Ната Чернышева
Дочь княжеская

ПРОЛОГ

За окном истошно заорала курица.

– Ы-ы, – простонала Христинка, натягивая на голову подушку, – в суп тебя, заразу, в суп!

Подушка не спасла: остервенелое "кудах-тах-тах" долбило по мозгам с яростью перфоратора, добравшегося до железной арматуры в бетонной стене. Христинка села, запустила подушкой в сторону окна. В сон клонило со страшной силой, но чёртова курица не унималась. Снесла яичко, не простое, а золотое! Куриную её душу в потроха…

Христинка обречённо нашарила смартфон на тумбочке, посмотрела время. Пять утра! Летом! Вторую подушку на голову и – спать, спать, спать, провались оно всё.

В дрёме плавно покачивало, как на волнах, когда заплывёшь подальше от берега, ляжешь на спину и смотришь в небо, жмурясь на солнце. И, кажется, будто ты совсем одна во всём этом необъятном просторе… пока не пронесётся мимо на обезумевшем скутере какой-нибудь опьяневший от активного отдыха турист.

Сон, на то и сон, чтобы смешивать в одну кучу несмешиваемое. По волнам видений поплыла одинокая тонкая скала, почему-то на деревянной лодке, как парус, а за лодкой распускалось прямо на воде огромное море осенних хризантем удивительного синего оттенка. Выдвинулся из-за горизонта громадный корабль с гигантскими вентиляторами в корме… откуда-то из потаённых уголков памяти всплыло заумное название 'газотурбинные установки'… и ощетинившийся колючей сиреневой сетью защиты берег… но вслед за первым кораблём появлялись другие, перемешивая море и небо в единый грохочущий вал… и вал катился, катился и катился, подминая под себя пространство и время… А потом сон наконец-то зашёл в тупик и умер.

Христинка раскрыла глаза, всё ещё ощущая всем телом страшный гул из уходившего сна. Но она уже видела, что потолок белый, а над окном в уголку сплелась сама собой тоненькая паутина, слышала, как над крышей дома чертит белую полосу высотный лайнер, а нос вбирал восхитительные запахи, влетавшие в полуоткрытую дверь.

Бабуля печёт оладьи. Пышные, ноздреватые оладьи на козьей простокваше, с мёдом и сметаной. Сон как рукой сняло. К оладьям полагались чёрный кофе с молоком и домашнее варенье из чёрной смородины. И как тут спать дальше, спрашивается?

Христинка села, потёрла лицо. Зеркало трельяжа укоризненно отобразило заспанную растрёпу с намятой о скомканную наволочку щекой. Трельяж был строгой, солидной вещью, – иные в бабушкином доме водились только на кухне, как-то: новый холодильник, новая печь с модной керамической поверхностью и тонкий жк-телевизор. На кухонном гарнитуре "времён Очакова и покоренья Крыма", телевизор смотрелся особенно сюрно.

Нос не подвёл: на столе ждала горка тёплых оладьев и две плошки, одна со сметаной, другая с мёдом. Большая стеклянная миска радовала глаз крупной клубникой. На печи стояла здоровенная алюминиевая чаша с будущей пастилой из прошлогодних, вынутых из подвала, яблок.

– Проснулась, засоня? – бабушка строго поглядела на Христинку поверх очков-половинок. – Этак всю жизнь проспишь!

– Доброго утра, бабулечка, – Христинка обняла старую женщину, потёрлась щекой о её щёку. – Я тебя очень люблю!

– Ну, ладно, ладно… телячьи нежности… не маленькая уже, – ворчит бабушка, но ворчит именно для порядку, без раздражения или злости. – Садись ешь, чайник стынет.

Бабуля у Христины, надо сказать, замечательная. Из тех, кому возраст не помеха. Она никогда не носила платков и бесформенных платьев, не сворачивала седые волосы в неряшливый узел, не хоронила себя заживо в бесконечных разговорах с соседушками о саванах, гробах и прочих прелестях свежевырытой могилы. Соседки очень любили копить "похоронное" приданое и долгими летними вечерами собираться на лавочках, обсуждая это самое приданое. Христинкина же бабушка в этих беседах не участвовала. Она предпочитала жить здесь и сейчас, причём так, чтобы каждый день проходил не напрасно.

Больше всего бабушка любила цветы и вязание крючком. Вязала, кстати, потрясающие вещи. Продавала, дарила всей улице на всякие праздники. Красивые салфетки, одежду для малышей, всякие подстаканники-абажуры-кашпо. К весне подарила Христинке вязаное пальто, например. Ни у кого из подружек такого не было!

Вот и сейчас, рядом со стынущей чашкой кофе, лежал журнал по вязанию, а за стенами веранды томились в ящике саженцы полосатой, сиреневой, фиолетовой, красной и белой петунии. Саженцам предстояло украсить собой пирамидальную клумбу, с любовью обустроенную перед фасадом дома.

Христинка подцепила оладушек, макнула в сметану. Вку-у-усно!

– Стеф катер купил, – сообщила она с набитым ртом. – Умээс шестьсот крузэр. Вещь!

Бабушка отложила журнал и внимательно посмотрела на внучку. А та стала, захлёбываясь словами, рассказывать, какая замечательная штука – свой личный катер, и какой Стеф умница, что купил.

Стеф, он же Стефан Леониди, доводился Христине двоюродным дядей по матери. Высоченный красавец, два метра с кепкой, отслужил в своё время в десанте, выучился на инженера-программиста. Светлая головушка, как часто отзывались о нём учителя. Неплохо устроился в какую-то заграничную фирму, по специальности. О доходах не спрашивают, но судя по расходам, зарабатывал прилично. Настолько, что этим летом прикупил целый морской катер!

– А сегодня мы на Парус пойдём, шашлыки жарить. Тёть-Соня позвала, чтоб я за мелкими присмотрела…

Перспектива смотреть за мелкими отпрысками Стефа Христину, надо сказать, не особо прельщала. Мелочь пузатая, двойняшки-трёхлетки сопливые. Но – катер! Но – шашлыки на пляже возле знаменитой скалы Парус! И Олег. Олег там точно будет, он ведь тоже приехал к родичам на "лето-у-моря", как и Христинка приезжала к бабушке когда-то. Последние лет одиннадцать Христина прописалась в Геленджике постоянно, чтобы не мешать работать родителям. Так это называлось, не мешать. Она не была дурой, всё понимала, но если родные люди тебя вот так бросают, то… Не будем о грустном, лучше подумаем об Олеге. Да и не помнила она своих родителей. А вот Олег…

Олег – это Олег. Греческий профиль, тёмные волосы, смешные веснушки, Раммштайн и неизменный облупленный скейт, грозный враг узких геленджикских улочек. Олег занимался скейтингом серьёзно, походя выдавая такие штуки, какие только по ящику увидишь, у каких-нибудь спортсменов.

Трудно сказать внятно, что такого в Олеге особенного. Но факт, что Олежка – младший брат тёти Сони, а не Стефа, то есть, не кровная родня, факт этот сердце грел, что скрывать. Грел!

– Парус? – как-то осторожно переспросила бабуля. – Сегодня?

Надо сказать, Аглая Митрофановна море не очень-то жаловала. Странноватое дело для коренного жителя курортного южного города, хотя, если вдуматься, что странного? Курортники приезжают и уезжают, а ты здесь живёшь. В любую погоду. Да, и зимой тоже…

Бабушка, к примеру, никогда не водила Христину на пляж, даже когда девочка была совсем маленькой. Предпочитала поручать это родичам, тому же Стефу хотя бы. Бабулин дом замыкал собой улицу и с самой верхней веранды бухту, конечно же, было видно. Синяя полоса у горизонта, отчёркнутая волной берегов: – Толстый Мыс слева, Тонкий Мыс справа, а между ними – ровная далёкая гладь открытого моря. Аглая Митрофановна часто сидела на этой веранде в любимом кресле качалке, рядом с цветником, устроенным с большим вкусом и знанием. Сидела именно спиной к морю, вязала, подталкивала босой ногою котят, обязательно прыгавших на шевелящуюся, "живую", нить…

– Ага, Парус, – кивнула Христинка, макая оладушек в мёд. – Бабуль, отпустишь?

Сам вопрос был формальностью, бабушка, всегда отпускала Христину. С одним только условием: внучка ставила в известность куда, с кем идёт и когда планирует вернуться. Если задерживается, значит, обязательно должна позвонить и предупредить. Не такая уж и страшная плата за свободу, если вдуматься…

– Нет, – коротко выдала бабушка и снова уткнулась в журнал.

Христинка поперхнулась кофе. Как это "нет"?! Как это так?

– Бабуля… – начала было она возмущённо.

– Море неспокойное, – получила ответ. – Сиди уж дома…

– Чего оно не спокойное? – возмутилась Христинка, хватая из кармана смартфон. – Вот! Геленджик, погода… Вот! Плюс тридцать, ветер – полтора, вода – плюс двадцать три!

– Скала Парус, – сухим академическим тоном выговорила Аглая Митрофановна, – находится рядом с Прасковеевкой.

– Да пожалуйста! – Христинка быстро набрала новый запрос. – Прасковеевка, ясно, без осадков, плюс двадцать шесть, ветер – метр…

Бабушка поставила локти на стол, сцепила пальцы, положила на пальцы подбородок. Внимательно смотрела. Христинка не сразу оценила взгляд, но когда до нее дошло, умолкла на полуслове.

– Сон мне был, – неохотно сказала бабушка. – Нехороший… Не хочу рассказывать, чтоб не сбылся. Очень нехороший сон, да еще с четверга на пятницу. Ты уж поберегись, посиди дома недельку, родная.

– Недельку? – взвыла Христина. – Недельку?! Да Стеф послезавтра уже в Турцию уезжает!

И Олег вместе с ним. А вернутся только в середине лета.

– Поела? – спросила бабушка, не слушая. – Пойдём, поможешь мне нитки разобрать. Одной парой рук не управиться…

Бабуля надумала связать огромное покрывало-плед. Крючком. Узором "брумстик". Для чего надо было сделать нить толщиной не в одну стандартную, какой эта нить получалась на заводе, а в две. То есть, размотать весь клубок, сложить нить пополам и смотать снова. А поскольку узор ещё получался и цветовым тоже, то клубков было, на минуточку, двадцать штук!

Бабушка уже начала край пледа, видимо, прикидывала, как оно будет. Получалось безумно красиво, но нитки закончились, и надо было привести в порядок новые, и такая это была мука и скука… Катер Стефа точно сегодня уйдёт с Олегом без Христины.

Заговаривать о разрешении Христина больше не смела. Бабуля упряма, как сотня ослов, сказала "нет", значит, всё. Точка. Но хоть бы объяснила своё ослиное упрямство! В байку о кошмарном сне Христинка не поверила. Не поверила, и всё тут. Но понять, за что бабушка решила насолить любимой внучке, решительно не могла. Ну не было, не было, не было у Христинки в последнее время косяков! За что?

А после ниток была вишня. Сначала её собирали с деревьев. Затем – давили из неё косточки. Христинка натянула садовые перчатки по самый локоть, было неудобно, жарко, противно; но без перчаток руки от вишни станут сине-чёрными, и эти пятна не сдерёшь даже вместе с кожей, настолько глубоко въедаются. И вот где-то на середине действия, когда в чашки отправилась половина избавленной от костей вишни, а вёдрах осталась ровно половина собранного, в Христинкином кармане запел смартфон. На мегапопулярную этим летом песню "О, Боже, какой мужчина".

Конечно, страшновато было ставить такое на звонки от Олега. Узнает – прибьёт же! Но девичья логика перебила логику обычную. Поставила. И теперь как кипятком ошпарило!

Христинка вскочила, содрала перчатки, швырнула их на осточертевшую вишню. Пнула ногой первое, что попалось: пустое ведро, и оно покатилось, грохоча. Потом убежала в дом, в свою комнату, бросилась на постель и заревела, задыхаясь от несправедливости. Она не видела и не слышала ничего. Весь мир умер в этой несбывшейся поездке на Стефовом катере… вместе с Олегом…

Бабушка встала, очень аккуратно подняла ведро. Нашла взглядом окно внучкиной комнаты. Вздохнула. Как ей объяснишь, дурочке? Никак. И на мизинец ничего не знает, что уже об остальном говорить. Не объяснишь, а запрет… Запрет оказался не слишком хорошей выдумкой. Как бы ещё бОльшей беды не вышло…

– Ой, дурочка, – задумчиво выговорила старая женщина, поднимая голову к небу, – Сохрани её, Вечнотворящий, если сможешь…

Отрыдавшись, Христинка взяла смартфон. Ну да, пропущенные звонки – от Олега. И смс: "Куда пропала, ждём". Короткое "ждём" хлестнуло жаром. Ждёт. Олежка ждёт. Стефа, небось, уломал подождать, и тот остался ждать. Ради неё, Христины… Решение вспыхнуло острой искрой.

Христинка вскочила, вывернула ящички стола, выдернула белый лист из первого же попавшегося блокнота, размашисто вывела ручкой: "Бабуля, прости. Я поехала к Парусу со Стефом. Вернусь поздно. Не беспокойся. Целую…" Положила на самое видное место, на трельяж, у зеркала. Цапнула со стула сумочку и осторожно выглянула в коридор.

Коридор порадовал тишиной. Бабуля во дворе, наверное. Лущит вишню… Капля стыда, впрочем, была тут же задушена. Вишня вишней, но, в конце-то концов, свет клином на ней не сошёлся. Можно было и завтра собрать! Христинка торопливо выбралась в сад, а из сада махнула через заднюю калитку – в узкий переулок, сбегавший вниз, вниз, обрывавшийся над морем крыш, рассекающих зелёные волны садов. Она уже ни о чём не думала, только об Олеге, об Олеге, который ждал её у Стефановского катера, об Олеге, в которого сама не заметила как втрюхалась по уши.

