RoMan Разуев
Неупокоенные

Не говори с мёртвыми

Ноги скользят по дороге. В кармане у пояса поёт телефон. Голова гудит, чудная, пустая. Раздавили с другом пол-литра самогона. Он — отрубился. А я решил идти. До своей деревни. Рядом же — двадцать километров.

Почему его так развезло? Меня — нет. Старею, что ли?

Бред лезет в голову непрошеным гостем. По сторонам — белые поля. Мертвые. И из этой черноты полезли дурные мысли. Волки. Маньяки. Луна светит неестественно ярко. Почти как днем. Виден каждый камешек, торчащий из-под корки снега.

Тепло. Но это самогон греет изнутри. На градуснике у друга было минус двадцать. Конец ноября, а снега — кот наплакал.

Иду. Смотрю под ноги, на луну, снова под ноги. И вдруг — краем глаза. Белый силуэт. Кто-то стоит на обочине.

Подхожу ближе. Музыку в телефоне убавляю.

Девушка. Длинное белое платье. Босиком. Переминается с ноги на ногу, дышит на ладони. Длинные, до пояса, черные волосы колышутся в такт слабому ветерку.

— Что вы тут делаете? — вырывается само собой.

Я в ступоре. Она же замерзнет насмерть. Здесь, на дороге. Совсем скоро.

Она поворачивается. Ее глаза — две черные дыры, бездонные, вбирают в себя лунный свет и не отдают ничего.

— Помогите мне добраться до дома, — голос жалобный, почти детский.

— Конечно.

Снимаю с себя куртку, накидываю на ее плечи. А ноги? Босые ноги на снегу?

— Только не бойтесь.

Поднимаю ее на руки. Она невесомая. Словно полая внутри. Сухая береста, а не человек.

— Где ваш дом?

Молча указывает пальцем вперед. В сторону моей деревни.

— Хорошо.

Иду быстрее. Осталось десять километров. Девушка не издает ни звука. А я, оставшись без куртки, начинаю коченеть. Пронизывает до костей. С ее-то легкостью можно и бежать... но дорога скользит, предательски уходит из-под ног. Упасть сейчас — последнее дело.

Давящую тишину нужно разорвать. Что угодно.

— Как долго в нашей деревне живешь? Я всех знаю, а тебя... впервые вижу. И как тут оказалась, на дороге-то?

— Уже год.

Снова тишина. Ни слова о том, зачем она здесь, в белом платье, на ночной дороге.

— Теперь ясно, — выдавливаю я. — Я осенью прошлого года тут был. Потом учеба, дела. К бабушке никак не вырвешься. С головой ушел. Даже летом за книжками сидел. А ты учишься? Работаешь?

Смотрю на нее. Лицо бледное, почти фарфоровое. Лет двадцать. Не больше.

— Работаю, — голос тихий, почти шепот. — Фельдшером у вас в деревне. Нравится помогать старикам.

Она улыбается. И в тот же миг по ее щеке, сверкая в лунном свете, скатывается слеза. Хочу стереть, но руки заняты. А она... она будто не чувствует ее вовсе.

— Хорошая работа. Я и сам в меде, на последнем курсе. Завтра — обратно в город.

Деревня уже близко. Видны первые огни.

Ветер усиливается, впивается в спину ледяными иглами. Ясно одно — болезнь неизбежна. Завтра температура, жар. Но я не пропущу учебу. Ни за что.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Надо говорить. Нельзя дать ей уснуть. Иначе — конец.

— Аня.

Слово повисает в воздухе и тает. Игра в одни ворота.

— Я Вадик. Приятно познакомиться. Хоть и не при самых...

— Спасибо, — перебивает она. — Я согрелась. Забирай куртку, а то сам замерзнешь.

— За меня не переживай. Во мне самогон... не даст замерзнуть.

Но самогон уже выветрился. Голова прочистилась до ледяной, мучительной ясности. Холод обжигает оголенную шею. Ладно. Главное — Аня.

— Где твой дом?

Она указывает на первый дом на въезде. Большой, темный.

Подходим. Калитка закрыта.

— Ты одна живешь?

— С родителями.

Стучу. Тишина. В окнах — ни единого проблеска света. Подношу ее к лавочке, сметаю рукавом снег. Сажаю. Сам — через забор. Засов со скрипом поддается.

Поднимаю ее вновь и подхожу к крыльцу. Замок на двери дома.

