кулон с цепочки, которая была тоньше паутинки. Ее пальцы сжали его, и кристалл вспыхнул ярче, синие звезды внутри задвигались быстрее. Она поднесла кулон к месту, где на бампере Tesla скрывались сенсоры. Едва коснувшись холодным кристаллом пластика, она провела им по невидимой линии.

Жжжжж…

Тихий, высокочастотный звук, похожий на жужжание наэлектризованного провода, прорезал тишину гаража. Спираль на дисплее Tesla дернулась, замигала хаотично и… растворилась. Экран погас на долю секунды, а затем засветился привычным, дружелюбным интерфейсом с индикатором заряда и приветствием: «Добро пожаловать, Андрей».

Одновременно раздался мягкий щелчок – машина разблокировалась. Салонные фары мигнули приветливо. Тихий гул систем охлаждения возвестил о возвращении к жизни.

Андрей замер, открыв рот. Он смотрел то на ожившую машину, то на кулон в руке Варси, который снова потускнел до своего обычного мерцания, то на ее сосредоточенное лицо.

– Как… – он выдохнул, не в силах подобрать слов. – Что ты… Это же… – Восхищение, смешанное с абсолютным, первобытным удивлением, перехватило ему горло. Он мог только покачать головой, широко улыбаясь. – Варси, это просто… фантастика! Ты… ты починила ее? Магией? Техномагией?

Она снова надела кулон, спрятав его под воротник, и повернулась к нему. На ее лице играла легкая, почти торжествующая улыбка.

– Не совсем починила. Скорее… перезапустила. Сбила паразитный квантовый резонанс, – объяснила она, но видя его полнейшее непонимание, смягчила тон. – Моя система… она создала помеху, когда я материализовалась здесь. Машина твоя, с ее продвинутыми сенсорами и нейросетями, восприняла это как критический сбой системы безопасности. Заблокировалась наглухо. Мой навигатор, – она кивнула на место, где скрывался кулон, – просто… перезаписал ошибочный сигнал. Восстановил штатный режим. Теперь все в порядке.

– "Просто", – с благоговейным смешком повторил Андрей. Он подошел к машине, коснулся ручки двери – она мягко подалась. – Это не «просто», Варси. Это волшебство. Настоящее. Спасибо.

– Не за что, – она слегка смутилась. – Теперь мы можем поехать за… сырниками?

– Теперь – обязательно! – Андрей вытащил телефон. – Сейчас только отменю вызов мастеров, а то приедут ломать то, что уже не сломано.

Он быстро набрал номер. Почти сразу же ответил мелодичный, профессиональный голос:

– Кабинет Андрея Пандина, Лена слушает. Здравствуйте, Андрей Геннадьевич!

– Лена, привет, – начал Андрей, стараясь говорить максимально нейтрально. – По поводу Tesla. Случилось чудо. Она… заработала. Сама. Отменяй вызов сервиса, пожалуйста. Срочно.

– Сама? – в голосе секретарши явственно прозвучало удивление. – Но вы говорили, что символ… спираль какая-то…

– Исчезла, – твердо сказал Андрей. – Как будто и не было. Видимо, глюк системы самоустранился. В общем, отменяй. И… соедини меня, пожалуйста, с Леоном.

– Соединяю, Андрей Геннадьевич!

Раздались гудки, а затем голос Леона, технического директора Quantum Firewall Inc. и старого друга Андрея, живой и немного усталый:

– Андрей! Привет! Лена сказала, ты с машиной разобрался? Чудеса да и только. Что случилось?

– Леон, привет. Да, разобрался, пока загадочным образом. Сам в шоке. Как там у нас? Все спокойно? – Андрей старался говорить естественно, но чувствовал на себе изучающий взгляд Варси.

– Спокойнее некуда, – ответил Леон. – Система «Кристалл» на тестах показывает себя блестяще, даже лучше расчетов. Баги по новому интерфейсу устраняем, команда в тонусе. Инвесторы довольны предварительными отчетами. Скучаем без тебя, конечно, но справляемся. Проблем нет. А у тебя там что, отпуск внезапный? Или идеи новые зреют в уединении?

Андрей поймал взгляд Варси. Ее присутствие, ее тайна, их общая невероятная ситуация – все это было миллионом световых лет от рутинных дел компании.

– Да, что-то вроде того, Леон, – ответил он уклончиво. – Личные дела. Очень… неожиданные и важные. Поэтому, слушай, на днях я, скорее всего, тоже не буду. Держи руку на пульсе. Если что-то критическое, экстренное – звони без колебаний. Во всем остальном – действуй по обстановке, твоим решениям я доверяю. О`кей?

На другом конце провода короткая пауза. Леон знал Андрея давно и чувствовал подтекст.

– Понял, Андрей. Личные дела – святое. Не дергаем. Критичное – доложу сразу. Отдыхай… или разбирайся с тем, что там у тебя. Удачи.

– Спасибо, друг. – Искренность прозвучала в голосе Андрея. – Держись. До встречи!

Он отключил вызов. Облегчение от того, что дела в компании под контролем, позволило ему выдохнуть полной грудью. Теперь он мог сосредоточиться на том, что было здесь и сейчас. На гостье из другого мира, стоящей в его гараже рядом с ожившей машиной.

Он повернулся к Варси, и его лицо озарила широкая, почти мальчишеская улыбка. Он подбросил ключи от Tesla в воздух и ловко поймал их.

– Ну что, партнер по квантовым расследованиям и будущий шеф-повар? – спросил он, нажимая кнопку, чтобы открыть ей пассажирскую дверь. Электромоторы мягко опустили стекло, приглашая внутрь. – Город ждет. А сырники… они сами себя не приготовят. Поехали?

Варси посмотрела на открытую дверь, на блестящий салон, затем на его улыбающееся лицо. Остатки смущения и тревоги рассеялись, уступив место любопытству и предвкушению нового приключения – поездки в город Земли. Легкая улыбка тронула ее губы.

– Поехали, – согласилась она и скользнула на пассажирское сиденье, ее светлые волосы на мгновение вспыхнули в проникающем в гараж солнечном луче. Дверь закрылась с тихим шипящим звуком. Андрей сел за руль, тронул сенсорный экран, выбирая маршрут. Мягкий гул электромотора заполнил пространство. Они выехали из гаража в майский день, оставив позади уютный коттедж, ожидающий их возвращения, и направились навстречу новым, пока еще обыденным, чудесам – супермаркету и кулинарным экспериментам. Путь был открыт.

Глава 3. Город, где остановилось время

Солнечное утро вломилось в салон широкими, пыльными лучами, разрезав полумрак на теплые золотые прямоугольники. Один лег на панель приборов, заставив цифры скорости мерцать изумрудом в акриловом глянце, другой упал на пассажирское сиденье, высвечивая мельчайшие ворсинки мягкой бежевой кожи, превращая их в золотистую пыльцу. Воздух был густым, пропитанным горьковатым ароматом только что допитого любимого чая и легкой, чуть металлической новизной машины, запахом недавно снятой защитной пленки и идеально чистого пластика. Андрей втянул этот знакомый коктейль полной грудью, ощущая привычный прилив бодрости и легкое, щемящее волнение под ложечкой – сегодня все было иным. Знакомые кварталы, мелькавшие за тонированными стеклами, казались подсвеченными изнутри – кирпич старых домов излучал тепло веков, зелень деревьев в скверах была сочной, почти тропической, даже кричаще-яркая вывеска круглосуточного магазина на углу горела как-то по-праздничному, обещая не банальность, а приключение. Он плавно вырулил на широкий проспект, одной рукой легко вращая руль, наслаждаясь его идеальным, почти невесомым ходом, другой касаясь прохладного сенсорного экрана мультимедиа. Пальцы скользнули по знакомым плейлистам – «Рок», «Джаз», «Для дороги»… Задержались на «Классика». Прокрутил вниз, мимо Моцарта, Бетховена… Нашел то, что искал.

Щелчок, едва различимый в тишине. И салон наполнился первыми, чистыми, как слеза после дождя, нотами фортепиано. Шопен. Ноктюрн до-диез минор – «Нежность». Мелодия полилась медленно, томно, с пронзительной, чуть печальной интимностью, смешиваясь с почти бесшумным гулом электромотора – едва уловимым намеком на движение, на тихое усилие. Андрей откинулся в кресле, позволив музыке окутать себя, как теплым пледом. Закрыл глаза на миг, растворившись в знакомых гармониях.

Варси сидела рядом, слегка развернувшись к нему. Ее поза не была напряженной или скованной – скорее, сосредоточенно-исследовательской. Одной рукой она опиралась на центральный подлокотник, пальцы слегка касались прохладного матового пластика, словно сканируя его текстуру. Ее серо-голубые глаза, обычно такие острые и аналитические, как скальпели, сейчас с методичным любопытством инженера скользили по панели приборов с ее призрачными голографическими проекциями, по большому центральному дисплею, по плавным, обтекаемым линиям торпедо, сбегающим вниз к аккуратным подстаканникам. Она не выглядела потерянной или подавленной незнакомой обстановкой. Нет. Она была глубоко заинтересована, как ученый, впервые столкнувшийся с незнакомым, но безусловно сложным и изящным прибором. Ее взгляд отмечал стыки панелей, форму вентиляционных решеток, расположение скрытых кнопок. Полупрозрачные, почти фарфоровые пальцы ее свободной руки поднялись и чуть коснулись прохладного стекла бокового окна, ощущая его гладкость и легкую вибрацию от дороги, передаваемую через раму. Она была здесь, в этой машине, всем своим существом, впитывая каждую деталь, каждую инженерную мысль.

(Звук музыки нарастал, заполняя пространство – томная, глубокая мелодия правой руки, обвитая волнообразным, гипнотическим аккомпанементом левой. Городской шум – гудки, рокот автобусов, далекие голоса – отступил, стал невнятным фоном для этой лирической исповеди фортепиано.)

– Интересно… – ее голос прозвучал негромко, но удивительно четко в тишине салона, нарушаемой лишь Шопеном. Обычная четкость и аналитичность сменились задумчивой мягкостью, почти растворяясь в музыке. Она не отрывала взгляда от изгиба торпедо перед ней.

– Компоновка сенсоров здесь… здесь и здесь… – Ее палец указал в воздухе на невидимые точки за лобовым стеклом и в стойках. – …явно оптимизирована под алгоритмы автономного вождения третьего уровня. Минимизация слепых зон, резервирование каналов… Эффективно.

Она сделала паузу, и ее взгляд сместился, стал менее техническим, более… воспринимающим.

– Но вот эта плавность линий…

Она провела рукой по воздуху, повторяя изгиб передней панели, словно рисуя невидимую дугу. – Эта намеренная асимметрия воздуховодов… Эта скрытая подсветка…

Она повернула голову к Андрею. В ее серо-голубых глазах, отражавших солнечные блики и голубые призраки приборов, светился не просто вопрос, а искренний интерес исследователя, столкнувшегося с необъяснимым феноменом.

– Это не функционально. Совсем. Это… эстетика. Приятно иррациональная. Как будто машина… хочет не только ехать из точки А в точку Б. Она хочет… нравиться. Вызывать отклик. Быть… красивой?

Последнее слово она произнесла чуть неуверенно, как будто проверяя его применимость к механизму, как новый, незнакомый термин.

Андрей слегка улыбнулся уголком губ, бросая на нее быстрый, теплый взгляд. Его пальцы инстинктивно коснулись сенсора громкости, прибавив звук на пару делений. Музыка полилась полнее, насыщеннее, заполняя малейшие уголки салона, усиливая эмоциональный накал.

– Признаюсь, дизайнеров Tesla я всегда ценил именно за это, Варси. За то, что они умудряются впихнуть душу даже в то, что должно быть чистым киберпанком.

Шутка сорвалась с его губ легко, привычно, с легким оттенком самоиронии. Но он тут же поймал ее взгляд – и замер. Она не просто слушала его слова. Ее внимание было полностью захвачено Шопеном. Музыка лилась, а она сидела, чуть наклонив голову набок, погруженная в звуки. Ее глаза потеряли фокус на окружающем, устремившись куда-то внутрь себя или в самую сердцевину музыки, туда, где рождалась печаль и нежность. Это было не поверхностное "нравится/не нравится". Это было глубокое, медитативное погружение. Как будто она разбирала сложнейший код, но код был эмоциональный, сотканный из вибраций струн и молоточков.

(Машина плавно подкатила к светофору, замерла, зависнув в потоке. Музыка набрала силу и глубину. Печальная, но бесконечно прекрасная мелодия парила над ритмичным, волнующим аккомпанементом. Звук заполнил салон, став плотной, вибрирующей субстанцией, почти вытеснив за его пределы уличный шум. Варси не отрывала взгляда от лобового стекла, но виделось, что она смотрит сквозь него, в самую суть звучащего вокруг мира, в его ритм и пульс.)

– Твой город… – ее голос прозвучал тихо, почти шепотом, но удивительно четко и ясно на фоне нахлынувшей музыкальной волны. Он был лишен привычной аналитической интонации, звучал открыто, с почти детским изумлением. Она слегка прикрыла глаза, длинные ресницы легли на бледную кожу скул. Казалось, она настраивает некий внутренний инструмент на невидимую волну.

– Слышишь, Андрей? Он не просто шумит. Он… дышит.

Она сделала паузу, впитывая звуковую палитру, проникающую сквозь стекло даже при выключенном моторе.

– Это гул… жизни. Не синхронизированный, не оцифрованный. Хаотичный, полифоничный. Сотни, тысячи голосов…

Она чуть повернула голову, как бы улавливая направление, источник нового звукового слоя.

– Моторы – басовый фон, рычащий, урчащий, шипящий. Голоса людей – высокие, низкие, смех, спор, шепот… Шаги – быстрые каблучки по плитке, тяжелый топот, шарканье усталых ног… Крики птиц – острые точки над всем этим. Скрип тормозов автобуса там, впереди – металлический визг. Даже этот светофор… – Она указала подбородком вперед, глаза все еще полуприкрыты.

– …его тиканье – метроном в этом… этом живом оркестре.

