Евгений Задорожный
Пастух мертвых теней

Пролог

Макао, 1888 год

Воздух в верхней галерее «Золотого Лотоса» был таким густым, что его хотелось сплюнуть. Пахло не дешевой опиумной шелухой для бедняков, а сладким ядом высшей пробы, жасмином, женской пудрой и потом, въевшимся в лак.

Я стоял в тени тяжелой парчовой портьеры, дыша неглубоко.

Моя цель – генерал Ли – сидел за низким столиком из черного дерева. Он смеялся, запрокинув голову, и в свете ламп блестели золотые коронки. Вокруг суетились наложницы: лица выбелены до состояния фарфоровых масок, визгливый смех переплетался со звоном посуды. Ли выглядел довольным. Он имел на это право.

Прямо сейчас в его мозгу складывалась схема затвора, использующего энергию пороховых газов. Принцип, до которого Джон Браунинг дойдет только через год.

Ли был системной ошибкой. Сбоем. Грязью на линзе истории.

Я сунул руку в карман плаща. Пальцы привычно легли на рукоять ножа – дерево шершавое, металл гарды ледяной. Ни азарта, ни злости. Только тупая, ноющая усталость в коленях и желание поскорее закончить. Я не спасал мир. Я был уборщиком, который пришел вынести вонючий мусор.

Ли снова рассмеялся, хлопнув одну из девиц по бедру.

Пора.

Я шагнул из тени. Пять широких, экономных шагов по коврам мимо курительных приборов. Охранник у резной колонны дернулся, заметив движение боковым зрением.

Удар основанием ладони в гортань. Сухой хруст, будто сломали ветку. Охранник захрипел и сложился пополам.

Я перешагнул через него. Генерал Ли только открыл рот. В его глазах – не страх. Лишь глупое, детское изумление, как у ребенка, у которого на взлете лопнул воздушный шарик.

Я схватил его за промасленные волосы и рванул голову назад. Правая ладонь легла ему на лоб. Кожа к коже.

Стирание.

Всегда тошнотворно. Словно в череп вставили воронку и плеснули ведро помоев. В меня хлынуло. Чертежи поршня и пружин. Вкус утки в медовом соусе. Едкая гарь. Лицо какой-то плачущей женщины. Липкий страх перед сифилисом. Амбиция стать новым императором. Вся личность Ли, весь его опыт, украденный у будущего, вливался в мою память, вытравливая на ней клейма чужих грехов. Рот наполнился вязкой, горькой слюной, и я с силой стиснул зубы, чтобы не выплюнуть этот чужой, отвратительный груз.

Тело генерала обмякло. Взгляд потух, подернувшись мутной пеленой, а мышцы лица расслабились, превращая жестокого командира в пускающего слюни идиота.

Тяжелый, теплый запах перебил аромат благовоний. Генерал обмочился; темное пятно быстро расползалось по шелковым штанам.

– Всё, – выдохнул я, разжимая пальцы.

Тело Ли безвольно осело на пол. Наложницы забились в угол, зажимая рты ладонями.

Я отвернулся, вытирая руку о полу плаща. Работа сделана. Теперь – раствориться в лабиринте порта.

Удар пришел изнутри.

Это не было звуком. Будто мозг сжали в кулаке. Спазм был такой силы, что зрение отключилось. Я пошатнулся и рухнул на одно колено. Из носа горячим потоком хлынула кровь, капая на узорчатый ковер.

«Оно здесь».

Сквозь алую пелену я видел не притон. Я видел горы. Острые пики, пронзающие небо. Солнце – слишком яркое, белое, злое. Геометрия этих хребтов была неправильной: скальные массивы выглядели шаткими, словно собранными из кривых деталей, и линия горизонта изгибалась, как отражение в ряби.

Это не просто очередной изобретатель. Это был Разрыв. Ткань мира трещала по швам на другой стороне планеты. Сигнал был такой мощности, что мой ментальный барьер едва не лопнул.

Южная Америка. Анды.

Я судорожно втянул воздух, захлебываясь кровью. Меня вырвало желчью прямо на сапог охранника, который всё еще хрипел рядом. Катастрофа.

Комната над складом стоила гроши и воняла клопами.

Я стоял над жестяным тазом с мутной водой. Плеснул в лицо, смывая засохшую корку под носом. Кусок мыла пах щелочью и немилосердно разъедал кожу.

В голове гудело, как в телеграфном столбе во время бури. На столе стояла миска с холодным рисом. Я жевал тупо, глотая безвкусную, как бумага, массу. Вкус не важен. Это топливо. Регенерация сожрала весь сахар в крови за пять минут.

За окном, за сплошной стеной дождя, ревел порт. Жизнь шла своим чередом. Никто из них не знал, что мир уже стоит на краю обрыва.

Я проглотил остатки риса. Отдыха не будет. Сна не будет. Мне предстояло пересечь океан и два континента. Добраться до источника боли и вырезать его.

Шляпу – на глаза.

Дождь в порту Макао не смывал грязь, а только превращал пыль в черную жижу. Причал был скользким от рыбьей чешуи, угольной пыли и пролитого масла. Капитан клипера «Нефритовый Змей» стоял у трапа, кутаясь в промасленный плащ. Старая морщинистая черепаха с глазами-бусинками.

– Пятьдесят соверенов, – бросил он, сплюнув в воду. – И спишь на палубе с кули.

– Двадцать, – ответил я. Голос был сорванным. – И каюта.

– Проваливай, белый дьявол. Мой корабль не возит нищих.

Я шагнул к нему вплотную. От китайца несло чесноком и перегаром.

– Двадцать, Ван. Иначе в «Золотом Лотосе» узнают про твой шелк. Тот, что якобы утонул в шторм. Деньги, что твоя жена положила в банк в Сингапуре, – хорошее тому доказательство.

Ван замер. Кадык на тощей шее дернулся.

Он не мог понять, откуда у чужака эта информация. Он не знал, что полчаса назад эти секреты принадлежали генералу Ли, который держал порт за горло. Теперь они принадлежали мне. Чужие грехи – единственная валюта, которой у меня было в избытке.

– Кто ты такой? – просипел Ван, отступая. Его рука дернулась к поясу, но тут же опала. Он увидел в моих глазах не угрозу – он увидел свершившийся факт.

– Пассажир. Мы отплываем сейчас.

Ван молча посторонился, пропуская меня на трап.

Я поднялся на борт. Палуба качнулась под ногами. В висках снова запульсировала боль – далекое, злое эхо того, что ждало меня в Андах.

Глава 1

Трюм клипера «Нефритовый Змей» смердел застарелой рвотой, и этот едкий, уксусный дух пропитал просмолённое дерево, тюки с чаем и, казалось, саму мою кожу. Качка здесь, в брюхе корабля, ощущалась не плавным движением, а серией жестоких, рваных ударов, от которых желудок пытался вывернуться наизнанку, сокращаясь в пустой, болезненной судороге.

Я стоял на коленях перед деревянным ведром, уперевшись лбом во влажную переборку, а побелевшие от напряжения пальцы впивались в края так сильно, что под ногти забивались щепки. Нутро гудело низкой, больной вибрацией – эхо, последствия Стирания. Организм отторгал чужую память, как отторгает испорченное мясо.

Перед глазами, в темноте, разрываемой лишь тусклым светом масляной лампы, плясали фантомы другой жизни, навязывая чужие воспоминания. Я видел не грязные доски, а шёлковые занавеси дворца в Макао, слышал не скрип мачт, а визгливый смех наложниц, и во рту до сих пор стоял приторно-сладкий вкус опиумного дыма. Генерал Ли, чью личность я стёр три недели назад, цеплялся за существование с упорством застарелого паразита.

Я сплюнул в ведро кровь. Прикусил щёку.

«Сдохни, – подумал я, обращаясь к призраку внутри черепа. – Тебя нет. Ты – мусор».

Тяжело, со скрипом в суставах, я поднялся. Пол ушёл из-под ног. Руки затряслись мелкой, противной дрожью – тело требовало дозу. Генерал Ли был законченным наркоманом, и теперь эта память, въевшаяся в нервы, требовала своего. Быть бессмертным инструментом коррекции реальности и страдать от ломки покойника, которого сам же и ликвидировал, – это было унизительно.

Я пошарил в кармане промокшего пальто, висевшего на гвозде, и пальцы нащупали грубую ткань кисета, единственной вещи, которую я оставил от Ли как напоминание. Внутри был табак, смешанный с крошками опия-сырца, и его резкий, землистый запах ударил в нос, обещая мгновенное облегчение.

Я поднёс кисет к лицу. Втянул ноздрями этот аромат; слюнные железы свело спазмом, а дрожь в руках унялась, сменившись предвкушением. Всего одна щепотка. Просто чтобы унять этот тремор, чтобы нормально собрать револьвер.

«Слабость», – отрезал я про себя.

Одним резким движением, не давая себе времени передумать, я перевернул кисет над ведром, и тёмная труха посыпалась в зловонную жижу. Я смотрел, как нервы взвыли от разочарования, требуя вернуть утраченное. На большом пальце осталась прилипшая крупинка, и я, поднеся палец к губам, слизнул её. Горечь обожгла язык. Только после этого я возненавидел себя по-настоящему. Я сжал пустой кисет в кулаке и швырнул его следом.

Всё. Точка.

Я сел на узкую койку, застеленную серым, влажным одеялом, чтобы занять руки. Механика – лучшее лекарство от метафизики. Я потянулся к мешку, вытащил тяжёлый, завёрнутый в промасленную тряпку свёрток с револьвером «Webley» – куском английской стали, надёжным, как могильная плита.

Металл тускло блеснул в свете лампы, и я начал разбирать оружие, заставляя пальцы, всё ещё подрагивающие, двигаться точно. Я нажал на фиксатор, и барабан подался в сторону с мягким, маслянистым звуком. Каждая деталь – боёк, пружина, спусковой крючок – была якорем, удерживающим меня в 1888 году, на борту этого проклятого клипера. Я взял ветошь, капнул на неё масла – густой, технический запах наконец-то перебил сладковатую вонь опиумного призрака.

Я – Гермес. Моя задача – добраться до Парижа. Моя цель – Южная Америка.

Я вгонял патроны в каморы. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Барабан встал на место. Я сунул револьвер в кобуру и вытер масляные пальцы о штаны. Руки больше не дрожали. Пока что.

Ночь в Индийском океане не приносила прохлады, она лишь сгущала влажность до состояния, когда воздух приходилось не вдыхать, а пить. Палуба «Нефритового Змея» была скользкой от росы и соли. Восток серел. Линия горизонта, до этого скрытая тьмой, проступила тонкой чёрной чертой, отделяющей воду от неба. Самое время.

Я стоял у фальшборта, вцепившись левой рукой в мокрые ванты, и держал в правой секстант. Небо над головой было пепельным, усыпанным гаснущими звёздами. Горизонт в окуляре плясал, и требовалось нечеловеческое терпение, чтобы прижать его к неподвижной точке звезды. Нужно было поймать Канопус, зафиксировать его высоту, свериться с хронометром и понять, где, чёрт возьми, мы находимся.

Я поймал звезду. Зеркало секстанта совместило её с проступившей линией горизонта, и я, зафиксировав дугу, опустил прибор, поднося его к тусклому свету фонаря. Пальцы пробежали по шкале нониуса.

– Тридцать четыре градуса, двенадцать минут… – пробормотал я, доставая тяжёлый морской хронометр.

Внутри черепа начались вычисления. Широта. Долгота. Поправка на рефракцию.

Результат отказывался повиноваться математике. Геометрия не сходилась. Никак.

Я стиснул зубы до скрипа. Согласно хронометру, мы должны были быть на шестьдесят миль западнее. Согласно звёздам – мы были здесь. Разница в две мили – погрешность. Разница в шестьдесят – катастрофа. Или сломанный хронометр. Но механизм Гаррисона был надёжен, я лично проверял его в порту.

Значит, врали звёзды.

Или, что хуже, врала сама планета.

К горлу подступила желчь, не имевшая отношения к качке. Я знал это ощущение. Геометрия мира начинала «плыть», и парадокс в Андах был настолько мощным, что его тень дотягивалась даже сюда, искривляя свет звёзд.

«Началось», – выдохнул я.

В голове что-то сухо щёлкнуло, будто сместилась кость. Я думал, у меня есть месяцы. Ошибка. Мир уже трещал по швам.

В кают-компании воздух был спёртым, пропитанным чесноком и табачным дымом. За длинным столом сидели только двое: я и капитан Ван, грузный мужчина с лицом, похожим на старую глиняную маску. Его маленькие глаза, не отрываясь, следили за мной.