— Ключ где?

— Не знаю.

Что делать? В голове — пустота.

— Ладно. Переночуешь у нас. Утром разберемся.

Несу ее к бабушкиному дому. Вхожу, опускаю на пол. Заглядываю в спальню. Бабушка спит.

Вешаю куртку. Снимаю обувь. Провожаю Аню в свою комнату.

Она садится на кровать. Я сажусь у ее ног. И замираю.

Ноги. Ее босые ноги... они идеально чистые. Сухие. Розовые, будто она только что из теплой ванны, а не брела по снегу. На них нет ни грамма грязи, ни корочки льда, ни признака обморожения.

Смотрю на нее и не понимаю. Ничего не понимаю.

Аня молча ложится. Я накрываю ее одеялом, движения механические, разум отказывается работать.

— Сейчас согреешься.

Сам падаю в кресло. Глаза слипаются. Вижу, как Аня медленно моргает. Ее глаза в полумраке — совсем как у зверя. Блестящие, неотрывные.

Отворачиваюсь, чтобы не смущать. Закрываю глаза. Проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от первого луча в окне. Все кости ноют. Поднимаюсь, тянусь. Смотрю на кровать.

Пусто.

На кухне гремит посуда. Бабушка у печки. Стол ломится от блинов.

— Баб, а где девушка?

— Какая девушка? — она оборачивается, всматривается в меня.

— Вчера... я девушку принес. Дом ее был заперт. Легко одета...

— Я с семи на ногах. Никого не видела.

Значит, ушла. Надеюсь, родители вернулись.

— Ну-ка, расскажи подробнее, что за девушка-то? — бабушка садится за стол. Я сажусь рядом и рассказываю.

Словно током бьет. Она хватается за голову.

— Горе-то какое!

— Что?

— Мертвого домой принес!

— Я не понимаю...

— Эту девушку четыре месяца назад машина на том самом месте сбила. С тех пор она там и стоит. Домой просится. Подвозили ее... у тех людей потом горе случалось. Родители ее сбежали, не смогли здесь оставаться. А старик один... впустил ее к себе. Через неделю его нашли холодного. — Бабушка всхлипывает. — А я ведь еще пожить хотела...

— Да что за бред! — отмахиваюсь.

И зря.

***

Проходит неделя. Я стою в этом же доме. Передо мной — гроб. Внутри — бабушка. Смотрю на нее и понимаю: это я виноват. Это я принес смерть в дом.

После похорон иду по той же дороге. В руке — бутылка. В груди — такая боль, что не передать словами.

И вижу.

Знакомый белый силуэт. Аня. Стоит в лучах лунного света.

— Как ты посмела?! — подбегаю, кричу ей в лицо. — Ты виновата! Из-за тебя моя бабушка мертва!

— Прости, — ее голос пустой, отстраненный. Будто из глубокого колодца.

— Я тебя никогда не прощу! Исчезни, тварь!

Хватаю ее за плечи. Трясу. Костлявое, холодное тело под тонким платьем.

— Отпусти!

Она толкает меня. Легко, почти небрежно. Я лечу и падаю на спину. Поднимаюсь и поворачиваю голову.

Свет фар. Ослепительный, неумолимый.

Удар.

Тишина.

Я стою рядом с Аней. Смотрю на дорогу. Там, в луже крови, лежу я. К телу подбегает испуганный мужчина. Достает телефон.

— Что ты наделала? — говорю я с ужасом, на грани безумия.

Призрак в деревенском доме

Полночь. Я сижу перед экраном ноутбука, и тут на почту приходит письмо.

«Прошу вас о помощи. В моем доме живет призрак. Пожалуйста, избавьтесь от него. Адрес…»

Ни имени. Ни подробностей. Одно лишь холодное сообщение, брошенное в цифровую пустоту. И как я, экстрасенс в третьем поколении, должен что-то понять?

Пальцы сами выстукивают ответ:

«Расскажите подробнее. И еще — я не работаю бесплатно. Бесплатна только консультация».

Ответ приходит мгновенно. Словно кто-то ждал, уставившись в экран.

«Приезжайте. Все расскажу на месте. Призрак уже рядом…»

На этом — обрыв.

Шутники. Должно быть. Какая глупость — ехать в богом забытую дыру из-за чьего-то больного розыгрыша.