Она открыла глаза, повернулась к Андрею полностью. В ее взгляде не было простого наблюдения. Было глубокое понимание, почти благоговение перед открывшейся ей сложностью. Серо-голубые глубины ее глаз светились внутренним огнем озарения, как будто она разгадала великую тайну.

– Это сложнее любой симфонии, Андрей. На порядки сложнее. Потому что это – не партитура. Никто не дирижирует. Это… импровизация миллионов голосов в реальном времени. Живая, пульсирующая материя звука. Сама жизнь, озвученная.

Андрей замер. Зеленый свет светофора зажегся ярким изумрудом, но он не видел его. Гудок сзади – резкий, нетерпеливый, как удар кнута – заставил его вздрогнуть, словно очнувшись ото сна. Он машинально тронулся, чувствуя, как ладони слегка влажнеют на идеально обтянутом кожей руле. Он смотрел на Варси. Не как на загадочного гостя параллельной Вселенной, не как на «Проблему» с большой буквы. Он смотрел на человека, который только что открыл ему нечто невероятное в его собственном, привычном до слепоты мире. Гул города, который он годами воспринимал как назойливый фон, как раздражитель, мешающий сосредоточиться, – вдруг обрел под ее словами невероятную глубину, сложность и… смысл. И все это – под аккомпанемент Шопена, чьи печальные ноты странным, необъяснимым образом резонировали с ее открытием, придавая ему оттенок возвышенной грусти.

– Ты… – прошептал он про себя, но губы шевельнулись, и он был почти уверен, что она уловила слова сквозь музыку, сквозь тихий шум дороги. – …ты слышишь музыку там, где я слышу только шум.

Его собственный голос показался ему приглушенным, чужим от внезапного волнения, сжавшего горло теплым комом. Он бросил взгляд в боковое зеркало. Там отражался ее профиль – чистый, скульптурный, с высоким лбом мыслителя и нежным подбородком. Но сейчас он был озарен не внешним светом, падавшим из окна, а каким-то внутренним сиянием понимания, открытия. "Она не просто видит мир иначе», – пронеслось у него в голове, и мысль ударила с силой откровения, заставив сердце биться чаще. – «Она слышит его душу. И находит в этом хаосе… гармонию".

Машина плавно въехала на просторную, залитую полуденным солнцем парковку гипермаркета «Глобус». Андрей нажал кнопку, и бесшумный гул мотора стих, оставив после себя ощущение вакуума. Но он не выключил музыку. Последние, затухающие ноты ноктюрна Шопена, печальные и невероятно прекрасные, тихо растворились в внезапно наступившей тишине салона, теперь наполненной лишь их дыханием и гулким эхом только что пережитого. Они сидели секунду, может две, слушая эту новую тишину, вязкую, насыщенную смыслом, как густой сироп. Андрей повернул голову. Варси уже смотрела на него. В уголках ее обычно строгих губ играла легкая, понимающая улыбка, почти неуловимая. В ее глазах светилось отражение музыки и города, и чего-то еще – доверия, теплого и хрупкого, зародившегося в этом салоне под аккомпанемент Шопена, в лучах утреннего солнца.

– Глобус? – спросил Андрей, и в его голосе звучало не просто уточнение места назначения. Это прозвучало приглашением. Приглашением выйти из этой звучащей капсулы, из пространства, где только что произошло чудо понимания, и продолжить путешествие открытий – по проходам огромного, гудящего магазина, по улицам города, по лабиринтам их непохожих, но вдруг соприкоснувшихся миров. Вместе. Слово повисло в воздухе, легкое, как последний аккорд ноктюрна, но несущее в себе вес всей начавшейся истории, всей ее пока неясной перспективы.

Шипение автоматических дверей слилось с громовым гулом, вырвавшимся наружу, как дыхание спящего великана. Андрей шагнул вперед, навстречу яркому, почти хирургическому свету неоновых трубок, смешанному с холодными выдохами морозильных лабиринтов. Хор голосов – перекличка продавцов, спор о скидках, плач ребенка, доносящийся из глубины зала, гул тележек – окутал их плотной, живой волной. Он уверенно направился к металлическому строю тележек, выбрал большую, с размаху дернул. Заевшее колесо скрипнуло протестом, поддавшись усилию, и тележка покатилась за ним, гремя цепью. Варси замерла на пороге, под огромным логотипом «Глобус». Ее серо-голубые глаза, широко раскрытые, словно впитывали саму бесконечность рядов, забитых до самого потолка разноцветными коробками, блестящими банками, шуршащими пакетами, мерцающими под лампами дневного света. Это был новый мир, новый хаос звуков, форм и запахов, ожидающий своего исследователя.

– Вау…

Ее голос, тихий от изумления, все же пробился сквозь гул. Она сделала шаг внутрь, медленно поворачивая голову.

– Это же… целый мир. Заключенный в коробку! Такое… буйство всего! – Ее палец указал на стену, сверкающую разноцветными баночками йогуртов.

– Один вид продукта, а сколько вариантов! Ягодный, ванильный, злаковый… бифидо… У нас, – она покачала головой, легкая тень ностальгии мелькнула в глазах,

– Выбираешь просто 'йогурт', и нейроинтерфейс подстраивает вкус и текстуру под твое настроение, сиюминутное желание. А тут… – Уголки ее губ дрогнули, сложившись в теплую, искреннюю улыбку. Любопытство зажгло в ее взгляде маленькие огоньки. – …тут надо пробовать. Выбирать. Ошибаться. Каждая баночка – как маленькое приключение с неизвестным финалом.

Андрей толкнул тележку вперед, издав легкий, преувеличенный стон, но улыбка не покидала его лица.

– Приключение, которое испытывает на прочность не только вкусовые рецепторы, но и выносливость ног. Добро пожаловать в «Глобус», Варси. Место, где самый скромный список покупок обладает магическим свойством разрастаться до невероятных размеров, а ступни начинают открытый бунт примерно на третьем часу плавания.

Он ловко лавировал между высокими стеллажами, объезжая молодую женщину. Та, с лицом, застывшим в маске усталости, одной рукой пыталась удержать вырывающегося, капризничающего малыша, а другой – поймать падающую пачку печенья, которая уже рассыпала золотистые крошки на пол.

Варси наблюдала за этой маленькой драмой, и выражение ее лица смягчилось, стало почти нежным.

– У нас… доставка еды – это тихий сигнал в домофоне и бесшумный пакет у порога через минуту. Без суеты. Без… этого. – Она кивнула в сторону мамы, которая теперь присела на корточки, уговаривая рыдающего ребенка, гладя его по спинке. – …Тут так много жизни. Настоящей. Громкой, иногда очень уставшей, но… живой. Это… мило. По-своему глубоко.

Андрей действовал с сосредоточенностью полководца, знающего каждую тропинку на поле боя. Тележка наполнялась с пугающей, почти героической скоростью:

* У молочного прилавка он атаковал решительно: творог ("Основа идеальных сырников!"), густая сметана в стаканчике, пакеты молока и кефира, сливки для кофе, увесистый брикет «Российского» сыра, шарик влажной моцареллы ("Для салата Капрезе!"), пачка мягкого соленого сыра в рассоле, «Гауда» И главный трофей – апельсиновый чизкейк под прозрачным пластиковым куполом, как драгоценность. "Без этого – день автоматически считается неудачным!" – прокомментировал он, водружая десерт на вершину формирующейся горы.

* Белковый сектор пал под его натиском: лоток с яйцами ("Курочка постаралась на славу"), упаковка аккуратно нарезанного куриного филе, свиная вырезка, заботливо упакованная в пленку ("Ждет своего звездного часа на мангале!"), нарядная коробочка слабосоленого лосося, замороженная тушка сайды ("На уху или просто запечь в духовке с травами").

* Овощные королевства и фруктовые княжества капитулировали: сетка румяных яблок, сетка апельсинов плюс пара тяжелых, явно сокавых экземпляров, гроздь темного винограда, связка бананов, помидоры на веточке, пупырчатые огурцы, крепкий кочан капусты и нежный кочан руколы, пышный, ароматный пучок укропа с петрушкой, пара лимонов ("Для аромата и кислинки"), мешочек отборного картофеля.

* Бакалейные просторы были зачищены основательно: пачки рожков, спагетти, макаронных «гнезд» для пасты, бутылка яблочного сока прямого отжима, баночки с зелеными и черными оливками, пакетики с грецкими орехами и миндалем, банки ананасов, папайи, персиков в сиропе, большая бутылка апельсинового сока ("Витаминный заряд на неделю!"), бутылка белого хлебного кваса ("Окрошка зовет!"), банка майонеза, несколько плиток горького и воздушного молочного шоколада, томатная паста в тюбике, кукурузные хлопья, пара пачек чипсов со сметаной и луком ("Для вечернего кино и атмосферы"), темный, почти черный бородинский хлеб с кориандром, хрустящий багет.

* И наконец, сектор деликатесов, где Андрей позволил себе хитринку в глазах: аккуратно нарезанный кусочек выдержанного острого чеддера ("Для особого случая… или просто хорошего настроения"), маленькая, но гордая баночка красной икры ("Про запас, на черный день"), бутылка насыщенного красного «Киндзмараули» ("На всякий… очень, очень хороший случай"). И почти стыдливо, под пакет с кукурузными хлопьями, он засунул длинную «косичку» из соленого сыра.

В общем и целом, стратегия Андрея была ясна: тотальное обеспечение по всем фронтам домашней кухни. Тележка стонала под тяжестью трофеев.

Варси шла рядом, наблюдая за его уверенными, почти автоматическими движениями. Как его рука без колебаний выбирала нужный сорт сыра из десятков, как он взвешивал яблоко на ладони, оценивая спелость, как безошибочно находил нужную полку в море идентичных упаковок. В ее серо-голубых глазах светилось неподдельное восхищение.

– Андрей, ты здесь… как рыба в океане. Смотришь – и точно знаешь, что нужно взять. И как это нужно.

Она взяла в руки упаковку биоразлагаемого пакета для мусора, разглядывая значок эко-сертификации.

– У нас упаковка просто растворяется сама через час после использования. Никаких усилий. Но твой выбор… он продуман. Каждый предмет. Как и все, что ты делаешь здесь.

«Он такой… основательный», – пронеслось у нее в голове – «Надежный. Знает свое дело. Заботится. Приятно видеть мужчину, который так уверенно ведет свой корабль, даже если этот корабль – перегруженная тележка в бурном море йогуртов и макарон».

Андрей бросил в тележку упаковку «гнезд» пасты, поймав ее восхищенный взгляд. Ему стало тепло и приятно на душе, и он почувствовал легкую краску на щеках.

– Опыт, Варси. Годы тренировок, проб и ошибок, и пустых холодильников в студенчестве. А чизкейк… – Он постучал костяшкой пальца по прозрачному куполу десерта:

– …Это не просто сладость. Это маяк. Маяк в океане быта и рутины. Напоминание, что нужно иногда останавливаться и радоваться маленьким, вкусным вещам.

Он подмигнул ей, и в его глазах вспыхнула искорка.

Варси рассмеялась, легкий, серебристый звук, напоминающий звон хрустальных колокольчиков.

– Маяк принят, капитан! И твоя стратегия снабжения – тоже. Это не просто шопинг, это… высокое искусство логистики и гастрономического предвидения. Впечатляет, честное слово.

В отделе текстиля, среди мягких гор простыней и пушистых полотенец, Андрей почувствовал знакомое смущение, но теперь оно было приправлено сладким предвкушением. Он подкатил громоздкую тележку к стойке с ночными сорочками, стараясь говорить максимально естественно, как о чем-то обыденном.

– Варси, может, подберем тебе что-нибудь… для полного комфорта? Чтобы спать удобно и приятно было, – Он жестом очертил полки, забитые шелком, хлопком, атласом.

Варси подошла ближе. Ее пальцы, чуть более плотные и осязаемые после утреннего чая, осторожно, с любопытством перебирали ткани. Они скользнули по атласу, хлопку, остановились на длинной сорочке цвета топленого молока – шелковистый сатин, тонкие, едва заметные бретельки, неглубокий, скромный вырез, нежное кружево по подолу. Она прижала ткань к щеке, закрыв глаза на мгновение.

– Мягко… Нежно. Как лепесток магнолии. И цвет… теплый, уютный. Мне очень нравится. Она посмотрела прямо на Андрея, и в ее взгляде не было ни капли стеснения, только открытая благодарность и тепло:

– Спасибо, Андрей. Это… очень внимательно и мило с твоей стороны.

Андрей поймал себя на мысли, как эта нежная, теплая ткань будет обволакивать ее хрупкие плечи, подчеркивая линию шеи. "Она похожа на утренний туман над рекой…" – мелькнуло у него в голове. Он быстро отвёл взгляд, делая вид, что придирчиво выбирает большое банное полотенце. "Пустяки. Главное – комфорт гостя", – Он выбрал махровое полотенце-простыню нежного песочного цвета, мягкое и пушистое, и пару таких же мягких, уютных тапочек ("Чтобы ноги в тепле, фундамент комфорта"). Кончики его ушей горели. Затем он решительно подвел ее к яркой стойке с канцелярией.

– А это… – его рука протянулась к небольшому, но стильному блокноту. Обложка была из приятной на ощупь фактурной бумаги песочного оттенка, а на ней – изящное тиснение, тонкий силуэт Золотых Ворот Владимира. Рядом он взял удобную шариковую ручку с прорезиненной вставкой для пальцев:

– Для записей. Мыслей. Или, – он улыбнулся:

– Рецепта тех самых сырников, которые ты скоро успешно освоишь… Чтобы ты помнила этот город. Этот день. Нас… Хотя бы пока…

Варси взяла блокнот. Ее пальцы медленно, бережно провели по рельефным линиям ворот, почувствовали мягкость кожаной обложки. Затем ее серо-голубые глаза поднялись и встретились с его взглядом. В них вспыхнуло что-то теплое, глубокое, почти влажное от нахлынувшего чувства. «Он запомнил…» – пронеслось у нее с такой ясностью, что казалось, он мог это услышать: «Запомнил, как я восхищалась городом, когда мы ехали сюда. Этот простой блокнот… он такой душевный. Такой… земной. Как и вся его забота». – Андрей… – Ее голос слегка дрогнул:

– Это… чудесно. Очень… трогательно. Спасибо тебе.