В начале лета, когда Олег постучался к ней Вконтакте, Христинка поначалу фыркнула: что он о себе думает! Этот щенячий хвостик, бегавший когда-то по их улице. Но, рассматривая фотографии повзрослевшего парня, Христинка поняла, что от того хвостика немного осталось. Особенно зацепил статус на латыни: Cogito, ergo sum. Мыслю, следовательно, существую. Банальщина из школьных уроков, но на контрасте с фотографиями отчаянного скейтера впечатляла.

Срочно собрала в тот же день на кружечку кофе фейсовет, как себя называли три подружки, неразлучные с детского сада. Сама Христина, Кэт, влюблённая в своего Макса, и Танюшка с примечательной фамилией Ларина. Ларина она и была, с парнями у неё не ладилось, с фотографией одного крутого байкера спала в обнимку, а тот, конечно же, не подозревал о существовании такой великой любви к его персоне, и Ларина Страдала. Подружки утешали её, пытались знакомить с другими, но все усилия пропадали пока втуне…

Фейсовет, внимательно изучив профиль аккаунта Вконтакте, заодно уже олеговские инстаграмм и фейсбук, пришёл к выводу, что Олег Христинке подходит. Завязалась переписка, улетела голова.

И вот теперь бабушка со своими запретами. Олега она невзлюбила сразу, за что, если тот родня? Но невзлюбила, и всё тут. Косилась, выговаривала, изводила запретами, как будто сама никогда не любила, как будто самой никогда не бывало шестнадцать! Ну и плевать на её запреты. Точка.

***

Парус – одинокая скала недалеко от небольшого посёлка Прасковеевка. Прямая, плоская и тонкая, она стоит поперёк каменистого пляжа и очень похожа на четырёхугольный парус корабля, готового отправиться в плавание. Здесь самая чистая вода во всей округе. А ходу на катере от Геленджика – около часа…

… Поток туристов схлынул, море обезлюдело, и на мир упала та особенная тишина, какую часто называют голосом природы. Шипел прибой, шумел ветер, эхом доносило крики чаек, затеявших свару где-то в стороне… Христинка прыгала по камням, следом за Олегом. Пляж возле Паруса – совершенно дикий, галечный, завален валунами и асфальтом не укатан. Шею свернуть, прямо скажем, недолго. Но опасность и грела, вскипая в крови жаркими пузырьками восторга.

Всё-таки здорово, когда можешь путешествовать на собственном своём катере! Не надо подстраиваться под расписание туристических теплоходов, не надо пробираться через серпантин на своей машине, а потом ещё долго-долго идти пешком, ведь прямой автодороги до Паруса не существует. Катер – это свобода, и свободу Христинка ощутила в полной мере. Поездка, – нет, полёт! – по морской глади, великолепный вид на побережье… А ещё можно много всего привезти с собой.

Близнятам привезли бассейн, например. Надули, наполнили морской водой, пустили водоплавающие игрушки и всё, мальчишки при деле. Мелкие ещё, чтобы самостоятельно через борт перевалиться, влезть в море и там гордо утонуть. Тётя Соня сама с ними прекрасно справлялась. И тогда Христинка загорелась идеей сбегать к Парусу, Олег идею поддержал, а Стеф искренне изумился, почему они двое ещё здесь, какого им ещё разрешения надобно?

… Христинка всё-таки поскользнулась, перепугалась до чёрных мушек в глазах: только вывиха не хватало! Но Олег успел подхватить. Разряд электричества – прикосновение его руки, аквамарин – его глаза; ладонь сама взметнулась пригладить встрёпанные соломенные вихри. Счастье накрыло обоих лавиной солнечного тепла…

А потом было море, и море смеха, и искры в глазах, и всё остальное, чего в избытке у ошалевших людей, едва вышедших из детства. Ныряния, плавание наперегонки, брызгание водой друг в друга и прочие глупости из того же набора. И всё бы оно ничего, но Христинке захотелось вдруг влезть в отверстие, пробитое в скале непонятно когда и непонятно чем. И то дело: побывать у Паруса и не влезть в дыру, шутить изволите? Дырку в неприступной скале вроде бы пробили во времена одной из войн, бушевавших когда-то на Чёрном море, но достоверных свидетельств не было.

Вообще, о Парусе болтали, кто во что горазд. И что, дескать, эта скала – остатки гномона гигантских солнечных часов, оставленных на Земле в доисторические времена инопланетной цивилизацией. И что дырка в скале – никакая не пробоина от артиллерийского снаряда, а прямой ход в потусторонний мир. И что именно здесь когда-то был прикован Прометей за то, что против воли богов дал людям огонь и тем спас род человеческий от гибели. Всё это для легковерных туристов охотно рассказывали экскурсоводы, каждый в меру своего воображения.

… Христинка влезла в отверстие первой. Было здесь как всегда: каменисто и неудобно. Пока поднималась по приставленным к скале жердинам, ободрала коленки. Руки Олега словно выжигали на коже алые пятна, таким невыносимым и родным казалось каждое прикосновение… Какие странные облака, Христинка сразу же обратила на них внимание. Тонкие, перистые, словно нанесённые небрежной кистью неведомого художника, они составляли собою точёную ажурную вязь, слегка подсвеченную зелёным. Зелёный луч на закате явление очень редкое. Но до заката сейчас было ещё далеко.

– Оле-ег! – закричала Христинка. – Олежка, скорее сюда! Посмотри, какое небо!

Порыв ветра ударил в лицо, выбивая дыхание. Христинка закашлялась. И вдруг каменная твердь под нею поехала, осыпаясь вниз. Христинка испуганно взвизгнула – всё-таки, слишком далеко высунулась на ту сторону, рассматривая странное небо, – взмахнула руками и не удержалась, свалилась в воду. Вода обожгла холодом, внезапным и страшным. С той стороны скалы море было теплее!

И тут завибрировал смартфон. Христинка убрала его в водонепроницаемый чехол и повесила на шею, чтобы не потерять. Собственно, разговаривать по нему она не собиралась, у Паруса же нет сотовой связи, взяла ради прикольных селфи и прочего такого же. Фотки сквозь чехол прекрасно себе получались. Особенно клёво было именно под водой снимать. Но ждать у Паруса звонка? Смешно. И, однако же, смартфон звонил.

Ванесса Мэй. Destiny. Бабушка.

Бросило в дрожь, окатило жарким стыдом. Христинка как во сне нажала кнопку.

– Христина, – голос бабушки звучал тревожно, – Христина, возвращайся обратно. Возвращайся сейчас же! Не медли! Быстрее.

– Бабуля, извини меня, пожалуйста, – залепетала Христинка, – извини, я…

– Немедленно возвращайся обратно, слышишь меня?! Сейчас же! Не медли. Беги!

И – короткие гудки, тишина. Полное отсутствие полос возле значка наличия связи.

– Бабушка… Бабуля!

Тишина.

Страх собрался в животе склизким комом. Христинка посмотрела на дыру. Высоковато, самой не влезть. И всё же она попыталась. Подпрыгнула, зацепилась, сорвалась, подпрыгнула снова. Нет, не получается. У бабушки был такой голос… даже ругать не стала. Это пугало до одури. Да свет клином сошёлся на этой дырке, что ли? Парус же в берег не врос, можно его оббежать. Христинка бросилась к пляжу, сбивая ноги. Не успела…

Скала вдруг вспыхнула частой сетью, будто молниями её оплело. Диковинный, правильный узор, будто гигантская ажурная скатерть, в одно мгновение сотворённая неведомой вязальщицей из яркого света. Сеть продолжила скалу к берегу, оплела отверстие, через которое выпала Христина, и добавила фрагмент со стороны моря. Лёгкий электрический треск, запах озона, выжженный на сетчатке негатив. Сеть исчезла. А на её месте встала несокрушимая твердь.

– Ма-ма… – прошептала Христинка, цепенея в глубоком ужасе. Мир вокруг изменился неуловимо и страшно. Словно упал на глаза зеленоватый фильтр: всё вокруг приобрело отпечаток золотисто-зелёного отблеска. Скалы, камни, галечный пляж, море, облака в небе, само небо, солнце… Зелёно-золотое солнце валилось за горизонт, в сине-зелёное море. Ветер нёс запахи сухих водорослей, пыли и соли.

– Олег, – сипло выговорила Христинка и вдруг заорала: – Олеееееег!

Скалы отозвались гулким эхом. Оно долго металось над водой, потом стихло, и на берег вновь обрушилась тишина. Только прибой шипел по-прежнему размеренно. Как метроном. Как чьё-то злое сердце.

– Бабушка… – шёпотом выговорила Христина, хватаясь за смартфон.

Экран возле значка связи оставался пустым. Судорожные попытки дозвониться до бабушки, до Олега, Стефа, вообще до кого бы то ни было, результата не дали. Тишина, ни гудка, ни сообщения, что абонент временно недоступен…

Христинка села на камень, потёрла лицо ладонями. Её вдруг накрыло истерическим хохотом. Она смеялась, смеялась, смеялась, и не могла остановиться, смеялась до колик, до спазмов в горле, до жуткого полувоя-полурыдания, эхом летевшего над водою.

Холодная волна облизнула босую ногу. Начинался прилив.

ГЛАВА 1

На Чёрном море, как известно, приливов и отливов не бывает. Таких, чтобы уровень воды изменялся на значительные метры. Поэтому Христинка не сразу поняла, в какую ловушку угодила.

Она вообще мало что понимала, и был момент, когда ей всерьёз показалось, будто она сошла с ума и уже никогда не станет нормальной. Судите сами: скала, прямо на глазах выросшая в обе стороны, бабушкин голос, сеть из молний, зелёное солнце. Так не бывает. Не бывает, и всё. Это только в глупых книжках про попаданцев бывает, а по-настоящему так не бывает. Этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Но вода уже поднялась по колено и не собиралась останавливаться. Холодная, некритично холодная, купаться можно, но какая-то… недобрая. Да, недобрая. В ней не замерзнёшь, во всяком случае, сразу. Зато утонуть в ней можно с гарантией! Если поднимется выше головы.

Надо было спасаться.

Христина не знала, на какую высоту здесь поднимается прилив. Но если принять во внимание отметины на берегу… И деревья, облепившие вершины. Наверное, надо лезть до самых деревьев, чтобы наверняка. По скальным выступам, по трещинам. В купальнике… Хорошо хоть, берег не был отвесным, и твёрдая порода выступала из него большими ступенями. Не гигантскими, просто большими. Неприступными их назвать было нельзя. И воздух дышал теплом, именно теплом – не жарой и не холодом, а очень комфортным таким, комнатным почти, теплом. И не было ветра. И вода прибывала медленно. Христинка лезла вверх, как во сне.

Это не я. Это мне снится. Это я читаю с наладонника книгу…

Но ссадины и синяки болели по-настоящему. Ладони пекло будущими мозолями по-настоящему. Горло ссохлось по-настоящему. Подвернувшийся под ступню камешек с ненавистью вонзился в пятку, и сразу ударило остервенелой болью: по-настоящему. Сухой чешуйчатый ствол едва не угробил вовсе: пальцы поехали по легко отслоившейся коре. Ужас взлип по спине едким потом: самое коварное для лазания дерево – сосна! Там, у Паруса, у настоящего Паруса, на берегу росли реликтовые сосны. Христинка не очень-то приглядывалась к ним, сосны и сосны. Эти, здесь, тоже выглядели как сосны. Реликтовые или нет, какая разница. Главное, повезло не сорваться.

А потом повезло ещё раз. Христина услышала звук воды! Вода! Ручеёк, звонко брякавший о скальную породу, на большой поток, судя по звуку, не походил никак.

Ручеёк лился из трещины в скальном выступе, выступ весь был попятнан ржавыми потёками, видно, порода содержала железо, и оно на открытом воздухе окислялось. Пятачок перед скалой оказался небольшим, но Христинка уместилась на нём даже с комфортом. Можно было спокойно сидеть без риска свалиться вниз. И не надо было ни за что цепляться…

Вода оказалась замечательной. Ледяной, с кислым привкусом ржавчины, с нарзанными пузырьками. Христинка никак не могла напиться. Набирала в ладошки, давилась, захлёбывалась, но не могла остановиться. Мир вокруг умер, сжался в точку размером с небольшую расщелину, по которой бежала тоненькая ниточка пресной воды…

Потом Христина долго сидела, привалившись плечом к прохладному камню, бездумно смотрела на море. Оно было здесь другим. Весь мир был здесь совсем другим, и с этим оставалось только лишь смириться. Попала, как бабочка в зелёный янтарь.

Изжелта-зелёное солнце медленно опускалось в золотистую хмарь, окутавшую далёкие острова. От солнца по морю протянулась широкая, салатного оттенка дорожка. По небу растеклось огромное светящееся облако; четыре здоровенных луны гуськом шли друг за другом, две мертвенно-бледные и круглые, третья в виде синей половинки, а четвёртая изогнулась вишнёвым полумесяцем, демонстрируя мерзкую ухмылочку ехидной сволочи.

Накрыло вдруг, повело, захлестнуло яростным чувством.

– Ненавижу!!! – закричала Христина, ахая кулаками вниз, по щебню. – Ненавижу!!! Ненавижу!!!

И разрыдалась. В голос. Как будто слёзы могли вернуть всё обратно…

Солнце утонуло за горизонтом, оставив по себе зеленовато-рыжую полоску остывающей зари. Над морем повисли прозрачные сумерки. А где-то на берегу, причём, не сказать, чтобы очень уж далеко, возникла цепочка неподвижных огней. Город! Ну, или поселение. Там наверняка кто-то живёт. Люди… Не может же природа, пусть даже иномирная, создавать такие чёткие линии… пчёлы и муравьи не в счёт, ульи и муравейники всё-таки маленькие!

Мысль о том, что в чужом мире пчёлы и муравьи, если они тут есть, тоже чужие, и вполне могут быть как раз и не маленькими, в голову девушке не пришла.