Я ел механически. Рис был сухим, рыба – пересоленной. Топливо. Команда шепталась, называя меня «гуй» – призрак.

– Мы отстаём от графика, – произнёс Ван на ломаном французском. – Ветер… плохой.

– Мы идём по курсу, – ответил я, проглатывая кусок рыбы. – Я проверял.

– Мои люди говорят, что на корабле… тяжесть, – Ван наконец поднял взгляд. – Балласт, который тянет на дно. Иногда балласт нужно… сбрасывать.

Угроза. Завуалированная, но несомненная. Если я просто богатый чудак, меня можно зарезать во сне.

Я медленно отложил вилку. Не потянулся к ножу. Я просто смотрел на него, и взгляд мой миновал капельки пота на его верхней губе, дрогнувший мускул под глазом, чтобы остановиться на том, что виднелось под воротом рубахи.

На шее капитана, на красном шнурке, висел нефритовый амулет. Карп. Но у карпа был отколот верхний плавник, и скол был старым, заполированным кожей. Нефрит был дешёвым, с характерной меткой, которую ставят в ломбардах триады «Зелёный Лотос» на вещи должников. Ван выкупил амулет, но не выкупил себя.

– Балласт, – спокойно повторил я. – Интересная мысль, капитан. Я слышал, в этом году «Зелёный Лотос» очень… настойчив в сборе долгов. Даже с тех, кто думает, что океан достаточно широк.

Ван посерел. Палочки в его руке дрогнули и с тихим стуком упали на стол. Он не боялся демонов, но «Зелёный Лотос» был реальностью, и упоминание клана превратило меня из странного пассажира в кого-то гораздо более опасного.

– Я… – голос Вана дал петуха. – Я имел в виду сажу. Топливо. Мы сожгли много угля, вот в чём дело.

– Понимаю, – кивнул я. – Надеюсь, больше проблем с балластом не возникнет. Мне нужно в Марсель. Живым. А вам, полагаю, нужно золото, чтобы закрыть… старые вопросы. Ешьте, капитан. Рыба остынет.

Марсель встретил запахом гнилой рыбы и угольной гари. Шлюпка ударилась о склизкие камни причала. Я заставил мышцы напрячься, вытолкнул тело из лодки, и ноги коснулись твёрдой земли.

И мир опрокинулся.

Вестибулярный аппарат, привыкший к качке, воспринял неподвижность как падение. Горизонт накренился. Я рухнул на четвереньки. Каменная набережная качнулась и поплыла, словно палуба, вышибая воздух из лёгких. Пришлось вцепиться пальцами в грязные камни, чтобы не дать миру окончательно перевернуться.

– Эй, гляньте! – раздался хохот. – Китаец уже нажрался!

Я сжал зубы. Mal de debarquement. Земляная болезнь. Тело, способное регенерировать пулевые ранения, оказалось бессильным перед инерцией жидкости во внутреннем ухе. Жалко.

Медленно, преодолевая головокружение, я выпрямился, чувствуя под пальцами рыбью чешую и угольную крошку, и поднял на смеющихся грузчиков пустой, серый взгляд. Смех оборвался. Они отвели глаза.

Я сделал первый шаг. Потом второй. Шатко, как новорождённый жеребёнок, я двинулся вглубь каменного лабиринта порта.

Очередь на таможенном посту напоминала загон перед бойней. Люди потели. Толкались. Воздух был густым от запаха немытых тел. Впереди, за барьером, стоял офицер и врач в заляпанном халате с лицом человека, который ненавидит всё живое.

– Следующий! Документы!

Я подошёл и положил на стол свой паспорт. Александр Смирнов, торговый агент.

Офицер посмотрел на мой землистый цвет лица, на красные глаза.

– Азия? «Нефритовый Змей»? – это прозвучало как диагноз.

– Да.

– Карантин, – офицер швырнул паспорт обратно. – Холера в Бомбее. Сорок дней в лазарете. Следующий!

Сорок дней. Невозможно. Бюрократия. Санитария. Этой машине плевать на судьбы.

Я медленно выдохнул, рука скользнула во внутренний карман за золотым «Наполеондором», моим стратегическим резервом, который теперь превращался в пропуск.

Я достал монету. Апатия в глазах врача сменилась цепким, оценивающим взглядом. Я небрежно прижал золото к столешнице большим пальцем, ощущая, как металл холодит кожу.

– Доктор, – тихо произнёс я. – У меня нет холеры. У меня морская болезнь. Я готов оплатить… ускоренный осмотр.

Врач скосил глаза на офицера, занятого спором с итальянской семьёй, и отвёл меня за ширму, якобы для проверки на сыпь. Его холодная, влажная рука скользнула под мою рубаху, и монета исчезла.

– Симптомов нет, – быстро пробормотал он, возвращаясь к столу. Он схватил печать и с размаху шлёпнул её на страницу паспорта. Фиолетовые чернила расплылись пятном, похожим на синяк. – Здоров. Пропустить.

Я забрал паспорт. Я чувствовал не облегчение, а пустоту в том месте, где раньше лежало золото. Теперь я был банкротом.

Вокзал Сен-Шарль гудел, и воздух здесь был сухим, пахнущим углём и раскалённым железом, пока я сидел на жёсткой скамье. Пустой желудок свело от запаха хлеба, требуя еды с такой силой, что перед глазами на миг потемнело. Я смотрел на прилавок буфета, где лежали свежие багеты.

Я пересчитал мелочь. Хватит либо на плотный обед, либо на билет до Парижа и газету.

«Заткнись», – мысленно приказал я своему телу.

Я встал, купил билет – самый дешёвый. На сдачу взял вчерашний номер «Le Petit Journal». На еду осталось ровно столько, чтобы купить стакан воды и чёрствую булку.

Вернувшись на скамью, я развернул газету, жадно пробегая глазами по колонкам в поисках хоть чего-то о Южной Америке. Ничего. Никаких сообщений о странных огнях в Андах. Плохо. Это означало изоляцию.

Зато на первой полосе красовалась гравюра металлического скелета, поднимающегося над Парижем, – Эйфелева башня. Статья захлёбывалась восторгом: «Триумф инженерной мысли!», «Символ новой эры!».

Я смотрел на чертёж с холодным отвращением. Вы строите игрушки из железа, пока фундамент вашего дома гниёт. Я скомкал край газеты. Бесполезно. Мир был слеп. Я откусил кусок чёрствой булки, чувствуя, как она царапает горло, и закрыл глаза, ожидая объявления посадки.

Поезд дёрнулся и пополз прочь от перрона, унося меня в набитый битком вагон третьего класса. Духота здесь была плотной, пахло чесноком, перегаром и потом. Я сидел у окна, и вибрация колёс передавалась через скамью прямо в позвоночник.

Ритм колёс отдавался в черепе двумя слогами: Па-риж. Па-риж.

За окном проплывали грязные пригороды Марселя, но я не смотрел на пейзаж.

Париж. Кладбище Пер-Лашез. «Мёртвый ящик» Койота – Стража Северной Америки, который исчез год назад. Там лежали ответы, ведь Койот был сильным, и если он погиб, значит, враг в Андах – это не просто очередной попаданец с учебником физики.

Ритм колёс убаюкивал, веки отяжелели, и усталость, наконец, потянула сознание на дно.

И тогда открылась Галерея.

Это не было сном, это было проклятием моей памяти. Они стояли передо мной в темноте сознания, бесконечные ряды: инженер из XXI века, пытавшийся построить паровой танк в Древнем Риме; студентка-медик, пытавшаяся синтезировать пенициллин в Лондоне времён чумы; политик с автоматом Калашникова; и теперь – генерал Ли.

Все они смотрели на меня. Молча. В их глазах я видел только одно отражение – себя. Чудовище.

«Я делаю то, что должно, – мысленно сказал им я. – Вы – ошибка. Я – лекарство».

Но в ритме колёс мне слышался другой ответ.

Убийца… Устал…

Я плотнее прижался лбом к холодному, вибрирующему стеклу. До Парижа оставалась ночь пути. Ночь наедине с мертвецами.

Глава 2

Поезд выплюнул меня на перрон Гар-де-Лион в облаке пара, пахнущем угольной пылью и машинным маслом. Этот дух, тяжёлый и дурманящий, забил ноздри, на время заглушив даже голод. Голод больше не просил – он грыз сухими зубами под рёбрами, превращая внутренности в ссохшийся жгут. Я попытался выпрямиться, но тело обмякло, отказываясь держать спину. Сделал шаг. Камень под ногами качнулся, как палуба. Мир на мгновение поплыл – фантомное эхо недель, проведённых в плену у океана. Пришлось схватиться за край чугунной скамьи, вцепившись пальцами в холодный металл, пока вокзал не перестал вращаться.

Грохот прибывающего состава, шипение пара, пронзительный свисток – звуки били по нервам. Я заставил себя игнорировать дурноту и непослушное подёргивание пальцев – наследие не только морской болезни, но и призрачной ломки, что оставил в моей крови генерал Ли. Я ненавидел эту дрожь в коленях; тело требовало пощады, которую я не имел права себе позволить. Двинулся сквозь людской поток, плотный и хаотичный; каждый встречный – лишь препятствие, часть враждебного ландшафта Парижа, очередного каменного лабиринта.

Мой взгляд, заточенный веками на поиск угрозы, выцепил из толпы жандарма. Тот не смотрел на меня, но его поза была слишком прямой, плечи – чуть напряжены. Профессионал. Мой вид – измождённый мужчина в потрёпанной одежде, с лицом, не выражавшим ничего, кроме смертельной усталости – мог привлечь ненужный интерес. Не меняя темпа, я плавно сместился влево, за спины портовых грузчиков, чьи широкие плечи скрыли меня от взгляда закона. Я стал тенью. В этом городе, одержимом блеском, на таких, как я, старались не смотреть.

У стены вокзала, под огромными часами, я отыскал карту города. Пальцем со сломанным грязным ногтем прочертил маршрут. Не самый быстрый, но самый безопасный. Пешком. Фиакр слишком заметен. Путь лежал на восток, через лабиринт рабочих кварталов к кладбищу Пер-Лашез. Там, среди мёртвых, меня ждал тайник Койота.

Путь по Парижу оказался пыткой. Каждый шаг отдавался в костях глухим ударом, а морозный воздух обжигал лёгкие. Я шёл, не чувствуя земли, погружённый в монотонный ритм, не оставлявший места для мыслей. Город вокруг кипел жизнью, чужой и безразличной. Прогрохотала конка, полная смеющихся людей. Из дверей булочной пахнуло свежим хлебом, вызвав приступ голодной тошноты. Мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки, которые я не слушал.

Я поднял голову, и взгляд зацепился за устремлённую в серое небо ажурную конструкцию. Эйфелева башня, ещё не достроенная, – уродливый скелет из перекрещённых балок. Люди внизу задирали головы с восхищением. Я видел лишь груду железа, которая через пару веков превратится в ржавчину, а потом в пыль. Эта мысль не принесла ни утешения, ни горечи, лишь привычное ощущение вселенской тщеты.

Из-за угла вышла женщина. Рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпки, яркие губы. На мгновение в памяти вспыхнул другой образ: таверна в Субуре, запах дешёвого вина, смех такой же рыжеволосой куртизанки, которую я знал, когда Рим ещё был столицей мира. Воспоминание было острым, как укол иглы, и тут же исчезло, оставив после себя глухую пустоту. «Галерея» никогда не спала.

Я почувствовал лёгкое касание у бедра, и в то же мгновение моя рука сжала чужое запястье. Мальчишка-воришка с испуганными глазами замер, не успев понять, как его пальцы, бывшие в сантиметре от кошелька, оказались в тисках. Я не изменился в лице. Мои серые глаза смотрели сквозь мальчишку, словно тот был не живым существом, а пятном на стене. Взгляд был пустым, безразличным – и оттого страшнее любой ярости. Я молча разжал пальцы. Парень, спотыкаясь, бросился бежать. Я даже не посмотрел ему вслед.

Но через пару кварталов тело снова взбунтовалось. Резкий приступ головокружения ударил внезапно, мир качнулся, и вывески на домах поплыли. Кости внутри словно стали полыми. Я успел опереться о влажную кирпичную кладку, закрыв глаза. Понимал, что нахожусь на краю. Ещё немного, и я просто рухну здесь, на грязном тротуаре. Умереть не от клинка ассасина, а от голода и усталости – ирония, которую я не был готов принять. Глубоко, рвано вдохнул, оттолкнулся от стены и заставил себя сделать следующий шаг.