Она прижала блокнот к груди на мгновение, и ее контуры, ее форма, казалось, стали чуть яснее, плотнее, осязаемее от этого жеста, как будто эмоция придала ей дополнительную реальность:

– Я буду писать в нем только самое важное. Обещаю.

У полки с гигиеной Варси остановилась перед витриной, уставленной зубными щетками. Она внимательно, как ученый перед редким экспонатом, рассматривала ряды: простые пластиковые, с резиновыми массажными вставками, сложные электрические с таймерами и синхронизацией через приложение.

Она указала на самую простую, розовую щетку с мягкой силиконовой щетиной.

– Вот эту, пожалуйста.

Она увидела немой вопрос в глазах Андрея, его удивленный подъем бровей.

– У нас, – начала она, и в ее голосе зазвучали нотки объяснения:

– Чистка зубов – это встроенная насадка в ротовой полости. Включаешь режим – и ультразвуковой импульс за двадцать секунд делает все идеально. Быстро. Стерильно. Эффективно.

Она взяла простую розовую щетку в руки, повертела ее, ощутила вес пластика, гибкость щетинок.

– Но я хочу… вот так, – Она сделала несколько осторожных движений рукой в воздухе:

– Почувствовать движение щетинок. Пену во рту… Сам процесс. Как все здесь.

Она посмотрела на него, и в ее глазах было нечто гораздо большее, чем просто выбор средства гигиены. Глубокое, осознанное желание:

– Хочу почувствовать себя частью этого мира… по-настоящему. Глубже. Через самые простые, обыденные вещи. Это… очень важно для меня. Сейчас.

Андрей почувствовал, как что-то теплое и большое сжалось у него в груди, подступило к горлу. Ее слова были такими простыми, но невероятно искренними, обнажающими душу. Он молча взял такую же щетку, но ярко-зеленую, и положил ее рядом с ее розовой в переполненную тележку:

– Тогда берем. И пасту… самую обыкновенную. Мятную. Чтобы утром чувствовать эту свежесть по-настоящему.

Он выбрал скромный тюбик без лишних надписей о суперотбеливании или нанозащите. – Добро пожаловать в мир ручной работы, Варси. Даже если это всего лишь чистка зубов, – В его голосе звучала мягкая поддержка.

Улыбка, озарившая ее лицо, была полна благодарности и чистой, почти детской радости открытия:

– Спасибо. Обещаю, научусь «шевелить руками» правильно. Буду усердной ученицей, – и она снова рассмеялась своим лукавым завораживающим смехом…

Тележка стояла у кассы, похожая на перегруженный фургон, готовая вот-вот разродиться своим содержимым на ленту. Пока кассирша с профессиональной скоростью пробивала бесконечный поток товаров, Андрей смотрел на эту гору с чувством глубокого удовлетворения, смешанным с легким ужасом предстоящей разгрузки и доставки. Варси стояла рядом, заворожено наблюдая, как их совместные приобретения – от капусты до чеддера – плывут по движущейся ленте под лязг сканера.

Она наклонилась к нему, и ее голос прозвучал тихо, с отчетливой лукавой искоркой в глазах, игравших на его щеке:

– Андрей… Это… внушительный стратегический запас. Скажи честно, – ее губы дрогнули, сдерживая смех:

– Ты часом, не планируешь осаду замка? Или… – Ее взгляд скользнул по чизкейку, баночке икры, бутылке вина, торчащим из пакетов:

– Может быть, это знак очень, ну очень долгосрочного гостеприимства?

Сдержанная улыбка все же пробилась наружу.

Андрей фыркнул, но не смог сдержать широкой улыбки. Его рука лежала на холодной металлической ручке тележки. Он накрыл ее руку своей – тепло, твердо, ненадолго, но совершенно осознанно.

– Осаду – нет. А вот обеспечить надежный тыл для особо важного гостя – святое дело. Особенно, – он слегка наклонился к ней, понизив голос:

– Если этот гость собирается с головой погрузиться в изучение земных премудростей. Вроде ручной чистки зубов и таинства приготовления идеальных сырников. И я абсолютно уверен, что сырниками дело не закончится, это крайне увлекательный процесс! – Андрей засмеялся, – еду бы и мы могли тоже доставкой себе получать, но готовка – это священнодействие, ты еще проникнешься, – загадочная хитрая улыбка растеклась по его лицу…

Он встретил ее взгляд. В его глазах читалась усталость от похода, добродушный юмор и что-то еще – нежное, внимательное:

– И да, Варси. Пока ты здесь, ты – желанный гость. Настолько долгосрочный, насколько… потребуется.

Ее пальчики под его ладонью слегка сжались, ответив на прикосновение. Легкий румянец окрасил ее щеки, но она не отняла руку. В ее серо-голубых глазах смешались смущение, глубокая благодарность и ответная теплота, зеркально отражающая его чувство:

– Тогда… спасибо за тыл. И за это гостеприимство, – Она кивнула в сторону чизкейка, уже упакованного в пакет:

– И за маяк счастья, конечно. Без него никак…

* * *

Машина мягко катила по улочкам города. Андрей на миг отвел взгляд от дороги к Варси. Она сидела, повернувшись к окну, подбородок опирался на сцепленные пальцы, взгляд жадно впитывал мелькающие картины за стеклом – старинные особняки с лепниной, соседствующие с брутальными коробками советской застройки, стеклянные фасады новостроек, утопающие в майской зелени скверы с яркими пятнами цветников.

– Знаешь, Варси, – его голос звучал задумчиво, но тепло, заполняя тишину салона, пока руль мягко поворачивался в его руках, – раз уж мы вырвались из нашего коттеджного уединения и весь город, по сути, к нашим услугам… Может, уделим пару часов не только практическому шопингу, а настоящему знакомству с ним? Не просто точкам на карте навигатора, а… его душе? Программу составим импровизированную, по вдохновению, но обещаю – интересную.

Она мгновенно обернулась к нему, словно пружина. Серо-голубые глаза засветились изнутри, как две капли утреннего неба, пойманные солнцем. Улыбка, широкая и искренняя, озарила ее лицо, делая его почти сияющим:

– Андрей, это блестящая идея! Даже не представляешь, как я хотела именно этого! Не просто спрятаться в твоем доме, как в коконе, а… прочувствовать этот мир. Увидеть его глазами тех, кто здесь живет, дышит, любит. Утвердиться здесь не только физически, но и вот так… – Она развела руками в легком, воздушном жесте, словно пытаясь обнять все пространство вокруг, – Через его красоту, сквозь толщу его истории, через самую обычную повседневность. Спасибо тебе!

Его сердце приятно, тепло сжалось в груди от ее искреннего, почти детского восторга. Улыбка сама собой растянула его губы в ответ:

– Отлично! Значит, первая точка нашего импровизированного маршрута – взгляд свысока. Чтобы понять масштаб, охватить разом. Поехали в парк на «Небо 33»? Колесо обозрения. Увидишь город, как на ладони. С высоты птичьего полета, без всяких двигателей.

Она кивнула с таким энтузиазмом, что лунно-медные пряди качнулись у щек, ладони невольно прижались к груди.

– Полет! Да! Это… это идеальное начало. Весьма кстати, после «штурма» супермаркета и его бесконечных рядов!

Центральный парк встретил их шелестом молодых лип, смехом детей, доносящимся с площадки, и гулом голосов. Гигантское колесо обозрения, сверкающее бело-серыми кабинками, как бусинами на невидимой нити, медленно, величаво вращалось, унося крошечные фигурки людей все ближе к кучевым облакам, плывущим в чистой синеве. Андрей купил билеты у кассирши в окошке, а затем уверенно направился к яркому ларьку с нарисованным рожком мороженого.

– А это, – он протянул Варси вафельный стаканчик с идеально белой, чуть подтаявшей горочкой пломбира, – обязательный ритуал перед любым серьезным полетом в этих краях. Местный пломбир в вафельном стаканчике. Без него, поверь, вид сверху теряет половину своего очарования.

Он улыбнулся, отломив кусочек вафли от своего стаканчика.

Варси взяла предложенное угощение с осторожным, почти церемонным любопытством. Кончиком пальца она прикоснулась к холодной, гладкой массе.

– Сладкий лед! Интересная форма сохранения температуры. А форма подачи… гениальна в своей простоте!

Она осторожно отломила кусочек хрустящего вафельного края и отправила в рот вместе с нежным мороженым. Ее глаза мгновенно округлились, брови взлетели вверх.

– Мммм! Это… это просто ваууу!

Она засмеялась, звонко и смущенно прикрыв рот ладонью.

– Я правильно передала эмоцию? «Ваууу»? У нас в подобных случаях восклицают «Энергетический пик! но тут как-то… душевнее, лаконичнее.

Она снова откусила, с явным наслаждением перекатывая холодную сладость во рту.

– Вафельный стаканчик… съедобная упаковка! Практично и вкусно одновременно. Ваш мир, Андрей, постоянно преподносит такие приятные, осязаемые сюрпризы.

Их кабинка плавно, почти бесшумно, тронулась вверх. Варси сразу же прижалась лицом к прохладному стеклу, восхищенно наблюдая за стремительно удаляющейся землей: уменьшающимися людьми, превращающимися в игрушечные машины, растекающейся зеленью крон. Но по мере набора высоты ее восторженная улыбка стала меркнуть, сменившись сосредоточенностью, а затем – легкой бледностью. Когда кабинка слегка, но ощутимо качнулась от порыва ветра, она резко отпрянула от стекла, как от раскаленного железа. Лицо ее побледнело еще больше, губы сжались в тонкую ниточку, а пальцы вцепились в рукав его рубашки так крепко, что костяшки побелели, а ткань натянулась.

– Андрей… – ее голос дрожал, стал тише, почти интимным шепотом, предназначенным только ему, – Я, кажется, не упомянула… Я дико, панически боюсь высоты. Просто жуткая, патологическая трусиха в этом плане. У нас летают в герметичных капсулах с полной имитацией искусственной гравитации – ощущения такие же, как в самом плавном лифте. А тут… тут ощущаешь каждую травинку там, внизу, каждый сантиметр этой зияющей пустоты под ногами…

Она сглотнула комок в горле, ее глаза, полные искреннего, первобытного страха, смотрели на него, ища спасения. Края ее силуэта, обычно четкие, стали слегка размытыми, дрожащими, как изображение на плохой связи.

Он не раздумывал ни секунды. Его теплая, твердая, живая ладонь накрыла ее холодные, цепкие пальцы, сжимавшие его рукав. Его голос был спокойным, обволакивающим, как теплый плед в стужу, полным абсолютной уверенности.

– Эй, тише. Все в порядке. Я здесь. Я с тобой. Смотри не вниз, в эту пропасть, а туда – на горизонт. Видишь, как река лентой вьется? Дыши. Глубоко. Вот так. Вдох… выдох.

Он мягко, но настойчиво повернул ее лицо к противоположному окну, к бескрайней панораме города, открывавшейся во всей красе.

– Держись за меня. Сколько нужно, насколько крепко нужно. Я здесь. Я не дам тебе упасть. Никогда.

Его уверенность, исходившая не только из слов, но и из твердого тона, из надежного захвата ее руки, из самого его спокойного присутствия, начала медленно, но верно растворять лед страха. Напряжение в ее плечах, сведенных в комок, ослабло. Прерывистое дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Ее пальцы под его ладонью разжались, но не убрались, а просто легли поверх его руки, ища и находя опору. Ее контуры, дрожавшие как мираж, начали медленно уплотняться, становиться яснее, стабильнее, как будто его уверенность подпитывала саму ее субстанцию, укрепляя ее связь с этим миром в момент испытания. «Она доверяет мне. Свою слабость, свой самый настоящий, не притворный страх. Это доверие… оно дороже любых слов», – пронеслось у него в голове с щемящей ясностью.

Кабинка достигла апогея, зависнув в самой выси. Весь город расстилался под ними, как гигантская, живая, дышащая рельефная карта, сотканная из крыш, дорог, парков. Извилистую ленту Клязьмы было видно во всей ее завораживающей красе, от блестящих петель до темных заводей.

– Андрей…" – ее голос звучал заворожено, весь прежний страх сменился благоговейным трепетом. Она не отпускала его руку, но теперь это был контакт не паники, а глубокого единения, общего переживания чуда.

– Это же… целый живой организм! Видишь? Вот артерии дорог, широкие и узкие, по которым бегут, как клетки, машины… Вот нервные узлы площадей, перекрестков, где все сходится, смешивается, пульсирует… И дыхание…

Она указала свободной рукой на легкую сизоватую дымку, поднимавшуюся над промышленной зоной вдалеке, на крошечное, но заметное движение на набережной внизу. – Дымки из труб, это шевеление людей, машин… Он живой! И небо…

Она запрокинула голову, подняв лицо к бездонному куполу чистого голубого неба, нависшему прямо над ними.

– Оно здесь… ближе. Наши башни уходят выше облаков, но небо там… оно холодное, безликое, далекое. А тут… его теплоту, его глубину можно почти потрогать. Оно обнимает город, как любящая мать.

Андрей следил не столько за раскинувшимся великолепием города, сколько за ее лицом, озаренным открытием, сияющим изнутри. Он осторожно указал рукой в сторону белокаменного великана, стоящего на крутом берегу реки, его золотые купола сверкали на солнце.

– Видишь вон тот собор? С золотыми маковками? Успенский. Ему почти тысяча лет, Варси. Представь, сколько ног ступало по этим камням. Сколько людей прошло под этими древними сводами. Молились о спасении, венчались в счастье, крестили детей, хоронили близких… Радовались до слез, плакали от горя, надеялись на лучшее в самые темные времена. Их давно нет, их голоса смолкли… а камни… эти камни все помнят. Они хранят отзвуки тех молитв, тех песен, тепло рук, что их касались, тяжесть веков.

Взгляд Варси скользнул по древним стенам собора, и в ее серо-голубых глазах появилась глубокая, почти печальная задумчивость, тень непостижимой древности.