На месте Паруса здесь стоял длинный, тонкий скальный выступ, выдававшийся в море наподобие естественного волнолома. Он был не один – параллельно ему шли ещё несколько таких же. Отсюда не слишком хорошо было видно, сколько именно. Но если идти в город по берегу, то придётся перебираться как раз через них. Плохо…

Правда, кто сказал, что в местном посёлке живут доброжелательные люди, готовые помогать невесть откуда взявшимся бродяжкам? Что там вообще живут именно люди? А не, скажем, какие-нибудь ведьмы. Или оборотни. Может, упыри. Вот обрадуются они случайно заглянувшей к ним на огонёк человечинке! Спину ёжило от подобных мыслей ледяным ужасом.

Но и здесь сидеть, ждать невесть чего… Голодной смерти ждать!

Христина подумала о шашлыке, который она должна была давным-давно съесть вместе с Олегом и семьёй Стефа. Подумала о бабушкиных оладьях, сметане, хлебе. Снова расплакалась. Есть хотелось зверски, до ужаса, до спазмов в животе, а ведь ночь ещё только-только началась! Что же будет завтра?

Завтра, когда вода уйдёт с отливом, придётся спуститься. Обогнуть скалу – обплыть её, скорее всего. Плавала Христина хорошо. Пройти по берегу до следующей скалы. Снова обплыть… А потом начнётся прилив, но берег, к примеру, будет уже слишком крутым, чтобы подняться по нему на безопасную высоту. И есть по-прежнему будет нечего. И солнце будет выпекать башку. Не лифом же от купальника голову прикрывать! И ручеёк пресной воды вполне можно больше не встретить… А налить воды про запас было попросту не во что. Из одежды на Христинке имелся только купальник-бикини, сплошные верёвочки, да смартфон в чехле на шнурке. Всё.

Слёзы снова хлынули. За что? Ну, за что мне такое?! Верните меня обратно, домой хочу, к маме, к бабушке!

В тишину вплелись вдруг посторонние звуки. Не ветер и не вода. Нечто чужое… Вот когда обдало жарким ужасом: змея! Или зверь. Или ящер. Или кто тут ещё водится, хищный и голодный. Христина вскочила, судорожно включила фонарик смартфона. Фонарик выхватывал из тьмы картинки-слайды: сосновые ветви с шишками – слева, влажная скала – прямо, часть скалы, склон, усыпанный щебнем – справа… Оскаленная страшная пасть, встопорщенная шерсть, лапы с крючьями когтей! И жуткий скрипучий шип – «шкиррр, шкиррр, шкиррр!»

Христинка вскрикнула, дёрнулась назад, нога поехала вниз… Вода стояла ещё высоко, и потому девушка не разбилась насмерть, всего лишь больно шлёпнулась животом о поверхность и погрузилась с головой. Хлебнула тёплой, горько-солёной морской воды, вынырнула, закашлялась.

Если бы Христина сумела сдержать себя, она бы увидела, что кошмарный кровожадный хищник – это мелкий пушистый зверёк не больше домашней кошки, и что зверёк этот, сам испуганный до полусмерти, шипит исключительно в целях самообороны. Но где там. От страха глаза велики. Упала в воду, хорошо хоть, не свернула шею… Начинался отлив, и пока Христина отплёвывалась, приходя в себя, её отнесло уже достаточно далеко от берега. И смартфон она потеряла…

К берегу вернуться не удалось. Течение плюс отлив оказались сильнее. И тогда подумалось, а что если не выгребать против потока, а наоборот, довериться ему? И доплыть-таки до города. Ну, сколько до него может быть километров? Два-три. В ночной, неожиданно тёплой, воде. Как подумаешь, не расстояние. Христинка каждое лето пропадала на море, воды не боялась совершенно, плавала отлично. Она неверно оценила расстояние до города, на самом деле там было гораздо больше трёх километров, но об этом девушка узнала гораздо позже. Тогда идея показалась ей здравой.

На самом деле, девушка, как любой, исполненный самоуверенности, юный человек, здорово переоценила собственные возможности. Это ведь пешком пройти три километра – не проблема, и то, смотря по какой местности – по удобными дорожкам или лютым косогорам. Те же три километра проплыть – задача уже посложнее…

Христинка легла на спину. Небо раскинулось над нею фантастическим шатром. Алая луна и одна из двух полных лун зашли, остались только кругляш да половинка. Облака тёмными причудливыми линиями теснились над побережьем, луны их подсвечивали, получалось безумно красиво. Море полыхало призрачным оранжево-золотым огнём. Город тянул сквозь волны длинные стрелы огней.

Время умерло. Не стало прошлого: оно навсегда пропало за дыркой в скале Парус, странным отверстием, послужившим переходом из одного мира в другой, переходом, тут же погашенным, словно бы заштопанным странной сетью из молний. Не было будущего: оно ещё не родилось. И лишь один миг, застывшее «здесь и сейчас», брошенное в Вечность, ещё не утратил своего значения. Но он длился спокойно и мерно. Под чужими звёздами и чужими лунами, в чужой светящейся воде, в неподвижном усталом воздухе. Между небом и морем, между небесными звёздами и морскими, между…

Христина сама не заметила, как поддалась дрёме. Она даже не помнила, как и когда прикрыла глаза. А в себя придти пришлось от воды, хлынувшей в уши, в нос, в горло. Христина инстинктивно рванулась вверх, к воздуху, но преодолеть внезапно ставшую тугой и вязкой воду оказалось не так-то просто. И не осталось ничего, кроме древнего ужаса и древнего же инстинкта самосохранения, толкавшего организм на бессмысленную борьбу…

Что это? Голоса… Живой воздух, входящий в ноздри. Спасена! Согнуло внезапным кашлем. Христинка кашляла, кашляла и кашляла, выплёвывая едко-горькую морскую воду. Казалось, вода эта никогда не закончится. Кто бы мог подумать, как много её внутри едва не утонувшего человека!

Руки. Чьи-то тёплые живые руки. Держат, не дают упасть… Кто это? Где я?

– Малк, вольный рыболов, – густой, истекающий нешуточной угрозой голос. – Ты ли чародеил здесь сверх дозволенного?

– Я, княже, – отвечающий тщательно скрывал страх, только всё равно было слышно, как он боится. Смертельно боится, между прочим…

– И что расскажешь?

– Смотрите сами, ваша светлость. Тонула в моих пределах, а откуда взялась – не ведаю. Подхватил, помереть не дал. Ваша воля теперь…

– Моя, – согласился голос того, кого называли князем.

Прикосновение жёстких пальцев – к вискам, горлу, запястьям. Каждое касание как ледяной огонь, насквозь пронизывающий душу и тело.

– Жить будет, – вердикт. – Поставь на ноги, Малк, и не обижай. Часом вернусь через восьмицу, посмотрю ещё…

Христинка разлепила склеившиеся веки. Резкий свет городских фонарей резанул по глазам. Но она успела увидеть князя. Никем иным этот высокий страшный человек быть не мог, это сразу чувствовалось. Исходившая от него громадная аура запредельной силы была такова, что ее, казалось, можно, нащупать пальцами. Взгляд тёмных глаз – как прицел. Христинка всхлипнула, и ткнулась лицом в ладони того, кто держал её. Снова закашлялась…

– Хафьсаар, – распорядился Малк. – Займись.

Мягкое касание. Сознание сразу же начало уплывать, но забытье не несло угрозы. Христина сдалась, позволила себе уснуть.

***

Девочек с голубыми волосами не бывает, верно? Ну, это смотря в каком мире… Хафиза Малкинична, она же Хафьсаар, обладала роскошной синей гривой, старательно, с любовью и знанием дела, убранной в четыре толстенные косы. Косы спускались ниже колена. В четырёх местах – у затылка, у лопаток, у талии и у бедра их перехватывали толстые серебряные обручи с затейливым рисунком. Кожа у Хафизы смуглая, с отчётливым сизым оттенком. Светло-сизым, если точнее. Глаза и брови – синие, в тон волосам. И строгая складочка на переносице, придающая юному лицу невероятно взрослый, грустный вид…

Хафиза – что-то вроде целителя или врача. Заставила Христинку пить какое-то на редкость мерзкое пойло. Пришлось выпить, хотя, конечно, очень хотелось шваркнуть стакан об стену. Стандартный, кстати, стакан. Стеклянный, гранёный. И попробуй не выпей. У Хафизы Малкиничны невыносимый взгляд. Бровью поведёт, и всё сделаешь, лишь бы не смотрела больше в твою сторону.

Хафиза сама назвалась. Я, мол, такая-то. Христинка тогда ещё говорить не могла, только кивала. Всё-таки нахлебалась воды, едва не умерла. Хафиза с ней сидела, держала за руку. Несколько дней подряд. А потом Христинка пошла на поправку, и добрая целительница стала приходить реже. Видно, были у неё ещё дела помимо подобранной в море иномирянки. Что Христинка из другого мира, Хафиза восприняла на удивление спокойно. Как будто к ним сюда каждый день попадают пачками! Самое же удивительное, что разговаривала Малкинична по-русски! Немного не с теми интонациями, некоторые слова звучали иначе, но в целом язык оставался тем же. И сразу чувствовалось, что для Хафизы он если не родной, то привычный с детства.

Вот так.

Христинка отставила стакан, потёрла лицо. В голове толпилась куча вопросов, но с какого начать…

– Где я? – спросила Христинка наконец.

– Сосновая Бухта, – скупо ответила Хафиза.

«Сосновая Бухта», – очень понятно, что это такое и где находится…

– Послушайте, я… Я здесь чужая, я сама не знаю, что произошло… как это всё случилось… но мне надо, понимаете, очень надо вернуться домой! Меня бабушка ждёт, – Христинка судорожно вздохнула, смаргивая бессильные, злые, виноватые слёзы. – Как мне вернуться?

– Никак, – отрезала Хафиза. Отвернулась, стала смотреть в широкое окно. У неё оказался правильный греческий профиль, хоть на монете чекань. Красивая, очень красивая, только какая-то уж чересчур суровая.

За окном зеленело высокое небо, в тончайшей золотой паутине перистых облаков. Резко, отрывисто кричали морские птицы. Пахло морской солью, йодом, водорослями, сосновой смолой и почему-то акацией, хотя вроде бы акация давно уже отцвела… А впрочем, кто его знает, может быть, здесь акация цветёт круглый год.

– Как это никак? – возмутилась Христинка.

Хафиза пожала плечами. Потом всё же снизошла, объяснила:

– Кто тебе дверь из мира в мир откроет? Князь, что ли? Жди, сейчас.

Князь. Тот жуткий тип, что допрашивал тогда Малка рыболова, отца Хафизы… Да. Такой и впрямь не станет стараться ради безродной попаданки.

– Что же мне делать? – заплакала Христинка. – Ну, что, а?

– Сначала на ноги встань, – хмуро посоветовала Хафиза. – Потом у нас поживёшь, дело тебе найдём. А там видно будет.

Она отклеилась от окна, взяла стакан. Посмотрела Христинке в лицо и приказала:

– Спи.

Сон упал неподъёмным грузом. Вот ведь ведьма, ещё успела подумать Христинка. Гипнотизёрша окаянная.

***

Проснулась Христинка уже поздним вечером. Закат разложил по небу красочный пасьянс, и знакомая алая луна скалилась сквозь облако располневшей улыбкой. Сколько же прошло дней, невольно думала Христинка, рассматривая месяц. Наверняка не меньше семи! Там, дома, Луна вот так менялась примерно за такое время…

Сон помог или выпитое перед ним лекарство, но сил прибавилось. Христинка сумела сама сесть. А потом и встать. Шатало, в голове шумело. Но до окна Христинка добралась. Влезла на низкий широкий подоконник, привалилась спиной к косяку. Стала смотреть, куда попала.

А посмотреть было на что.

Сосновая Бухта. Портовый город. А в порту не парусники, нет. Корабли! Отсюда не разглядеть, какие именно. Но уж не парусники и не колёсные пароходы! Улицы – широкие, ухоженные, освещённые. Фонари давали жёлтый, оранжевый, фиолетовый и синий свет вперемешку, получалось красиво. Ведь не масляный фитилёк в них горит, электричество. Откуда здесь электричество, это же другой мир! Хотя… Земля на электричество никаких эксклюзивных прав не имела. Если мир сходен с земным, почему бы и не быть здесь развитой цивилизации, умеющей обращаться с электроприборами…

Христинка всё это думала, ясное дело, не так логично и правильно. У неё в голове вообще всё смешалось в жуткую кашу, приправленную острой тоской. Парус, прилив, море, зелёное солнце, четыре луны, портовый город Сосновая Бухта и синеволосая ведьма Хафиза Малкинична, владеющая гипнозом… Накатывало странным ощущением нереальности, невозможности происходящего. Так не бывает. Не бывает, не бывает, это всё – сон, и очень скоро, – скорей бы! – придётся проснуться.

Но сон не спешил завершаться.

В нём надо было как-то жить.

Как?

Христина не знала.

ГЛАВА 2

Шёл дождь. Тёплый синий ливень, пронизанный сине-зелёно-оранжевыми радугами, – закатное солнце, подсвечивая раскинувшуюся над городом тучу, бросало на море яркие блики. Кораблей в порту практически не осталось, ушли на промысел. Опустевшие причалы подставляли грудь приливу, и тот вздымал навстречу небу фонтаны белой пены.