Кладбище. Пер-Лашез встретило меня шелестом осенних листьев и криками ворон. Я опустился на скамью у входа, приняв вид уставшего от горя посетителя. Каменные ангелы смотрели на меня с молчаливым укором. Для меня это место не было ни священным, ни жутким. Просто архив костей.

Мимо прошла молодая женщина в чёрном, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Я проводил её взглядом, но не почувствовал ничего. Её горе было реальным, острым, но для меня – лишь ещё один штрих на картине человеческих страданий. Я отвернулся.

По главной аллее двинулась похоронная процессия. Все смотрители, как по команде, вытянулись, провожая её взглядами. Это был мой шанс. Я поднялся. Быстрым шагом направился вглубь кладбища, в старую, заросшую плющом часть, где надгробия покосились, а имена на них стёрло время.

Взгляд зацепился за склеп семьи де Монфор – Койот любил иронию. Массивная каменная плита, закрывающая вход, была монолитом. Я упёрся в неё плечом, напряг мышцы. Камень не сдвинулся ни на миллиметр. Проклятье. В иное время я бы справился, но сейчас тело было предателем. Огляделся. Никакого лома, никакой помощи. Я был один на один с камнем.

Провёл пальцами по стыку, ища слабое место. Нашёл. В одном месте старый известковый раствор выкрошился, обнажив щель. Достал нож и попытался расширить её, но лезвие упёрлось в гранит, и кончик со скрежетом отломился. Я выругался сквозь зубы. Гневным движением отгрёб горсть земли, и под ней блеснул острый, словно клинок, осколок чужого надгробия. Камень, вырванный из могилы, – единственный инструмент, который предложило мне это место.

Опустился на колени и принялся за работу. Удар, ещё удар. Крошки камня и пыль летели в лицо. Стук был тихим, почти отчаянным. Пальцы быстро онемели, но я продолжал, вкладывая в каждое движение остатки воли. Когда плита наконец поддалась, я не знал, сколько прошло времени – пять минут или половина жизни. Позвоночник отозвался сухим, горячим треском, но я не ослабил нажим. С протестующим скрежетом, от которого заныли зубы, плита отошла ровно настолько, чтобы образовался узкий тёмный провал. Из него пахнуло застоявшимся холодом и раскрошенным камнем. Тяжело дыша, я припал к провалу и заглянул в темноту. Там, в неглубокой нише, нащупал холодный металл жестяной коробки.

Сырость склепа въедалась в кости. Я привалился спиной к стене и вскрыл замок ножом. Внутри, поверх пачек франков, лежала тетрадь в кожаном переплёте. Дневник. Револьвер рядом с ней казался бесполезным куском железа.

Чиркнул спичкой. Первые записи были деловыми: отчёты о наблюдении, анализ экономического роста, схемы ирригационных систем. Но чем дальше я читал, тем больше менялся тон. Почерк начал крошиться. Сухие факты уступали место растерянным, почти восторженным описаниям.

«Они не знают болезней, Гермес. Я видел, как они лечат дизентерию одной таблеткой. Одной! Дети, которые должны были умереть, смеются. Здесь нет голода. Они построили школы, больницы. Они дали права индейцам. Они создали общество, где нет нищеты и страха.»

Пламя обожгло пальцы. Я выругался и зажёг следующую спичку. На последней странице буквы уже не стояли в строю, а валились друг на друга, словно пьяные солдаты.

«Я видел его. Короля. Он не тиран. Он врач. Он пришёл сюда, чтобы лечить. И он вылечил эту землю. Они строят рай, Гермес. А мы должны его сжечь. Я стоял в двух шагах от него. Мог коснуться. Но я не смог. Прости.»

Это была не исповедь. Это была предсмертная записка человека, чей мир рухнул. Койот не погиб. Он перестал сопротивляться правде, которая оказалась тяжелее пули. В этот раз мы были на стороне зла.

Желудок скрутило так, что я рухнул на колени. Тело сотряслось в мучительном, сухом спазме, извергая желчь на древние плиты. Я, переживший чуму и войны, задыхался, как пьяный новобранец, и понимал: мне предстоит не просто убить человека. Мне предстоит уничтожить мечту.

Первым делом после кладбища я нашёл харчевню. Самую грязную, какую смог отыскать – место, где запах пережаренного лука и кислого вина перебивал даже мои собственные мысли. Тяжело опустился на шаткий стул, и тот скрипнул под моим весом. Когда подошла хозяйка, я молча ткнул пальцем в первую строчку меню. Рагу. И стакан самого дешёвого красного.

Ожидание было пыткой. Когда передо мной поставили глиняную миску с дымящимся варевом, я на мгновение замер. Горячее, жирное, настоящее. Я ел быстро, жадно, почти не жуя, загребая похлёбку куском хлеба. Не было ни миссии, ни «Галереи», ни проклятия. Было только животное, утоляющее голод. В какой-то момент подавился куском жилистого мяса. В горле застрял сухой ком, я закашлялся, ударившись локтем о край стола и с глухим стуком сдвинув тарелку. Соседний столик, за которым сидели два грузчика, замолчал. Один из них хмыкнул. Я проглотил ком, сделал большой глоток вина и, не обращая внимания на взгляды, продолжил есть, но уже медленнее. Только когда миска опустела, я смог снова думать.

Отель оказался норой под крышей. Комната – каморка с узкой кроватью и умывальником, покрытым ржавыми потёками. Но здесь была дверь, которую можно запереть. Я подпёр её стулом. Убедившись, что в безопасности, выложил на серое покрывало содержимое коробки. Пачки франков, холодная сталь револьвера, горсть патронов. И дневник, который весил больше всего этого вместе взятого.

Сел на кровать, заставляя себя работать. Нужно было заглушить слова Койота, и только привычная рутина могла вытеснить эту заразу. Разложил деньги. Разобрал револьвер. Привычная тяжесть металла в ладонях, сухие щелчки встающих на место деталей – этот ритуал подействовал как обезболивающее на разум, вернув ему холодную ясность. Затем огрызком карандаша начал составлять план.

1. Банк. 2. Оружейник. 3. Легенда. 4. Корабль.

Я сосредоточился на подготовке, загоняя в самый дальний угол сознания вопрос «зачем?».

Сон не шёл. Каждый раз, когда я закрывал глаза, слова Койота – «Они строят рай, Гермес. А мы должны его сжечь» – вспыхивали на внутренней стороне век. Я поднялся и подошёл к окну. Париж спал под тусклым светом газовых фонарей. Посмотрел на своё отражение в мутном стекле. Лицо незнакомца, уставшего и постаревшего на несколько веков.

Опухоль. Слово родилось не на губах – в голове. Красивая, но опухоль. Её нужно вырезать. Иначе умрёт всё.

Я повторял это себе тысячи раз. Но впервые за многие столетия мои аргументы звучали фальшиво.

Внутри поднялся бессильный, холодный гнев. На Койота – за то, что сломался. На Короля – за то, что создал эту дьявольскую моральную ловушку. И на само мироздание, на его безжалостные законы. Кулак дёрнулся к стене, но замер, не долетев. Бессмысленная трата сил. Медленно разжал пальцы. Сил не было даже на гнев. Осталась лишь пустота, словно из механизма вынули все пружины, оставив остывший корпус.

Я вернулся к столу, достал дешёвую сигарету и закурил. Горький дым наполнил лёгкие. Хватит. Койот позволил себе роскошь сомневаться, и это его уничтожило. Я себе этого не позволю. Мораль – вещь зыбкая. Долг – вот что неизменно.

Утро я провёл на блошином рынке. Методично обходил ряды, игнорируя продавцов краденого серебра. Мне нужны были прочные рабочие сапоги, непромокаемый плащ и широкий кожаный пояс. Проверял каждый шов, каждую пряжку.

Продавец, старый морщинистый тип, заломил тройную цену. Я молча смотрел на него, затем на его руку. На тыльной стороне ладони виднелась выцветшая татуировка – змея, кусающая свой хвост. Знак Апашей, банды, державшей в страхе эти кварталы лет тридцать назад.

– Змея нынче плохо кормится, – тихо произнёс я на старом парижском арго.

Лицо продавца мгновенно изменилось. Он молча завернул вещи и назвал реальную цену. Знания из «Галереи» иногда бывали полезны.

Следующий шаг привёл к провалу. Подпольный делец, занимавшийся документами, уже год как покоился на дне Сены. Информация устарела. План трещал по швам.

Я зашёл в вонючий переулок и быстро переоделся. Старую одежду сунул в мусорный бак. Надев новые сапоги и накинув плащ, я почувствовал себя другим.

Вернувшись в свою каморку, начал собираться. Деньги распределил по карманам, револьвер занял место за поясом. Ещё раз открыл дневник Койота, но на этот раз проигнорировал текст. Меня интересовали только последние страницы с картами и схемами. Изучал их с холодным профессионализмом, отмечая уязвимости, пути проникновения и отхода. Эмоции больше не имели значения.

Закончив, аккуратно вырвал из дневника последнюю страницу – ту самую, с отчаянной исповедью. Не мог позволить себе возить с собой эту заразу сомнения. Достал спички, положил скомканный листок в щербатую пепельницу и поджёг. Бумага почернела, свернулась, и последние сомнения Койота рассыпались серыми хлопьями.

Я подошёл к окну. У меня были деньги, оружие и план, требующий корректировки. Но впервые за свою бесконечно долгую жизнь я не был уверен, на чьей стороне правда. Впрочем, я больше не искал этой уверенности. Я знал одно: эту грязную работу нужно довести до конца.

Накинул капюшон, бросил на стол несколько монет за номер и вышел из комнаты, не оглядываясь. Позади осталась лишь горстка серого пепла на дне старой пепельницы.

Глава 3

Парижское утро пахло мокрым булыжником и вчерашним углем, въевшимся в поры города. Из зеркала над треснувшей раковиной на меня смотрело чужое, не знавшее сна лицо. Я провел большим пальцем по лезвию ножа – заусенец на кромке царапнул кожу. Тупой. Как и всё в этом номере, от взгляда портье до бритвы.

Вода в тазу была ледяной, от нее сводило пальцы, но это помогало. Холод держал реальность в узде, не давая ей расплыться в мареве фантомной ломки – наследия стертой личности. Тело ныло, требуя опиума, но получило только ледяную воду и грубое полотенце.

Я намылил щеки куском хозяйственного мыла. Пена, жесткая, пахла щелочью и дешевым жиром, мылиться не хотела. Я перехватил нож поудобнее, и тут же сквозь зубы вырвался сиплый, злой выдох.

Руки. Твою мать.

Я забыл, как болят содранные ладони, когда пытаешься удержать тонкую рукоять. Бинты, пропитанные сукровицей, присохли к мясу за ночь, превратившись в корку, и теперь малейшее движение кисти отдавалось вспышкой, простреливающей до локтя. Кожа, содранная о камни склепа Монфоров, натянулась и треснула. Сгибать пальцы было все равно что ломать сухие ветки – с хрустом и сопротивлением.

Нож скользнул по щеке. Рука дрогнула от болевого спазма, лезвие срезало кусок кожи над губой. Я слизнул выступившую кровь. Вкус ржавчины. Биология первична. Пока болит – ты здесь, а не в «Галерее» мертвецов, перебираешь чужие воспоминания.

Я затянул грязные бинты туже, превращая кисти в два тугих, бесчувственных комка, и с трудом натянул рабочие перчатки. Грубая ткань давила на ссадины, но это было лучше, чем пугать прохожих видом сырого мяса.

Нужно двигаться. Утопия в Андах росла, как раковая опухоль, и каждый час моего промедления укреплял ее фундамент.

Я надел новый плащ, купленный у старьевщика. Тяжелый, пропитанный воском, он пах псиной и сыростью подвала. Отличная маскировка. В таком плаще ты не герой, не убийца, ты – просто еще одна тень в городе, который переваривает миллионы таких теней и выплевывает их кости на кладбище Пер-Лашез.

В кармане лежал «Уэбли» Койота. Угловатый, грубый брусок металла, способный остановить лошадь. Я проверил барабан. Механизм провернулся с сухим, маслянистым щелчком.

– Работаем, – сказал я своему отражению. Голос прозвучал хрипло, как трение ржавого металла.

Здание «Лионского Кредита» на Итальянском бульваре давило масштабом. Массивные колонны, мраморные ступени, стертые подошвами тысяч просителей. Внутри воздух был спертым, густым от запаха сургуча и чернильной пыли, оседающей в легких.