– Камни… Немые свидетели эпох. Хранители времени. У нас историю, все знания, хранят в кристаллах памяти. Точные даты, сухие факты, голограммы событий в мельчайших деталях. Но это…

Она медленно, почти благоговейно коснулась кончиком пальца холодного стекла кабинки, будто пытаясь через него дотянуться до далекого собора, ощутить шероховатость его стен.

– История здесь… она осязаемая. Она живая в этой шероховатости камня, в этих потемневших от времени медных куполах, в самой земле, на которой он стоит столетиями. Это не данные. Это… Вечность. Вечность, которую можно почувствовать кожей.

**Пауза.** В тишине кабинки, висящей между небом и землей, их плечи естественно, почти незаметно соприкоснулись. Никто не отодвинулся. Воздух наполнился теплом и значимостью этого внезапно возникшего единения. Андрей уловил ее легкий, неуловимый запах – пионы из его сада, вплетенные в ее сущность, и едва уловимый озон, как после летней грозы. «Вот она – вечность», – пронеслось у него в голове с неожиданной силой. – «Не абстракция из книг. Этот миг, эта высота, этот древний город под ногами, и она рядом, дышащая, живая… Это и есть настоящая, ощутимая вечность».

– А вон там," – он указал в другую сторону, где виднелись могучие белокаменные арки Золотых Ворот, частично скрытые паутиной строительных лесов, – наши визитные карточки, гордость – Золотые Ворота. Жаль, в лесах. Реставрация. Стараются сохранить.

Взгляд Варси стал отстраненным, устремленным куда-то внутрь или в далекое прошлое. Голос ее прозвучал тихо, с легкой, неизбывной горечью.

– Время… его нельзя вылечить, Андрей. Нельзя повернуть вспять, как файл на кристалле. Можно лишь… замедлить распад. Ненадолго. Как эти леса сейчас держат древние камни.

Ее свободная рука невольно, защитным жестом, коснулась кулона, скрытого под воротником блузки.

– Как вот это маленькое устройство… замедляет мое собственное… растворение в вашей реальности.

Он повернулся к ней всем корпусом, его пальцы сжали ее руку чуть крепче, передавая не просто поддержку, а поток живой силы. Его голос звучал не просто уверенно, а с какой-то внутренней, не допускающей сомнений мощью.

– Но пока распад замедлен, Варси, пока время дано – в нем нужно жить! Полной грудью. Дышать каждым мгновением так, будто оно последнее. Радоваться солнцу на лице, невероятному вкусу мороженого в вафельном стаканчике, этому захватывающему дух виду с высоты. Как сейчас. Проблемы, вопросы, страхи – они подождут. А этот миг – он наш. И он – единственно настоящий. Живи в нем!

Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде была не только защита, но и вызов – жить, несмотря ни на что, здесь и сейчас.

Она задержала дыхание, ее взгляд впитывал его слова, его силу. Грусть в глазах, тень неизбежного, постепенно растаяла, сменившись светлой, бездонной благодарностью и тихим принятием. Слабая, но настоящая улыбка тронула ее губы.

– Ты прав. Полной грудью. Прямо сейчас.

Она глубоко вдохнула прохладный, разреженный воздух высоты и снова прижалась лбом к стеклу, но уже без тени прежнего страха – лишь с живым любопытством и обретенным спокойствием. «Он мой якорь», – пронеслось в ее сознании с кристальной ясностью. – «Не только в этом чужом мире, но и в этом единственном, неповторимом мгновении. С ним даже эта пугающая высота становится не страшна, а прекрасна».

Кабинка плавно, не спеша пошла вниз. Страх Варси не вернулся. Она спокойно наблюдала за приближающейся, вырастающей из миниатюры землей, делясь с Андреем своими наблюдениями, как ребенок новыми игрушками:

– Смотри, вон та детская площадка – как муравейник ожил, такие крошечные фигурки!

– А этот скверик с фонтаном в форме цветка – просто оазис посреди каменных джунглей!

Андрей комментировал, смеялся вместе с ней, чувствуя необычайную легкость и прочную, почти осязаемую нить связи, протянувшуюся между ними в этой серой капсуле. Когда их ноги наконец твердо коснулись бетонной площадки, Варси выпрыгнула из кабинки с легким, счастливым возгласом облегчения и чистой радости.

– Фух! Выжила! Цела и невредима! И это было… абсолютно потрясающе!

Она потянулась, впитывая полной грудью знакомые и новые запахи парка – свежескошенную траву, смолистый аромат сосен, сладкую вату с соседнего ларька.

– Спасибо тебе, Андрей. Без тебя я бы… ну, ты прекрасно понял.

Она игриво, по-дружески подтолкнула его плечом. Он рассмеялся, ощущая прилив тепла от ее прикосновения.

– Всегда пожалуйста, отважная, хоть и внезапно выяснившаяся, трусишка. Но признаюсь честно, – он посмотрел на нее, и в его взгляде светилась искренняя нежность, – вид сверху, да еще и с тобой рядом, был в сто раз интереснее, чем в одиночестве.

Он взглянул на часы.

– А теперь, покорительница высот и ценительница местного пломбира, героине полагается подкрепление. У меня есть идеальное место. Пиццерия «То-То». У них не просто еда, а потрясающая атмосфера старинного итальянского дворика прямо в центре города, и пицца… ммм, – он выразительно потер ладонью живот, – от которой забываешь собственное имя.

Ее глаза загорелись новым, живым интересом, как у исследователя перед неизведанным артефактом.

– Пицца? Тот самый легендарный круглый пирог с расплавленным сыром, который тянется, как солнечная нить? Да, да, тысячу раз да! Идея! Голод, – она положила руку на живот, – лучшая приправа после такого высотного приключения и эмоциональных затрат!

Совершенно естественно, как будто так и было всегда, она взяла его под руку.

– Ведешь! И рассказывай по дороге про этот волшебный «То-То» и… про все, что видим!

Она жестом обвела парк, начинающуюся за воротами шумную улицу, людей, сидящих на скамейках с мороженым.

– Мне хочется знать всё. Как живут эти люди, о чем они думают, пока сидят здесь, что любят есть, кроме этого волшебного мороженого и пиццы… Как этот город дышит, пульсирует на самом обычном, земном уровне.

Ему было не просто приятно – его согревало изнутри ее легкое прикосновение, ее ненасытное, всепоглощающее любопытство к каждому камешку, к каждому лицу.

– Отлично, – он начал рассказывать, указывая на детали мимоходом, как опытный гид, знающий и любящий свой город:

– Видишь вон того дедушку в кепке, сосредоточенно глядящего на шахматную доску? Это местная легенда, дядя Миша. Говорят, обыгрывал чемпионов области… А это кирпичное здание с колоннами – бывшая женская гимназия, теперь здесь арт-пространство «Галерея», где выставляются наши таланты… Смотри, вон та парочка на скамейке у фонтана – первый свидание, судя по смущенным улыбкам и неловким взглядам…

Их диалог стал легким, воздушным, наполненным смехом, взаимными наблюдениями, тихими восклицаниями и растущим, как пузырьки в шампанском, ощущением простого, чистого человеческого счастья – быть здесь и сейчас, вместе, в красивом старинном городе, после маленького личного подвига и перед обещанием вкусного, душевного обеда. Воздух вокруг них казался наполненным не просто майским теплом, а светящимся чувством зарождающейся, хрупкой и такой ценной близости. «Она впитывает мой мир, как губка каждую каплю», – думал Андрей, краем глаза наблюдая, как она вслушивается в шум улицы. – «И делает его невероятно ярким, новым, незнакомым для меня самого. Как же я мог жить раньше, не замечая этой красоты?»

«Его город… Он рассказывает о нем с такой глубокой любовью, с таким знанием», – ловила его слова Варси, краем глаза отмечая теплоту его взгляда на знакомые улицы. – «И я начинаю чувствовать к нему что-то теплое, родное. Через его глаза. Через его голос. Через эту сильную, надежную руку, под которую так невероятно хорошо и спокойно идти…»

* * *

Прохладная тишина салона Tesla растворилась в густом теплом воздухе, нагруженном жизнерадостным гамом, хлебным духом и пряным ароматом томатного соуса, хлынувшем на них у входа в «То-То». Свет здесь не просто падал из окон. Он, казалось, излучался самими стенами и полом, обшитыми светлым деревом теплого, медового оттенка. Но это была не пасторальная простота. Гладкие, зеркальные поверхности стали, встроенные в дерево экраны с плавно перетекающими абстрактными узорами – геометрическими лабиринтами, напоминающими схемы, или всполохами цвета, похожими на галактические туманности – и кованные светильники, похожие на застывшие капли света, мягко парившие под потолком, создавали причудливый сплав природы и технологий. Столики стояли не вплотную; их разделяли невысокие, но плотные перегородки из того же дерева, часто с вставками матового стекла или живыми травами в миниатюрных нишах. Пространство не казалось тесным, но каждый уголок обретал уединенность, почти романтическую капсулу, защищенную от посторонних глаз, но открытую для общего света и симфонии пиццерии – звонка бокалов, сдержанного смеха, настойчивого шипения печи, доносящегося из глубины зала.

Варси замерла на пороге их отведенной ниши. Ее обычно быстрые, аналитические глаза теперь медленно скользили по интерьеру, впитывая не просто детали, а саму субстанцию места – тепло дерева под ладонью, густой запах дрожжей и томатов, переплетенный с ноткой свежего базилика, игру бликов на стальных поверхностях. Легкое, почти невидимое удивление мелькнуло в ее взгляде, сменившись глубоким, почти научным любопытством к этому гибриду миров.

Они сели друг напротив друга у небольшого столика, полированного до мягкого блеска. Андрей привычно взял ламинированное меню, но его внимание сразу приковала Варси. Она изучала предложенное не как список блюд, а как сложный, многослойный артефакт чужой культуры. Ее пальцы аккуратно перелистывали страницы, взгляд задерживался на каждом названии, описании ингредиентов, фотографии с интенсивностью исследователя, расшифровывающего древние иероглифы. Брови были слегка сведены, губы поджаты в сосредоточенную складку. Казалось, она пыталась понять не рецепт, а философию, зашифрованную в «Пепперони», «Капричозе» и «Кватро Формаджи».

Варси наконец оторвалась от меню. Ее взгляд упал на изображение «Четырех сезонов», разделенной на четыре отчетливо разных сектора. Уголки ее губ дрогнули в едва наметившейся улыбке, но в глазах светился чистый, незамутненный аналитический восторг.

– Фантастично, – ее голос прозвучал чуть громче обычного, с оттенком искреннего восхищения и легкой иронии. – Попытка объять необъятное… все времена года… на одной плоской, круглой плоскости. Дерзкая концепция. Одновременно и контраст, и попытка гармонии. Физически невозможно, эстетически… интригующе. Одобряю.

Она отложила меню, ее взгляд встретился с Андреем, ожидая его реакции на этот почти лабораторный разбор пиццы.

Андрей не мог не рассмеяться – не над ней, а вместе с ней, над абсурдной точностью ее формулировки. Его смех был теплым, расслабленным, рожденным облегчением и ее неожиданным юмором.

– Ну что ж, Варси, принимаю твой научный вердикт! Значит, закажем эту вкусную дерзость?

Он сделал паузу, глаза его лукаво блеснули.

– А знаешь, это ведь, пожалуй, наш земной ответ вашим квантовым суперпозициям? Тут тоже четыре состояния на одном носителе одновременно существуют!

Он наблюдал за ее лицом, ожидая, поймает ли она его шутку, этот нарочитый перенос ее терминологии в мир кулинарного хаоса.

Золотистая, пузырящаяся пицца «Четыре сезона» прибыла, источая умопомрачительный аромат расплавленного сыра, томатов и трав. Варси снова перешла в режим наблюдения, но теперь с еще большей, почти трепетной интенсивностью. Она осторожно, словно беря хрупкий образец, отделила кусочек с сектором «весна» – с нежными артишоками и темными оливками. Откусив маленькую часть, она закрыла глаза, сосредоточившись на взрыве вкусов на языке. Когда она открыла их, в серо-голубой глубине светилось не просто понимание, а озарение.

– У нас… питание иное, – ее голос стал мягче, задумчивее. Она отставила кусочек пиццы, глядя на него с неожиданным уважением. – Функциональное. Точное. Пищевые концентраты, насыщенные всеми необходимыми элементами в оптимальных пропорциях. Но ключевое – био-имплант вкуса.

Она слегка коснулась кончиком пальца виска.

– Он интегрирован. Анализирует биохимию мозга, текущий гормональный фон, уровень стресса… и адаптирует сигнал вкусовых рецепторов под то, что оптимально для состояния организма и психологического комфорта в данный момент. Горькое может казаться сладким, если это требуется для баланса. Это… эффективно. Предсказуемо.

Она перевела взгляд на дымящуюся перед ней пиццу, и в ее глазах вспыхнула искренняя, почти детская теплая искорка, смешанная с легким изумлением.

– Но это… ваша «пицца»… – Она обвела рукой тарелку, этот рукотворный шедевр. – В ней – человеческая непредсказуемость. Рука того, кто месил тесто, вложив в него усталость или радость. Настроение повара, добавившего щепотку орегано сверх рецепта или забывшего про перец. Неровность края, где тесто чуть толще. Эти пузырьки воздуха – след брожения, жизни теста. Даже… – она аккуратно ткнула вилкой в слегка подгоревший, почти черный кусочек сыра на ее сегменте, – …этот маленький дефект обжарки. След секундной невнимательности или слишком жаркого угля. Это не оптимально. Это нестабильно. Но в этом – жизнь. Ручная работа. Уникальность каждого, абсолютно каждого экземпляра. Это… бесценно. Она произнесла последнее слово тихо, с почти благоговейным чувством, как будто прикоснулась к тайне.