Телефон вибрирует в тишине. Загорается уведомление из банка. Зачисление. Сумма заставляет сердце пропустить удар. Она больше моей стандартной ставки. Внизу, мелким шрифтом:

«Скорее приезжайте!»

И вот я уже тянусь за курткой. Деньги — вот что цепляет по-настоящему.

Тридцать минут по навигатору. Дорога кажется вечностью. Глаза слезятся от встречных фар и дико хочется спать.

Приезжаю.

Дом. Одинокий, темный. Но в одном окне — щель света, тусклая, как предсмертный вздох.

Открываю калитку. Скрип железа режет тишину. Подхожу к двери. Стучу.

— Открыто, — доносится изнутри женский голос. Сдавленный, до боли знакомый страх в его тоне.

Я вхожу.

Девушка. Лет двадцати пяти. Сидит за кухонным столом и вся дрожит, будто в лихорадке. В ее белых пальцах — нож. Лезвие ловит отсвет лампы.

— Вы целы? — мой голос звучит тихо. Делаю осторожный шаг.

Осматриваюсь. Никого. Только наша двойная тень, пляшущая на стенах. Подхожу ближе. Заглядываю в комнату — зияющую провалом кромешной тьмы. Оттуда веет холодом. И становится жутко.

Настоящий призрак? Если да — пора уносить ноги. Я с таким не работаю.

Я — мошенник. Не экстрасенс. Я прихожу, стучу в бубен, разбрасываю соль и ухожу с деньгами. Номера клиентов блокирую. Чтобы не кричали, что я жулик. Я и сам это знаю.

Но есть исключения. Если клиент — красивая девушка… Грех не закрутить роман. Месяц, два. Пока не надоест. Пока не найдется кто-то повеселее.

В общем, я не только мошенник, но и бабник. Да, грешу. Но другой жизни не знал.

Отец этим занимался. Водил меня с собой. Так я и научился — обманывать чужие страхи.

А в шестнадцать он исчез. Оставил меня с матерью, прикованной к инвалидному креслу. Нужно было на что-то жить. Я и пошел по его стопам. Брал копейки — подростку больше не дадут. Работал на окраинах, чтобы не встретить старых клиентов.

Я не верю в призраков. Людям просто мерещится. А нам, фальшивым экзорцистам, это только на руку. Хороший заработок.

Мама, когда узнала, кричала. Потом смирилась. Мы ведь не выжили бы без этих денег. Но она заставила меня поклясться. Заработаю на учебу — и завяжу. Выучусь. Стану законопослушным.

Я не сдержал слово. До сих пор вру, стоя у ее могилы.

Плохой сын. Но за годы этой легкой работы понимаешь — это не работа. Это мечта.

Так я думал. Пока не переступил порог этого проклятого дома.

— Расскажите, что случилось? — сажусь напротив, не сводя глаз с ножа.

— Я купила этот дом неделю назад, — она говорит, не поднимая головы. — Шум по ночам. Думала, мыши. Наставила ловушек. Ни одна не сработала. А сегодня… сегодня я сидела за компьютером и услышала голос. Женский. Он назвал меня по имени. Я вышла — никого. Вернулась… и тут началось.

Она поднимает глаза. Смотрит в черноту комнаты.

— Дверцы шкафов захлопали. Мебель поползла по полу. Словно ураган ворвался в дом.

— Призрак сейчас там? — перебиваю я.

— Не знаю. Я выбежала, схватила нож. Свет заморгал. Потом все стихло. И тогда… тогда я увидела их. Глаза. Во тьме. Смотрели на меня. Секунды две. И пропали.

Ее рассказ обжигает. По моей спине бегут мурашки.

— Я помогу, — говорю я, и голос предательски дрожит.

Достаю из сумки бубен. Начинаю ходить по дому, отбивая нервный ритм. Подхожу к порогу комнаты. Страх сжимает горло. Включаю свет — ничего. Щелкаю выключателем снова и снова. Темнота. Лишь тусклый свет монитора выхватывает из мрака очертания мебели.

Бью в бубен. Сыплю соль. В конце — окропляю все «святой» водой. Из-под крана.

Возвращаюсь к хозяйке.

— Я прогнал его.

— Правда? — она поднимает на меня свои карие глаза. В них — надежда, смешанная с ужасом.

Я улыбаюсь своей самой обаятельной улыбкой. Подхожу. Беру ее за руки. Холодные, дрожащие пальцы.