Середина лета. Здесь шла середина лета, как и там, дома. Только июль назывался иначе. Парадом он назывался. Если точнее, Парадом Лун, но в разговоре название сокращали до просто Парада. Все четыре луны вместе, оказывается, можно было наблюдать всего тридцать семь дней в году. Красная луна звалась Волчий Рожок. Остальные Христинка не запомнила. Хафиза слишком быстро их назвала, а переспрашивать у неё не хотелось. Странная она, Хафиза Малкинична. Чем дальше, тем страннее. Если не сказать, – страшнее. Что никогда не улыбается и гипнозом владеет, ещё ничего. Но какой-то отчётливой жутью от неё несёт. Христинка с закрытыми глазами могла определить, рядом Хафиза или не рядом. Особенное ощущение, не объяснишь его толком и ни с чем не спутаешь. Просто заранее чувствуешь приближение объекта и заранее же ёжишься. Может, она нежить, Хафиза? Некромантка какая-нибудь. Упырь. Кто её знает. Её, и этот странный вывернутый мир зелёного солнца…

Христинка не могла отделаться от ощущения, что ей на глаза налепили дурацкий светофильтр. Настолько неправильными и ненастоящими казались все цвета вокруг. Весь мир выглядел подделкой, искусно нарисованной в фотошопе. А уж себя в зеркале увидеть оказалось ещё тем испытаньицем. Светлая кожа приобрела отчётливый зеленоватый оттенок. Как у лежалого трупака. Жуть, одним словом.

Сизое лицо Хафизы смотрелось куда симпатичнее.

Она пришла сегодня в комнату (наверное, правильнее было бы назвать эту комнату палатой!) к Христине. Заставила выпить лекарство, – без особенных церемоний.

– Как звать-то тебя, находка? – спросила она, устраиваясь по своему обыкновению у окна.

О как, не прошло и года. Соизволила наконец именем поинтересоваться. А то всё в приказном порядке – пей да спи.

Христинка утёрлась, – питьё вызывало отвращение настолько, что аж слёзы выступали, но только попробуй не проглоти! – и назвалась.

– Хрийзтема? – удивилась Малкинична.

– Хрис-ти-на, – по слогам повторила Христинка.

Но у Хафизы всё равно получалась «Хрийзтема». С доглим первым «и» – Хриииийзтема.

– Так зовётся осенний цветок, – пояснила Хафиза. – К Параду зацветёт, сама увидишь.

Христинка попыталась объяснить, что её имя, вообще-то, не цветок. Но все объяснения благополучно пролетели мимо ушей Хафизы. Она не перебивала, не просила замолчать, она просто не слушала. Подчёркнуто разглядывая радуги, отражавшиеся в стекле раскрытого окна. Христинка не сразу поняла, что попусту сотрясает воздух. Но когда поняла…

На редкость мерзкое ощущение. Бросило в жар, захотелось сказать какую-нибудь колкую пакость, заорать, выматериться, наконец. Чтобы хоть как-то пронять эту каменную маску.

– Ты здорова, – невозмутимо заявила Хафиза, воспользовавшись паузой. – Пора бы тебе заняться делом.

– Делом? – удивлённо переспросила Христинка.

– Делом, – сурово кивнула Малкинична. – Что ты умеешь делать?

Хороший вопрос… Оказалось, Христина, прожив на свете целых семнадцать лет, не умела практически ничего из того, что было бы полезно Сосновой Бухте. Город жил морем и дарами моря. Были здесь корабельная верфь, рыбоперерабатывающий завод, жемчужные фермы, всевозможные мастерские: швейные, стеклодувные, хлебопекарные, ювелирные… Больница и поликлиника. Энергостанции, обеспечивающие город электричеством. Радиоточка. Различные службы – пожарная, скорой помощи, спасательная, общественного питания…

И нигде Христине ничего не светило.

Навыки обращения с интернетом на уровне пользователя ничего не стоили в мире, где не было никакого интернета. Ни интернета, ни скайпа, ни электронной почты, ни Microsoft Office вместе с Windows 10. А чтобы стать начальником отдела или юристом или хотя бы делопроизводителем требовалось нечто большее, чем не подкреплённые знаниями и опытом амбиции…

– Пойдёшь в Службу уборки и озеленения, – решила Хафиза. – Стажёром.

Уверенно так сказала. Как будто имела право распоряжаться! На самом деле имела, причём самое что ни на есть полное право, но об этом Христинка узнала гораздо позже. А сейчас её возмутил безапелляционный тон Малкиничны. До самых печёнок возмутил.

– Это что, – заикаясь, выговорила Христина, – это кем это я буду? Мусорщиком, что ли?

– Мусорщиком, – отрезала Хафиза.

– А я… а я не хочу! – возмутилась Христина. – С чего бы это? Почему мусорщиком?!

– Отработаешь лечение, – невозмутимо сказала Хафиза. – А дальше делай что хочешь. Только город тебя даром кормить не будет. Хочешь – работай, не хочешь – проваливай. Куда хочешь. Добрый совет: бездельников нигде не жалуют. Второй добрый совет: не воруй и не лги, никогда.

– Да я и не собиралась врать и красть! – закричала Христинка, оскорблённая до глубины души. – Да я не…

Хафиза подняла ладонь жестом «заткнись-и-слушай». Продолжила невозмутимо:

– За воровство у нас вешают, за ложь – презирают и иногда тоже вешают. Когда за шею, а когда – за ногу, смотря по тому, что своровано и о чём солгано. Хочешь в петле болтаться?

Христинка замотала головой. Малкинична удовлетворённо кивнула:

– Ну, то-то. Приступишь к работе завтра. С утра.

***

Весело убирать мусор на улицах чужого города? Не очень, прямо скажем. Мусоровоз – длинная широкая машина весёленькой оранжевой расцветки – тащится вдоль домов, а ты идёшь следом. Собираешь мешки из урн, кидаешь их в кузов. Застилаешь урны новыми мешками. Цепляешь контейнеры к погрузчику, тот их поднимает, переворачивает, вытряхивает, опускает обратно. Хозяева потом уже сами закатят в дома. Всё это ранним утром, до того, как город проснётся. Но на баках и урнах работа не заканчивается. Короткий перекус и вперёд, облагораживать городские улицы. Следить за газонами и клумбами: поливать, выбирать из них мусор граблями, подсаживать свежие цветы взамен увядших, подстригать живые изгороди…

Работа не то, чтобы была тяжёлой. Просто конца края ей не было, по определению. Копать отсюда и – до обеда… И – мусорщик, извините, совсем не то, что невеста эльфийского короля, например. Вот о такой засаде ни одна книга про попаданцев не предупреждала. Христинка их прочла достаточно, чтобы знать толк в самых разных попаданиях. И точно помнила: никто из попавших в иные миры не убирал мусор, особенно симпатичные молодые девушки семнадцати лет от роду. Спасали мир, выходили замуж за королей и принцев, ввязывались в дворцовые интриги и перевороты, поражали всех местных мужчин своей офигенной красотой, дерзили и язвили так, что мир к ногам сам падал и штабелем укладывался, и попутно снова спасали этот же мир, который штабелем… у ног… А тут… тьфу… урны спасаешь от мусора!

Напарник, точнее, напарница, милая смуглая девица со светло-голубыми волосами, остриженными в ёжик, разговаривала с новенькой через губу. На прямой вопрос, какого чёрта, ответила грубо и в точку:

– А кто ты такая есть, Хрийз?

Имя, по ходу дела, исковеркали окончательно. Хрийзтема, сокращённо Хрийз. Было у местных в ходу такое имя и оно, по их мнению, прекрасно заменяло непонятную Христину.

– Ни дома своего, ни статуса, ни раслина, – продолжала Млада (так её звали). – А туда же, дочь княжескую из себя корчишь. Давай, шевели задницей! Половины участка ещё не прошли…

Млада носила тяжёлый нож в потёртых ножнах, пристёгнутых к рукаву. Буквально не расставалась с ним, и никого не удивляло оружие, носимое открыто, напоказ. А раслином назывался кулон на длинной серебряной цепочке, что-то вроде паспорта, который полагалось носить на шее. Кулон Млады представлял собой треугольник, повёрнутый остриём вниз, в центре треугольника алел драгоценный камень, похожий на рубин. Дорогой брелочек, как подумаешь. Особенно если рубин в нём действительно настоящий. На такой не накопишь, работая водителем мусоровоза.

Впрочем, носить раслин полагалось только тем, кому статус позволял. Кастовая система во всей её красе. Дела…

К концу рабочей недели – здесь она составляла восемь суток – Христина поняла, что дошла до точки. Мусорные баки ей во сне снились. Бесконечные мусорные баки, бесконечные пакеты, ряды урн, грабли, от которых на руках вспухли мозоли в первый же день, хамка Млада. И как же всё это было несправедливо, несправедливо, несправедливо!

Работникам городских служб полагалось бесплатное жильё и трёхразовое питание. Поесть можно было в столовой общепита. А комнату Христинке отвели на четвёртом этаже симпатичной – раскрашенной в немыслимые цвета! – панельной шестиэтажки. Рабочий посёлок располагался рядом с парком уборочной техники. Это чтобы далеко не ходить, наверное. И потому из своего окна Христинка могла любоваться рядами мусоровозов, погрузчиков, очистителей, тракторов и прочей машинерии в том же дизайне. За парком, сквозь стоявшие вдоль ограды редкие деревья, можно было увидеть далёкое море – сине-зелёную полосу у горизонта. Всё. Ах да, ещё Млада в качестве соседки по этажу – в довесок.

Тоска.

На восьмой день Христине заплатили. То, что осталось после удержания в пользу больницы. Несколько узких золотых и серебряных пластинок с чеканным профилем вместо герба – княжеским, надо думать. И абсолютно китайскими надписями. В том плане китайскими, что ни одну не прочтёшь. На китайские иероглифы эти корлючки и загогулины не походили вовсе. Самое главное, невозможно было понять, много это или мало. Что на это можно купить. Где потратить. Хватит, к примеру, на нормальную одежду – юбку, блузку, кардиган? Нормальное бельё? В рабочем-то комбинезоне гулять не слишком радостно. Комбинезона Христинке выдали два: ярко-оранжевый и серый. В оранжевом, понятно, убираешь улицы. В сером ходишь по посёлку. Спишь голяком, под тонким одеялом из колючей шерсти. Предполагается, что этого для счастливой жизни работника Службы Уборки достаточно.

В общем, на выходных Христина собиралась присмотреть себе одежду. Несколько швейных лавочек приметила заранее, во время работы. Наверное, было же здесь и что-нибудь вроде базара или там ярмарки. Неплохо было бы отыскать и посмотреть, что там продают приличного. И почём.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога – составь чёткий план на завтрашний день.

По радио объявили: возвращаются из успешной военной компании военно-морские силы Сиреневого Берега и союзных ему Узорчатых Островов. Тут, оказывается, не слишком-то мирно жилось, в этой параллельной реальности. Сиреневый Берег – обширная территория под рукой одного феодала, Узорчатые Острова – корона другого властителя. Два мощных государства, с собственной армией и флотом каждое. Объединились дружить против каких-то третичей, которых Млада охарактеризовала одним ёмким словом: выродки.

Выродки считались диким, свирепым и очень опасным народом. Они пришли откуда-то из другого мира и попытались поработить этот. Христина пропустила всё веселье: война с третичами окончилась двадцать местных лет назад. Но угроза повторногот вторжения оставалась.

Потомки разбитых на голову вместе со своими отцами, сумевшими выжить, обосновались в месте, называемом Потерянными Землями. Приличный кусок пространства, и отдавать его третичи не торопились. А хуже того – снова начали нападать на мирные посёлки рядом со своими владениями.

И даже не грабили, а просто жгли. Выжигали в ноль всё живое, если можно так выразиться. Детей приносили в жертву своей извращённой магии. Тут Христина не поняла юмора: выглядело всё жуткой сказкой. Магия? В мире зелёного солнца есть магия?!

Отменные мореходы, не знающие себе равных, третичи не боялись никого и ничего, укорота на них не было. Пока Сиреневый Берег и Узорчатые Острова не заключили союз. И не вломили дикарям по первое число. Теперь доблестный объединённый флот возвращался с победой, а по дороге флотоводцы решили остановиться в Сосновой Бухте. Пристроить раненых. Пополнить запасы воды и пищи. Отдохнуть на берегу после долгого морского похода…

Гавкнулись Христинкины выходные, одним словом. Город готовился к торжественной встрече, и Служба Уборки пахала, не покладая лопат и грабель, в авральном режиме. Улицы вылизывались чуть ли не языками. Везде развешивались княжеские штандарты и флаги моревичей, народа Узорчатых Островов. Христинку больше всего поразили именно штандарты и флаги. Изображения на них были живыми! Не казались живыми, а именно были. Как гигантские gifки, если только можно представить себе gif-картинку такого размера.

Герб княжеский: белый единорог на огненном поле с веточкой цветущей сирени в зубах. Единорог надрывался в бешеном галопе, вскидывал голову, перемахивал языки пламени, норовившие отхватить ноги по самые плечи, из жуткой пасти – вполне себе хищной клыкастой пасти! – летела пронизанная кровью пена. Флаг моревичей не отставал: из штормящего моря выпрыгивала громадная дельфиноакула, щерила кошмарную пасть, усеянную треугольными острыми зубами, ныряла под гигантскую волну, выпрыгивала снова… Всё это, в изобилии украсившее городские улицы, создавало непередаваемую атмосферу сурового и долгожданного праздника.

На третий день в Сосновую Бухту вошли корабли.

Не какие-нибудь там допотопные пароходы и парусники. Полноценный военный флот. С пушками, радарами, летательными аппаратами, кто его знает, может быть, даже и ракетами. Возможно, флот параллельного мира уступал ВВС США или России в части технической оснащённости. Но здесь это не имело никакого значения. Здесь ведь не было ни США, ни России…

Третичи зато были. Выродки, убивающие детей ради чёрного колдовства.

Христинка очень хотела посмотреть на парад, но работа, будь она неладна, нарочно не желала заканчиваться. И когда наконец-то всё было сделано, Христинке оставалось лишь кусать себе локти: набережная заполнилась нарядной толпой до отказа.

Так что парад она смотрела очень уж издалека. В сером комбинезоне, за неимением другой одежды. И без бинокля. Но зрелище того стоило.

Чёткие белоснежные ряды – воины-моревичи в парадной форме. Их командир сошёл с флагмана, вскинул кулак в приветствии. Толпа отозвалась восторженным рёвом – адмирала моревичей, как видно, любили и обожали.