Они ели несколько минут в комфортном молчании, прерываемом лишь негромкими звуками зала. Солнечный луч, пробившийся сквозь стеклянную вставку в перегородке, лег на дерево стола, подсвечивая золотые крошки и янтарные капли оливкового масла. Варси отпила из стакана с апельсиновым соком (газировку она отклонила, предварительно изучив поведение пузырьков с тем же вниманием, что и пиццу). Вдруг выражение ее лица изменилось. Исчезла легкая улыбка удовольствия. Взгляд стал серьезным, глубоким, ушедшим в бездну собственных мыслей. Она поставила стакан с тихим стуком и посмотрела прямо на Андрея. В этом взгляде была невиданная доселе открытость и тень глубокой, сокровенной тревоги.

– Андрей… – ее голос потерял все оттенки иронии или научной отстраненности. Он стал тихим, чуть хрипловатым от внезапной эмоциональной нагрузки. – …Твой мир… он такой… хрупкий.

Она обвела взглядом их капсулу, зал за ее пределами – деревянные перегородки, стеклянные стаканы, керамические тарелки, даже гибкие соломинки.

– Каждая мельчайшая деталь здесь… требует усилий. Заботы. Мастерства. Пицца – руки пекаря. Одежда, что на мне – ткачихи, швеи. Даже этот стул…

Она провела ладонью по гладкой, теплой от солнца деревянной спинке:

– …Его выточили из куска дерева, отшлифовали, покрыли лаком. Его можно сломать. Поцарапать. Он стареет, тускнеет. У нас… материалы другие. Прочнее. Неизменнее. Кажущаяся вечность.

Она замолчала, ее взгляд ушел куда-то вдаль, сквозь стены пиццерии, в бездны ее собственной, далекой реальности.

– Все там… прочнее, стабильнее, предсказуемее… и холоднее. Тепло есть, но оно… рассчитанное. Функциональное. Как имплант вкуса. Не такое… спонтанное. Живое. Как этот сыр… – ее голос дрогнул, – …тянущийся нитями между кусочками.

В этом признании была не просто констатация факта, а глубокая, внезапно осознанная тоска по чему-то утерянному или никогда не испытанному – по самой сути несовершенной, уязвимой жизни.

Андрей отложил свой начатый кусок пиццы. Серьезность Варси, эта обнаженная уязвимость, поразила его в самое сердце. Он чувствовал, как последние стены между «гидом» и «явлением», между «аборигеном» и «гостьей», рушились, обнажая душу. Его ответ родился не из ума, а из самой глубины понимания своей собственной хрупкой, прекрасной планеты.

– Хрупкость – это не синоним слабости, Варси, – начал он тихо, но с непоколебимой твердостью. Его глаза не отпускали ее:

– Это… возможность. Возможность меняться. Расти. Чувствовать боль от слома и восторг от создания нового. Чувствовать тепло именно потому, что знаешь, что такое холод. Как последний, тончайший лед на Клязьме ранней весной… – Он мысленно видел знакомую картину:

– Он хрупкий, его тронь – рассыплется. Но он – знак. Знак того, что зима отступает, что жизнь пробивается сквозь оковы. Он хрупок, но в нем – сила обновления, сила самой жизни, которая не боится быть несовершенной.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в нее.

– А ваша стабильность… твоя прочность… разве она не становится… иллюзией вечности? Если все неизменно, предсказуемо, вечно… то где место росту? Где место этому… – Он указал на ее тарелку, на следы пальцев в оливковом масле, на тот самый подгоревший кусочек, – несовершенству, которое так тебя тронуло? Разве истинная сила не в умении быть гибким, в способности чувствовать, ломаться… и снова собираться, уже иначе, сильнее?

Они смотрели друг на друга не как представители разных миров, а как два существа, внезапно нашедшие общий язык на уровне самых глубинных, экзистенциальных основ бытия, связанные внезапным пониманием сути их различий.

Напряжение глубокого разговора начало медленно таять, сменившись теплой, чуть смущенной тишиной, наполненной гулом зала. Они снова взялись за остывающую, но все еще вкусную пиццу. Но атмосфера между ними изменилась безвозвратно. Под столом, в укрытии деревянных панелей от посторонних глаз, их ноги случайно соприкоснулись – ее легкая туфля едва коснулся его кроссовка. Андрей инстинктивно напрягся, готовый отодвинуться, но… замер. И Варси не отдернула ногу. Прошла секунда тишины, наполненной только гулким биением собственных сердец и далеким шипением печи. Затем, осознанно, почти невероятно медленно, Андрей чуть придвинул свою ногу, чтобы касание стало не мимолетным, а значимым, ощутимым. И он почувствовал ответное, едва заметное, но совершенно определенное движение с ее стороны. Их ступни соприкасались теперь всей боковой поверхностью, плотно, тепло. Тепло от этого простого, скрытого контакта казалось невероятно интенсивным, пульсирующим сквозь тонкую ткань носков и материал обуви, как живой ток. Андрей поднял глаза. Варси смотрела прямо на него. В ее обычно таких ясных, аналитических глазах было смешение эмоций: легкое смущение, глубокая задумчивость, невероятный интерес и что-то еще… что-то теплое и неуловимое, как первый луч солнца после долгой ночи. Уголки ее губ дрогнули в робкой, искренней улыбке, которую он видел впервые – улыбке не аналитика, а просто человека. Андрей ответил своей улыбкой, чуть растерянной, но бесконечно теплой и обнадеживающей. Граница дистанции, физическая и эмоциональная, истончилась до прозрачности того самого первого весеннего льда, о котором он говорил. Молчание висело между ними, но оно было громче любых слов – насыщенное этим простым, земным, невероятно важным теплом под столом.

Атмосфера в их уютной нише была теперь пропитана глубоким и нежным доверием: вкусная, простая еда стала не просто едой, а мощным объединяющим фактором, символом этой самой хрупкой, живой красоты, которую Варси открыла для себя. Андрей наблюдал за ней: как она теперь ела пиццу не как ученый, а как человек, получающий искреннее удовольствие от каждого кусочка, как она вытирала пальцы салфеткой, как ее плечи окончательно расслабились, потеряв остатки привычной напряженности. И он ясно почувствовал, как образ «гостьи» – сложной, потенциально опасной, чужеродной – окончательно растворился, отступил перед яркой, любопытной, уязвимой и невероятно живой личностью Варси. Перед ним сидела не загадка из космоса, а девушка, открывающая для себя чудо простых земных вещей и переживающая глубокие, настоящие эмоции.

Последние крошки были собраны, стаканы с соком опустели. Андрей откинулся на спинку стула, чувствуя приятную сытость и необычайную, светлую легкость на душе, как после долгого пути. Он посмотрел в окно, где виднелся кусочек синего неба и верхушка древнего собора.

– Знаешь, Варси, – его голос звучал естественно, тепло, без тени сомнения в ее ответе, – солнце еще высоко, а вид с высоты птичьего полета мы уже оценили. Как насчет сменить ракурс? Прямо рядом, у подножия памятника князю Владимиру, есть отличная смотровая площадка. Не космическая высота, конечно, – он улыбнулся, вспоминая ее страх на колесе, – но вполне приземленная. Можно увидеть и реку, и город с другого уровня, охватить взглядом больше. Пойдем? Там действительно красиво, особенно сейчас, при таком золотом свете.

Ее взгляд был всецело устремлен на Андрея. В ее глазах еще светилось эхо глубокого разговора и тепло от их недавнего, сокровенного контакта под столом. Ответ был мгновенным, полным абсолютного доверия и готовности следовать за ним куда угодно.

– Да, Андрей.

Просто, ясно. Она кивнула, и в этом кивке была вся ее открытость этому миру и ему, как надежному проводнику в нем.

– Куда угодно. Я полностью полагаюсь на своего гида.

Ее улыбка стала чуть шире, увереннее, той самой новой, человеческой улыбкой. Она была готова к новому открытию, к новому взгляду на этот хрупкий и прекрасный мир, который с каждым мгновением становился ей все ближе и роднее. Физическая близость под столом уже исчезла, но ощущение связи, тонкой и прочной, как паутинка, вибрирующая в воздухе, осталось…

* * *

Машина Андрея, еще минуту назад бывшая теплым, тихим убежищем после сытной пиццы, теперь кряхтела и вздрагивала, словно загнанный в клетку хищник, вынужденный ползти по узким коридорам древнего города. Мощный мотор глухо ворчал под капотом, протестуя против постоянных остановок и рывков. Перед капотом то и дело возникали пешеходы – неторопливые, словно сотканные из самого времени Владимира: старушки в платочках, переходящие мостовую с корзинками; туристы в ярких ветровках, завороженно щелкающие камерами у резного, выцветшего до синевы наличника; молодой парень с огромным пакетом из булочной, едва не задевающий зеркало. Андрей резко давил на тормоз, потом снова на газ, его пальцы плотно обхватывали руль, суставы белели. Легкое, но навязчивое раздражение ползло по его вискам, оставляя морщинки у глаз. Вся эта стальная мощь, гордость его гаража, здесь была не просто бесполезна – она была обузой, неуклюжим пришельцем в мире, где царил размеренный шаг столетий.

Зато Варси, прильнувшая лбом к прохладному стеклу пассажирского окна, казалось, дышала этим миром. Глаза ее, огромные и жадно-внимательные, ловили все: как солнечный луч, пробившись меж облаков, вдруг зажигал изумрудным пожаром купол далекой церкви; как охристая штукатурка старинного дома трескалась, обнажая кирпичную кладку времен ее прабабушек; как в витрине сувенирной лавки, наваленные грудой, пестрели матрешки всех мастей и берестяные туески с загадочными узорами; как тяжелая дубовая дверь с массивными коваными петлями, черными от времени, скрипнула, выпуская пахнущего свежим хлебом человека. Она видела не просто камни и краски – она впитывала душу этого места. Видела неторопливую поступь женщины с теплым караваем, завернутым в чистую ткань, ее спокойное, буднично-мудрое лицо. Чувствовала медленный, как дыхание спящего великана, ритм улиц, так непохожий на лихорадочный пульс ее собственной жизни в столице или даже на привычную динамику современного города за пределами этого исторического сердца. Здесь время текло иначе – не стремительным потоком, а полноводной, величавой рекой, огибающей нерушимые валуны веков.

Андрей мельком взглянул на нее. Профиль Вари был сосредоточен и безмятежен, ресницы отбрасывали легкие тени на щеки. "Здесь время течет иначе», – Пронеслось у него в голове, глядя на ее завороженность, – «Как река, огибающая камни. А мы – просто щепки…»

И, словно в подтверждение его мысли, старый город внезапно выпустил их из своих каменных объятий. Петляющие улочки разомкнулись, уступив место простору огромной площади, открытой небу и реке. Прямо перед ними, взметнувшись ввысь на массивном постаменте из темного гранита, замер в вечном движении бронзовый исполин. Князь Владимир и святитель Феодор. Крестители Руси. Мощная фигура всадника в доспехах, застывшего на вздыбленном коне и пешего спутника рядом, казалось, излучала незыблемую силу и власть. Лицо князя, обрамленное бородой, было сурово и обращено вдаль, за широкую ленту реки, туда, где раскинулись бескрайние просторы земли, им когда-то объединенной. Его взгляд, устремленный в вечность, словно благословлял все, что лежало перед ним, и все, что должно было быть. Машина, с облегченным вздохом двигателя, нашла место у тротуара. Двери открылись, и они вышли – сразу же навстречу свежему, влажному порыву ветра с реки. Он нес запах воды, водорослей, мокрого песка и скошенной травы, обжигающе-чистый после душного каменного лабиринта. Ветер трепал волосы Варси, заставлял Андрея втянуть воздух полной грудью, а бронзовый князь на коне продолжал невозмутимо взирать на них с высоты, незыблемый страж у врат древнего города.

Ветер. Он был первым и главным властелином этой просторной площадки, вымощенной теплой плиткой и огражденной кованой чугунной решеткой. Не просто дуновение, а полновластный, неукротимый поток, сбегавший с бескрайних лугов за рекой. Он нес в себе запахи: свежести речной воды, нагретой за день земли, влажной травы и далекой, таинственной прохлады лесов. Он обжигал лицо, заставлял щуриться, настойчиво трепал ткань рубашки Андрея. И тогда его взгляд упал на Варси.

Она стояла у самых перил, лицом навстречу стихии. То, что она делала, казалось немыслимым ритуалом. Ее пальцы, обычно ловкие и стремительные, двигались теперь с непривычной, почти церемониальной медлительностью. Они искали и нашли тугой, аккуратный узел на затылке, сдерживавший ее волосы. Легкое движение – и… пряди лунной пыли с теплым медным отливом вдруг освободились. Ветер мгновенно, с радостным дыханьем, набросился на них. Шелковистые пряди ожили, взметнулись, закружились в диком, неистовом хороводе вокруг ее лица и шеи, разметались по плечам и спине серебристо-рыжими вихрями. Варси запрокинула голову чуть назад, закрыла глаза и сделала глубокий, полный вдох, всем существом подставляя лицо набегающему потоку воздуха. На ее губах застыло выражение блаженного изумления, смешанного с тенью страха перед этой необузданной силой. Это был жест абсолютной свободы, незнакомой ей прежде – капитуляция перед стихией, отказ от всякого контроля. «Она распустила волосы…» – пронзила Андрея мысль, заворожив его: «– Дала им волю. Как себе… здесь, сейчас?»

Он подошел, встал чуть сзади и слева, чтобы не заслонять ей необъятную панораму. Она разворачивалась во всем своем величии: широкая, невозмутимая лента Клязьмы, искрящаяся под высоким солнцем тысячами алмазных бликов; бескрайние луга за ней, пестреющие мазками желтых, синих, лиловых летних цветов; темно-зеленые густые островки лесов, лежащие на изумрудном покрывале, как бархатные подушки великана; и на холмах вдалеке – белокаменные стены и сияющие золотом купола самого города, словно вырастающие из древней почвы. По высокому небу плыли кучевые облака, и их огромные тени скользили по лугам и лесам внизу, как флотилии призрачных кораблей, то погружая просторы в прохладную синеву, то снова высвечивая их в золотисто-солнечном сиянии. И через всю эту ширь, мощным, изящным ажурным изгибом, был перекинут красивый мост – современный бетонно-стальной гигант, но удивительно органично вписанный в вечный пейзаж, словно нить, связующая два берега, прошлое бронзового всадника и новое настоящее вокруг города.

