Мария Соколова
Рерихи: русская Шамбала

Глава 1. Перекрёсток в Наггаре

Это была не просто туристическая поездка. Это была экспедиция. Путешествие искателей по сакральной Индии – от жарких равнин, хранящих память о битвах «Махабхараты», до холодных, дышащих вечностью, вершин Гималаев.

Двадцать пять человек. Русскоязычных, но таких разных: из Москвы и Санкт-Петербурга, из сибирских городов и прибалтийских столиц, из солнечной Калифорнии и гостеприимного Ташкента. Кто-то искал ответы на мучившие годами вопросы, кто-то – исцеления от усталости или боли, кто-то – нового смысла в точке жизненного пути, где сходятся разные дороги-выборы, определяющие будущее. Они ехали за опытом. За тем, чтобы прикоснуться к древней мудрости в местах её силы, ощутить на себе благословение гор и храмов, и, может быть, услышать тихий голос собственной души, заглушённый шумом привычной жизни.

Путь уже начался. И он встряхнул их до самых глубин. За несколько дней они успели окунуться в разные миры индийского бытия. Их взглядам предстали и рай, и ад, существующие бок о бок, не замечая друг друга.

Они видели Гималаи – крышу мира, где изумрудные долины и белоснежные вершины, утопающие в облаках, заставляли сердце замирать от красоты, а тело – чувствовать себя легче воздуха. Они стояли в древних святилищах, в храмах, высеченных в скалах, где само пространство гудело от тысяч повторённых мантр, а стены, пропитанные дымом сандала и дыханием молящихся, казалось, излучали тепло вековой благодати. Монахи с ясными, как горные озёра, глазами смотрели на них с таким почтением, будто видели в них не туристов, а заблудших богов, вернувшихся домой.

И тут же, за порогом храма, начинался другой мир. Мир нищеты, ошеломляющей своим масштабом. Повсюду были люди, которые живут, спят, едят и умирают прямо на улице, как животные. Этот мир смотрел на них глазами индийских детей, просящих милостыню, с их недетской мудростью во взгляде, светом, радостью, отчаянием и глубокой печалью одновременно.

Невероятный контраст дикой неустроенности и бьющей через край духовности ломал все представления. Они, искатели, проникли в Индию, а Индия стала проникать в них, через шокирующие и завораживающие впечатления, которые каждый переживал по-своему. Позади были оглушающий хаос Дели, благоговейная тишина Курукшетры, мистическое посвящение в храме Бхимакали и ароматный чай над облаками на перевале Джалори. Группа почти адаптировалась, настроилась на непривычный ритм, стихию места, друг друга. Постепенно стирались границы между «я» и «мы», рождалось странное, пока ещё хрупкое, чувство общности путников.

Лучший отель экспедиции

Минивэны, преодолев последний крутой подъём, замерли на узкой улочке, залитой золотистым светом заката. Анна вышла из машины, и её сразу обнял прохладный горный воздух, напоённый ароматом сосен и дымком из труб местных домиков. После долгой дороги и спартанского быта эта встреча с уютом показалась ей почти волшебной.

Светло-серое здание Kohinoor Resort с окнами в декоративных рамах из светлого ореха купалось в лучах заходящего солнца. У вывески замерли белоснежные каллы – будто невинные стражи, охраняющие покой этого места. А на каменистых ступенях, ещё хранящих дневное тепло, свернувшись калачиком, лежал белый пёс – ещё один местный страж. Он лениво поднял голову, изучая новоприбывших умными карими глазами.

Группа в приятном удивлении разглядывала отель, где всё было новым и сияющим.

– Боги… – вырвалось у Анны, когда она переступила порог своего просторного номера. Белоснежное постельное бельё, кафель в ванной, переливающийся, как ледник на солнце. Светлые тона, отделка деревом, которое ещё хранило свой тёплый аромат. – Первый раз в Индии я наслаждаюсь чистотой и свежестью, – рассмеялась она, и в этом смехе было облегчение и благодарность. Она запустила пальцы в идеально отутюженные простыни. Казалось, сама забота и покой вплетены в эти ткани.