— Не бойтесь. Вы в безопасности. Если хотите, могу остаться до утра. Оберегать ваш сон.

— Тогда прошу, останьтесь.

Внутри все ликует. Эта ночь сулит быть яркой. Я уже предвкушаю. Еще один роман обеспечен.

Девушка, так и не назвавшаяся, отходит к шкафу.

— Можете оказать мне небольшую услугу?

— С радостью.

— Выкрутите лампочку в комнате. Я принесу новую. Без света там... жутко.

Беру стул. Иду в комнату. Встаю на него. Пальцы нащупывают лампочку. Выкручиваю.

Она возвращается. Вручает мне новую. Вкручиваю. Свет вспыхивает, режет глаза ослепительной болью. Я зажмуриваюсь, поворачиваюсь к ней.

— Ну вот и...

Снизу на меня смотрит обезображенное лицо. Кожа сползла, обнажая почерневшую кость.

— Спасибо, — звучит хриплый, проржавленный голос.

Сердце останавливается. Я отшатываюсь, падаю со стула на диван, прижимаюсь спиной к стене.

— Что ты с ней сделала?! — кричу я.

— С кем?

Внезапно — лицо снова нормальное. Та самая девушка. Смотрит на меня с наивным недоумением.

— Ты... — я тычу в нее дрожащим пальцем.

— Даже не понял, с кем разговаривал. Посмешище! — ее смех — звук бьющегося стекла. И снова — мерзкая маска смерти на ее лице.

— Изыди! — нервно кричу я.

Она делает шаг. Потом еще один. Пахнет тлением и старой пылью.

— Я тебя убью, — ее шепот обжигает ухо. Она запрокидывает голову. Будь она живой, свернула бы себе шею.

Я смотрю, загипнотизированный.

Она поворачивается ко мне спиной. Смотрит на меня глазами, налитыми черной кровью.

Противный, булькающий смех пробирает до костей.

Адреналин. Я отталкиваюсь от стены, делаю рывок к двери. Надо бежать. СЕЙЧАС ЖЕ.

Не успеваю. Ее рука, холодная и сильная, как стальной прут, хватает меня за воротник. Она швыряет меня через всю комнату. Я лечу. Бьюсь о край компьютерного стола. Сбиваю своим телом монитор. Падаю на стул, он ломается подо мной, и я скатываюсь на пол.

— Ты не уйдешь отсюда живым.

Поднимаюсь, цепляясь за стол. И вижу ее. Она сидит на столе. Ее лицо — в сантиметрах от моего.

Я дергаюсь назад. Бьюсь затылком о стену. Она сползает вниз, садится на меня верхом. Ее пальцы сжимают мое горло. Дышу с хрипом.

— Станешь моим мужем? — ее язык, длинный и шершавый, как у кошки, облизывает мою щеку. Холодная слюна.

Вот же извращенка.

— Отпусти, — шепчу я.

— А твой папаша был куда сильнее. Но и он — всего лишь мошенник. Вам, трусам, никогда не справиться со мной...

— Где мой отец?! — я хватаюсь за ее запястья. Ледяная плоть. Не разжать.

— Я тебе покажу.

Она отпускает мою шею. Резко встает. Хватает меня за волосы и тащит по полу. На кухню.

Открывает подполье. Толкает меня к черной дыре.

Я заглядываю внутрь. И вижу скелет.

— Тварь! — я вырываюсь. Клочок волос остается в ее пальцах.

Бросаюсь к столу. Хватаю нож. Разворачиваюсь для удара.

И замираю.

Передо мной — отец. Улыбается. Разводит руки для объятий.

— Сынок. Как там наша мама? — обнимает он меня.

— Она умерла два года назад.

— Прости, что оставил вас, — говорит он, и его лицо искажается ужасной усмешкой. — Скоро я отправлю тебя к ней!

Громкий смех раскалывает череп. Я пытаюсь оттолкнуть его, но его хватка мертва.

Это снова она. Одурачила.

Рука нащупывает край стола. Пальцы впиваются в рассыпанную соль. Горсть. Я швыряю ее в ногу отца.

Он с воем отшатывается. И снова — девушка. Она корчится, держится за ногу. Оттуда валит едкий черный дым.

Рефлексы, которых у меня никогда не было, берут верх. Окунаю лезвие ножа в соль. Подбегаю. Втыкаю.