Варси молчала долго, кажется, впитывая вид каждой клеточкой. Ветер продолжал свою игру с ее распущенными волосами, обвивая шелковистыми прядями ее шею, лаская щеки. Наконец, ее голос прозвучал так тихо, что был едва слышен над шумом ветра, но Андрей уловил каждое слово. Она смотрела не на город, не на мост, а на саму реку, на ее вечное, неостановимое движение к горизонту.

Варси произнесла ровным голосом, но в его глубине звучала тихая, бездонная печаль, как эхо самой вечности:

– Река… Это же и есть само время, Андрей. Оно текло здесь… тысячи лет. Еще до того, как моя цивилизация научилась дробить его на кванты. И оно потечет… еще тысячи, миллионы лет. Долго после того, как мой атомный след здесь… растворится без остатка.

Она замолчала, ее взгляд упал на собственные руки, сжимавшие холодный металл перил, пальцы слегка побелели от усилия, словно она проверяла их материальность.

– Мы здесь… я здесь… мы лишь мираж на ее берегу. Миг. Вспышка света во тьме. Моя физическая форма… она так эфемерна в этом потоке. Как пар над водой на рассвете… виден секунду – и нет его.

Грусть, тяжелая и холодная, как лед на глубине, повисла между ними, ощутимее речного ветра. Ее глаза, обычно яркие и острые, теперь казались глубокими колодцами, устремленными в непостижимую бездну времени, терявшими фокус на осязаемом мире.

Андрей почувствовал, как эта ледяная печаль, это осознание собственной мимолетности в масштабах вселенной, коснулось его души. Но внутри него вспыхнуло яростное, горячее возражение. Он сделал шаг вперед, сократив дистанцию до нуля, встал с ней плечом к плечу, так близко, что ощутил легкую дрожь, пробегавшую по ее телу – от ветра или от нахлынувших чувств. Он не сразу посмотрел на реку. Его взгляд был прикован к ней.

Голос Андрея зазвучал не громко, но с необычайной твердостью и теплотой, пробиваясь сквозь вой ветра. Он говорил не в пустоту, а прямо к ней, в самое сердце, в ту бездну, куда она смотрела.

– Мираж? Варси, посмотри на меня.

Она медленно, словно сквозь толщу воды, повернула голову. Ее глаза, влажные не только от ветра, встретились с его.

– Ты сейчас здесь. Ты чувствуешь этот ветер, который рвет твои волосы? Слышишь – вон, чайки кричат над водой? Видишь, как солнце ловит золотом купола Успенского собора? Чувствуешь ледяной холод перил под ладонью? Этот миг – реален. Он – вот он!

Он резко сжал кулак перед собой, будто ловил невидимую, но осязаемую субстанцию настоящего.

– Да, он – всего лишь капля в этой огромной, неостановимой реке времени. Но именно из таких капель, Варси, она и состоит! Каждая – неповторима. Каждая – бесценна. Вечность – это не что-то далекое и холодное, противоположное мгновению. Нет. Вечность – это и есть сумма всех мгновений, всех этих капель. И ты…

Он замолк на мгновение, его голос вдруг стал тише, но обрел невероятную, сокрушительную значимость, глубже проникая в тишину между порывами ветра

– …Ты – моя капля в этой реке. Здесь. Сейчас. И это… это делает всю реку времени для меня… иной.

Слова повисли в воздухе – тяжелые, как гранит постамента, и невесомые, как шелк ее волос.

Почти без воли, движимый порывом, сильнее страха и сомнений, Андрей решительно поднял руку и положил ее ей на плечо. Не властно, не навязчиво, а твердо, тепло, с безмолвной клятвой опоры. Ладонь легла на тонкую ткань, ощущая под ней тепло ее тела, кость плеча и ту самую легкую дрожь. Он не убирал руку. Это было физическое воплощение его слов, немой крик: «Ты здесь. Я здесь. Этот миг – наша реальность. Мы в нем вместе».

Варси замерла под его прикосновением. Шквал мрачных мыслей, тоска перед лицом вечности, казалось, на мгновение стихли, придавленные этой простой, ясной тяжестью его ладони. Она смотрела на него, ее глаза, широко открытые, блестели. В них отражалось высокое небо, сияющая река, и он – весь его, с его непоколебимым взглядом и рукой, согревающей ее плечо. Секунды тянулись, наполненные шумом ветра и биением сердец. Ветер продолжал свой безумный танец в ее волосах, но теперь это не казалось символом мимолетности, а было частью этого живого, дышащего, их мгновения.

Варси повернулась к нему всем корпусом, его рука оставалась на ее плече, создавая незримую связь. Голос ее был тихим, чуть охрипшим от сдержанных чувств, но в нем звучала глубокая, искренняя признательность, чистая и ясная, как вода в реке внизу.

– Андрей… ты… ты умеешь делать мгновения… весомыми. Такими… наполненными до краев. Спасибо.

Больше слов не последовало. В них не было нужды. Она просто смотрела ему в глаза, и в этом взгляде читалось все: и остатки грустной мудрости, и удивление перед его силой, и робкая, рождающаяся надежда, и огромная благодарность за то, что он остановил ее падение в бездонное время, вернул на твердый берег здесь и сейчас.

Молчание. Оно обволакивало их, мощное и насыщенное, как сама панорама, раскинувшаяся у их ног. Они стояли так: плечом к плечу, его рука – якорь на ее плече, ее волосы – серебристо-рыжий вихрь, касающийся его руки. Их взгляды были обращены к реке времени – к Клязьме, несущей свои воды под бегущими тенями облаков. Но теперь они видели не абстрактный символ неумолимости, а плотную, осязаемую ткань своего мгновения. Они чувствовали его кожей – пощипывающий ветер, тепло солнца на щеках, леденящий металл перил, согревающее прикосновение. Они слышали его – пронзительные крики чаек, глухой гул города за спиной, шелест их одежд в порывах. Они дышали им – полной грудью, вбирая запахи воды, лугов и этой новой, хрупкой близости.

И тогда Андрей заметил слабое, едва уловимое мерцание у основания ее шеи. Кулон Варси, загадочный артефакт из иных миров, слабо пульсировал ровным, глубоким синим светом, как спокойная далекая звезда в сумерках. Не тревожным алым, не предостерегающим желтым – умиротворяющим, чистым синим. Как будто сама ее сущность, ее связь с непостижимым, признавала гармонию и непреложную значимость этого земного, человеческого здесь и сейчас.

Они стояли в торжественной тишине, наполненной глубиной возникшей между ними связи. Дистанция – и физическая, и душевная – исчезла. Они были союзниками перед лицом вечности. Но между ними, как глубокая пропасть, все еще лежала река ее судьбы – неизбежность возвращения, законы иной реальности, непостижимые для Андрея. Однако, глядя на мост, его мощную стальную дугу, перекинутую через Клязьму, Андрей вдруг с кристальной ясностью осознал: «Символ!» Этот мост был не просто творением инженеров. Он проявился символом соединения. Берегов. Миров. Времен. Он явил надежду, застывшую в металле и бетоне.

«Надо только найти его», – пронеслось в голове Андрея, его рука чуть сильнее, увереннее сжала ее плечо, и он почувствовал едва заметный ответный наклон ее тела: «Этот мост между ее миром и моим. Между вечностью и мгновением. Найти. И только вместе».

Тишина, висевшая над ними как хрустальный купол, сотканный из шума ветра и мерцания синего кулона на груди Варси, не треснула – она вздохнула. Глубоко, полной грудью, как перед нырянием в бездну. Андрей оторвал взгляд от бескрайней ленты Клязьмы, уходящей в дымку горизонта. Его глаза, секунду назад затуманенные созерцанием вечного потока, внезапно вспыхнули. Не отражением заката – изнутри, от вспыхнувшей, как магниевая лампа, несокрушимой решимости. Он развернулся всем корпусом к Варси, все еще стоявшей лицом к ветру. Ее распущенные волосы, серебристо-рыжие, бились в безумном танце, обрамляя профиль, застывший в направлении реки.

Его голос прозвучал не громче шума ветра, но с такой железной концентрацией воли, что перерубил все звуки мира. В нем не было места сомнению или просьбе – было повеление, выкованное мгновенным, ослепительным озарением.

– Ты знаешь… – Он сделал микроскопическую паузу, будто в последний раз сверяя невидимые шестеренки в голове, – я только что понял. Куда нам надо. Прямо сейчас. Обязательно.

Его глаза, горящие, как раскаленные угли, впились в нее, не оставляя пространства для отступления. Взгляд настойчивый, пронизывающий, требовал немедленного соучастия. Уголки его губ дрогнули, вычертив на мгновение короткую, решительную улыбку, лишенную веселья, но полную абсолютной убежденности.

– Возражения не принимаются. – Он отчеканил слова. – Я уверен, ты оценишь на месте, почему я выбрал именно то место для финала нашего… сегодняшнего путешествия. Поехали. Быстрее.

В его голосе, в резком жесте руки, зовущем к машине, чувствовалось лихорадочное нетерпение, почти одержимость только что родившейся идеей. Как будто он боялся, что хрупкое озарение, этот драгоценный ключ, выскользнет из рук, растворится в речном ветре.

– Свет там нужен особый, а день… день уже почти на исходе.

Последняя фраза прозвучала как финальный, неоспоримый аргумент.

Варси не дернулась, не отпрянула от внезапности. Повернула голову плавно, как будто ожидая этого. И уставилась на него. Не просто взглянула – погрузила в него всю глубину своих огромных, умных серо-голубых глаз. Это был взгляд, способный просеивать атомы, сканирующий не поверхность, а саму суть. Он проникал сквозь броню его решимости, читал искру озарения, пляшущую в зрачках, ощущал вибрацию его лихорадочного нетерпения всем своим существом. На ее лице, обрамленном бушующими прядями, не мелькнуло ни тени сомнения, ни немого вопроса "куда?" или "зачем?". Было лишь глубокое, бездонное понимание. Понимание того, что он знает. Что это не просто каприз, не туристический каприз, а нечто, пульсирующее той же частотой, что и ее собственная тайна. Возможно, касающееся самого моста между мирами, который они искали. И из этого понимания родилось полное, безоговорочное согласие. Без колебаний. Без условий. Она не произнесла ни звука. Просто кивнула. Коротко. Четко. Как солдат, принимающий приказ, в котором не сомневается. Но в ее глазах, устремленных на него, горело гораздо больше, чем просто послушание: «Я с тобой. Куда угодно. Сейчас. Веди». Это был молчаливый обет, скрепленный ветром и мерцанием синего камня у нее на груди. Она уже поворачивалась к машине, ее движение было резким, откликающимся на его нетерпение, волосы взметнулись следом, как знамя перед атакой…

* * *

Они почти побежали к машине, подгоняемые невидимым бичом Андреевой решимости. Дверцы хлопнули, мотор взревел – и почти сразу же салон наполнился знакомыми, печально-возвышенными аккордами. Опять Шопен. То ли ноктюрн, то ли этюд – сейчас это не имело значения. Музыка, струящаяся с такой камерной проникновенностью, создавала резкий, почти болезненный контраст с лихорадочной торопливостью, охватившей Андрея. Он резко выжал газ, машина рванула с места, шины чуть взвизгнули на асфальте. Он очень торопился. На выезде из города, где поток машин был еще редок, он лихо лавировал между ними, резко прибавлял скорость на коротких прямых участках шоссе, с глухим рычанием мотора обгонял неторопливые фуры. Его руки, сухожилия напрягшись под кожей, мертвой хваткой сжимали руль, взгляд был прикован к убегающей вперед ленте асфальта. Но мысли явно мчались куда дальше – туда, к цели, к тому месту, что вспыхнуло в его сознании озарением на смотровой площадке. «Успеть. Надо успеть до заката. Чтобы она почувствовала… Чтобы увидела… Чтобы этот миг, этот свет, попал точно в сердце…» – Чувство почти физической гонки со временем сжимало его грудь.

Варси сидела рядом, погруженная в глубокую, почти оцепенелую задумчивость. В отличие от утренней поездки по старым улочкам, она не ловила жадным взглядом мелькающие за окном пейзажи. Ее взгляд был устремлен вперед, сквозь лобовое стекло, но фокусировался не на дороге, а где-то в бесконечной дали перед капотом или, скорее, глубоко внутри нее самой. Ее пальцы, длинные и обычно такие выразительные, бессознательно переплелись на коленях, образуя замкнутый узел. Поток Шопена, печальный и прекрасный, смешивался с монотонным гулом мотора и шумом ветра за стеклами, создавая причудливый, напряженный саундтрек к их молчаливому, стремительному дуэту. Она размышляла. О холодной, неумолимой реке времени, что текла за окнами, о призрачной эфемерности собственного существования в ее вечном потоке. О том весе мгновения, той невероятной, осязаемой реальности здесь и сейчас, которую Андрей так яростно отвоевал для нее у бездны на смотровой площадке. О тепле его ладони на плече – простом, человеческом жесте, который вдруг стал якорем в бушующем море мыслей. И главный вопрос, кружившийся, как вихрь, в ее голове: «Куда? Куда он так яростно, с такой одержимостью ведет ее теперь? Что он там, в глубине своего озарения, понял?» Ощущение, что это касается не просто места, а самой сути ее поиска, ее тайны, висело в воздухе салона, плотнее, чем звуки Шопена.

Машина резко свернула с шоссе. В окне мелькнули могучие белокаменные стены и золотые купола Боголюбского монастыря, но Андрей лишь махнул рукой в их сторону, не отрывая взгляда от узкой дороги: "Потом, если время останется!" Они пронеслись мимо древних камней, свернули направо к крошечному зданию ж/д вокзала Боголюбово. У его скромного фасада Андрей резко ударил по тормозам, заглушил двигатель. Поток Шопена из динамиков оборвался на взлетающей ноте, и внезапно нахлынувшая тишина после гула мотора и музыки показалась почти физической, оглушающей своей полнотой.