Я прошел через зал, чувствуя спиной взгляды клерков. Грязный плащ, рабочие сапоги, оставляющие мутные следы, лицо, изрытое усталостью. Я был пятном на их полированном паркете, ошибкой в их выверенном мире.

Старший клерк за стойкой даже не поднял головы. Его перо скрипело по бумаге с ритмичностью метронома, отсчитывающего чужие долги. Лысина блестела в свете газовой лампы.

– Служебный вход с переулка, – бросил он, не прерывая движения пера. – Поставки угля по четвергам.

Я не стал спорить. Просто достал из кармана тяжелый латунный ключ со сложной бородкой и с грохотом опустил его на лакированную стойку.

В тишине зала лязг металла прозвучал как выстрел.

Скрип пера оборвался. Клерк замер, глядя на латунь так, словно я положил на стойку револьвер со взведенным курком. Чернильное пятно медленно расползалось по ведомости. Он медленно поднял взгляд, полный брезгливости, готовый позвать охрану, но тут его глаза зацепились за ключ. Он узнал его. Массивная головка, гравировка вензеля, темная от времени латунь. Такие ключи выдавали полвека назад, и только очень состоятельным клиентам.

– Ячейка двести четыре, – сказал я тихо. – Депозит категории «А».

Клерк моргнул. Реальность треснула у него в голове. Картина не складывалась: бродяга с ключом от сейфа, где хранятся состояния старых родов. Его рука инстинктивно, дерганым движением потянулась к медному звонку вызова охраны.

– Устав банка, раздел четырнадцать, – произнес я на чистом, рафинированном французском, с тем ленивым высокомерием, которое было свойственно аристократии до того, как им начали рубить головы. – «Приоритет предъявителя ключа является безусловным». Вы ведь не хотите объяснять управляющему, почему нарушили тайну вклада из-за фасона моего плаща?

Палец клерка замер в миллиметре от кнопки. Он поддался весу золота и регламенту.

– Прошу за мной, месье, – пробормотал он, суетливо выбираясь из-за конторки и хватая газовую лампу.

Подвал банка напоминал гробницу фараона, только вместо мумий здесь хранили жадность. Воздух здесь не двигался десятилетиями, был сухим, пахнущим пылью и старой бумагой. Ячейка 204 поддалась с неохотой. Замок скрипнул, сопротивляясь чужой руке.

Внутри лежало топливо войны.

Золотые наполеондоры. Тяжелые, тускло поблескивающие монеты заполняли шкатулку. Я сгреб их, чувствуя холод металла даже через перчатки. Вес. Это было главное ощущение. Три килограмма золота. Три килограмма смерти.

Я рассовывал монеты в гнезда широкого кожаного пояса под рубахой. Каждая монета добавляла граммы, смещая центр тяжести. Пояс врезался в бедра, натирая кожу. Теперь мне придется ходить иначе – чуть шире расставлять ноги, чуть больше наклоняться вперед, компенсируя инерцию груза.

– Вы желаете пересчитать? – спросил клерк, стараясь не смотреть, как я прячу золото под грязную одежду.

– Я знаю, сколько здесь, – ответил я, застегивая плащ.

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал, как золото трется о ребра. Я стал тяжелее. И в этом мире, где все решала гравитация, это было единственным преимуществом, которое у меня осталось.

Доктор Арис Торн снял очки и потер переносицу, оставляя красные следы. Чертежи перед ним расплывались, превращаясь в бессмысленные линии. В кабинете мерно гудела вентиляционная система – его личная гордость, островок порядка посреди биологического хаоса джунглей.

– Арис?

Он поднял взгляд. Элена стояла у двери, прижимая к груди папку с бумагами, как щит.

– Что там? – спросил он, надевая очки обратно. Мир снова обрел резкость, но усталость никуда не делась.

– Пациент в третьем блоке. Индеец из долины. У него психоз. Он кричит уже час.

– Сепсис? Лихорадка?

– Нет. Он говорит, что духи неба разорвали облака. – Элена замялась, подбирая слова. – Арис, он нарисовал это углем на стене. Он говорит, что слышал гром, который приходит после того, как птица пролетает.

Торн нахмурился. Сверхзвуковой хлопок. Индеец не мог этого знать. Физика не позволяла.

– Покажи.

Она протянула ему листок, на который перерисовала наскальное творчество пациента. Это был не самолет. Это был грубый, угловатый силуэт, похожий на наконечник копья или треугольного ската. Но пропорции… Стреловидное крыло. Острый нос.

Дыхание замерло в груди. Это была аэродинамика скоростей, недоступных паровым машинам. Это было невозможно.

Он встал, стул с грохотом отъехал назад. Подошел к огромному, во всю стену, окну. Сьюдад-дель-Соль лежал перед ним – белые здания, прямые проспекты, блеск солнечных панелей. Его творение. Его ребенок.

Взгляд скользнул к горизонту, к пику Уаскаран. И тут гора дернулась.

Гигантский массив камня и льда не задрожал. На долю секунды он сдвинулся на градус влево, а потом вернулся обратно, словно стеклянная пластина в проекторе «волшебного фонаря» сместилась в пазах.

Торн схватился за подоконник. Сглотнул, подавляя тошноту.

– Арис? Ты побледнел.

Он резко отвернулся от окна, снимая очки и протирая их полой халата. Грязь. Это просто грязь на линзах.

– Все в порядке, – сказал он, застегивая пуговицу халата, чтобы скрыть дрожь рук. – Это спазм сосудов. Переутомление. Элена, дай пациенту седативное. Это просто… просто бред на фоне гипоксии.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Иди.

Когда дверь закрылась, Торн достал журнал наблюдений. Его рука не слушалась, буквы плясали, когда он писал: «27 сентября. Визуальная аберрация. Спазм аккомодации. Проверить уровень кислорода».

Он поставил точку, и перо заскрипело на бумаге, оставив глубокую, жирную борозду. Он верил в науку. Он не мог позволить себе верить в то, что реальность трещит по швам.

Бельвиль вонял бедностью и растворителем. Я нашел нужную дверь по запаху – резкому, едкому духу оружейного масла, который пробивался даже сквозь вонь помоев и жареного лука.

Внутри полуподвала было темно. Единственная керосиновая лампа освещала верстак и руки старика, черные от въевшейся смазки.

– Закрыто, – буркнул он, не отрывая взгляда от сложной механики, которую он разбирал под светом лампы.

– Мне нужно железо, – сказал я. – И патроны. Много.

Старик поднял единственный глаз. Кожаная повязка пересекала его лицо наискосок, скрывая старую рану.

– Путешественник? Или убийца?

– Плательщик.

Я подошел к верстаку, отодвигая ногой ящик с хламом. На полках лежал мусор – переделки, дешевые копии. Но в углу, на стойке, я увидел то, что искал.

– «Винчестер 73», – сказал я. – И «Кольт Фронтир».

Старик вытер ветошью руки, блестевшие от въевшейся смазки, и медленно, с профессиональной подозрительностью, сузил единственный глаз.

– Странный выбор. Зачем тебе две разные системы?

– Калибр, – ответил я. – Оба под .44-40. Один патронташ на два ствола. Если я потеряю винтовку, смогу кормить револьвер. Логистика.

Старик хмыкнул, обнажив желтые пеньки зубов. Он оценил.

– Американец привез. Проигрался, заложил. Состояние идеальное. Триста франков за комплект. И это я тебе дарю.

Я расстегнул рубаху, вытащил из пояса стопку наполеондоров и выстроил их на верстаке. Старик взял одну монету, попробовал на зуб. Золото мягко поддалось.

– Годится.

Он выложил оружие. Винтовка была легкой, слишком легкой для такого калибра, баланс смещен к прикладу. Скоба Генри клацнула мягко, хищно. Револьвер был тяжелым, вороненым.

– Патроны? – спросил он.

– Запас. Весь свинец, который ты можешь отдать. Твердый.

Я рассовывал тяжелые картонные пачки по карманам, чувствуя, как плащ становится броней. Теперь я был укомплектован.

– Куда путь держишь? – спросил старик, сгребая монеты в ящик.

– На охоту.

– На кого?

– На тех, кто думает, что они бессмертны.

Дождь превратил улицу в грязное месиво. Я сидел под навесом уличного кафе у вокзала Аустерлиц, доедая луковый суп. Горячая жижа проваливалась внутрь, немного разгоняя холод, поселившийся в костях.

За соседним столиком смеялась молодая пара. Они строили планы на отпуск, не зная, что их мир висит на волоске. Они были счастливы. Они бесили.

– Гарсон!

Подошел официант с плоскостопием и пятном на фартуке.

– Счет, – бросил я.

Я полез в карман жилета. Мелочи не было. Вся медь ушла на билет. Осталось только золото и серебро из банка. Я вытащил наполеондор.

Официант уставился на золото. Его кадык дернулся. Четыре франка за суп – это неделя его работы, а тут… В его глазах мелькнуло подозрение. Лицо покрылось испариной. Он, словно пытаясь отсрочить приговор, медленно заговорил:

– У меня не будет сдачи с такого, месье.

– Мне некогда ждать размена.

– Мне придется идти к хозяину, менять… – он попятился. – Это займет время.

Я перехватил его взгляд. Время. У меня его не было. Ждать, пока он пойдет к хозяину, пока они начнут обсуждать, откуда у бродяги золото, пока вызовут жандармов…

Я сунул руку во внутренний карман. Нащупал серебро. Монета была липкой от влажности. Я вытащил одну, большую, пятифранковую, и бросил на стол. Она звякнула о блюдце.

– Сдачи не надо, – бросил я, подхватывая чехол с винтовкой.

Официант накрыл монету ладонью быстрее, чем я успел встать. Чаевые в один франк – это много. Подозрительно щедро. Но жадность победила.

– Мерси, месье.

Я шагнул под дождь, чувствуя, как вода затекает за шиворот. Я оставил след. Слишком яркий. Но выбора не было.

Вокзал Аустерлиц ревел гудками и лязгом металла. Пар, угольная гарь, крики носильщиков. Я протиснулся в вагон третьего класса, нашел место в углу и надвинул шляпу на глаза. Жесткое ребро приклада уперлось в бедро сквозь ткань плаща.

Поезд дернулся, лязгнул буферами и пополз в темноту.

Напротив меня сидел солдат. Шинель висела на нем мешком, лицо было землистого, нездорового цвета. Его трясло так, что деревянная скамья вибрировала. Он прижимал к груди тощий вещмешок, словно там было сокровище.

– Холодно… – прошептал он. – Почему так холодно?

Я молчал.

– Ты в порт? – спросил он, глядя на меня лихорадочно блестящими глазами. – Я тоже… В Америку…

– Зачем?

– Там… – он улыбнулся безумной, детской улыбкой, обнажая черные десны. – Там есть Белый Город. В горах. Говорят… говорят, там живет Король-Солнце. Он святой. Он просто касается тебя – и всё проходит. Чахотка, гниль, раны… Всё исчезает.

Он закашлялся, сплевывая густую мокроту в грязный платок. Звук был влажным, булькающим.

– Я доберусь. Я продал медаль, но я доберусь. Там рай, друг. Там никто не умирает.

Я смотрел на него. Он бредил. Это была не информация, это был миф. Сказка для умирающих. Но эта сказка гнала тысячи людей через океан, создавая тот самый поток, который рушил реальность.

– Спи, солдат, – проронил я, и мои слова потонули в лязге вагонных колес.

Он закрыл глаза, продолжая бормотать про Белый Город.

Поезд набирал ход. Колеса отбивали ритм: так-так, так-так. Я чувствовал этот ритм спиной. Солдат ехал за надеждой. Я ехал, чтобы убить эту надежду. Чтобы спасти мир, нужно было уничтожить рай.

За окном была только ночь и бесконечный дождь.

Глава 4

Ветер перестал быть движением воздуха. Он стал твёрдым телом. Невидимым кулаком, бьющим без замаха.

Мистраль встречал поезд ещё на подступах к Марселю, швыряя в окна горсти песка, пытаясь содрать состав с рельсов, как струп с раны. Вагон третьего класса стонал на стыках, и этот звук въедался в зубы, отдавая мелкой вибрацией в ключицу.

Золото. Три килограмма металла в поясе под одеждой давили на таз, сдирая кожу. Но эта боль была понятной, честной. С руками было хуже.