Воины князя – синяя форма, алые береты… Сам князь – в синем и золотом. Его приветствовали с не меньшим экстазом, совершенно искренне и самозабвенно.

Летели над городом аккорды бравурного марша.

Слава Стальчику тБови, воеводе морскому, владетелю Островов Узорчатых! Слава Браниславу Будимировичу, князю светлейшему, Хранителю Берегов Сиреневых. Слава воинам, отстоявшим пределы Третьего мира от нашествия вражеского! Радуйтесь, люди! И люди радовались.

А убирали за ними на другой день Христина и Млада. В числе прочих работников Службы уборки…

***

Всё-таки Млада – сволочь. Самая настоящая сволочная сволочь. Христинка шла за мусоровозом, кидала в кузов полные пакеты из урн и чувствовала, как её распирает бешеной злобой.

Слёзы вскипали едкой горечью. Приходилось моргать, чтобы совсем уж не разреветься. А предательская влага всё равно ползла солёными струйками по щёкам. И если Млада, гадина глазастая, в зеркало заднего вида посмотрит…

Если б не усталость за двенадцать дней ненавистной работы, может быть, Христинка плюнула бы и забыла. Может быть, не зацепило бы так. Но всё случилось так, как случилось. И теперь жгло огнём.

Перед дежурством Млада велела Христинке идти на стоянку к двести третьей машине. Что у машин есть свои номера на дверцах, Христинка догадывалась. Чем ещё могли быть нанесённые оранжевой краской знаки? В родном Геленджике на мусоровозах тоже ставили инвентарные номера прямо на кузове. Вот только в Геленджике номера записывались арабскими цифрами. А в Сосновой Бухте чёртовыми иероглифами.

Млада разоралась как бешеная. Все попытки объяснить ей суть дела остались за кадром. Двести третья машина в итоге была найдена, заправлена и запущена, но Христинке вынесли и озвучили на весь рабочий городок приговор: деревенщина неграмотная. С интеллектом ниже уровня моря.

Невыносимо!

Это она-то неграмотная? Ни одной тройки по предметам за всю школу! И четвёрок не сказать, чтобы очень много. Лучшая ученица класса. Неграмотная!

– Ты мне цифры хоть назови, – сказала она Младе. – Я запомню!

– Тебя, может, ещё магии поучить? – ядовито отозвалась напарница. – Ищи дуру!

Мерзко получилось.

Христина отправила в кузов мусоровоза очередной мешок. И подумала, что в первые же выходные надо найти школу и договориться с кем-нибудь из учителей. Придётся платить, скорее всего. Даже не скорее всего, а наверняка. А куда деваться? Чтобы всякие Млады издевались и дальше?

Кроме того, не век же за мусоровозами ходить! Принцы здесь если и есть, то сходу влюбиться в рабочую оранжевую униформу, заляпанную грязью к тому же – ночью город посетила кратковременная, но очень бешеная гроза, – шансов у них мало. Значит, надо думать, как выгребаться со дна, а чтобы думать, для начала надо хотя бы выучить местный алфавит…

***

Школа, красивое белокаменное здание под красной черепичной крышей, – внезапно! – вызвала приступ страшной тоски. Христинка долго стояла у кованой декоративной оградки, не решаясь шагнуть. Всё, всё было знакомо до слёз! Деревья во дворе, очень похожие на ивы, только с более крупными листьями. Клумбы с совсем земными рыжими лилиями и белыми гвоздиками. Сирень. Мальчишки и девчонки с папками в руках, школьный звонок; здесь учились и летом тоже. А может, скоро пойдут экзамены, и ученики к ним усиленно готовятся?

Христинка подождала, пока двор относительно опустеет, – учебный день окончился, школьники расходились по домам, – отклеилась от ограды и решительно пошла к крыльцу. Толкнула тяжёлую дверь…

Холл оказался большим, просторным и пустым. Огромные зеркала во всю стену добавляли пространства и света. Ковёр под ногами глушил шаги. У большого стенда – расписания уроков? – стоял высокий человек с большой папкой в руках. Синие волосы разного оттенка, от светло-голубого, почти белого, до иссиня-чёрного, можно было встретить на каждом шагу; особенность местной расы. Но у этого человека, учителя, волосы были фиолетовыми. Ровный чистый цвет. Будто макнули кисточкой в тёмно-фиолетовую краску и методично нанесли на каждую прядь.

– Простите, – обратилась Христинка, – можно мне спросить?..

Он обернулся, удивился, но не сказал ни слова, только кивнул: «я внимательно слушаю»

– Понимаете, я издалека, – говорить про другой мир Христина не стала, зачем огребать лишние неприятности там, где их можно избежать? – Я бы хотела научиться читать… Это возможно?

– Вам нужен базовый курс? Чтение, письмо, начала арифметики?

– Я не знаю… наверное, да, – нерешительно сказала Христинка.

Обращение на «вы», как к взрослому и равному, смущало и сковывало. К Христинке до сих пор ещё не обращались на «вы»…

Стоимость базового курса обучения, как Христинка и предполагала, оказалась приличной. Пятьсот семь златников, нормально, да? Если этот таинственный златник и есть та полоска, которыми Христине заплатили за восемь рабочих и четыре сверхурочных дня, то пятьсот штук накопить можно было где-то годика за два-три. При условии, что только копишь и ни на что больше деньги не тратишь. М-да. Кисло, однако…

– Скажите, а можно заплатить за один час? – спросила Христина, злясь на себя за невесть откуда взявшийся детский лепет, смелее всё-таки надо быть, наглее… в наглости – второе счастье. Во всяком случае, так утверждали все, уважающие себя, книги о дерзких попаданках. – У меня есть с собой… сколько-то… наверное, на час хватит. Мне очень нужно! Хотя бы буквы узнать. И цифры. Я дальше сама…

– Вы грамотны? – спросил учитель.

– Да. Только у нас другая грамота, не такая, как здесь.

– Хорошо. Пойдёмте…

– Прямо сейчас?

Он улыбнулся. По-доброму так улыбнулся. Тепло. Сказал:

– Вы куда-то торопитесь?

– Нет, – замотала головой Христина.

– Пойдёмте.

Здесь же, в холле, обнаружилось нечто вроде банкомата. Ему Христинка скормила практически всю свою наличность. Получила твёрдую картонку билета, всё с теми же местными закорючками. Потом пошла за учителем в класс…

Класс оказался небольшим и на удивление уютным. Стеллажи со стеклянными дверцами, одиночные парты двумя рядами. Несколько глобусов в дальнем углу, свёрнутые в трубочки карты… Непередаваемый запах, какой бывает только в школах: запах старых книг, тетрадок, мела, натёртого мастикой пола, тяжёлых портьерных штор, подвёрнутых валиками под потолком, солнечной пыли в столбах света из окон. Запах детства…

– Вы правша или левша?

– Правша…

– Присаживайтесь… Как вас зовут?

Христинка подумала и решила смириться с местным вариантом собственного имени:

– Хрийзтема.

– Редкое имя, – заметил учитель.

Христина пожала плечами. Какое есть. А настоящее имя правильно всё равно ведь не произнесёте. Пусть уже будет Хрийзтема, чёрт с вами со всеми.

Учитель достал со стеллажа комплект тетрадок. Подал одну:

– Это вендарик. Называется так по первым восьми буквам.

Христинка осторожно открыла тетрадь. Гладкая глянцевая бумага, шёлковая на ощупь и плотная, плотнее, чем тетради из прежнего мира…

– Не так, – мягко поправили её. – Вы держите вендарик вверх ногами. Надо вот так… читать следует справа налево и снизу вверх. Это ваш экземпляр, можете делать пометки…

Он называл буквы, а Христинка торопливо ставила рядом с ними земной аналог. Букв в вендарике оказалось аж шестьдесят восемь. Были они официальными, полуофициальными и письменными – застрелиться. Умножь шестьдесят восемь на три, получишь множество значков, которое следует запомнить как дважды два. Христинка поняла, чем теперь будут занято всё свободное время. Зубрением вендарика!

– Вендарик составлен на основе сигнального письма моревичей, – объяснял учитель. – В языке моревичей больше звуков, чем в нашей речи. Например, то, что мы различаем как звуки 'ч' и 'т', моревичи произносят серией нескольких различных звуков. И пишут так же. Один звук – одна буква. Треть вендарика нами вообще не используется, эти, неиспользуемые, буквы, – вот, видите? – находится в самом конце списка. Но имена моревичей и названия их городов надо писать правильно, поэтому извольте выучить. Для примера: имя нашего воеводы морского, Стальчик тБови, пишется вот так.

Он написал на листке, Христина старательно скопировала в свою тетрадь.

– А моё имя как пишется?

– Проще. Это имя не имеет отношения к моревичам. Пишется набором букв из верхнего и среднего звена вендарика. Вот так…

– Спасибо…

Он поставил локти на стол, сложил руки домиков. Снова улыбнулся. И спросил:

– Три плюс три разделить на три сколько будет?

– Четыре, – ответила Христина; известная ловушка, она её знала. – А если три плюс три взять в скобки, то будет два.

– Замечательно. Площадь фигуры рассчитать можете? Скажем, квадрата и треугольника?

– Длину умножить на ширину, – ответила Христина, известные ведь вещи. – Для прямоугольного треугольника – то же, только разделить пополам.

– А если треугольник не прямоугольный?

– Ну… тогда… сторону умножить на сторону и на синус угла между ними. Синус – это… – Христинка начертила треугольник и объяснила, что такое синус. Как на экзамене! Закрой глаза, покажется, будто дома, в родной школе… – Синус прямого угла равен единице, поэтому для прямоугольного треугольника формула упрощается.

Не надо было мучительно вспоминать все эти формулы, они всплывали из памяти сами. Площадь и длина окружности. Объём куба… Может быть, потому, что Христинку слушали? Внимательно слушали, это чувствовалось. И хотелось отвечать – правильно…

– А сколько будет пятью четыре?

– Двадцать.

Он только головой покачал.

– У вас, верно, другая система счисления. Про системы счисления что-нибудь знаете? Что такое основание системы счисления?

– Что-то такое нам рассказывали, – честно призналась Христина. – Но я была невнимательна…

Рассказывали на информатике. В мае. Галопом по европам, учительнице было всё равно, слышат её или в игрушки режутся. Да и вообще, как тут будешь внимательной, когда погода звенит, и ты вся там, на море, на солнечном пляже…

– Хорошо. Смотрите, вот цифры. От нуля до десяти. Считаем вместе – ноль, один… Что замечаете?

– Да тут их восемнадцать!

– Правильно, потому что у вас основание системы пятидвешь, оно меньше десяти. Выхода у вас два, на самом деле. Привыкнуть к нашей системе, то есть, заново перестроиться. Или же переводить числа сначала в вашу систему, вычислять как вам привычнее, потом переводить обратно в нашу. Что проще – решите сами. На маленьких числах достаточно второго способа, но если решите учиться дальше, перестраиваться придётся. Вот здесь таблица умножения, но я бы рекомендовал вам пересчитать её самостоятельно, используя эту таблицу как подсказку. Быстрее привыкнете.

Его не удивляло наличие различных систем счисления. Значит, здесь это было в обыденном порядке вещей. Ну, подумаешь, кто-то считает иначе. Есть известные всем и каждому методы, как перейти от одной системы к другой. Всё.

– А почему десяток такой большой? – спросила Христина.

– Потому, что у моревичей на четыре конечности – десять пальцев, – объяснил учитель. – Лучшие математики и учёные – моревичи, так сложилось исторически.

Христина честно попыталась представить себе существо с числом пальцев на конечности две целых, две десятых, не представила и расстроилась, а потом вспомнила про основание системы местной – восемнадцать. Значит, на какой-то конечности – пять пальцев, а на какой-то четыре? Или три и шесть? Или… Голова вспухла сразу же. Попадалово с этой их системой счисления, похоже. Полное. Не такое, как в любимых книжках…

Учитель поднялся, осмотрел стеллажи, нашёл тонкую книгу в простой белой обложке. Подержал её в руках, словно раздумывая, стоит ли отдавать в чужие руки. Потом протянул Христине:

– Возьмите… Древняя история Двуединой Империи, интересно и познавательно. Заодно поможет вам в освоении вендарика. Любопытство – лучший двигатель в приобретении знаний.

Христина взяла книгу, поблагодарила.

– У вас неплохая подготовка, – сказал учитель задумчиво. – Очень даже неплохая, я бы сказал. Почему с таким уровнем знаний вы всего лишь работник Службы Уборки?

Вопрос застал Христину врасплох. Хлестнуло болью, слёзы хлынули, и воздуха не хватило. Учитель терпеливо переждал приступ истерики. Потом воды в стакане подал. Христинка пила, и зубы о край лязгали. Он ничуть не удивился сумбурному рассказу про дыру в скале Парус. Бывают такие спонтанные порталы, сказал. Миров много. Иногда они соприкасаются… Впрочем, это уже высшая магическая наука, долго рассказывать, и всё равно не поймёте, Хрийз, базовых знаний вам не хватит. Миров много, и они иногда соприкасаются, вот и всё, что вам следует знать. В Двуединой Империи – шесть миров, связанных постоянно действующими порталами, этот мир, мир зелёного солнца, третий. Не самый приветливый, между прочим, но неважно.

– Простите, – сказала Христинка, хлюпая носом. – Простите… я… расклеилась тут…

– Ничего страшного. Бывает. Но, возможно, вам стоит обратиться за помощью к князю?

Ага. К князю. К тому жуткому типу, который строго спрашивал с отца Хафизы Малкиничны за превышение лимита по чародейству. А Малк-вольный рыболов трясся от страха и не умел скрыть собственный испуг. Надо думать!

– Ни за что, – Христина утёрла щёки. – Ни за что, он страшный!