– Дальше – только пешком, – объявил Андрей, распахивая дверь и выходя наружу. Он глубоко вдохнул, грудь его расширилась, наполняясь воздухом, уже явно пахнущим сладкой пыльцой, влажной землей и сочной зеленью луговых трав.

– Готовься. Путь неблизкий, но он того стоит. Обещаю.

Их встретила узкая тропинка, теряющаяся в первозданном море луга. Трава стояла густая и довольно высокая, колышась от легкого, но настойчивого ветерка с Нерли. Каждое дуновение пробегало серебристой волной по бескрайнему зеленому океану. И этот океан был усыпан мириадами цветов: белоснежные ромашки с желтыми сердечками сияли, как крошечные солнца; синие колокольчики покачивались на тонких стеблях, будто звеня беззвучно; лиловый мышиный горошек цеплялся нежными усиками за соседей; ярко-желтые лютики и купавки горели, как капли расплавленного золота. Вместе они создавали пестрый, невероятно благоухающий ковер, расстеленный до самого горизонта. Они ступали по тропе, протоптанной тысячами ног паломников и туристов, и трава шуршала о ткань брюк Андрея, о непривычно тонкую и, вероятно, дорогую ткань одежды Варси, словно шепча древние секреты. Солнце, огромное и багряное, уже катилось к краю земли, отбрасывая длинные, уходящие вдаль, тени и купая все вокруг в теплых, золотисто-медовых тонах. Воздух казался густым, напоенным сладкими, пыльными, травяными ароматами, смешанными с запахом нагретой за день земли. Каждый их шаг поднимал легкие облачка пыльцы и стайки мелких мошек, которые танцевали в косых, пронизанных светом лучах заходящего солнца, превращаясь в золотую пыль.

Варси шла молча, но ее голова была высоко поднята, подбородок слегка приподнят. Она не просто смотрела – она впитывала простор всем существом, каждой клеточкой. Ее взгляд, широко открытый и невероятно ясный, скользил по бескрайнему морю травы, уходящему к темной ленте леса на самом краю света, по высокому небу, где редкие облака горели розовым и персиковым, по одиноким вязам-великанам, стоящим могучими стражами посреди поля, у озер и реки, как древние хранители этой свободы. Ее грудь высоко поднималась, дышала глубоко, жадно, будто пыталась вобрать в себя весь этот воздух, всю эту ширь…

Варси неожиданно тихо, но отчетливо в вечерней тишине луга произнесла голосом, полным глубокого, искреннего восхищения, как будто перед ней открылась неведомая доселе истина.

– Пространство… Оно здесь… дышит, – прошептала она, и ее слова казались продолжением ее глубоких вдохов. – Настоящей, ничем не скованной свободой. Совсем не как в городе. Там оно разделено стенами, сжато улицами, ограничено горизонтом крыш. Здесь… оно просто есть. Бесконечное. Живое. Оно не давит – оно окрыляет.

Она наклонилась, остановившись, и медленно протянула руку, ее пальцы с нежной осторожностью коснулись верхушек колышущихся трав. Шелест листвы под ее прикосновением был едва слышен, но выражение ее лица говорило о том, что она ощутила нечто большее.

– Воздух… Он не просто чистый. Он пьянящий. Он наполняет не только легкие… Он наполняет душу. Как будто тяжесть… та самая тяжесть вечности… на миг поднялась.

Она закрыла глаза, вновь глубоко вдохнула, и легкая, почти неуловимая улыбка тронула ее губы – улыбка чистого, безмятежного открытия, чувства, что душа, наконец, расправила крылья в этом бескрайнем золотом просторе…

Тропинка сделала последний изгиб, огибая заросшую ивой старицу, и она открылась им. Неожиданно. Неумолимо. Как видение. Белокаменная церковь Покрова-на-Нерли. Совершенная, кристально-чистая в своей простоте, она выросла посреди бескрайнего заливного луга на рукотворном холме-пьедестале у самой зеркальной глади воды. Ее стройный, устремленный ввысь силуэт, увенчанный единственным изящным золотым куполом, парил над морем трав и зыбко отражался в тихой старице Нерли. Казалось, ее не возвели руки человеческие, а явили миру – настолько непостижимо органично она сливалась с пейзажем, была его душой, его венцом, его немой молитвой, высеченной в камне.

Тишина обрушилась на них не как отсутствие звука, а как живая, дышащая субстанция, насыщенная святостью и тяжестью веков. Только ветер шелестел в осоках у воды да изредка доносился пронзительный крик птицы – цапли, замершей на длинных ногах у кромки тростника, или утки, вспорхнувшей с водной глади. Эта тишина не давила – она звенела в ушах тонким, высоким звуком, создавая ощущение вакуума, наполненного незримой, пульсирующей силой.

Энергетика места явилась не призрачным ощущением, а физической реальностью. Когда они подошли ближе, к самому подножию холма, Андрей ощутил, как по спине пробежали ледяные мурашки, хотя вечер был теплым. Воздух стал гуще, прозрачнее, им хотелось дышать глубже, полной грудью, вбирая эту чистоту. Появилось странное чувство легкого давления на барабанные перепонки, тот самый эффект заложенности ушей перед грозой, словно само место настраивало их внутренний камертон на свою древнюю, непостижимую частоту.

Варси замерла как изваяние в двадцати метрах от церкви. Ее дыхание резко оборвалось, грудь замерла на вдохе. Глаза расширились до предела, в них отразилось ослепительно белое каменное чудо, но взгляд ее был устремлен не на резные аркатуры и узкие окна, а сквозь них, в самую сердцевину пространства, в его ткань. Ее рука сама потянулась к груди, где под тонкой тканью кулон вспыхнул ярче, отбрасывая голубоватые блики на подбородок.

Голос ее, тихий, но пронзительно ясный в звенящей тишине, заставил Андрея вздрогнуть. В нем дрожали потрясение, почти мистический ужас и восторг открытия.

– Андрей…

Она повернулась к нему медленно, словно сквозь толщу воды. Лицо ее было бледным, как церковный камень, глаза огромными, бездонными.

– Здесь… Здесь тонко. Очень тонко. Как… мембрана.

Она сделала робкий шаг вперед, ступая осторожно, как по стеклу, боясь прорвать невидимую пленку.

– Миры… они не просто рядом. Они соприкасаются здесь . Чувствуешь эту… вибрацию?

Она подняла руку, пальцы ее слегка дрожали, вытянутые вперед, словно ощупывая невидимые токи, струящиеся от древних стен.

– Энергия… Древняя. Чистейшая. Как родник, бьющий из самой глубины времени, из сердца земли.

Она закрыла глаза, глубоко втягивая воздух, полной грудью. Воздух вокруг них сгустился, наполнившись едва слышным, но ощутимым звоном, низкой вибрацией, пронизывающей кости. Кулон на ее груди светился ровным, немигающим, интенсивным бело-синим светом, словно стабилизированный маяк, нашедший свою точку опоры в этом мощном поле.

Андрей стоял рядом, наблюдая за ее преображением, чувствуя ту же энергию – смутную, но мощную волну, поднимающуюся от земли, – но на своем, человеческом уровне. Сердце его билось гулко и часто где-то в горле – он угадал, привел ее туда, куда интуиция велела.

Он ответил шепотом, звучавшим громко в звенящей тишине, боясь разрушить хрупкую гармонию.

– Место силы. Так говорят. Веками сюда приходили. Молились. Плакали. Радовались. Князей хоронили и простых людей. Победы праздновали и поражения оплакивали. Вся боль, вся радость, вся вера и отчаяние… столетиями напитывали эти камни.

Он протянул руку, коснулся ладонью прохладного, шероховатого белого камня цоколя. Камень словно ответил слабым теплом.

Варси открыла глаза. Взгляд ее – острый, пронизывающий, аналитический, но глубоко в его глубине, как первый луч солнца в колодце, вдруг загорелся огонек настоящей, живой надежды.

– Не просто напитала, Андрей…

Она сделала шаг ближе к стене, не касаясь ее, лишь скользя взглядом по швам кладки, словно считывая невидимые знаки.

– Она сфокусирована здесь. Сконцентрирована до предела. Как луч света, собранный мощной линзой. Линзой пространства… времени…

Она резко повернулась к нему, глаза сверкнули смелой, почти безумной догадкой.

– Возможно… здесь мог бы быть… портал, мост? Теоретически… Если найти точку соприкосновения частот… Если настроить резонанс правильно…

Кулон на ее груди пульсировал ровным сиянием, словно вторя ритму ее ускоренных мыслей, впервые уловивших практическую нить в мистическом клубке.

Они стояли молча, впитывая величие церкви, каждый погруженный в свои ощущения и открытия. Двери были закрыты, служебный день давно закончился, но ощущение незримого, благоговейного присутствия витало в воздухе плотнее вечернего тумана. Закатное солнце, огромное и багряное, заливало белый камень теплым, почти жидким золотом, трава у подножия холма светилась изумрудом. Андрей нашел укромное место на пологом склоне, обращенном к церкви и к уходящей в сторону леса ленте реки. Густая трава, еще хранившая тепло прошедшего дня, стала их пристанищем. Они присели. Тишина обволакивала, как плотный бархат, энергия места вибрировала в воздухе, смешиваясь с пением цикад и шепотом вечернего ветра в камышах.

И случилось это. Совершенно спонтанно. Естественно, как дыхание. Без предумышления, без тени сомнения. Варси, сидевшая чуть позади и сбоку от Андрея, просто слегка наклонилась. Ее голова, тяжелая от мыслей и переживаний, положилась ему на плечо. Легко, как падает уставшая птица. Серебристо-рыжие пряди, пахнущие ветром, луговой пыльцой и чем-то неуловимо своим, чуть холодным и металлическим, коснулись его щеки.

Андрей замер. Весь мир сжался до крошечной точки – до тепла ее виска, прижатого к его плечу. Кровь гудела в висках, сердце колотилось, как пойманная птица, где-то под самой гортанью. Он боялся дышать, боялся малейшим движением спугнуть это хрупкое, немыслимое доверие, это слияние душ в ауре древних камней. Потом, очень осторожно, с бесконечной нежностью, словно прикасаясь к хрупчайшему хрусталю, он поднял руку. Его ладонь, широкая и теплая, легла ей на плечо, а затем обняла за плечи, притягивая чуть ближе. Пальцы его легли на тонкую ткань ее рукава, ощущая тепло ее руки, ее кость. Тепло, реальность, немыслимая близость. Все границы – гида и гостьи, земного и иного, мужчины и женщины из разных миров – растворились без следа в этом прикосновении, в тишине луга, в огненном отражении купола на глади старицы.

Варси не шевелилась, лишь сильнее прижалась к нему, найдя точку опоры. Ее голос, теплый шепот, дыхание у самой его шеи, был наполнен тоской по невозможному и безмерной благодарностью за этот миг.

– Этот миг… Он вечен? Или он тоже… растворится, как пар над рекой?

Андрей наклонил голову, его губы коснулись ее волос – легкое, почти невесомое прикосновение, несущее в себе всю нежность мира и немое обещание быть опорой. Ответил так же тихо, но с несокрушимой твердостью, вкладывая в каждое слово всю силу своей веры.

– Пока мы его помним – да, Варси! Да. Пока мы его чувствуем…

Они молчали. Слушали. Слушали биение своих сердец, стук которых слился в единый, мощный ритм, заглушающий шелест травы. Слушали древний зов камней – тихий, непрерывный гул веков, поднимающийся из-под земли, из самой сердцевины холма. Чувствовали тепло друг друга, разливающееся по жилам, и первую прохладу наступающего вечера, щекочущую открытые участки кожи. Это была вершина. Пик абсолютного доверия, немыслимой близости, глубочайшего понимания без слов. Грань между мирами перестала существовать – здесь, в этом золотом закатном свете, под белым взглядом церкви, существовали только они.

Но реальность, как длинная тень от церковных стен, медленно ползущая по лугу, напоминала о себе. Она – «гостья». Ее тело здесь, на теплой траве, под его рукой, но ее суть, ее корни, ее неразрывная связь – в другом времени, в другом пространстве. Кулон на ее груди, все так же светившийся ровным, стабильным бело-синим светом, был одновременно и символом найденной надежды, и немым укором, напоминанием о хрупкости этого сотканного из тишины и доверия чуда. О временности пути, на котором они встретились.

Андрей вдруг глубоко вздохнул, как человек, всплывающий из глубин океана на свет. Его объятие вокруг ее плеч чуть усилилось, сжимаясь на мгновение в немом заверении, а затем он резко, но бережно поднялся на ноги. Не отпуская ее, он потянул за собой, и мгновенно, без слов, взял ее за руку. Его пальцы – сильные, теплые, чуть шершавые от руля – крепко сомкнулись вокруг ее ладони, не оставляя места для сомнений, не спрашивая разрешения. Это был жест хозяина места, поводыря, хранителя момента.

Одно слово, высеченное из тишины заката:

– Идем.

Он повел ее вокруг белокаменного чуда. Не спеша, но с непреложной целеустремленностью, словно следуя невидимым вехам древнего ритуала. Первый круг. Они ступали по узкой тропинке у самого подножия холма, их тени, вытянутые в стрелы багряным солнцем, ложились на изумрудную траву, сливаясь с длинными тенями самой церкви. Каждый шаг Андрея был мерным, вдумчивым, его взгляд скользил по резным аркатурам, по швам кладки, словно читая каменную летопись. «Свяжи нас нитями этого места. Дай сил найти тот мост, что висит между мирами. Сохрани жар этого мгновения в вечности камня».

Второй круг. Варси шла рядом, ее рука покорно лежала в его. Она смотрела то на белоснежные стены, отражавшие последние лучи солнца в золоте и розе, то на его профиль – сосредоточенный, озаренный внутренним светом решимости. В ее взгляде жил немой вопрос, но не сомнение – глубокая, безоговорочная доверчивость. Она чувствовала напряженную серьезность его намерения, вибрирующую в каждом его шаге.