Сталь входит в ее грудь с глухим чавкающим звуком.

Крик. Не ее. Тысячи голосов. Детей, стариков, мужчин.

— Выродок... — ее голос шипит, как вода на раскаленных углях.

Грудь призрака дымится, пожираемая изнутри невидимым огнем. Пламя вспыхивает — ослепительная, чистая вспышка — и поглощает его за мгновение. Нож с грохотом падает на пол. Тишина.

Спускаюсь в подполье. Аккуратно, почти благоговейно, поднимаю скелет. Несу его к машине, чувствуя тяжесть костей.

Открываю багажник.

— Вы что, уже закончили?

Резко оборачиваюсь. Из сумрака возникает девушка. Лицо в тени.

— Кто вы? — спрашиваю я.

— Хозяйка дома. Это я вам писала. А потом... потом увидела её и побежала к соседке. — Она делает шаг, и свет луны выхватывает испуг в ее глазах. — А зачем вы... запихиваете моего анатомического скелета в багажник? Воруете?

— Это... мой отец, — тихо говорю я.

Провожу пальцами по ребрам скелета. Пластик. Холодный, бездушный пластик.

— Вот же... Обманула, — шепчу я, и горькая усмешка подступает к горлу. — Простите. Призрак оказался сильнее, чем я думал. Он играл с моим разумом до конца.

Поднимаю муляж. Мы молча идем обратно к дому. Входим внутрь. Воздух все еще пахнет озоном и страхом. Кладу скелет на стул. Он сидит там, как пародия на жизнь.

Девушка осторожно осматривается. Видно, как вздрагивает от каждого скрипа половиц.

— Не бойтесь, — говорю я, и на этот раз в моем голосе нет фальши. — Теперь тут безопасно.

— Спасибо вам, — она выдыхает. — Я тут всего неделю, а уже была на грани. Повезло, что нашла ваш сайт. И еще... Можете остаться до утра? Я доплачу.

— Не надо денег.

— Я Маша, — она протягивает руку.

— Леша, — мои пальцы касаются ее ладони. В них теплится живое человеческое тепло.

Месяц спустя.

Стою у двух могил. Рядом с матерью теперь лежит отец. Нашли его неделю назад. Вернее, то, что от него осталось. Старая история — обманул не тех людей.

Камни холодные под пальцами.

— Я сдержал слово, — говорю тихо, глядя на мамину фотографию. — Бросил все это. Устроился на работу. И встретил девушку. Машу. Она... добрая. Скоро придем вместе. Хочу, чтобы ты ее увидела.

Поворачиваюсь и ухожу. Не оглядываюсь. Впервые за долгие годы впереди — не обман, а жизнь.

Лесоруб

— Жуткая деревня, — вырвалось у меня само собой.

Слова повисли в воздухе, липкие и неуместные. За лобовым стеклом, призрачные скелеты изб тонули в буйстве крапивы и лопухов. Казалось, сама земля не приняла их, выталкивая на поверхность.

— Не то слово, — Костин голос прозвучал тихо, будто он боялся потревожить молчание, что окутало это место.

Я сглотнул комок в горле.

— Может, ну его? Поедем домой.

Солнце пекло крышу машины, но внутри меня будто подтаял лёд. Холодок заструился по позвоночнику. Я чувствовал на себе тяжёлый, неподвижный взгляд сотни невидимых глаз. Здесь что-то было. Что-то, что наблюдало.

— Какой домой?! — Костя фыркнул, но в его глазах мелькнуло то же напряжение. — Контент нам нужен. Сам видел, как нас закидали упоминаниями об этом месте. Умоляли снять! Нельзя зрителей подводить.

Он был прав. Комментарии плодились, как грибы после дождя. Легенда о призраке с топором, бродящем по деревне, будоражила умы. Я покопался в архивах. И нашёл.

Дело было в 1989-м. Не просто убийство — бойня. Резня.

Выжившие, а их были единицы, всё и рассказали. Генка-лесоруб. Ушёл в чащу одним, вернулся... другим. Будто изнутри его кто-то выел, оставив одну чёрную сердцевину. Зверем стал. Рычал на всех, кто попадался на пути.

А потом наступила ночь. Первой он зарубил жену. Потом пошёл по избам. Не стучал. Двери не держали — он выламывал засовы одним ударом плеча. Входил. Наступала тишина, взрыв крика, и он выходил, весь в том, что когда-то было жизнью. Обходил всю деревню, каждый дом. Пока горстка ребятишек не смогла добежать до ближайшего городка, до милиции.