– Бранислав Будимирович-то? – удивился учитель. – Это вы страшных не видели…

– Всё равно…

– Если кто и в силах вам помочь, то только князь. Страшный, говорите… Маги его уровня редко производят приятное впечатление, знаете ли. Но больше никто не сможет открыть портал к не входящему в состав Империи миру, только князь Бранислав. Он, кстати, пока ещё не отбыл из города. Воспользуйтесь, иначе придётся потом добираться к его замку в Хрустальных горах, а это путь не из лёгких.

– Книгу, – добавил учитель, – вернёте потом мне в руки. Придёте сюда в учебное время и спросите Некрасова Несмеяна. Это я. Надеюсь, вы всё же найдёте возможность учиться…

Христина кивнула. На том и расстались.

***

Млада Христининых начинаний не оценила. Высмеяла, но это ещё полбеды. Ей попалась на глаза страничка, где в качестве примера были написаны имена Хрийзтема и Стальчика тБови. Господи, что тут началось! Столько непристойностей и кобылячьего ржания Христина ещё не слышала. Голову задёрнуло ненавистью, чистым незамутнённым чувством. Впервые в жизни захотелось убить человека. По-настоящему убить, без шуток. Схватить что-нибудь потяжелее и рассадить эту смеющуюся харю надвое. Чтобы влажно плеснуло и фонтан словесного говна заткнулся уже наконец!

Христина вцепилась в край стола побелевшими, скрючившимися в нервном спазме пальцами так, что из-под ногтей проступила кровь. Боль отрезвила. Бешенство схлынуло, оставив нешуточный испуг: а ведь вправду едва не убила человека! Не убила только потому, что под рукой не оказалось подходящего орудия. Вот лежал бы рядом нож…

Млада заметила состояние Христины и снова заржала.

Ну, не сволочь ли?

***

Рабочее утро началось отвратно, а как же ещё. Христина шла за машиной и думала, что надо бы сходить в больницу к Хафизе, узнать, сколько ещё осталось долга за лечение. Выплатить и уходить из Службы Уборки куда глаза глядят. Подальше от Млады. Морду ведь ей не набьёшь, она старше, крупнее и с ножом ходит. А вот уйти…

– Эй, невеста воеводы морского! Заснула там, что ли?

Христина обнаружила, что стоит с мешком в руках. Задумалась и забыла кинуть, да. И тут её накрыло.

– Сама ты невеста, дура! – крикнула Христинка, швырнула мешок – не в кузов, а куда пришлось, пнула пустой бак, тот отозвался глухим звуком, перевёрнулся набок. – Пошла ты знаешь куда!

Села на поребрик, демонстративно сложила руки. Млада остановила машину, вылезла из кабины. Подошла. Христина не подняла головы, но вся сжалась, – как бы Млада не пнула, с неё станется.

– Вот это новости, – язвительно сказала напарница. – Вставай, дочь княжеская! Работать за тебя кто будет?

– Ты, – высказалась Христинка. – Ты будешь. Тебе надо, ты и работай. А я с тобой в паре больше не буду! Вот прям сейчас пойду и откажусь, пусть меня на другой участок ставят, пусть хоть вообще уволят нахрен. Сволочь ты, скотина, гадина! Ненавижу!

Ей было уже всё равно, что скажет или сделает Млада. Пнёт, – ну, пусть попробует. Перехватим ногу, как Стеф учил, и вражина грохнется, мягко ей не будет. За нож схватится? Да плевать!

Но назревающая драка вдруг подпала под оглушающую вязкую тишину. Даже птицы, орущие на ветвях по поводу рассвета, заткнулись.

– Что это? – испуганно спросила Христина, невольно понижая голос до шёпота..

И тут же услышала звук. Дробный цокот рвал молчание как тонкую бумагу. Копыта. Конь…

– Князь, – с благоговейным ужасом выдохнула Млада, падая на колени. – Кланяйся, дура! – Христинке прилетел подзатыльник.

Христина смотрела во все глаза. Даже не то, что конь княжеский был конём лишь в общих чертах. Единорог это был, а не конь. Белый. Кипенно-белый идеально белый, белый настолько, что зелёные лучи солнца скользили по его лоснящейся, шёлковой шкуре, не оставляя ровно никакого оттенка, как с другими светлыми предметами. Громадный зверь, исполненный внутреннего достоинства. Под стать седоку.

Князь выглядел… жутко. Если от Хафизы Малкиничны веяло жутью всего лишь иногда, то князь сам был той жутью. Она исходила от него чёткими волнами. Напрягись, и увидишь каждую как на рентгене. Хотя внешне князь выглядел вполне себе человеком, симпатичным даже. Высокий, крепкий воин с суровым, лишённым возраста лицом. Волосы, тёмно-сизые со стальным проблеском, спускались на плечи лихими завитками… Что он тут делает? Блажь в голову ударила, захотелось по городу погулять? Ранним утром. Одному. Настолько силён, что свита вообще не нужна? Учитель Несмеян говорил что-то о магии…

Христина опустила голову, когда единорог подошёл поближе. Сейчас проедет мимо по своим княжьим делам, и ощущение запредельной жути рассеется. И можно будет вздохнуть с облегчением. И подумать, стоит ли продолжать ссору с Младой или же воспользоваться случаем и не продолжать…

Но мимо князь не проехал.

Христина видела, как замерли копыта единорога, прямо перед глазами. От зверя пахнуло не лошадиным потом, как можно было бы ожидать, а ветром и травами. Горьковатый аромат свежесорванной полыни…

– Подними голову, дитя.

Голос – глубокий и звучный, властный, хотя приказ по возможности постарались смягчить. Христинка подняла голову. Невозможно было не поднять, понимаете ли.

Глаза у князя оказались серыми. Тёмно-серыми, как грозовая туча. Но в них не было злобы, только усталая мудрость и что-то ещё… жалость?

– Как твоё имя?

– Христина…

– Хрийзтема?

Совершенно искреннее изумление. Брови – домиком, любопытство во взгляде, даже вперёд подался, чтобы рассмотреть внимательнее.

Христина вспомнила слова учителя Несмеяна. Вот он, шанс!

– Я из другого мира. Я здесь случайно. Я не хотела… Вы вернёте меня обратно?

– Как с князем говоришь… – пихнула её в бок Млада.

Но Младе жестом велели молчать. И она заткнулась тут же.

– Не обижают тебя здесь?

Христина метнула взгляд на напарницу. Вот когда утопить бы её! Всё как есть рассказать. Но язык присох к нёбу, и правильно присох. Конечно, только княжеское это и дело – разбирать свару между двумя мусорщицами! И потому Христина просто мотнула головой. Мол нет, не обижают, спасибо за заботу.

Князь кивнул. Потом кинул что-то – просверк синего огня, тонкий звон… Христина поймала, порадовалась, что вовремя перехватила, не уронила.

И больше его княжеская светлость ничего не сказал. Коснулся рукой шеи единорога и тот тронулся дальше неспешным, кошачьим каким-то шагом. Уздечки у него не было, и поводьев не было. Странный зверь, очень такой… интересный. Смотрел, как человек. Может быть, он тоже разумен?

Они ушли, и оставленное ими громадное впечатление запредельной силы рассеялось. Христина раскрыла ладонь, стала смотреть на княжеский подарок. Золотая цепочка с подвешенным к ней тонким треугольником, в центре треугольника – синий камень…

– Он тебе раслин дал, и вместе с ним статус, – удивлённо сказала Млада. – Надо же. С чего бы…

– Не знаю, – отозвалась Христина, вспоминая глаза князя. – Пожалел?

– Камень разжалобить проще! – присвистнула Млада. – Нет… что-то он к тебе имеет в виду, помяни моё слово. Плохо…

– Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев и барская любовь? – усмехнулась Христинка, цитата сама вспомнилась.

– Что? – не поняла Млада.

– Ничего, – вздохнула Христинка. – «Горе от ума»… А что всех так удивляет моё имя? Вот, и князь ваш тоже…

– Браниславну старшую так зовут, – пояснила Млада. – А она тяжело болеет, не встаёт с постели уже двадцатый год. У нас детям её имя стараются не давать, чтобы не накликать. Ты сейчас на всём Сиреневом Берегу не найдёшь ни одной Хрийзтемы младше двадцати лет… Да надень его, что смотришь. Надень и не снимай. Надо будет тебе нож подобрать… Хотя с таким раслином тебе и огнебой носить можно. Знаешь, – Млада помялась, а потом всё же сказала: – Я думала, ты просто треплешься. Некоторые дурни любят пыль в глаза пускать, я, мол, из другого, не имперского, мира, попал случайно… Ходят, кривляются, разыгрывают всякие дурацкие шуточки, прикидываются память потерявшими. Терпеть таких ненавижу. А ты, получается, настоящая....

Настоящая.

Христинка – нет, Хрийзтема! – закусила губу, чтобы не разреветься.

Надежды на князя не было никакой. Он не сказал «верну тебя домой». Он просто раслин и вместе с ним статус свободной кинул с барского плеча, лови, мол, и радуйся, что я добрый сегодня. Мог ведь испепелить, да левой пятке его не захотелось что-то.

– Слышь… спасибо тебе…

– Да за что? – искренне изумилась Хрийз.

– Ну… ты не нажаловалась на меня.

– За кого ты меня принимаешь?

– Ладно… извини… Поехали, работа стоит. Хочешь, на обратном пути за руль пущу?

ГЛАВА 3

Цифирь давалась нелегко. Шутка ли, с первого класса вдолблено, что десяток есть десять, а не эта чёртова пятидвешь! Таблица умножения вообще чудовая. Пятью пять двадцать пять, пятью восемь – сорок, помните? Ага, счас. Пятью пять – это семнадцать, пятью восемь – тридцать четыре. И шестью шесть нифига не тридцать шесть, а – двадцать. Поглядеть бы ещё на этих загадочных моревичей, у которых на четыре конечности – восемнадцать пальцев. По факту восемнадцать. В местной системе счисления – десять. Что же это существа такие, если у них на руках и ногах разное количество пальцев? Да, и вот вам ещё один камушек в корзину когнитивного диссонанса: десять разделить на четыре будет четыре целых две девятых. Мама!

Впрочем, главное усвоить было несложно: работа в Службе Уборки позволит купить какую-никакую одежду недорогого класса (а ещё же надо подумать о зиме!), но на учёбу накопить не даст. Что делать дальше, Хрийз себе не представляла. Более доходная работа предполагала наличие аттестата хоть какой-нибудь школы, а чтобы получить аттестат – нужно учиться и за учение платить. Потому что пятьсот семь златников по факту – это семьсот двадцать семь в привычном счёте больших, толстых золотых пластинок, а за рабочую смену в Службе Уборки даже одной такой не заплатили. А ведь специализация будет стоить куда дороже…

С зелёным солнцем Хрийз примирилась. Никуда от него не денешься, пришлось привыкнуть. Привыкнуть к тощему кошельку оказалось куда труднее. Это дома, в родном мире, можно было зайти в торговый центр и, не особо заморачиваясь, купить себе брючки модного бренда, топ, купальник последней коллекции, пару сумочек, одну кожаную, другую плетёную, вечернее платье… А здесь приходилось думать, что выбрать. Вечернее платье, чтобы повесить его потом на стену и ждать следующего праздника, или повседневную одежду, в которой будешь ходить чем дольше, тем лучше – просто потому, что неизвестно, когда сумеешь позволить себе купить второй комплект!

Слушая собственные мысли, Хрийз удивлялась сама себе: откуда у неё взялись такие практичные рассуждения. Нет, там, дома, даже краешком сознания они пройти не могли. Там быбыла бабушка. Где бабушка деньги брала, Христинка понятия не имела, но недостатка в деньгах дома не было. И Стефан ещё был, возможно, деньги давал он. Или сбережения были или что… А здесь… Здесь не было никого. Совсем никого. И потому мозги заработали с приличным креном в сторону меркантильного жлобства. Шляпка из светлого материала, напоминающего шёлк, к примеру, была очень хороша, и купить её безумно хотелось – вместе с сумочкой, совершенно обалденным зонтиком и украшениями в том же стиле, но желание было отброшено почти сразу же: на что осенью одеваться станешь? Сэкономь, накопи на хорошую тёплую обувь…

Так что пришлось ограничиться шнурованными сандалиями на пробковой платформе, юбкой в косую клетку, длиной чуть ниже колена да парой блузок (убиться, здесь, несмотря на жару, носили блузки под самое горло и с рукавами до локтя!) Из украшений выбрать недорогой набор деревянных висюлек: кулон, серьги, шнурок для волос, четыре браслета; смотрелось красиво. Не смогла ещё устоять против тонкого шерстяного кардигана, такая вещь в гардеробе всегда пригодится. Сумочка…

Сумочку предстояло создавать самой. Узором «брумстик». Для чего уже был куплен толстый вязальный крючок и клубки разноцветных ниток. Это вышло намного дешевле, чем покупать готовую…

Самое же забавное заключалось в Младе.

Она перестала насмехаться, хотя острый язык остался при ней. Жадно расспрашивала о мире Земли… Кто во что одевается, как развлекаются. Хрийз рассказывала о кино. Кино в Сосновой Бухте не существовало в принципе. Театры с живыми актёрами – это да, аж двенадцать штук. А вот чтобы кино… Фильмы и мультфильмы, их не было…

… Зеркало в полный рост имелось только в холле, в конце коридора. Хрийз всё крутилась перед ним, разглядывая себя. Никак не могла решить, нравится отражение или не очень. Смешно, юбка ниже колена… Не в пол, но отчётливо длинная. Никогда таких не носила. Блузка со стоячим воротом и рукавом до середины локтя… По идее, в такой должно быть до ужаса жарко, но жарко не было, было комфортно.

– Неплохо, – одобрила Млада, возникая, как чёртик из коробки – внезапно. С большой сумкой через плечо; так и тянуло язык назвать эту сумку 'спортивной'. Хотя… кто их знает, может и есть у них тут спорт в том его виде, какой принят на Земле…

Млада сменила серый служебный комбинезон на стильный костюмчик, пиджачок и расклешенные книзу брюки тёмно-вишневого цвета, блузка – светло-розовая. Смотрелось очень нарядно.