На ладонях грязные бинты, намотанные ещё в Париже, стали серыми и жёсткими. Сукровица пропитала ткань, смешалась с угольной пылью и засохла, превратив повязку в костяной кокон. Под тканью жило воспалённое мясо. Стоило сжать кулак – затвердевшие волокна рвали молодую кожу, выпуская липкую теплоту.

– Марсель! Конечная! – прохрипел кондуктор, сплёвывая в платок.

Я поднялся. Винчестер под вощёным плащом был холодным и твёрдым, как чужой позвоночник. Я поправил перевязь, чтобы сталь не стучала о пряжку. Я был ходячим арсеналом, банком и лазаретом. И мне предстояло пройти через кордон без права на ошибку.

Перрон вокзала Сен-Шарль напоминал поле боя. Люди не шли – пробивались сквозь воздух. Женщины вцеплялись в шляпы, мужчины, согнувшись, волокли чемоданы, набитые камнями. Ветер выл в перекрытиях дебаркадера, заглушая шипение паровозов, превращая вокзал в чрево механизма, перемалывающего людей.

Я спустился на платформу. Мистраль нашёл щель в воротнике. Пронзительный холод добрался до суставов, выкручивая их, напоминая, что опиум покинул кровь, но тело помнит его ложь. От спазма свело челюсти, в коленях застучала нервная дрожь.

Впереди, у выхода, стояла цепь жандармов. Синие мундиры, красные кепи, винтовки с примкнутыми штыками. Они тормозили каждого мужчину, искали дезертиров, анархистов – кого угодно, лишь бы оправдать своё жалование.

Я замер за колонной, делая вид, что поправляю сапог.

Пройти с винтовкой и револьверами? Невозможно. Обыщут. Найдут золото – конфискуют. Найдут оружие – арестуют. Я потеряю дни. У меня их нет.

Взгляд зацепился за группу в серых рясах. Сёстры Милосердия. Они двигались клином, прикрывая тележки с багажом и нескольких человек, которым смерть уже выписала пропуск, но забыла поставить дату. Калеки, туберкулёзники. Те, кого отправляют к морю, чтобы они не харкали кровью на парижских бульварах.

Память подкинула образ: бродяга из Лондона 1665 года, пластика обречённых.

Я выдохнул, позволяя плечам упасть. Спина ссутулилась, правая нога подвернулась, имитируя травму. Я прижал руку к груди, словно баюкая гниющего младенца, и шагнул в хвост процессии.

Кашель дался легко. Я вытолкнул звук диафрагмой – лающий, сухой.

Монахиня, замыкающая шествие, обернулась. Её лицо, обрамлённое крахмальным чепцом, покраснело от ветра. Она увидела меня – сгорбленного, трясущегося. В её глазах не было жалости, только усталая оценка: «Ещё один».

– Держись ближе, сын мой, – бросила она, перекрикивая ветер. – Сдует.

Мы подошли к кордону. Жандарм, парень с жидкими усами, преградил путь старшей сестре.

– Документы, матушка. Кто такие?

– Миссия Святого Викентия, – отрезала монахиня голосом, похожим на скрежет камней. – Везём чахоточных в санаторий. Хотите проверить? Прошу. Только маску наденьте. У того, в коляске, открытая форма. Кровью плюёт дальше, чем вы стреляете.

Жандарм отшатнулся. Брезгливость на его лице смешалась со страхом. В 1888 году невидимой смерти боялись больше картечи.

Я поравнялся с ними. Зашёлся в новом приступе, согнувшись пополам, так что приклад винчестера ударил под рёбра. Я вытянул вперёд руку в грязном бинте, почти касаясь чистого мундира.

– Офицер… – прохрипел я, брызгая слюной. – Помогите…

Он отпрыгнул, словно от прокажённого.

– Проходите! Живо! – заорал он, махая рукой в белой перчатке. – Уберите своих доходяг!

Мы прошли. Ветер ударил в лицо с новой силой. Я отстал от монахинь через квартал, свернув в переулок, пахнущий мочой и жареным луком. Выпрямился. Боль в суставах никуда не делась, но к ней примешивалось мрачное удовлетворение.

Люди видят то, что хотят видеть. Мундир видит опасность. Обыватель – уродство. Я – пятно на периферии их зрения.

Контора «Messageries Maritimes» на улице Республики. Массивные дубовые двери, бронзовые ручки, отполированные тысячами ладоней. Внутри пахло страхом, чернилами и табаком.

Толпа. Буржуа в пальто с меховыми воротниками, коммивояжёры с потёртыми саквояжами. Все они давили на высокую стойку, за которой, словно паук, сидел клерк.

Человек-функция. Лысеющий череп в свете газовых рожков, нарукавники и лицо с выражением вежливого безразличия.

– Я же сказал вам, месье, – его голос звучал монотонно. – Рейсов в Южную Америку нет. Карантин. Жёлтая лихорадка. Плюс шторм. Ни один капитан не выйдет из гавани.

– Но мне нужно! – толстяк у стойки комкал шляпу. – У меня контракт! Я заплачу вдвое!

– Хоть втрое. Мы не торгуем самоубийствами. Следующий.

Толстяка оттеснили. Я подошёл. Клерк не поднял головы, скрипя пером по бумаге.

– Билет до Картахены. Или любого порта на севере континента.

Клерк вздохнул, макая перо в чернильницу.

– Вы глухой, месье? Порт закрыт. Навигация остановлена. Приходите через две недели.

Две недели. За это время Уаскаран сдвинется на километр. Или я сдохну от заражения крови.

Я молча положил на полированное дерево паспорт. Сверху, на гербовую печать, опустил наполеондор.

Монета звякнула тяжело, маслянисто.

Перо клерка замерло. Капля чернил расплылась кляксой. Его взгляд приклеился к монете. Двадцать франков золотом. Половина его месячного жалования. Он огляделся. Очередь гудела, никто не смотрел.

– Официально, – прошелестел он, и я почувствовал запах чеснока, – порт закрыт наглухо. Префект рвёт и мечет.

– Мне не нужна бумага, – я накрыл монету ладонью. – Мне нужен корабль. Не дадите – я пойду к префекту и скажу, что вы предлагали мне пропуск за взятку. Кому он поверит? Мне нечего терять. А вам?

Клерк облизнул губы. На верхней выступил пот. Шантаж бил точнее золота. Золото давало выбор. Страх – нет.

– Есть один… безумец. Капитан Рурк. Шхуна «Изабелла». Стоит у четвёртого пирса, в Гнилом Углу.

– Почему он возьмёт пассажира?

– Потому что должен половине Марселя. И потому что он пьянь. Его шхуна – гроб.

– Где его найти?

– Если не на судне, то в «Синем Крабе». Таверна у доков.

Я убрал руку. Клерк смахнул монету в рукав.

– Спасибо, – бросил я.

Зеркало врало. Показывало старика с серым, одутловатым лицом, с полопавшимися в глазах сосудами. Рурк знал, что ему сорок два, но зеркало утверждало – жизнь кончилась лет десять назад.

Каюта «Изабеллы» ходила ходуном. Боль тупо пульсировала в висках, словно голову затягивали ржавым винтом.

«Надо побриться», – подумал он. Увидеть под щетиной своё лицо. Убедиться, что он ещё существует.

Руки дрожали. Лезвие опасной бритвы плясало у кадыка. Рурк натянул кожу, пытаясь поймать миг покоя между ударами сердца.

Вжик.

Лезвие соскользнуло, полоснув по подбородку. Кровь брызнула на грязную рубашку.

– Проклятье! – выдохнул он, роняя бритву в таз. Вода окрасилась розовым.

С пирса донёсся крик, пробиваясь сквозь вой мистраля. Голос Мсье Гро. Жирный, хозяйский.

– Рурк! Вижу дым из трубы, ирландская свинья! Выходи! Или прикажу рубить швартовы и продам твоё корыто на дрова!

Рурк закрыл глаза. Гро не шутил. Векселя просрочены, команда разбежалась, в трюме – крысы.

Долговая яма. Тюрьма Святого Николая. Медленное гниение.

Взгляд упал на бритву.

Вскрыть вену проще. Вдоль. Лечь на койку. Через пять минут станет холодно, потом темно.

Он потянулся рукой в воду.

– Рурк! Даю тебе десять минут! – орал Гро.

Он вытащил бритву. Поднёс лезвие к левому запястью.

«Прости, Изабелла», – шепнул он.

Страх тюрьмы был велик. Но страх небытия оказался сильнее, выжигая изнутри даже эту решимость. Рурк заскулил, ненавидя животное, цеплявшееся за жизнь в его теле.

Таверна «Синий Краб» была аппендиксом порта, где скапливался гной.

Я толкнул дверь. В лицо ударила стена тепла и запаха – кислый дух вина, перебивающий вонь немытых тел.

Внутри было темно. Керосиновые лампы коптили, выхватывая из полумрака лица людей, давно переставших ждать хороших новостей. Матросы, грузчики, шлюхи. Гул стих, когда я вошёл. Десятки глаз повернулись. Чужак. Чистый плащ, саквояж. Добыча.

Я процедил взглядом полумрак.

В дальнем углу сидел человек в грязном морском мундире, опустив голову на руки. Рурк? Похоже.

Я двинулся к нему. Путь преградил шкаф. Портовый громила шириной с дверной проём, лысый череп, сломанный нос.

– Заблудился, папаша? – прогудел он.

Рука легла мне на грудь.

– Плати за вход. Или покажи, что в сумке.

Вокруг затихли.

Я мог бы разыграть карту болезни. Но я устал и мне нужен был авторитет.

Я шагнул к нему вплотную. Правая рука под плащом легла на рукоять Кольта. Я взвёл курок. Щелчок утонул в шуме ветра, но громила почувствовал его животом. Ствол упёрся ему под рёбра, в печень.

– Убери клешню, – прошептал я на ухо. – Или сделаю тебе вторую дырку в заднице, но спереди.

Громила замер. Посмотрел в мои глаза и не увидел страха. Увидел скуку человека, убивавшего существ страшнее пьяного докера.

Он медленно убрал руку.

– Псих, – буркнул он, отступая. – Проходи.

Я прошёл мимо. Толпа расступилась, словно я нёс заразу. В порту понимают лишь сталь и безумие.

Человек в углу поднял голову. Серое лицо, порез на подбородке.

Пирс номер четыре оправдывал название «Гнилой Угол». Море пахло канализацией.

Шхуна «Изабелла» держалась на воде силой привычки. Облупившаяся краска, ржавые потёки. Но корпус был из хорошего дерева.

У трапа трое мужчин зажали Рурка. Один – в дорогом пальто, с лицом бульдога. Мсье Гро.

– Ты не понял, Рурк. Время вышло. Забираю судно.

Рурк стоял, прижавшись спиной к поручню. Бледен, руки дрожат.

– Гро, дай один рейс! Вернусь с деньгами.

– Ты банкрот. Хватайте его.

Я подошёл сзади.

– Сколько?

Гро обернулся.

– Тебе-то что, бродяга?

– Сколько он должен? – повторил я, доставая кошель.

Лицо Гро изменилось.

– Заём, плюс проценты за год. Сумма, которую тебе не поднять.

Цена за этот гроб. Почти всё моё золото.

Я развязал кошель. Высыпал на ладонь пять наполеондоров.

– Здесь сто франков. Живые деньги. Сейчас. Остальное – когда вернёмся.

Гро рассмеялся.

– Сто франков? Я забираю судно!

– Судно старое. Продашь его на дрова за триста. А Рурка посадишь. Тюрьма не платит. Мы можем утонуть – тогда ты потеряешь остаток. Но если заберёшь судно сейчас – потеряешь его наверняка.

Жадность победила. Гро выхватил монеты.

– Полгода, – буркнул он. – Не увижу денег – найду тебя, Рурк.

Он ушёл, забрав своих псов.

Рурк сполз по поручню, вытирая пот.

– Вы купили мои долги. Зачем?

– Мне нужен извозчик. Отплываем в прилив.

– На чём? – хохотнул Рурк. – Нет угля. Нет еды. Нет команды.

– Топливо и провизию обеспечу. Команда – ваша забота. Идите в порт, Рурк. Найдите падальщиков, готовых за гроши продать душу. Мне нужна шваль, которой нечего терять.

Рурк смотрел с подозрением. В его взгляде не было благодарности, только расчёт.

– Вы либо святой, либо в бегах, – прохрипел он. – И на святого не похожи. Везём опиум?

– Везём меня. Двигайся, Рурк.

Рынок у порта напоминал муравейник. Цены росли. Я купил две тонны угля – пыль со сланцем – по цене серебра. Купил кур, чтобы иметь свежую кровь и яйца против цинги.