Те примчались на рассвете. Застали его посреди села, у почерневшего столба. Он стоял, не двигаясь, и облизывал лезвие топора. Медленно, с наслаждением, будто сладкий мёд. Увидел милиционеров — кинулся. Но против пистолета не попрёшь. Застрелили его. Вот только тела не нашли. Будто сквозь землю провалился. Или его забрало то, что вселилось в него.

История на этом кончилась. А мы с Костей решили приехать. Но сейчас, в этой стальной капсуле, легенда пахла не экшеном для хайпа, а холодным потом и смертью. А что, если Генка не умер? Что если он всё ещё здесь? Холодная игла прошла по моим рёбрам.

Я взял камеру и вышел. Воздух был густым и сладковато-прелым. Костя, покряхтывая, повозился с запасной батареей и последовал за мной.

— Ладно, — он окинул взглядом улицу-призрак. — Сначала крупным планом заснимем самые убитые дома, потом внутри. Может, пятна крови остались. Я направо, ты налево.

Он ушёл, его шаги быстро растворились в гнетущей тишине. Я послушно отснял фасады, облупленные, слепые. Подошёл к первому дому. Калитки не было — лишь груда трухлявой щепы.

Дверь висела на одной петле. И на её выцветшей древесине, как шрамы, зияли удары топора.

Я щёлкнул фонариком и переступил порог. Пыль заклубилась, заставив меня закашляться. Внутри был хаос — мебель перевёрнута, вещи разбросаны. В спальне... я застыл. Повсюду, на стенах, на полу, на кровати — чёрные, бархатистые пятна. Пыль пыталась их скрыть, но они проступали сквозь неё, жирные и вечные. Это была не просто грязь. Это была сама смерть, въевшаяся в дерево.

Я отступил. Давила не пыль — давила сама атмосфера этого места. В следующие избы я не пошёл. Не было нужды. Я знал, что найду там то же самое.

У машины я прождал друга минут десять. Костя вернулся. Лицо его было серым.

— Тоже видел? — спросил он, не глядя на меня. — Эти пятна?

— Видел, — я сглотнул. — Даже представлять не хочу, что тут творилось.

— Почему он это сделал? — Костя уставился в сторону деревни.

— Кто его знает. Может, с головой проблемы были. А может, нечисть какая в него вселилась.

— Нечисть — для сказок, — Костя мотнул головой, но в его глазах читалась неуверенность. — А вот сдвиг по фазе — дело житейское. С виду тихий, а внутри... чёрное что-то зреет. Проснулось оно в нём. Понюхал крови, зверь внутри ожил... и понеслось. Ладно, — он резко выдохнул. — Пошли на погост. Говорят, всех тут и похоронили.

Тракторами вырыли братскую могилу — длинную, бесформенную яму — и закопали. Сколотили кресты, пригвоздили фотографии и на этом всё.

Мы подошли к кладбищу, и меня охватило чувство, будто мы нарушаем тишину могил. Оно было не заброшенным, оно было... проглоченным. Земля затягивала его, как болото. Больше половины крестов вросли в почву по самую перекладину, остальные стояли, покосившись, готовые рассыпаться в труху от порыва ветра. От фотографий не осталось и следа — солнце и ливни десятилетиями стирали лица в небытие.

Я включил камеру. Тяжелая, холодная, она стала моим щитом. Двадцать минут я водил объективом по этому месту забвения, а Костя за моей спиной бубнил для будущего закадрового текста — о спешке, о равнодушии, о том, как быстро хоронят чужие трагедии.

— Пойдем, — сказал я. — Надо по светлоте до города добраться.

— А может, останемся? Переночуем. Снимем ночью. Чтобы зрители потом обделались от восторга.

— Нет уж, — я резко обернулся к нему. — Я тут не останусь. У меня уже от этого места поджилки трясутся. Да и вдруг этот урод жив? Сидит в какой-нибудь конуре и точит свой топор, ждет, когда стемнеет.

— Бредишь. Ему тогда сорок было. Даже если выжил чудом — дряхлый старик. Топор не поднимет, — фыркнул Костя, но усмешка вышла кривой.