– Раслин из-под ворота вытяни, – посоветовала Млада, – его сверху держать положено. Вот так…

– А если его кто-нибудь дёрнет? – опасливо спросила Хрийз. – Дорогая же штука.

– Кто дёрнет? – поразилась Млада. – Кому охота с патрулём связываться?!

– С патрулём?

– Ну, ты и впрямь с луны свалилась! Не знать, что такое патруль княжеский!

Млада объяснила, что раслин – артефакт магический. Инициируется только на владельца, любой другой, кто попытается воспользоваться чужим раслином, сразу же становится этакой красной тряпкой для патруля. Светящейся красной тряпкой. Светящейся на весь Сиреневый Берег красной тряпкой. Гадёныша ловят, вставляют ему зажжённый фитиль в одно место, а раслин возвращают хозяину. Патрульные – люди суровые, шуток не понимают, злить их без крайней на то необходимости незачем.

– Гулять собралась? – спросила Млада, дождалась кивка и предложила: – Проводишь на пристань? Тебе же всё равно куда, ты города не знаешь; набродишься ещё. Давай, на пристань поглядишь?

Хрийз подумала и согласилась.

Неширокая улочка вела вниз, шагая горбиками деревянных мостиков через белопенные ручьи, летящие к морю. На небольших террасках цвели самые разные цветы. От обычных роз до каких-то совершенно невменяемых громадных зеркальных блюдец на трёх ножках.

– Гранитная лилия, – пояснила Млада, кивая на блюдца. – Скоро зацветёт…

Под блюдцами листьев обнаружилась стрелка с маленькими бутончиками действительно серого с прожилками, «гранитного» цвета. Поднимется над листьями, распустится и будет стоять до первых заморозков…

– А ты куда собралась? – спросила Хрийз у Млады.

– Домой. На Жемчужное Взморье! Это на той стороне бухты.

– Ого… Далеко… Как ты сюда на работу попала?

– Как-как, – неохотно ответила она. – По дурости!

Замолчала, переживая неприятные воспоминания. Потом, пару мостиков спустя, объяснила:

– Располосовала личико одному… Понимаешь, если у тебя какие-то претензии к человеку, то это его и твои проблемы. И решаться они должны один на один, так, чтобы не пострадали зрители. А я… я в тот вечер сгрызла лишку…

– Сгрызла лишку?!

– А, – махнула рукой Млада. – Веселящие вафли, моревичи их из белой водоросли делают. Им, моревичам, оно ничего, еда. А нам с тобой больше трёх-четырёх лучше не употреблять. Ещё лучше вообще их не лопать, но это скучно, – смеётся. – Ух, нажралась я тогда! Был повод… Выползла на воздух, а там эта харя… Ну, что… хулиганка с нанесением лёгкого вреда здоровью… получи полгода исправительных работ на благо города. Сдохнуть, Хрийз, вот как на духу! Я с зимы тут торчу!

– Не надо было на человека с ножом кидаться, – хмыкнула Хрийз и покосилась на ножны под рукавом подруги; по всей видимости, нож был тот самый…

– На человека! – фыркнула Млада. – Нашла человека! Да пёс бы с ним, за него ничего б не было. Он же сам напросился, видоки есть, любой подтвердит. Но я какого-то постороннего пузана задела ненароком… не ножом! Просто налетела! Нажралась же, говорю, сама с собой не управилась. Вот он и разорался, урод этот. Гость какой-то торговый, мать его в море! Видите ли, упал, жопу отбил и ножку подвернул. А чего в первые ряды смотреть лез? Ну! За него-то мне и прилетело. Кабы не он… А так, – она рубанула рукой воздух, – эх!

О Жемчужном Взморье Млада рассказывала мечтательно-восторженно. Что говорить, она родилась там и выросла, там была её малая родина, её родня, – община, как она говорила. Несколько семей, живших одним большим поселением. Младу послушать, то если и был где-то в этом мире рай под небесами, то только там, на Жемчужном Взморье.

Выращивали жемчужниц нескольких сортов, основной промысел. Ловили рыбу, растили детей, ткали тонкое полотно из особых водорослей, которые тоже выращивали сами, полотно выходило на диво тонким и блестящим, самому князю из него рубашки шили…

Пока ждали транспорт, – на качающемся в такт волнам плавучем причале, – Млада спросила вдруг:

– Слушай, Хрийз… ты чем по жизни заниматься собираешься?

– Не знаю, – мрачно отозвалась Хрийз. – Думала, думала, так ничего и не придумалось… Буду и дальше собирать мусор, скорее всего.

Их прервал мальчишка-разносчик, задорный паренёк лет одиннадцати. Синеволосый, как все здесь, само собой… Продавал мороженое – «на любой вкус и цвет, сударыни, на любой вкус и цвет, для вас – совсем недорого!». Действительно, недорого, можно было позволить себе. Млада взяла себе синий конус, а Хрийз – белый в жёлтую полоску. Вафельные стаканчики приятно пахли шоколадом. На вкус – пломбир, ваниль, орехи и свежий лимон; прекрасное сочетание.

Подошёл катер, выгрузил на причал пёструю галдящую толпу. Налетела стая чаек… господи, какие чайки! Птеродактили какие-то с длинными, полными зубов, клювами. Но красивые, как и все хищники. Белые с коричневым, зеленоватым и серым, размах крыльев не меньше метра, на кончиках каждого крыла острый загнутый коготь… Дети кидали «птичкам» хлеб. «Чайки» устроили безобразную свару, выхватывая друг у друга лакомые кусочки. Орали самозабвенно, оголтело и яростно, униматься даже не думали. Пока кто-то на катере не швырнул в них залпом густого синего света; невозможно было понять, что это, оно слишком быстро мелькнуло. Мелькнуло и разорвалось аккурат прямо посередине вопящей стаи. Никого не убило и даже не грохотало, так, слегка хлопнуло и всё. Но птеродактилей как ветром сдуло. Уши возрадовались.

– Шьемсы, – назвала 'чаек' Млада. – Та ещё погань. Развелось их… Слушай, – она заговорила медленно, словно ещё раз тщательно взвешивала каждое слово, – хочешь, поговорю с нашими? У нас вечно рук не хватает на жемчужных плантациях, пойдёшь стажёром? Кормёжка и крыша над головой – за счёт общины, а заплатят по осени, после сбора урожая. С аквалангом работала когда?

– Нет…

– Ну, ничего, научишься, сложного там ничего нет. Девчонка ты толковая, с головой, разберёшься быстро, я думаю. Синий жемчуг дорого стоит, у нас единоличное право на него. Внакладе не останешься. Так как?

– Я…

Катер дал длинный тревожный гудок.

– Ладно, – заторопилась Млада, подхватывая сумку. – Ещё наши старшие что скажут, не знаю. Но всё-таки ты подумай. Мне осталось последнюю смену отработать, послезавтра вернусь. А потом прощай Сосновая Бухта. Чтоб я сюда ещё раз в Службу Уборки загремела, да никогда. Ну… Бывай!

Она помахала рукой и пошла к трапу. Обернулась. Хрийз помахала ей вслед.

Катер отправился. Хрийз следила за ним до тех пор, пока он не превратился в еле различимую точку. Потом пошла по набережной, вдоль моря, без всякой цели, просто шла, смотрела на море, на город, на гуляющих…

На гуляющих смотреть было интересно. Женщины – все поголовно красавицы. Полнотелые, степенные, важные. Такие… холёные, избалованные, породистые. Шляпки, зонтики, сумочки, длинные юбки метут чистую мозаику набережной плитки. На контрасте – матросы и работники порта, мальчишки-мороженщики, обслуга различных летних кафе, коллеги из Службы Уборки…

…Найти себе мужа и решить все проблемы свадьбой? Ага… кто ж польстится на «красавицу» с бледной кожей и пегими волосами? Неграмотную по местным меркам красавицу, уточняем. В дешёвой одежде. Работницу Службы Уборки. Сын начальника порта может влюбиться в такую без памяти только в мыльном сериале или книжке лёгкого чтива.

Нет, над словами Млады нечего было даже думать. Принимать предложение, и всё. Какие могут быть варианты? Жемчуг доходнее уборки улиц, а главное – Млада будет рядом. «Привязалась я к ней, что ли?» – удивилась Хрийз сама себе. Но тут же поняла, что да, привязалась. Дружбой, такой, чтобы всё пополам, это не назовёшь. Но Млада была единственным человеком, кого Хрийз здесь знала относительно хорошо. Хафиза Малкинична не в счёт. Млада рассказала о ней немного: интуитивный лекарь-маг, с правом говорить от имени князя на Высшем Совете Берега Сиреневого. Лет ей немного, меньше сотни, но Дар не спрашивает, хочешь ты задержаться в детстве или не хочешь. Он просто приходит и выжигает душу. И всё. Ищи себя потом строго самостоятельно, даже наставник, если он есть, не подмога. Впрочем, лекари издавна находили точку равновесия в служении Живому…

Музыка втекла негромкой мелодией. Кто-то играл, довольно далеко отсюда, уличный музыкант? Или солист при летнем кафе. Неважно. Тревожный скрипичный голос стегнул раскалённой плетью. Отчаяние надежда, боль, – всё это вместе и что-то ещё, ворвавшееся в жилы пылающей лавой…

Destiny. Ванесса Мэй. Бабушка…

Хрийз заспешила на звук. Только не заканчивайся, дай найти себя! Мелодию сменила другая, – задорная, даже – грозная. Как далеко, надо же. Шла быстро, почти бежала, удивляясь собственному страху. Только бы музыкант не ушёл!

Он не ушёл. Крепкий парень, в кожаной безрукавке и с литыми мышцами юного качка. Скрипка смотрелась в его могучих лапах посторонней хрупкой бабочкой. Синие волосы волной до плеч, смуглая кожа, ослепительная улыбка. Нож на поясе – раза в два длиннее, чем у Млады, раслин странный, звёздочкой, и камень в нём прозрачный, светится сам по себе молочным неярким сиянием. Или сияние только казалось?

– Простите, – обратилась к нему Хрийз, волнуясь, – а вы можете повторить то, что играли раньше?

Усмехнулся, с прищуром и понимающе так. Наглый. Знает себе цену, знает свою силу и не скрывает этого.

– Ради прекрасной дамы… – поклонился шутовски, помавая несуществующей шляпой и подметая набережную своими патлами. Вышло смешно и трогательно, Хрийз прыснула в кулачок.

Перебрал несколько мелодий, пока не нашёл нужную. Да. Не совсем Ванесса Мэй, не Destiny. Но – похоже! Хрийз слушала и ощущала себя Христиной прежней, в прежнем мире и при прежнем порядке вещей, а ход в параллельную реальность через дырку в Парусе просто приснился… и если сейчас вернуться домой, бабушка встретит ворчанием, пообещает отцу рассказать, и ведь расскажет; а ещё Олег, Олег…

Мир расплывался влажной зеленью. Закрыть глаза и изгнать из сознания зелёное солнце. Солнце должно быть жёлтым, жёлтым, жёлтым!..

Музыка закончилась слишком быстро. Слишком быстро! Повторить бы… Хрийз дрогнувшим голосом задала вопрос.

– Любой каприз за ваши деньги, – снова тот же шутовской поклон.

Хрийз кивнула, потянула из кармана серебро…

Время исчезло. Скрипка рвала и перемешивала границы, все преграды, все препоны… бросала сквозь междумирье тонкий дрожащий мостик – к родному Геленджику, к бабушке, сидевшей за вязанием, к прежней, счастливой и беззаботной жизни…

– Эй! Слышь, ты, пиликало! Заело тебя или как? Смени соглас, надоело одно и то же полдня слушать!

– Спокойно, – уголком рта шепнул парень для Хрийз. А вслух крикнул: – Вот ещё. Барышня платит, а вы, почтенный, даром просите.

Почтенный, мужчина солидного возраста, при костюме, округлом брюшке и котелке аж побурел от злости:

– Прошу?! Я? Бездна морская, требую!

– Бесплатно, – ехидно скалясь, ввернул скрипач. И положил руку на нож.

У господина нож тоже имелся, но, как видно, больше для красоты. И себя в драке он оценивал правильно. Выругался, полез в кошель, загреб пятернёй, не глядя, и швырнул музыканту под ноги:

– На, чтоб тебя разорвало! Только заткнись!

– Покорнейше благодарю, почтенный господин, – снова дурацкий поклон и в кротком голосе издёвки хоть ведром черпай.

«Почтенный господин» только плюнул, и пошёл себе. Плевок всшипел на камне бурой пеной. Даёт, восхитилась Хрийз. Как его музыка достала, не пожалел магии на эффектный плевок.

– Пошли, – предложил скрипач. – Прогуляемся…

Он назвался Нырком. Единственный сын у родителей, видите ли. Матушка желала видеть чадо Великим Скрипачом и никак не меньше. Потому что Талант! Батюшка поддержал матушку и всячески тот талант пестовал, не гнушаясь вколачивать в мягкие места хворостиной должный уровень виртуозности. А неблагодарный потомок подрос и сбежал в мореходку.

И в первом же самостоятельном плавании корабль с новым юнгой попал в серьёзный шторм, и шторм впечатлил настолько, что ребёнок дал зарок никогда больше не огорчать матушку с батюшкой. Бросить море он уже не мог: всё, вырос – пропал, отравлен стихией на всю жизнь. Но почему бы не сыграть на скрипке по старой памяти? Пальцы, правда, огрубели, уже не получается так славно, как в сиреневом детстве… Но это он, по мнению Хрийз, ломался. Играл отлично! Любой, кто слышал, подтвердить мог.

До уличных представлений Нырок-мореход докатился вполне банально: спустил на берегу все наличные, дурья башка. После долгого морского перехода как-то само собой тянет жизни радоваться. И вот итог: в море выходить послезавтра, а ни бельмеса ничего нету. Золота нет!

