Егор Кожевников
Евпатий

Глава 1

«ЕВПАТИЙ»

Глава 1. Молодец вопрошает монаха

Солнце стояло высоко. Воздух был наполнен ароматами леса и звуками птичьего пения. Дубрава пестрила листвой, а трава нависала над тропинкой, вьющейся между оврагов и холмиков. По этой тропинке неторопливо шел широкоплечий высокий молодец, держа в руках крынку с молоком. Вид у него был немного удрученный, а лапти, которые он сплел несколько дней назад, уже износились.

Молодец остановился и нахмурил брови, смотря на иву. Она склонилась над его курчавой головой, почти касаясь макушки. Внезапно поднялся легкий ветерок и взволновал ее листья. Молодец устало поглядел на нее, утер свои густые усы рукавом и отправился дальше, всё так же размышляя над чем-то.

Бормоча себе под нос, он вошел в подлесок, через который протекал маленький ручей. Молодец остановился перед ним и посмотрел на берёзу рядом. Её листья задрожали от ветра, переливаясь волной на ярком полуденном солнце. Он задумчиво глянул на колышущуюся березу, перешагнул через ручей, крепче держа в руках свою глиняную крынку, и зашагал с потупленным взглядом дальше по тропинке.

Зайдя опять в чащу, молодец прошел мимо лисицы, не заметив ее. Она спряталась в тени леса и настороженно смотрела ему вслед. Затем лисичка тихой сапой двинулась дальше, оставляя следы на влажной земле. Над ней где-то в небе в поисках добычи парил ястреб. Молодец не увидел хищную птицу из-за густых темных деревьев, плотно смыкавших свои верхушки высоко над его головой. Он упорно смотрел на тропку, которая становилась всё уже.

Внезапно тропинка закончилась, и лес расступился перед небольшой поляной. Молодец зажмурился, когда яркий свет неожиданно окатил его с ног до головы. Опомнившись, он обратил свой беспокойный взгляд на противоположную опушку, где был виден скит, построенный из прочного бревенчатого сруба. На двускатной крыше скита возвышалась колокольня, увенчанная крестом, расположенном на главке, которая напоминала еловую шишку.

Возле входной двери на обветшалой скамье сидел седовласый мужчина в длинных черных облачениях. Голова монаха была опущена на грудь, и вышедший из леса молодец издалека приметил, что тот тяжело дышит. Вперив свой беспокойный взгляд в монаха, и не обращая внимания на проливающееся молоко из крынки, молодец спешно зашагал через полянку, перемахивая своим широким шагом через кочки, овражки и камни.

Пройдя половину поляны, он окликнул монаха:

– Евпатий Никифорович, опять ты таскаешь?

– Полно тебе, Алёшенька, батюшку моего поминать, – улыбнувшись, ответил монах.

Подняв свою седую голову, Евпатий посмотрел на Алёшу. Лицо монаха было напряжённым, но спокойная улыбка, спрятавшись за косматой бородой, никуда не исчезла. Его серые глаза по-детски светились радостью из-под густых бровей. Высокий лоб был в поту.

– Вережается как, и смеётся еще! – в сердцах вымолвил Алёша, приближаясь к сидевшему монаху. – Ну что ж ты, Евпатий, всё истязаешь себя? Аль нравится таскаться с этими корзинищами своими?

– Раздухарился, молодец. Не серчай на меня, детинушка, – с доброй улыбкой ответил монах.

– Да волнуюсь я за тебя, отче! Думал тебе так поплохело, что… – резко оборвал Алёша.

– Рано мне еще на тот свет, – спокойно ответил Евпатий. Он перевёл свой утомлённый взгляд с угрюмого лица Алёши на плетёную корзину, доверху забитую камнями и стоявшую напротив него. – Я ещё не готов.

– Так готовятся только в землю лечь! – снова стал закипать Алёша, кивая на корзину. – Корзины эти, с камнями-то, зачем таскаешь; брёвна тяжеленные зачем поднимаешь, перекладываешь их с места на место? Отродясь тебя помню, Евпатий, но то, что ты стал ещё и кашу есть на молоке, масло на хлеб мазать, яиц в деревне выпросил – диву даюсь! Ведь всегда ты затворялся и постился так, что лишь за советом к себе пускал. А коли принесу тебе чего съедобного: так ведь ни крохи не возьмёшь!

– Молочко-то ты мне уже в который раз носишь, и сейчас, гляжу, принёс. Благодарствую тебе, Алёшенька! – сердечно ответил Евпатий, бросив взгляд на крынку в руках молодца. – Только расплескалось оно теперь. Так и ты, торопясь, высказывая, всю суть расплёскиваешь.