Третий круг. Андрей шел молча, но его молчание было громче слов. Лицо его было обращено к церкви, губы чуть сжаты, брови сведены. Казалось, он вкладывал в каждый шаг не просто намерение, а заклинание, обращенное к спящим силам холма, к эху молитв, вплетенным в камень. Он просил, требовал, заклинал древнюю энергию места помочь им, указать путь, стать мостом. Тень от церкви удлинялась, окрашивая луг в лиловые тона. «Пусть эта окружность станет оберегом. Пусть каждый камень запомнит ее присутствие. Пусть время здесь замедлит свой бег для нас».

Закончив третий, полный душевного напряжения круг, он остановился лицом к алеющему зареву заката, все еще крепко держа ее руку в своей. Солнце касалось верхушек дальнего леса, заливая небо огнем и золотом.

Его голос прозвучал неожиданно легко, с нарочитой бодростью, словно он сбросил невидимый груз. Он отгонял тень грусти, возвращая их в поток времени.

– Нам пора. Обратно. Город ждет, не спит.

В его тоне звучало обещание продолжения, новой цели их такого насыщенного событиями дня.

Они пошли обратно по тропе через луг, теперь уже навстречу наступающим лилово-синим сумеркам. И случилось странное: тяжелая, мистическая атмосфера, окутавшая их у церкви, та тягостная глубина задумчивости, словно по мановению волшебной палочки, начала таять с каждым шагом прочь от святого места. Как будто ритуальный обход не только вознес их просьбу к небесам, но и освободил от груза пережитого экстаза, от напряжения близости вечности. С плеч будто свалились невидимые камни. Воздух, все еще напоенный травами, стал легче дышать.

Тропинка снова повела их через высокую, траву, еще хранившую дневное тепло и пропитанную густыми запахами нагретой земли, полыни и медовых луговых цветов. Последние лучи солнца, уже косые и золотые, цеплялись за верхушки березовой рощицы вдалеке, окрашивая небо в нежные оттенки персика и лаванды. Воздух был тих, напоен вечерней свежестью, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков да их собственными шагами, мягко шуршавшими по сухой траве. Философская тяжесть, висевшая над ними у реки, казалось, растворилась в этом просторном спокойствии луга. Разговор сам собой сменил русло, стал легче, воздушнее, наполненным оживлением после глубинных тем дня.

Андрей шел чуть впереди, прокладывая путь, его взгляд скользнул по розовеющему горизонту над темнеющей линией леса.

– Смотри, вечер-то какой разворачивается, – заметил он, голос звучал спокойно, без прежней напряженности. – Город наверняка сейчас особенно красив. Огни должны зажигаться, один за другим, как звезды на земле…

Варси шла рядом, ее шаг стал заметно легче, почти пружинистым. Казалось, она впитывала простую красоту луга, запахи, тишину. В ее голосе, когда она ответила, появились оживленные нотки чистого любопытства:

– Огни, интересно, какие они у вас? Они другие, чем дневной свет? Теплее? Или… холоднее? Как эти лучи сейчас? – Она кивнула на закатное солнце.

– Совсем другие! – Андрей обернулся к ней, улыбаясь. Трава цеплялась за его брюки.

– Особенно в самом центре, где их много. И знаешь, что еще особенно волшебно вечером? Фонтаны. Музыкальные фонтаны. Те самые, что рядом с Театром Драмы. Представь: струи воды, высокие, как деревья, подсвеченные изнутри всеми цветами радуги – красными, синими, зелеными, золотыми – и все это танцует под музыку… То плавно, то резко, то высоко, то рассыпается дождем. Это настоящий восторг, Варси. Волшебный синтезинтез света, воды и звука. Зрелище завораживающее. Ты обязательно должна это увидеть!

Лицо Варси оживилось мгновенно и заметно. Глаза, еще недавно задумчивые, с оттенком усталости после пережитых бурь и встрясок дня, загорелись знакомым, но теперь более беззаботным интересом. Было видно, как ее тонкой, восприимчивой натуре, утомленной метафизикой, отчаянно хотелось именно этого – простой, яркой красоты, зрелища, приземленного, веселого и вдохновляющего. Этот порыв к легкому чуду был важен сейчас, как глоток свежего воздуха, чтобы сбросить остатки тяжести, зарядиться позитивом и укрепить едва зародившуюся уверенность: мир прекрасен, а значит, и силы для решения проблем найдутся.

– Музыкальные фонтаны? – переспросила она, и в ее голосе зазвенел искренний, почти детский восторг, так контрастировавший с недавними размышлениями о вечности. – Да! Поехали туда? Пожалуйста? Очень хочу увидеть эту… земную магию света и воды!

Она даже слегка прибавила шаг, обгоняя его на тропинке, нетерпение читалось в каждом движении, в том, как она обернулась к нему, ожидая подтверждения, ее распущенные волосы ловили последние лучи.

Луг растворился в сизой вуали сумерек, когда они, наконец, подошли к машине, притаившейся на стоянке у вокзала. Последние багряные полосы на западе гасли, уступая место глубокой индиговой синеве, где уже дрожали первые, робкие звезды. Воздух, еще недавно теплый и травянистый, теперь струился прохладой, пахнущей сырой землей и предвестием ночи. Андрей щелкнул брелоком, огни Tesla мигнули приветливо, освещая колею в траве.

Салон встретил их знакомой тишиной и запахом кожи. Андрей устроился за рулем, по его мановению мотора ожил мягким гулом. Его пальцы, привычно потянувшиеся было к плейлисту с классикой, замерли, а затем решительно ткнули другую иконку на сенсорном экране.

Тишину салона взорвал не звук, а удар. Глухой, мощный, ритмичный гул сабвуфера, исходящий из самых глубин машины, заставил вибрировать сиденья, спинки, даже дверные ручки. Он был как биение огромного, разогретого сердца. И в следующее мгновение, поверх этого пульсирующего фундамента, полился голос – чистый, чувственный, проникновенный, с легкой, чарующей хрипотцой, мгновенно узнаваемой Мари Краймбрери:

… Мне всё же нравится жить

Рассветами встречать океан

По ветру выбирать, с кем дружить

И планы рушить об свой самообман

Видя много лжи

Мне всё же нравится жить…

Машина плавно тронулась с места, шины мягко зашуршали по утоптанной траве, выезжая на асфальтовую ленту дороги, ведущей обратно к огням города. Андрей вел уже не с утренней лихостью, а уверенно, спокойно, его руки лежали на руле с расслабленной силой. Варси откинулась на спинку кресла, повернув голову к окну. За стеклом мелькали сначала редкие, затерянные в полях огоньки дачных домиков, потом чаще – освещенные окна пригорода, и наконец, впереди, замаячило море городских огней: желтых, белых, красных, синих. Они скользили по ее лицу, высвечивая легкую, непринужденную улыбку, игравшую на губах. Улыбку человека, сбросившего груз.

Андрей поймал ее взгляд в зеркале заднего вида – не задумчивый, не испуганный, а живой, светящийся. Он подмигнул ей отражающимися в зеркале глазами, уголки его губ поползли вверх. И полился поток легких, воздушных слов, как пузырьки шампанского:

– Ну что, «весенний» сектор пиццы все-таки победил «осенний» по вкусовым ощущениям, оракул кулинарный?»– подколол он, вспоминая ее научный разбор "Четырех сезонов".

– Только если «весна» подразумевает риск легкого отравления неопознанным грибком на артишоке, – парировала она беззлобно, ее голос звенел, смешиваясь с музыкой. – В отличие от некоторых, кто предпочел «безопасную зиму» с двойной порцией пепперони!

– Зато не увяз в луговых незабудках по уши, как некий исследователь земной флоры! – рассмеялся Андрей, вспоминая, как она чуть не споткнулась, увлекшись каким-то синим цветком на обратном пути.

– Это был стратегический сбор образцов для анализа! А твои «безопасные» пепперони сейчас требуют стратегического запаса воды! – парировала Варси, и ее смех, свободный, звонкий, очищающий, заполнил салон, сливаясь с битом и голосом певицы. Философская тяжесть дня, мистический трепет у древних камней Нерли, осознание бренности перед рекой времени – все это осталось там, в синих сумерках, растворяясь в дорожной пыли. Здесь, в движущейся капсуле под ритмичный бит, было только легкость, радость бытия, простое, немудреное счастье от скорости, от музыки, от тепла рядом сидящего человека. Голос Мари Краймбрери, звучащий из идеальных динамиков, стал их гимном, их кредо в этот момент:

…Влюбляться в незнакомых людей

Наивно ими так дорожить

Чуть думать – нету ничего важней

И дела все отложив

Мне всё же нравится жить…

Атмосфера в машине преобразилась кардинально. Воздух, еще недавно звеневший напряжением или тишиной глубоких раздумий, теперь был наполнен музыкой, смехом, легким подтруниванием и сладким предвкушением. Они мчались навстречу обещанному чуду – танцующим фонтанам. Кулон на груди Варси, обычно столь загадочный и тревожный, светился мягким, ровным, стабильным голубым сиянием – чистым, как горное озеро. Стабилизация формы, достигнутая в сильном месте у реки, держалась. А теперь, кажется, сама энергия этого места, его покой и красота, дарили ей силы не просто существовать, а радоваться. Она улыбалась, глядя на мелькающий калейдоскоп огней за окном, и улыбка ее была тихой, задумчивой и неимоверно прекрасной – улыбкой человека, открывшего для себя простую магию момента.

Машина летела по вечерней трассе, унося их от тишины полей к сверкающему хаосу города, к финальному аккорду этого невероятного дня. И под мощный бит, под чарующий хрипловатый голос, под смех и шелест шин по асфальту, они оба, не сговариваясь, чувствовали одно: несмотря на все тревоги, загадки, хрупкость бытия и неизвестность завтрашнего дня – им действительно нравилось жить. Здесь. Сейчас. Вместе. Этот миг, наполненный музыкой, смехом и дорогой, был их каплей в вечности, и она сияла всеми цветами радуги.

Машина Андрея, все еще хранившая в замкнутом пространстве салона эхо недавнего смеха и упругие, засевшие в памяти рифмы Мари Краймбрери, плавно скользнула в объятия вечернего Владимира. Город преобразился до неузнаваемости. Дневная суета, деловая и пестрая, растаяла, уступив место настоящему волшебству иллюминации. Фасады старинных зданий, еще недавно просто кирпичные или оштукатуренные, теперь были окутаны искусно направленными лучами. Теплое золото подчеркивало лепнину и резные наличники купеческих особняков, холодный, почти лунный белый выхватывал строгие линии классицистических портиков и колонн, рисуя на темно-синем, бархатном небе причудливые, театральные силуэты. Окна магазинов и уютных кафе сияли, как драгоценные шкатулки, выставленные напоказ, заливая тротуары лужами яркого, призывного света. Улицы, днем относительно спокойные, теперь пульсировали оживленным потоком людей. Текла река из семей с сонными малышами в колясках и на плечах, шумных стай подростков, смеющихся и перекрикивающих друг друга, и, конечно же, парочек влюбленных: одни шли, крепко взявшись за руки, другие – обнявшись за талии, третьи – просто плечом к плечу, но в их тихой близости, в украдкой брошенных взглядах, читалось больше, чем в громких словах. Все это пестрое, шумное, дышащее вечерней свободой человеческое море неудержимо двигалось в одном направлении – туда, откуда уже доносился сначала смутный, как отдаленный прибой, гул толпы, а затем все явственнее – ритмичный, глубокий бас, пробивающийся сквозь городской шум, и наконец, чистые ноты знакомой мелодии, смешивающиеся с настойчивым, освежающим плеском воды.

Они нашли место для машины в тихом переулке, где тени были гуще, а свет фонарей создавал таинственные узоры на брусчатке. Вышли. Вечерний воздух, уже прохладный, пахнущий асфальтом, выхлопами и отголосками летнего дня, обнял их. И пошли – не глядя на карту, а следуя за звуком, за этим нарастающим магнитом вечернего праздника. Гул толпы превращался в отдельные голоса, смех, возгласы. Бас становился осязаемым, вибрирующим где-то в груди. А мелодии и плеск воды сливались в обещанную симфонию, зовущую их к финальному чуду этого дня.

Площадь, раскинувшаяся перед монументальным фасадом Театра Драмы, пылала жизнью и светом. Она была сердцем вечернего Владимира, бьющемся в ритме воды и музыки. В самом ее центре, подобно гигантскому, неземному хрустальному цветку, переливающемуся всеми оттенками радуги, танцевал фонтан. Его широкая чаша, подсвеченная изнутри, казалась вырезанной из светящегося дымчатого стекла, а над ней разворачивалось настоящее волшебство.

Струи взмывали ввысь с тихим ревом, превращаясь в мощные, сияющие колонны, лишь для того, чтобы в следующее мгновение рассыпаться на мириады сверкающих бриллиантов под ослепительными лучами скрытых прожекторов. Они не просто били – они жили. Плавно изгибались, как балерины в немыслимых па, создавая эфемерные водяные арки и купола, переливающиеся всеми цветами. Резко меняли траекторию, имитируя пульсацию гигантских сердец или взрывы рубиновых и сапфировых фейерверков. Тончайшие, как серебряные иглы, струйки переплетались в воздухе, сплетая изящные, мерцающие кружева. Цвета менялись в безупречном такт музыке: от нежно-голубого, как утреннее небо, и глубокого изумрудного до огненно-красного, пурпурного и таинственного фиолетового. Это был не просто фонтан. Это был гидравлический симфонический оркестр, где каждая струя – виртуозный музыкант, а невидимый цифровой дирижер с безупречной точностью управлял водяной симфонией. Вокруг, на широких ступенях театра, на расставленных скамейках, просто стоя на теплом еще асфальте, толпились люди. Сотни лиц, обращенных к чуду света и воды: дети визжали от восторга, вытягивая ручонки, пытаясь поймать ускользающие, сверкающие брызги; пожилые пары улыбались, покачиваясь в такт знакомой мелодии, их морщинистые лица окрашены волшебным светом; влюбленные прижимались друг к другу, их молодые лица, залитые переливами, говорили без слов; компании друзей смеялись, пытаясь запечатлеть происходящее на мерцающих экранах телефонов. Воздух наполнялся густым коктейлем из смеха, возгласов восхищения, прохладной влаги, исходящей от фонтана, и легкой вечерней свежести.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.