Пять вечера. Небо стало цвета синяка.

У трапа «Изабеллы» лежала гора мешков. Возчик уехал, грузчиков не было.

– Сами таскайте, – сказал старший артели.

Прилив начинался.

Я посмотрел на гору угля. На свои руки.

– Ладно.

Взвалил первый мешок на плечо. Угольная пыль забилась в нос. Тяжесть придавила к земле, позвоночник хрустнул. Я шагнул на трап. Дерево застонало. Винтовка впивалась ремнем в плечо, золото давило на бёдра.

Свалил мешок на палубу. Вернулся.

Второй.

Мир сузился до пятна света под ногами. Вдох – хрип. Выдох – стон.

Руки горели. Бинты под перчатками промокли. Ткань прилипала к мясу, отрываясь при каждом движении.

На третьем мешке тело сдалось.

Я был на середине трапа. Шхуна качнулась.

Пальцы разжались. Мешок соскользнул, ударился о доски и лопнул. Чёрная лавина хлынула в воду.

Я рухнул на колени.

– Нет… – прохрипел я.

Попытался сгребать уголь руками, смешивая топливо с кровью. Жалкое зрелище. Бессмертный Страж ползает в пыли ради горстки камней.

На меня упала тень.

На палубе стоял Рурк. За ним топтались трое оборванцев.

Рурк смотрел сверху вниз. Видел не заказчика. Видел в моих глазах холодную, смертельную упрямость человека, которого уже убили, но забыли предупредить об этом тело.

Это убедило его больше золота.

Он спустился, шатаясь. Взял меня под мышки, поднял, как мешок. Поставил на ноги.

– В трюм, – буркнул он. – Остальное мы сами. Эй, крысы! Таскать уголь, или никакого рома!

Марсель растворился в тумане. «Изабелла» вышла в открытую воду, началась качка.

Я сидел в тесной каюте, пахнущей плесенью. Нужно было заняться руками.

Я потянул перчатку. Она присохла. Запекшаяся кровь сцементировала бинты с кожей, а бинты – с мясом.

Пришлось резать. Я вспарывал кожу, стараясь не задеть живое.

Когда последний слой упал на пол, я увидел израненное мясо, усеянное чёрной крошкой. Грязь въелась глубоко. Оставить так – гангрена.

Пресной воды было мало.

Я взял ведро, зачерпнул воды из-за борта. Ледяной.

Опустил в неё правую руку.

Ослепило.

Соль на открытые нервы – это не боль. Это абсолютная ясность. Тело выгнулось дугой, я ударился затылком о переборку, но не вынул руку. Шипел сквозь зубы, чувствуя, как вода вымывает грязь вместе с остатками рассудка.

Когда я закончил со второй рукой, меня трясло так, что пришлось затягивать бинты зубами.

Шхуна ухнула в провал между волнами. Внутри всё перевернулось, кислый вкус желчи ударил в корень языка. Вестибулярный аппарат. Моя слабость. Накатила тошнота.

Я упал на койку в одежде.

«Началось», – подумал я.

Задул свет. Темнота накрыла меня, пахнущая солью и йодом. Шхуна скрипела, унося нас прочь от Европы.

Глава 5

За восемнадцать дней море сожрало с «Изабеллы» остатки краски, а с команды – остатки надежды. Соль въедалась в дерево, в трюме завелись новые, более наглые крысы, а скрип мачт напоминал стон калеки. Этот период стал для меня медленным адом, где первые дни слились в череду рвоты, боли в руках и дурноты. «Стирание» нарушило в тканях естественное исцеление, и вместо заживления я получил тонкую, стянутую кожу, под которой осталась сеть болезненно-розовых рубцов. Для Рурка это было время вынужденной трезвости и глухого напряжения. Отношения между нами застыли на стадии молчаливого нейтралитета: я – груз, он – извозчик. Монотонность плавания, скрип дерева и однообразная еда усыпили бдительность команды, но обострили застарелую злобу и страхи каждого на борту, превратив корабль в плавучую тюрьму, идущую навстречу безумию.

Шхуна лениво переваливалась через очередную волну, и этого движения, едва заметного, хватило. Горизонт, расчерченный на серую воду и выцветшее небо, качнулся, и нутро свело спазмом. К горлу подступила горечь. Я едва успел развернуться и перегнуться через фальшборт, цепляясь за скользкое от брызг, просоленное дерево новыми, едва затянувшимися руками. Из меня вырвался лишь обжигающий, кислый воздух. Вкус этой горечи во рту не мог перебить даже солёный ветер, который тут же оцарапал лицо тысячами невидимых кристалликов соли, заставляя глаза слезиться.

Я выпрямился, чувствуя, как дрожат колени от слабости. Тело, этот проклятый мешок с мясом и костями, снова предавало меня, превращая в беспомощного страдальца. Я мог пережить осаду Карфагена, питаясь крысами и кожаными ремнями, но не мог заставить собственное нутро подчиниться простой качке, и это унижение было острее любой физической боли, потому что оно было первичным, животным. Мимо прошёл молодой матрос, португалец Пако с лицом, уже тронутым оспой и солнцем, и его взгляд, скользнувший по мне, был смесью брезгливости и той особенной жалости, которую здоровые испытывают к больным. Он смачно сплюнул на палубу тёмной от табака слюной и отвернулся, занявшись какой-то снастью.

Я вытер рот тыльной стороной ладони, ощущая, как стянутая кожа отзывается ноющей пульсацией. Внутри поднялось что-то тяжёлое и злое, но сил хватило лишь на то, чтобы сжать челюсти так, что заломило в висках. Ярость, привычная и бесполезная. Ярость на собственную немощь, на этого мальчишку, на бесконечную, равнодушную воду вокруг. В голове на секунду промелькнула картина: его осповатое лицо под моим сапогом, но она тут же исчезла, оставив лишь злую пустоту. Я уставился на горизонт, на эту прямую линию, разделявшую мир на то, что топит, и то, что не даёт дышать.

Свет керосиновой лампы выхватывал из полумрака каюты только стол, мои руки и огарок свечи, прилепленный к блюдцу. Я сидел, сгорбившись, и пытался сорвать повязку с левой ладони. Пальцы правой руки не слушались, двигались с задержкой, словно чужие. Узел, пропитанный потом и кровью, ссохся в неразличимый нарост. Я впился в него ногтями, затем в отчаянии вцепился зубами, ощущая только тупое упрямство. Ткань не поддавалась. Скрипнула дверь, резко и громко в тесноте каюты.

В проёме стоял Рурк. Он держал в руке свёрнутую карту – очевидный предлог. Его взгляд зацепился за мои руки, лицо скривилось, но в глубине глаз застыла тревога. Страх не передо мной, а перед моей слабостью, перед тем, что его единственный шанс выбраться из долговой ямы может сдохнуть от заражения крови посреди океана.

– Какого чёрта, Смирнов? – его голос был хриплым от вынужденной трезвости. – Если ты откинешь копыта от гангрены, мне твоё золото в глотку не полезет. Дай сюда.

Он шагнул внутрь, задев плечом косяк, и протянул руку с длинными, грязными ногтями. Жест был властным, не терпящим возражений.

Я поднял на него взгляд. В тусклом свете лампы на моём лице не было ничего, кроме теней. Я не чувствовал угрозы, только вторжение в мою боль.

– Не надо, – прозвучало моим голосом, низким и сдавленным.

Рурк замер. Его рука повисла в воздухе. Он смотрел мне в глаза секунду, другую, пытаясь прочитать там хоть что-то – угрозу, блеф, безумие. Не нашёл ничего, и это, видимо, напугало его больше всего. Он молча опустил руку, медленно отступил за порог и прикрыл за собой дверь. Скрип петель прозвучал как точка. Я снова склонился над своей рукой, но теперь злость придала мне сил. Узел, пропитанный потом и грязью, я рвал, сдирая эмаль с зубов, пока он, наконец, не поддался с мерзким, рваным звуком, обнажая розовую, уязвимую кожу.

Крик с мостика прозвучал как разрыв снаряда. Я рванул из каюты на палубу, и свист ветра тут же заглушил стук сердца. Воздух бил в лицо, как песок, не давая сделать полноценный вдох. Корабль не качало. Его бросало. Палуба уходила из-под ног, превращалась в крутой склон, взмывала вверх и снова проваливалась в ревущую темноту. Ледяная вода хлестала через борт не брызгами – стеной. Палуба накренилась, и в тот миг, когда гребень волны оказался ниже борта, лунный свет на секунду выхватил из темноты фигуру Рурка, вцепившегося в штурвал. Его лицо было мокрым и белым, он орал, перекрикивая вой стихии.

– Брезент! Уголь смоет, твою мать!

Я понял. Наш запас угля, драгоценное топливо для паровой машины на случай штиля, был сложен в бункере на палубе и прикрыт лишь толстым просмоленным брезентом, который теперь рвало ветром. Трое матросов уже пытались удержать его, скользя по мокрой палубе. Превозмогая дурноту, я бросился к ним. Ветер рвал одежду, пытался сбить с ног. Я ухватился за свободный конец каната, и мои только зажившие руки тут же отозвались острой болью. Я стиснул зубы. Кожа на ладонях лопнула. Тёплая кровь смешалась с ледяной морской водой.

В этот момент пришла она. На горизонте выросла движущаяся гора чёрной воды. Волна накрыла палубу с рёвом, вырвав канат из моих ослабевших пальцев. Брезент сорвало, как старую газету. Меня швырнуло. Я ударился рёбрами о фальшборт, и воздух с хрипом выбило из лёгких. Мир на мгновение померк, в глазах полыхнула рябь. Лёжа на палубе, захлёбываясь водой и болью, я видел, как чёрные, блестящие комья угля – наше будущее и наша скорость – исчезают в кипящей воде. Путешествие только что удлинилось на недели. А времени у меня не было.

На следующий день после шторма воцарилась жуткая, неестественная погода. Небо было ясным, но безжизненным. Океан застыл свинцовой гладью. Рурк, мрачный и злой, отчитывал матроса Пако у грот-мачты.

– Ты чем думал, щенок? Я тебе сказал закрепить снасть морским узлом, а не бабьими бантиками!

Пако смотрел на капитана, но взгляд его скользил мимо, словно пытался сфокусироваться на чём-то за его спиной. Он моргал медленно, с усилием, будто выныривая из-под воды. Рурк ткнул пальцем в канат, обвязанный вокруг мачты. Я подошёл ближе.

То, что я увидел, заставило меня остановиться. Это был не морской узел. И не бабий бантик. Это было невероятно сложное, симметричное плетение, похожее разом на морозный узор на стекле и срез пчелиных сот. Бесполезное, но гипнотически красивое в своей нечеловеческой логике.

– Что это за дьявольщина? – прошипел Рурк, инстинктивно перекрестившись.

Пако моргнул, и наваждение спало. Он уставился на узел с таким же искренним недоумением, как и капитан.

– Я… я не знаю, капитан. Я не помню, как это завязал.

– Развязать! Немедленно! И выбросить этот кусок за борт! – рявкнул Рурк. Он хотел не просто исправить ошибку, он хотел провести ритуал очищения.

Я молча наблюдал, как Пако, неуклюже работая пальцами, пытается распутать собственное творение. В затылке зародился едва заметный, ноющий зуд. Сигнал. Слабый, далёкий, но безошибочный. Когда Пако, наконец справившись, ушёл, я подошёл к мачте. Достал нож с обломанным кончиком и тщательно срезал с дерева оставшиеся волокна каната. Инстинкт выжившего: стереть след.

В Сьюдад-дель-Соль солнце всегда светило одинаково. В своём кабинете Арис Торн ненавидел эту предсказуемость. Он стоял у огромной карты региона, занимавшей всю стену, испещрённой флажками, отмечавшими деревни, посёлки и медицинские посты. Он пил чёрный кофе из белой фарфоровой чашки. И хотя сам жест был идеальным, а блюдце стояло неподвижно, тонкая струйка пара над кофе вибрировала. Вошла Элена, его главный врач. Её лицо было уставшим, но собранным. В руках она держала папку со сводкой.

– Ещё три случая, Арис. В деревне у истока Мараньон. Групповое помешательство, – она сделала паузу. – Они утверждают, что видели, как река на несколько минут потекла вспять.

Торн молча поставил чашку на стол. Взял длинную деревянную линейку и приложил к карте, соединяя флажок новой деревни с теми, что были отмечены вчера и позавчера. Точки выстроились в дугу, расходящуюся от побережья вглубь континента.