Алёша, немного остыв, посмотрел на полупустую крынку у себя в руках и поставил её на край скамьи, присаживаясь рядом с монахом. Вздохнув, он продолжил:

– Назудело мне это, Евпатьюшка. В деревне молва уже ходит, что ты себя так угробишь. Родичи мои говорят, что это мне молодому в пору такие тяжести таскать, – Алёша потупил свой взгляд и добавил: – А ещё горько мне от того, что ты со мной ни словом не обмолвишься…

– Не кручинься, Алёшенька. Вижу я, как ты волнуешься, когда приходишь. Но мне единственному, кому должно готовиться, – сочувственно ответил Евпатий.

– Ты всегда говаривал, что жизнь наша – это подготовка к следующей, вечной. А сейчас ты к чему-то другому, видать, готовишься. Цепи свои тяжеленные больше не носишь на себе, не попираешь ими плоть. Теперь ты ими машешь! Неужто ты так помыслы нечестивые гоняешь? Вроде же пост их гоняет получше этого, – задумчиво добавил Алёша.

Евпатий, тоже призадумавшись, проникновенно посмотрел на своего гостя. Затем, немного помолчав, монах произнёс:

– Внимательно ты меня слушал, Алёша. И прав ты, что так помыслы не прогонишь. Дело здесь в другом. Плотью я готовлюсь к испытаниям, которые скоро выпадут на долю каждого в деревне.

После слов Евпатия у Алёши широко раскрылись глаза:

– Ты говоришь, что твоё дело всех коснётся. Почему же тебе единственному должно готовиться?

– Только я смогу противостоять тому, что грядёт. Мне это открылось, и вот теперь тружусь, – со скромной улыбкой ответил монах. – Но ты, Алёшенька, разумей правильно: я тебе это сказываю лишь для того, чтобы ты более не смущался, а духом был готов. Но самого тебя прошу – не говори никому в деревне. Чай не поймут, и потом оклевещут. Скажут, что ты, как и я, из ума выжил.

– Никто так не говаривает… – опустив глаза, тихо ответил Алёша.

– Знаю-знаю, – сказал Евпатий с доброй ухмылкой, задумчиво посмотрев на густой лес, обступивший поляну со скитом.

Согнувшись, молодец сложил пальцы своих мощных рук в замок и стал бурить взглядом землю. Его брови нахмурились. Верхушки деревьев закачались и приклонились от поднявшегося ветра. Листья зашуршали на ветвях.

– Скажи же мне, Евпатий, коли всех это встретит, то, что это такое? Не мор ли то часом? – твёрдым голосом вопрошал Алёша, продолжая смотреть наземь.

– Страшнее мора то будет. То племя тёмное. Племя демонское, – взгляд Евпатия, направленный вдаль, наполнился суровостью.

– И к чему же ты готовишься тогда? – удивлённо продолжал спрашивать молодец, застыв в своей позе, словно истукан.

– Биться с ними буду, – с той же суровостью промолвил Евпатий, переводя взгляд на Алёшу.

Всплеснув руками, молодец поднялся со скамьи и вскрикнул:

– Ты и правда совсем… – он осёкся и продолжил тише, – прости меня, Евпатий, но что это за демоны такие? Прямиком из преисподней путь к нам держат? И ты один с ними биться будешь? – с недоумением задавал вопросы Алёша.

– Племя басурманское движется с западу. Одному мне никак, Алёша, но со мною Господь, – отвечал Евпатий, строго смотря в глаза Алёше.

– Да что ты, Евпатьюшка! Надо поднимать людей, уводить! Айда со мной, скорее расскажем!

– Мне было открыто, что нет такого слова, которое бы тут помогло. Только битва.

– Евпатий, ты мудрый, и тут я тебя не перемудрю! Но деревню спасать надо, коли тебе откровение свыше далось, – сказал Алёша с разгорающимся огнём в глазах.

– Ох, Алёшенька… Зря я тебе раскрыл всё это… – тихо ответил Евпатий, смотря, как молодец широкой поступью направился через полянку обратно в лес.

– Прости меня, отче, но я иду к голове. Буду просить люд вести прочь, в Киев. Иначе, кому нас спасать, как не князю? – кричал Алёша Евпатию, шагая в сторону чащи.

Монах, сидя на скамье, смотрел в след своему молодому другу. Очи его наполнились глубокой думой. Поднявшись со скамьи, он принялся гладить свою бороду, когда Алёша скрылся за густой дубравой.