Через панорамное окно, занимавшее всю стену, открывался вид, от которого буквально перехватило дыхание: Наггар, раскинувшийся по склону, как мозаика из каменных домов и зелёных садов. Дымка, поднимающаяся над крышами. И за всем этим – Гималаи, заснеженные пики Дхауладарского хребта, окутанные синевой, розовеющие в лучах заката, хранящие где-то далеко, за облаками ту самую Шамбалу. Сердце Анны ёкнуло: она и правда здесь, так близко.

Маленький балкон, будто специально выточенный для созерцания, стал её святилищем. Она устроилась там, завернувшись в шерстяной плед, наблюдая, как солнце садится за горы, окрашивая небо в цвета шафрана и лазурита. Где-то внизу, в переплетении улочек, звонили колокольчики храма Кришны – тонкие, как хрустальные нити. Их звон смешивался с ароматом тлеющего сандала и свежескошенной травы, создавая странный, мистический коктейль, ради которого, она теперь понимала, и стоило проделать весь этот путь.

Её размышления прервал стук в дверь. На пороге стояла Ольга Петровна, пожилая женщина с седыми, уложенными в аккуратную шишку волосами и спокойными голубыми глазами. В руках она держала небольшой фарфоровый чайник.

– Анна, голубушка, не потревожу? – голос у неё был тихим и мелодичным. – Вижу, вы одна. А пить вечерний чай в одиночестве – значит, терять половину его вкуса. Можно к вам? Мой номер через два, вид такой же, но там нет главного.

– А что главное? – улыбнулась Анна, пропуская гостью.

Ольга Петровна прошла на балкон, поставила чайник на столик и жестом пригласила Анну сесть.

– Главное – это первое впечатление. Его нельзя разделить. Оно должно отстояться в тишине, но не в одиночестве. Молчание вдвоём – оно живое. Наливайте.

Они пили чай, не спеша. Аромат лаванды и чего-то горного, можжевелового, смешивался с запахом сырой древесины и луговых цветов. Где-то внизу, в сплетении улочек, пропел рог, созывая к вечерней службе.

– Вы знаете, почему мы здесь? – неожиданно спросила Ольга Петровна, глядя не на Анну, а на гаснущие вершины.

– В смысле, в Индии? Или… в этом месте?

– В этом месте. Наггар – не случайная точка на карте. Это перекрёсток. Здесь сходятся пути. Не только торговые или паломнические. Пути судеб. – Она повернулась к Анне, и в её взгляде была глубокая вневозрастная серьезность. – Мой дед, художник-реставратор, переписывался с Николаем Рерихом. Он спасал фрески в новгородских храмах, а Рерих писал ему отсюда, из этой долины, о том, что культура – единое тело, и рана, нанесённая одной его части, болит во всех. Я приехала сюда, чтобы… почувствовать место, где рождались эти письма. Где мысль о вечном становилась такой же плотной, как эти камни.

Анна слушала, затаив дыхание. Вся её предыдущая жизнь – офис, метро, пустые разговоры, внутренняя тоска – вдруг отступила, показавшись плоской и нереальной картинкой. Здесь и сейчас, за этим простым чаепитием, говорило что-то настоящее.

– А я… я даже не знаю, зачем я здесь, – призналась она тихо. – Мне просто было нужно бежать. От себя, в первую очередь.

– Самый важный побег, – кивнула Ольга Петровна. – Чтобы, остановившись, наконец задуматься: а кто же бежал? И куда? Наггар – хорошее место для такой остановки. Он многих останавливал. И менял навсегда.

Внизу, во внутреннем дворике отеля, уже разводили огонь в большой каменной чаше. Блики заплясали на стенах, выхватывая из темноты лица собирающихся участников группы. Анна увидела Веру, всё ещё нервно проверяющую телефон, степенных Даврон и Тамара, укутывающихся в один плед, молчаливого Ивана, который сидел чуть в стороне, уставившись в огонь, и Лену, что-то оживлённо рассказывающую Радже.

– Пойдёмте, – сказала Ольга Петровна. – Сегодня нам расскажут начало. А начало, как в хорошей книге, задаёт тон всему, что будет потом.

Душевный вечер у огня

Группа устроилась вокруг огня в круглой каменной чаше – кто в плетёных креслах, кто на лавках. Пламя отбрасывало колышущиеся тени на сосновые стволы, делая их похожими на древних стражей. Раджа сидел в центре, положив перед собой на низкий столик необычные «экспонаты»: потёртую кожаную папку, пожелтевшую карту и тонкую тетрадь в переплёте из грубой ткани.