– Это не помешательство, Элена. Это распространяется, – его голос был тихим, почти безэмоциональным. – Это явление подчиняется закону. Посмотри на эту кривую. Она почти математически точна.

Он отошёл от карты и посмотрел в окно, на залитые солнцем улицы своего идеального города. Он цеплялся за науку, за логику, за всё, что составляло его мир. Вулканическая активность? Неведомая отрава в воде? Новый вид лихорадки? Объяснение должно было быть.

– Нужно готовить карантинные отряды. Искать источник. Мы должны это локализовать.

Он отказывался принять чудовищную правду: сходит с ума не его народ. Сходит с ума сама физика.

Крики из трюма были резкими, полными животного ужаса. Мы с Рурком, схватив фонарь, бросились вниз по трапу. Сырой воздух трюма был густым от угольной пыли, и наш фонарь едва пробивал эту взвесь. Сначала мы различили лишь силуэт. Пако.

Он стоял на коленях посреди угольной кучи. Его лицо и руки были чёрными. Кусками угля он лихорадочно чертил на деревянной переборке сложнейшую, детализированную схему. Я узнал её не сразу, но когда мозг сопоставил узлы и контуры, я перестал дышать. Это был поперечный разрез паровой турбины высокого давления, конструкции Чарлза Парсонса. Технологии, которую запатентуют только через четыре года и которая станет основой двигателей будущих дредноутов.

Пако что-то бормотал. Это была дикая смесь португальского и… технического английского из будущего. Я слышал обрывки фраз, которые не могли существовать в этом времени.

– …Давление в контуре… критическое… кавитация лопаток… отдача семьдесят три и четыре десятых процента…

Его голос был чужим. Сухой, безэмоциональный, лишённый акцента. Голос инженера, зачитывающего отчёт.

Рурк в ужасе отшатнулся, его лицо в свете фонаря стало мертвенно-бледным. Он зашептал что-то на португальском, одно слово я разобрал – Bruxa. Ведьма. Его рука метнулась к револьверу на поясе. Дрожащей рукой он нацелил его Пако в грудь. Он собирался убить не человека. Он собирался убить тварь, которая в него вселилась.

Прежде чем Рурк успел нажать на спуск, я ударил его по руке. Коротко. Ребром ладони по запястью. Револьвер глухо стукнулся об угольную пыль.

– Тихо, – бросил я.

Я сделал два быстрых, бесшумных шага, оказавшись за спиной Пако. Матрос меня не замечал. Он был полностью поглощён своим чертежом. Говорить с ним было бессмысленно. Это был не он. Это был лишь ретранслятор, антенна, поймавшая чужой сигнал из разрывающейся ткани реальности. Я не стал тратить время. Моё предплечье легло ему на шею, сгиб локтя точно под подбородок. Второй рукой я надавил на затылок.

Пако дёрнулся. Руки вцепились в мою, пытаясь ослабить хватку. Воздух вышел из него не криком, а глухим, сухим шипением. Его ноги заскребли по углю, пытаясь найти опору. Через несколько секунд тело обмякло. Я разжал руки, и он без звука упал лицом в чёрную пыль, оставив на стене свой невозможный чертёж – послание из другого мира, проступившее на борту нашего плавучего гроба.

Я поднял револьвер Рурка, выдул пыль из ствола и протянул ему рукоятью вперёд. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых застыл суеверный ужас.

– Верёвку, – мой голос прозвучал ровно, без эмоций. – Связать его и запереть в кладовой. Он не опасен. Он болен.

Вечером в капитанской каюте пахло джином и страхом. Рурк сидел за столом, и его руки, наливавшие мутную жидкость в гранёный стакан, сильно тряслись. Бутылка стучала о край стекла. Я стоял в дверях, молча наблюдая. Каюта, раскачиваясь в такт мерной океанской зыби, казалась исповедальней.

– Что это было? – наконец хрипло спросил он, не глядя на меня. Он осушил стакан одним глотком, скривившись. – Я плавал двадцать лет, Смирнов. Видел летучих рыб, огни святого Эльма, русалок, которых приносило пьяное воображение… Но такого – никогда. Откуда он знал эти чертежи? Откуда он знал эти слова?

Я вошёл в каюту, подошёл к столу и взял карту, которую он так и не развернул утром. Бумага была влажной и пахла табаком. Нужно было дать ему объяснение. Не правду – правда бы его убила. А якорь. Что-то, за что его тонущий в алкоголе и суевериях разум мог бы уцепиться. Я обратился к своей «Галерее», к памяти стёртого мною биолога из Найроби.

– В порту Момбасы, откуда, как ты говорил, родом его мать, есть грибок, – я говорил медленно, выстраивая ложь. – Споры попадают в кровь через укус насекомого. Вызывает сильный жар, бред, видения. Иногда, в таком состоянии, разум может воспроизвести то, что человек видел мельком в какой-нибудь книге, на верфи, в газете. В горячке он вытащил случайную картину. Просто совпадение.

Рурк поднял на меня глаза. Взгляд был пустой, но его губы сжались в тонкую белую линию. Он не верил ни единому моему слову, но слушал жадно, ища в них спасение.

– А… а от него не заразятся другие? – он судорожно цеплялся за моё объяснение, искал подтверждения, что моя ложь безопасна. – Может, выкинуть его за борт, пока не поздно? Очистить корабль?

– Нет, – отрезал я. – Не заразно. Если не пить его кровь.

Он вздрогнул от моих слов. Затем снова налил себе джин. Он осушил стакан, и этот жест был его молчаливым согласием. Он принимал мою версию, потому что альтернатива была слишком страшной. Он выбрал верить в грибок, а не в дьявола. Я молча развернулся и вышел, оставив его наедине с бутылкой и страхом.

Поднявшись на палубу, я проверил барабан своего Кольта. Все шесть патронов были на месте. Я посмотрел на юг, туда, где за бесконечным горизонтом разрасталась опухоль, пославшая свой первый метастаз на борт моего корабля. А потом наверх. Звёзды. После шторма воздух был чистым, и они висели в черноте, острые и холодные, как иглы. И – правильные. Они висели на своих местах. Кассиопея, Орион, Полярная звезда. Порядок. Хоть где-то в этом мире ещё оставался порядок. Я глубоко вдохнул солёный воздух, и впервые за много дней нутро молчало.

Глава 6

Четвертый день штиля сменился туманом, плотным и мокрым. Он сожрал горизонт, приглушил звуки до скрипа снастей и глухого плеска волн о борт. Я стоял на юте, пытаясь поймать в окуляр секстанта бледное пятно солнца, и каждое движение отзывалось тупым толчком под ребрами, будто внутри ворочался зажатый камень. Попытка вдохнуть глубже закончилась спазмом, перекрывшим горло. Я согнулся, врезавшись плечом в шершавую, просоленную древесину грот-мачты, и ждал, пока легкие снова начнут подчиняться. Мир, лишенный четких линий, давил, превращая шхуну в одинокий ковчег, затерянный в этой белесой хмари.

Я выпрямился, ощущая, как зыбкая, неестественная прохлада пробирается под остатки одежды, и наткнулся на взгляд рулевого. Молодой парень по имени Диего, с лицом, еще не до конца обветренным морем, вцепившись в штурвал, тупо пялился на нактоуз. Взгляд его был застывшим, губы беззвучно шевелились. Я проследил за его взглядом. Медная стрелка компаса не дрожала, не билась в конвульсиях. Она совершала ровный, выверенный оборот за оборотом, отрицая сам принцип своего существования. Словно единственный закон, который держал этот мир в узде, отменили. Без предупреждения.

Внутри не шелохнулся страх. Лишь глухая усталость. Будто я смотрел на очередной симптом давно знакомой болезни. Галерея в моей голове молчала, но я почти физически ощутил присутствие одного из ее экспонатов – финикийского капитана, который три тысячи лет назад так же тупо смотрел на звезды, не понимая, почему они сбились в незнакомые узоры. Это было не воспоминание, а инвентаризация навыка, всплывшего из глубин памяти, как труп утопленника.

– Смотри на парус, парень, – мой голос прозвучал хрипло и оттого неожиданно громко. – Ветер с бакштага. Держи его наполненным.

Матрос вздрогнул. Лицо его было лишено цвета. Он торопливо перекрестился, бормоча что-то про Святую Эльвиру и морского дьявола. Я подошел ближе. Привкус металла во рту стал отчетливее. Затылок зудел, словно под кожей копошились насекомые. Искажение набирало силу. Оно больше не шептало. Оно начинало говорить в полный голос.

Я прикрыл глаза, определяя положение солнца по теплу на веках, сопоставляя его с направлением зыби и едва заметным движением воздуха. Мы шли примерно на юго-запад. Примерно. В этом океане точность была роскошью. Я открыл глаза. Диего снова пялился на компас.

– Держать курс, – отрезал я.

Он подчинился. Но его движения стали дергаными. Он боялся не шторма. Он боялся того, что мир перестал подчиняться правилам.

Я отошел к борту. Вода была странного, невозможного цвета. Густая, почти черная, покрытая тонкой, как нефтяная пленка, радужной пеленой. От нее поднимался едва уловимый запах воздуха после близкого удара молнии.

Дверь капитанской каюты со скрипом отлетела в сторону, и на палубу вывалился Рурк. Он едва не рухнул, в последний миг вцепившись дрожащей рукой в косяк. Его лицо было одутловатым, а взгляд мутно скользил по палубе, пока не зацепился за радужную пленку на воде. Зрачки резко сузились, и пьяный ступор сменился яростью.

– Ты! – прорычал он, ткнув в мою сторону дрожащим пальцем. – Опять твои фокусы, ублюдок? Что это за дьявольская отрава?!

Он бросился ко мне. Его руки вцепились в ворот моей рубахи, рывком впечатав меня спиной в леер. Воздух вышибло из легких, а мир на секунду сузился до белого шума. Я не шелохнулся, даже не моргнул. Сломанные ребра протестующе сдвинулись, но я заблокировал дыхание, став мертвым грузом. Эта мгновенная, неестественная неподвижность напугала его больше, чем любая гримаса ярости. Хватка Рурка ослабла.

Он нуждался не в правде, а в стене, чтобы отгородиться от этого безумия. Я был готов дать ему кирпичи.

– Это планктон, – сказал я ровным голосом, глядя на переливающуюся поверхность воды. – Особый вид. Он цветет в этих широтах. Носитель спор того грибка, о котором я говорил.

Рурк молчал, тяжело дыша мне в лицо перегаром. Он искал в моих глазах хоть намек на обман, но находил лишь холодную уверенность. Я строил для него маленькую, уродливую, но крепкую клетку логики, в которой он мог спрятаться.

– Говорят, он светится по ночам, – добавил я. – Лучше не смотреть. Может выжечь глаза.

Он отшатнулся, наконец разжав пальцы. Мои ребра горели, но я держал мышцы лица мертвой хваткой, не допуская ни малейшего сбоя в маске безразличия. Иллюзия контроля требовала безупречной неподвижности.

– Грибок… – прохрипел Рурк.

– Размножается спорами, – я понизил голос до шепота. – Они поднимаются с поверхности воды. Дышите через платок, капитан. Если не хотите, чтобы у вас в легких выросло… это.

Я указал подбородком на радужные разводы. Я превратил явление в личную, физиологическую угрозу, и теперь он будет бояться не абстрактной дьявольщины, а конкретной заразы. Страх, направленный в нужное русло, – лучший рычаг.

Рурк попятился, споткнулся о бухту каната и почти бегом скрылся в своей каюте. Дверь захлопнулась. Через секунду я услышал звон – горлышко бутылки ударилось о край стакана. Он был напуган до смерти.

Я подошел к низкой, обитой железом двери в носовой части. Она вела в кладовую. Матросы, чинившие парус, расступились, провожая меня взглядами, в которых был только глухой, суеверный страх. Я был для них таким же чудовищным явлением, как вращающаяся стрелка компаса.

Из-за двери доносились удары. Пако колотил в переборку. Когда он услышал мои шаги, удары прекратились.

– Сеньор! Сеньор, выпустите меня! – Голос его надломился. – Клянусь Пресвятой Девой Гваделупской, я ничего не делал! Я не помню! Я… я хороший моряк, сеньор! Я не ведьмак! Пожалуйста!

Я молча присел на корточки, просовывая в щель под дверью оловянную миску с солониной и галеты. Его мольбы становились истеричными, он плакал, клялся всеми святыми, какими только мог.