Мы вернулись к машине. Я бросил последний взгляд на дом, что стоял чуть в стороне, крепкий, будто время его не тронуло. И застыл.

В окне, на фоне пустоты, стоял он. На его плече лежало длинное, тяжелое лезвие топора.

— Ты... ты его видишь? — прошептал я, тыча пальцем в стекло.

Я боялся моргнуть. Моргнул — и его не стало.

— Кого увидел? — Костя подошел ближе, всматриваясь в пустую раму.

— Я его видел! В том окне! — мой палец все еще дрожал, указывая на точку в темноте.

— Не гони волну! Слишком глубоко влез в историю, вот мозги и пляшут, — он хлопнул меня по плечу.

— Я не шучу, — прошептал я, не отрывая взгляда. — Ты в тот дом не заходил?

— Нет. Он слишком целый. Зрителям нужна разруха. Но если хочешь... Может, это его дом? Генкин. Мы же так и не выяснили. Схожу, проверю.

— Может, не надо? — голос мой дрогнул.

Но Костя уже не слушал. Он взял камеру и твердым шагом направился к избе.

— Я с тобой! — крикнул я и бросился вдогонку, предательски радуясь, что не останусь один.

Мы подошли вплотную. Трава у крыльца была сильно примятой, будто тут регулярно ходили.

— Костя, смотри... Тут кто-то живет.

— Какое-нибудь животное... Лежбище устроило, — его голос потерял прежнюю уверенность.

В этот миг позади нас раздался оглушительный, яростный лай. Я подпрыгнул на месте, впиваясь пальцами в Костино плечо. Трус. Я всегда был трусом.

Костя вздрогнул, увидел бродячую собаку, выскочившую из-за угла, и перешел в наступление.

— А ну пошла вон!

Он нагнулся, сделал вид, что поднимает камень, и пес, поджав хвост, умчался обратно в заросли.

— И откуда она тут? — мое сердце все еще колотилось где-то в горле.

— Из другой деревни, наверное. Или выбросили... Люди ведь сволочи, — он бросил взгляд на примятую траву. — Ладно, теперь понятно. Идем внутрь.

— Я не пойду. С меня хватит, — сказал я.

Костя бесстрашно толкнул дверь, и она со скрипом отворилась, выпустив из себя запах тлена и пыли. Прошло десять невыносимо долгих секунд. И вдруг — его голос, возбужденный, торжествующий:

— Ого! Да нам везет! Это его дом! Фотографии нашел! Сейчас покажу.

Он вышел на крыльцо.

— Смотри! — он протянул руку с пожелтевшим снимком.

Я сделал шаг. И замер.

Прямо за ним, из густой тени, выплыла фигура. Высокая, темная, беззвучная.

— Сзади... — прокричал я, и вся кожа мгновенно покрылась ледяными мурашками.

— Хватит уже стебаться...

Раздался тот звук. Тот самый, от которого сжимается все внутри. Тупой, влажный хруст, как когда раскалывают полено. Но это было не полено.

Топор вошел в затылок Кости, и его череп разлетелся на части.

Фотография и камера выпали: руки безвольно повисли. Я не мог пошевельнуться. Я мог только смотреть.

Фигура рывком выдернула топор, и тело моего друга, грузно свалилось с крыльца в траву.

Теперь я видел его ясно. Лесоруб. Ростом под два метра. Лицо — месиво из шрамов. Глаза — два тлеющих угля в красных прожилках. На грязной, посеревшей рубахе зияли дыры. От пуль. Да, от тех самых.

Но он не постарел. Совсем.

Он делает шаг. Мое тело сковано параличом. Мозг кричит: «БЕГИ!», но ноги — это куски свинца, вмурованные в землю.

Вот он уже в метре. Пахнет сырой землей, прелыми досками и чем-то еще — медью, выветрившейся из старой крови. Он заносит топор. Длинное лезвие поймало последний луч солнца. И в этот миг ноги сами подкашиваются — я падаю, и над моей головой, с шелестящим свистом, пролетает сталь.

Я отползаю, путаясь в траве, вскакиваю и бегу к машине. Спиной чувствую его взгляд. Оборачиваюсь уже у авто — он не бежит. Он идет. Медленно, неспешно, как жнец, знающий, что я никуда не денусь.

Заскакиваю в салон, захлопываю дверь. Рука с ключом дрожит, никак не попасть в скважину. Втыкаю. Поворачиваю.