– Друзья мои, – начал он, и его глуховатый голос приобрёл непривычную торжественность, – мы с вами проделали долгий путь. Физически – через часть Индии. Но важнее путь другой – внутренний. И теперь мы подошли к особой точке. Не на карте, а во времени. К месту, где тени прошлого становятся осязаемыми, а вопросы, которые вы несёте в себе, могут найти неожиданные ответы.

Он взял в руки тетрадь, но не открыл её.

– Завтра вы ступите на порог дома, где два десятилетия жила семья, изменившая представление мира о России, о Востоке, о самом человеке. Рерихи. Для многих это – красивая легенда, художник с бородой и его мистические горы. Для других – ересь или шпионаж. Для нас же, собравшихся здесь, они могут стать… зеркалом. Зеркалом, в котором мы можем разглядеть не только их черты, но и контуры собственной судьбы. И своего предназначения.

Вера приглушённо вздохнула, но на этот раз ничего не сказала. Иван поднял глаза от огня, его лицо было непроницаемым.

– Они принесли сюда Россию – не ту, что осталась за границами, а ту, вечную Россию духа, что живёт вне времени, – продолжал Раджа. – Индия приняла этот дар, как принимают Гималаи первые лучи утреннего солнца – без удивления, как нечто должное. А почему? Потому что здесь, на этом перекрёстке, решаются судьбы не только людей. Здесь, в тишине этих гор, порой рождаются идеи, которым суждено пройти через бури и падения, чтобы когда-нибудь прорасти в будущем. И ваше присутствие здесь – не случайность. Это вопрос. Ваш личный вопрос к жизни. А их история – возможный ответ.

Он отложил тетрадь и развернул карту.

– Они прибыли сюда, в Наггар, в 1923 году, – голос Раджи стал повествовательным, завораживающим, – после оглушительного успеха в Америке, где для Николая Рериха – небывалый случай в истории – построили целый музей-небоскрёб в центре Нью-Йорка на Махэттене. Тем не менее, Рерихи устремились в Индию. Почему? Что искали эти блестящие петербуржцы, знавшие цену славе и комфорту, в этих суровых, аскетичных долинах, куда ещё не дошли все блага цивилизации?

Раджа сделал паузу, окидывая слушателей своим проницательным взглядом.

– Они следовали устремлениям души в поисках истины. Источника того знания, той духовной силы, которую, как они чувствовали, хранила Россия, но которую она в суете и катастрофах XX века рисковала утратить. Они стали мостом. Мостом между Западом, с его жаждой свободы и стремительно развивающимися технологиями, и Востоком, в его неспешной мудрости и долготерпении. А Россия… Россия была тем плодом, который должен был созреть, впитав энергию и способ жизни их обоих.

Ветер донёс с гор холодок, и пламя костра вздрогнуло, осыпав искрами. Лена невольно передёрнула плечами.

– Завтра, – сказал Раджа, закрывая карту, – мы начнём наше путешествие по их следам. По тем судьбоносным перекрёсткам, где решалось – сломаться или устоять, отчаяться или продолжить путь. И я попрошу вас об одном: спрашивайте. Не меня – себя. Что в их истории отзывается в вас? Что вызывает протест? Что заставляет задуматься о своей собственной жизни? Потому что история Рерихов – это не урок прошлого. Это диалог с будущим. С вашим будущим. А Наггар – место, где этот диалог начинает звучать.

Он умолк. Тишина навалилась густая, полная, нарушаемая только потрескиванием поленьев и далёким, как из другого мира, пением монаха. Анна чувствовала, как мурашки пробежали по коже. Было ощущение какой-то особой важности этого момента и предвкушение предстоящих открытий. Словно кто-то только что объявил правила игры, в которую она, сама того не зная, уже давно играла.

Иван первым нарушил молчание.– И что, – произнёс он глухо, – этот «диалог» всегда заканчивается хорошо? Для тех, кто его начинает?

Раджа медленно повернулся к нему, и его лицо в свете пламени стало похоже на резную маску мудреца.– Хороший вопрос, доктор. Нет. Не всегда. Часто – болью, непониманием, предательством. Но он всегда раскрывает истину. А уж что вы с этой истиной будете делать… это и есть ваш следующий шаг на перекрёстке.