Я слушал его, безразлично отмечая, как ломается человек. Сначала отрицание, потом торг, следом – вой, в котором не осталось ничего человеческого. Сострадание – непозволительная роскошь. Пако перестал быть человеком. Он был моим барометром, живым доказательством того, что зараза Короля расползается на тысячи миль.

– Пожалуйста… – голос за дверью перешел в тихий плач.

Я поднялся и, не сказав ни слова, пошел прочь. Холодный прагматизм пугал команду больше, чем крики капитана. Они не понимали меня. А потому боялись. И пока они боятся, они будут подчиняться.

Сьюдад-дель-Соль, Анды. 21 октября 1888 года.

В лаборатории, расположенной в сердце Башни Солнца, пахло раскаленной медью и статическим электричеством, от которого едва заметно потрескивали волосы на руках. Арис Торн, не спавший третьи сутки, склонился над своим творением. Большой стеклянный аквариум, наполненный идеально прозрачной, мертвой на вид водой, был окружен массивными катушками электромагнитов, гудящих от напряжения. От аквариума тянулись провода к осциллографу его собственной конструкции – закопченная стеклянная пластина и тонкая игла. Он пытался измерить безумие.

– Арис, ты должен отдохнуть, – голос Элены был настойчивым. Она стояла в дверях. – Ты доведешь себя до истощения.

– Нет! – резко оборвал ее Торн. – Они сходят с ума по расписанию, Элена! Волна идет от побережья. Это не болезнь, это… физика. Какая-то вибрация, инфразвук. Я почти поймал его. Еще немного.

Он щелкнул рубильником. Игла на закопченном стекле лениво прочертила ровную линию. Ничего. Торн выругался сквозь зубы.

– Это бессмысленно, – прошептал он, отворачиваясь от установки.

Именно в этот момент, за тысячи миль от него, в темной Атлантике, вахтенный на шхуне «Изабелла» закричал, увидев на горизонте призрачный город. И в то же самое мгновение игла осциллографа в лаборатории Торна резко дернулась. Она метнулась в сторону, заскрежетала по стеклу и начертила невероятно сложный, идеально симметричный узор, похожий разом на снежинку и на древовидный разряд молнии.

Когда Торн обернулся на звук, он увидел это. Усталость слетела с него, сменившись эйфорией.

– Вот оно! – закричал он, смеясь. – Вот оно, Элена! Я же говорил! Сейсмический резонанс! Смотри на эту структуру! Этот узор… он повторяется в себе самом, снова и снова! Как морозный узор на стекле! Такой след может возникнуть только при резонансе тектонических плит! Эпицентр где-то на побережье!

Он не понял, что прибор зафиксировал не геологическую волну. Он зафиксировал всплеск искажения самой реальности. Узор на стекле был автографом разрушающегося мира. Но Торн видел лишь то, что хотел видеть – подтверждение своей гениальной, но ложной теории.

– Готовьте экспедицию! – приказал он. – Берем лучшие сейсмографы, хронометры. Мы найдем источник этого инфразвука и нейтрализуем его. Мы вылечим этот мир!

Он шел по ложному следу, пока настоящая болезнь – та, что не подчинялась физике, – пожирала мир снаружи.

Ночь была безлунной. Крики вахтенного выгнали на палубу всю команду. Я вышел одним из последних. На горизонте, там, где не могло быть ни земли, ни кораблей, горели огни.

Миллионы ярких точек складывались в невероятные силуэты. Прямые линии устремлялись в черное небо, образуя гигантские прямоугольные башни, усеянные светящимися окнами. Между ними двигались другие огни. Быстро. Плавно. Как падающие звезды. Это был город. Город из будущего, возникший миражом над темными водами Атлантики.

Паника ударила по команде, как шквал. Люди падали на колени, кто-то выл. Старый боцман, седой и суровый мужчина, плакал навзрыд.

Из каюты, шатаясь, вышел Рурк. Мертвецки пьян. Увидев огни, он замер. На его лице появилась блаженная, идиотская улыбка. Он тяжело опустился на колени, протянул руки к призрачному городу и прошептал:

– Ангелы… Господи, ангелы…

Я подошел и, схватив его за шиворот, грубо поднял на ноги. Я же смотрел на эти огни без страха, так, как врач смотрит на разросшуюся раковую опухоль. Это был не мираж. Это был прорыв, разлом в реальности, ставший настолько большим, что сквозь него начали просачиваться образы из других временных линий.

Огни погасли так же внезапно, как и появились. Тьма снова стала плотной. Я отпустил Рурка, и он обмяк, стекая на доски палубы, погрузившись в пьяное забытье. Мир снова стал прежним, но теперь каждый на этом корабле знал, что он хрупок.

На следующий день Рурк заперся в кают-компании, и я застал его за столом, где он раскладывал пасьянс. Его движения были медленными, почти ритуальными; он не пытался выиграть, а просто перекладывал картинки, словно пытаясь найти в этом ускользающий порядок.

Он перевернул очередную карту. Дама пик. На долю секунды ее нарисованное лицо изменилось. Губы тронула живая усмешка. Рурк замер. Он протянул дрожащую руку и перевернул другую. Червовый валет. Краска на картоне потекла, словно акварель под дождем, и вместо нарисованного юноши на Рурка взглянуло живое, испуганное лицо Пако.

Рурк не закричал. Он издал тихий, сдавленный стон и отдернул руку. Его лицо стало серым. Я молча наблюдал из дверного проема. Искажение проникало в быт, в самые мелкие детали, отравляя суть вещей.

Медленным движением Рурк сгреб колоду в кучу. Он подошел к иллюминатору, открыл тяжелую медную задвижку и вышвырнул карты за борт.

Я вышел на палубу. Карты не тонули. Они лежали на поверхности радужной пленки. Я опустил руку в воду. Она была теплой и маслянистой на ощупь. Растерев ее между пальцами, я не почувствовал соли. Это был бульон, в котором варилась реальность.

На рассвете следующего дня нас разбудил запах. Он был приторным, как перебродившее вино, и одновременно едким, словно гнилое дерево выпустило из себя ядовитый газ. Он пропитал сам корабль.

Мы спустились в трюм. Вся еда сгнила. За одну ночь. Но это была не обычная гниль. Мясо превратилось в серую, волокнистую массу, которая слабо пульсировала. Сухари покрылись не плесенью, а черной, маслянистой слизью. Из мешков с мукой сочилась бурая жижа. Всё сгнило за одну ночь.

Это стало последней каплей. Ужас сменился яростью. Они окружили меня. Их лица были искажены голодом.

– Это он! Колдун! – закричал один из матросов. – Он навлек на нас проклятие! За борт его!

Он замахнулся тяжелым багром. Кольцо людей сжалось. Я не потянулся за револьвером. Вместо этого я подошел к последней бочке с пресной водой. Снял с крюка оловянную кружку, зачерпнул и, выдержав паузу, позволил воде тонкой струйкой стечь на доски.

Матрос с багром замер.

– Еще один шаг, – мой голос был ровным, перекрывая шум волн. – И я проломлю топором эту бочку. Еда сгнила. Без воды мы все умрем от жажды через три дня. Гораздо быстрее, чем от голода. Выбор за вами. Либо вы беретесь за весла и гребете к берегу, который должен быть близко. Либо мы все вместе умираем здесь.

Жестокий прагматизм подействовал лучше любой угрозы. Я предложил им выбор между двумя способами умереть. Один из них давал призрачный шанс. Плечи матроса обмякли. Багор глухо стукнулся о палубу. Бунт угас, не успев начаться. Я опустил руку, которой опирался на бочку, и только тогда заметил, как свело пальцы. С силой разжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы вернуть им жизнь.

На рассвете вахтенный хрипло закричал:

– Земля! Земля на горизонте!

Все, кто мог стоять, высыпали на палубу. В утренней дымке проступала темная полоска берега. Измученные, голодные люди закричали от радости. Они обнимались, плакали, благодарили Бога. Они были спасены.

Я молча взял подзорную трубу. Мои руки не дрожали.

То, что я увидел, заставило металлический привкус во рту стать почти невыносимым. Это были не дикие джунгли, которые должны были встречать нас. Вместо хаотичных зарослей я видел ровные ряды деревьев. Их стволы были идеально гладкими, без единой ветки, и отливали тусклым металлическим блеском. От основания каждого такого «дерева» к земле тянулись толстые, похожие на канаты, корни, которые не уходили в почву, а тянулись в сторону океана, словно силовые кабели.

Береговую линию укрепляли бетонные волноломы идеальной шестиугольной формы, складывающиеся в узор, напоминающий пчелиные соты. А на пляже, там, где должен был лежать песок, виднелась серая, мелко перемолотая порода.

Я медленно опустил трубу. Команда все еще праздновала, не замечая ничего. Их глаза видели лишь то, что хотели видеть – землю, еду, жизнь. Я же видел другое. Мы не приплыли к спасению. Мы приплыли в самое сердце опухоли. Мои руки сжали холодную латунь трубы, и я ощутил, как усталость ушла, оставив лишь холодную, режущую ясность. Работа только начиналась.

Глава 7

Рассвет над этим берегом – оскорбление. Небо на востоке не оживало. Оно просто меняло цвет. С чернильного на мертвенно-серый, словно кто-то притушил газовый рожок в огромной, пустой комнате. Свет не нёс тепла, лишь выявлял детали, которые хотелось забыть: ржавые подтёки на палубе, восковые лица матросов, пустые ящики из-под солонины, качающиеся в такт ленивой зыби. Вместо запаха соли и гниющих водорослей ветер с суши нёс химический запах озона, который я помнил из лаборатории стёртого мной физика-ядерщика. Этот запах царапал нёбо.

Я стоял на баке, уперев подзорную трубу в ограждение, чтобы унять дрожь в руках. Дрожь не от холода – от истощения. Несколько часов подряд я сканировал береговую линию, игнорируя тихие стоны за спиной и урчание в собственном желудке. Берег был чудовищен. Идеальные бетонные соты волноломов уходили вдаль, насколько хватало глаз – шрам, нанесённый природе с геометрической точностью. Это была стена. Не защита от моря, а карантинная ограда, возведённая против самого хаоса жизни. Но даже в самой совершенной системе всегда есть трещина. Я искал её.

И нашёл. Там, где в океан впадала небольшая речушка, идеальная геометрия была нарушена. Бетон потемнел, покрылся зелёным налётом, а в нескольких местах из него торчали ржавые клыки арматуры, оставляя на сером бетоне бурые потёки. Пресная вода, терпеливая и вечная, делала свою работу. Мой внутренний компас – тянущее чувство в затылке, указывающее на источник искажения, – стал почти осязаемым: воздух сделался вязким, насыщенным озоном, подтверждая, что я у цели.

– Спустить шлюпку, – мой голос прозвучал глухо и чужеродно в утренней апатии.

Никто не ответил, но трое матросов, двигаясь с медлительностью утопленников, поплелись к шлюпбалкам. Их подчинение было абсолютным, выкованным из страха и безысходности. Капитан Рурк сидел на палубе, свернувшись в узел у основания грот-мачты. Он обнимал колени и смотрел на бетонный берег невидящим взглядом. Его лицо, заросшее седой щетиной, застыло в тихом помешательстве.

Время, капитан. Эта шхуна – ваш гроб, но я из него выхожу.

Он медленно повернул голову. Красные, опухшие глаза сфокусировались на мне с трудом.

– Это мой гроб, – пробормотал он, похлопав ладонью по грязным доскам палубы. – Я в нём и останусь. По крайней мере, здесь всё знакомо.

В его голосе не было ни вызова, ни отчаяния, только безграничная усталость. Я кивнул. Спорить с мертвецом было бессмысленно.

Оставалась последняя формальность. Я подошёл к последнему бочонку с водой. Из ящика с инструментами извлёк старый коловорот, упёрся сверлом в толстую дубовую клёпку и начал методично вращать рукоять. Дерево скрипело, поддавалось неохотно. Каждый оборот заставлял задерживать дыхание, чтобы не скрипеть зубами от боли в рёбрах. Наконец сверло провалилось внутрь. Я вытащил его, и из небольшого отверстия тонкой струйкой полилась драгоценная влага.

– По одному. Кружку каждому. Пьёте здесь.

Они выстроились в очередь, протягивая щербатые оловянные кружки. Я наполнял их, глядя, как каждый жадно, захлёбываясь, пьёт свою долю. Когда последний матрос отошёл, я наполнил свою флягу и кружку для себя. Вода отдавала затхлостью, но была спасением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.