Тишина.

Мертвая, беспросветная тишина. Ни щелчка, ни ворчания стартера.

Пока он далеко, я выскакиваю, открываю капот.

Аккумулятора нет.

На его месте — лишь срезанные клеммы. Пока мы ходили, он это сделал.

Солнце уже купается в макушках деревьев. Скоро ночь. Его ночь.

Решение приходит одно — бежать. К дороге. Она там, за лесом. Может, успею, может, встретится машина.

Пулей пускаюсь мимо дома, в чащу. Воздух становится холодным и густым.

Внезапно — свист. Оглушительный, рассекающий воздух. Я инстинктивно падаю на колени. Поднимаю голову — топор торчит в стволе сосны в сантиметре от моего лица, и рукоять еще вибрирует. Оборачиваюсь. Он идет. Всё так же медленно. Потом его фигура мерцает, как плохая телепередача, и он появляется на десять метров ближе. Не бежит — телепортируется. Прямо как в худших кошмарах.

Я отползаю, упираюсь ладонью в землю, чтобы подняться, и чувствую под пальцами что-то гладкое, твердое, неестественно круглое.

Смотрю вниз.

Из-под слоя листвы на меня смотрит пустыми глазницами человеческий череп. Сметаю листву — передо мной полный скелет. И в костяной руке — топор. Близнец тому, что воткнут в дерево.

Значит, он и правда мертв. Это его кости. А то, что преследует меня — призрак. И если я ничего не сделаю, я навечно останусь здесь, следующей легендой для искателей острых ощущений.

Но что я могу? Я не Винчестер. Они бы знали, что делать. Облили бы кости бензином, спалили дотла. А у меня... ничего. Даже зажигалки нет.

«Прости, Костян... — мысленно говорю я. — Но я отомщу. Сожгу эту нечисть, отправлю ее обратно в ад».

Я вскакиваю и бегу, не оглядываясь. Лес, на удивление, быстро редеет. Через несколько минут я вываливаюсь на асфальт, задыхаясь, падаю на колени.

Позади — хруст ветки.

Он стоит возле дерева. Его красные глаза горят в сгущающихся сумерках. Он замахивается и снова бросает топор.

Тот летит прямо в меня, смертоносная стальная птица, и вдруг — БАМ! — с сухим стуком отскакивает в сторону, будто ударился о невидимое стекло. Падает на землю.

Генка подходит, поднимает свое оружие. Пытается сделать шаг на дорогу — и натыкается на ту же невидимую преграду. Он не может покинуть пределы деревни. Я спасен.

До города я шел, кажется, вечность. Когда совсем стемнело, меня подобрала фура. В полицию я пошел сразу.

Утром мы приехали в деревню. Нашли тело Кости. Нашли мою камеру. Его — нет. Наверное боится оружия.

И только запись на камере спасла меня от обвинений. Хорошо, что она была включена. Я показал им и скелет в лесу. Я умолял их не хоронить, а сжечь. Предать огню. Надеюсь, это сработает.

Полиция, конечно, не поверила в призрака. Они до сих пор ищут маньяка. Но кости... кости все-таки кремировали.

Прошел месяц. Я выложил видео — в память о Косте. И в комментариях пошли истории. Сначала одна, потом другая:

«Был в той деревне ночью. Вы не поверите... Видел Костю. Он ходит между домами и что-то ищет...»

«Я тоже его видел! Даже сфоткал, вот...»

«Не верил, пока сам не поехал. Призрак Кости и правда там...»

***

— Мне тебя жутко не хватает, — говорю я.

— Понимаю. Но ты должен жить дальше, — отвечает Костя.

— Прости, что не отговорил тебя. Если бы мы не пошли в тот дом...

— Не вини себя, — перебивает он. — Это был мой выбор. Мне надо было тебя послушать.

— Тебе нельзя остаться?

Он качает головой, печальная улыбка тенью пробегает по его лицу.

— Нет. Так нельзя. Прощай.

Он отступает назад, вглубь тумана. Его очертания тают, растворяются, пока от него не остается лишь воспоминание.

Я стою еще несколько минут, слушая, как бьется мое сердце. Потом поворачиваюсь, сажусь в машину и уезжаю из деревни, в которой погиб мой друг.

Покойный дед спас внука

— Бабуль, я приехал!

Голос гулко отдается в доме. Бросаю сумку на пол. Ск

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.