– А ты ведь тоже из другого мира? – спросил Нырок. – Из Пятого или даже Шестого… там живут такие же светлокожие, как ты.

Хрийз лишь кивнула. Всё равно ведь толком не объяснишь. Не очень-то и хотелось рассказывать, если честно. Слишком долго пришлось бы рассказывать . И слишком уж история невероятная, чтобы в неё поверить.

– Ты бывал в Пятом мире? – спросила Хрийз.

Нырок бывал в Пятом мире. Бывал и во Втором, сейчас вот попал в Третий… Мечтал посмотреть на Первый мир Империи, родину моревичей, и когда-нибудь он там побывает непременно.

Весёлый интересный парень, но какой-то… трудно передать словами. Какое-то ощущение опасности от него исходило. Не в том плане, что с ним можно было бы потерять так называемую добродетель. Но что-то подсказывало: идёшь рядом с убийцей… С вооружённым и очень опасным убийцей. Кто его знает, что он хлебнул в море, о котором так упоённо рассказывал. Убивал, наверняка… И совесть не мучила. Именно это вот ощущение, эта аура обыкновенной, будничной какой-то жестокости и вызывали странные чувства: хотелось сбежать как можно быстрее и как можно дальше, и в то же время – не расставаться никогда.

Он играл на скрипке, и как играл! Хрийз не очень-то жаловала скрипичную музыку, разве что вот – Ванессу Мэй, и то выборочно. А у Нырка весь репертуар был один к одному. И Хрийз знала, что уже никогда не забудет зелёные сумерки и золотисто-янтарное море, тонкий смычок в широкой ладони, звук, рождающий миры. Нырок-мореход. Навсегда в памяти – синие кудри, насмешливый прищур тёмно-серых глаз, улыбка…

Разговор, слово за слово, выцепил всю Христинкину историю, от прежней жизни в курортном городе Геленджике до реалий работы в Службе Уборки. Качал головой, удивлялся – «надо же, как бывает!», спросил, где Христинкин мир, через какой портал найти его можно.

– Не знаю, – отплакавшись, сказала Хрийз. – Не знаю я…

Солнце тонуло в коричневато-янтарной заре, бросая через море зелёную дорожку. Ветер нёс солёные запахи, звуки вечерней набережной, прохладу подступающей ночи…

Нырок внезапно вытряхнул на ладони деньги, собранные им за день и сунул Хрийз в руки:

– Возьми!

– Да ты что? – отшатнулась она. – Тебе же самому…

– Я – мужчина, меня море кормит. Перебьюсь как-нибудь, не впервой. А ты… хоть плащ тёплый купишь себе. Бери, я ж тебе больше ничем помочь не могу!

Он был прав, конечно же. Чем он помочь мог, матрос промыслового судна, зашедшего в порт на несколько дней? Взять на корабль? Ха, и ещё раз ха. Ранг не тот. Был бы он хоть помощником капитана… Тогда не пиликал бы на скрипке, пытаясь заработать.

Пришлось взять. Из вежливости, чтобы не обижать и – а куда деваться! – потому, что и вправду деньги нужны. А Нырок сказал ещё:

– Найдёшь ещё когда-нибудь свой мир, Хрийз. Найдёшь обязательно и вернёшься

Да. Кто бы говорил…

Хрийз ждала – и боялась! – что Нырок обнимет и, возможно, поцелует. Гремучая смесь: поцелуя и хотелось и страшилось одновременно. Но он не обнял почему-то. И снова прихлынуло мощной волной: облегчение, разочарование, обида, радость, и чего больше, поди разбери. Самой же повернуться и обнять не хватило смелости. И помнилось об Олеге, помнилось. Несмотря ни на что и вопреки всему…

В комнату к себе Хрийз вернулась поздно. Ночь уже накинула на город лунно-звёздное покрывало. Вдоль улиц зажглись фонари, окна, задёрнутые портьерами, давали неярких разноцветный свет. Воздух сочился ароматами ванили, гвоздик, терпкого вина. Вином пахли неяркие звёздочки местного аналога ночной фиалки. Похолодало, начал подниматься ветер…

Хрийз высыпала на стол подаренное Нырком. В основном, здесь было серебро, но попадались и золотые. Не златники, конечно же, поменьше. Однушки, то есть, одна десятая златника. Если не забывать о восемнадцатиричной системе счисления, то одна восемнадцатая!

Хрийз долго смотрела на них, подперев голову кулачками. Ну, вот ведь как, чужой совершенно парень, матрос, сам не богатый, а – пожалел! И ничего не потребовал взамен. Бывает и такое, оказывается…

Чем-то деньги Нырка отличались от тех, что Хрийз получала за работу в Службе Уборки. Чем именно, понять было очень сложно. Неприятным холодком, покалывающим пальцы при прикосновении? Но ощущение оставалось слабым, на грани осознания… Хрийз решила, что ей кажется. Просто кажется всякая чушь. Деньги как деньги. Которые, как известно, на дороге не валяются. Надо будет действительно купить на них тёплый плащ. А утром снова пойти на набережную, корабль Нырка уходит к вечеру. Проводить… с берега рукой помахать… Может быть, Нырок когда-нибудь ещё вернётся в Сосновую Бухту. Можно будет тогда снова встретиться…

И погулять.

Почитала немного книгу, с трудом распознавая буквы. Бесила собственная тупая память. Привычно скользить взглядом по строчкам и почти мгновенно понимать их смысл не получалось. Особенную неприязнь вызывали нечитаемые буквы в именах моревичей. Что ни имя или название, то сплошь эти самые буквы. Вот, к примеру, имя принцессы Чтагар тБовчог – целых четыре буквенных сочетания, изволь запомнить.

Принцесса, если Хрийз правильно прочла посвящённую персонально Чтагар информацию, была весьма примечательной особой. Внебрачная дочь Императора Нефёда Седьмого, боевой маг, Страж Грани Третьего мира Двуединой Империи и ещё длинный список малопонятных титулов. Если соотнести дату её рождения с сегодняшним днём, не забывая о восемнадцатиричной системе счисления, получалось… получалось… Чёрт, получалось, что дамочке не меньше шестисот лет!

Впрочем, кто их знает, магов. Может быть, для них шестьсот лет это не возраст, а так…

Хрийз отложила книжку, потянулась, потёрла виски. От мелкого шрифта болела голова. Что ж, сменим трудовую деятельность. Возьмёмся за сумочку… Давно пора.

Благодаря бабушке, Хрийз вязала хорошо. Не любила, но умела хорошо. Дело нехитрое, особенно, когда пальцы привычные. Крючок, шерсть, толстый черенок от швабры. Черенок достался абсолютно даром. Его, вообще-то, выкинули, потому как обломился. Хороший деревянный черенок, отмыть хорошенько и все дела. Диву даёшься, сколько горожане выбрасывают хороших вещей! Раньше Хрийз об этом как-то не задумывалась. И только после нескольких смен в Службе Уборки поняла, каким золотым дном могут стать мусорные урны. Нет, копаться в баках – увольте. Ещё не всё равно, что скажут люди. Но черенок вот припрятала. Он же не в баке был, а рядом лежал. Хотели, видно, с расстояния запулить, чтобы ноги не сбивать, но просчитались. Палка перелетела, да так и осталась валяться на улице. Хрийз подобрала.

Узор «брумстик» прост в исполнении. Берём черенок, берем крючок, набираем цепочку воздушных петель, ряд из столбиков без накида, а следующий ряд – протянуть из столбиков длинные петли на черенок, а потом снова ряд столбиков без накида… И так столько, сколько нужно. Нудная нелюбимая работа…

«Что делаешь, делай хорошо. Или не делай вовсе», – донёсся сквозь память родной голос.

Хрийз вздрогнула, выронила крючок, заозиралась. Конечно, в комнате не было никого.

– Чёрт, – сказала девушка, потирая пальцами виски. – Заснула я, что ли?..

Спать правда хотелось, но слегка. Недостаточно, чтобы бросить всё и увалиться в постель. Сумочка от этого быстрей не свяжется. А без сумочки жить изрядно надоело.

Хрийз вновь взялась за дело. Полотно получалось, может быть, не таким ровным, как у бабушки. Но всё-таки получалось, и это радовало.

Бабушка, бабулечка… как она там? И ведь она что-то знала, не зря так не хотела к Парусу отпускать!

Сквозь оставленное открытым окно тянулись струйки ночного тумана. Тянулись, путались в пальцах, встревали в нить и ложились в полотно седым узором. «Всё-таки сплю, – отчётливо подумала Хрийз, разглядывая творение собственных рук. – Туман – не нитка, из него столбик с накидом не сотворишь при всём желании. Я заснула…»

Но даже во сне работа оставалась работой. Заснула, ну и пусть. Надо вязать дальше…

Тишина.

Музыка. Тонкий, слабый, временами пропадающий, голосок волшебной скрипки.

Мир плыл, теряя очертания и форму, но это же сон, правда? Во сне возможно всё… Хрийз не удивилась лунной дорожке, проросшей туманом прямо в окно. На том конце, далеко-далеко, улыбался алой кровавой улыбкой один из местных месяцев. Там тихо вздыхало море, и качался у поросшего мхом деревянного причала парусный кораблик-лодка. И у лодки кто-то ждал…

Знакомая фигура, но в негативе, как на старых плёнках. Тёмные волосы превратились в белые, вместо лица зиял тёмный провал с белыми губами и светлыми бельмами глаз.

Музыка взбивала туман седыми барашками.

– Проводи меня. Мне завтра в море…

Хрийз, не раздумывая, встала на призрачную дорожку. Она упруго гнулась под ногами, но держала.

– Проводи меня…

– Нырок? Это ты?

– Я-а… – странным эхом отозвался туман.

Внезапно Нырок оказался совсем рядом. Всё тот же улыбчивый парень-матрос, скрипка в чехле за спиной, волосы по плечам, нахальная улыбочка.

– Проводи меня. Проводишь?

– Конечно, – удивилась Хрийз. – Я обещала…

Он обнял её, бережно, но Хрийз почувствовала могучую силу в руках моряка. Он легко мог снести голыми руками дом, если бы захотел… В животе трепыхнулось что-то жаркое и радостное. Бабочки, говорите? Наверное, они. Хрийз закрыла глаза и подняла лицо. И Нырок поцеловал её.

Поцелуй длился и длился, и почему-то сразу трудно дышать, и откуда-то по спине пополз липкий страх. Но Нырок отпустил её. Вовремя, надо сказать. Ещё чуть-чуть, и Хрийз забилась бы в панике. Во рту стало солоно, Хрийз поднесла ладонь к губам. На коже остались тёмные, почти чёрные пятна. Кровь… Кровь?!

Лодка и туманное море страшно приблизились, но по правую руку возникла сеть, сплетённая безумной вязальщицей. Она жила, дышала, шевелилась, и где-то Хрийз уже такое видела, но где?..

Вдоль сети вспыхнул свет: кто-то встал между Нырком и морем.

– Назад, навий сын, – хлестнул страшный, полный непримиримой вражды голос. – Назад!

– Прочь с дороги, старая ведьма! – раздался низкий рык того, кто называл себя Нырком, матросом с рыболовецкого судна.

Его облик стремительно изменился. Не стало весёлого смешливого парня. Вместо него жило и двигалось страшное, исполненное магической жути существо. Лицо вытянулось, осунулось, и – мама дорогая, что это такое в оскаленном рту, клыки?!

Хрийз схватилась за сердце. Ладонь обожгло жаром. Раслин! Собственный раслин, подаренный князем. Он пылал яростным синим огнём, разбрасывая колкие искры. Искры рвали туман и жгли кожу.

– Ко мне, – не глядя приказал Нырок.

Он думал, Хрийз подойдёт. Нашёл дуру. Контакт с раслином избавил от морока. И привнёс ясность в положение дел. Этот тип… кем бы он ни был… нуждался в доноре для… пёс его знает для чего. Неважно. Что у донора внезапно включатся мозги, не ожидал. И попался хозяйке странной сети на зуб.

Это сон. Я скоро проснусь. Вот-вот проснусь, вот прямо сейчас…

Проснуться не получалось. Надо было спасаться.

Хрийз отшагнула назад, к пылающей сети. Нырок явно боялся её, значит, не посмеет… Посмел.

Хрийз рефлекторно вскинула ладонь, инстинктивно стремясь отгородиться от жуткого лица. Эффект превзошёл все ожидания. Туман вскипел синим огнём и Нырок-чудовище взвыл, шарахаясь в сторону. Но саму Хрийз тоже отнесло в сторону, и она оказалась лицом к лицу с хозяйкой пылающей сети.

– Бабушка?! – изумлённо выдохнула Хрийз. – Бабушка! Бабулечка, помоги, спаси! Ба…

– Сгинь.

Сеть развернулась и начала падать, медленно, как в кино. Если коснётся, смерть, отчётливо поняла Хрийз. И уже видела, что ошиблась, приняв за родного человека не пойми кого, с беспощадным светом в глазах и магической жутью в каждом движении. Если Хафиза пугала, а князь Бранислав вызывал страх, то эта почтенная дама со своей чудовищной сетью внушала дикий неописуемый ужас; хотелось бежать с воплями, но не было сил.

Это такой сон. Сейчас я проснусь. Вот прямо сейчас…

Спасение пришло, откуда не ждали. Оранжевое пламя нырнуло под сеть и задержало её. Хрийз рванулась в сторону, и пламя потекло за нею, собираясь в человека.

– Чтагар-р-р, – гневно выкрикнула не-бабушка, разворачиваясь всем корпусом в сторону оранжевой фигуры.

Они схлестнулись. Хрийз с чувством вздохнула, отёрла лоб и только прикинула, что делать дальше, куда спасаться, как прямо перед нею, мгновенно, напугав до полупотери сознания, возникло искажённое лицо старого знакомца-Нырка. Он решил просочиться за сеть и смыться, пока двое метелят друг друга, глупая девчонка по-прежнему нужна была ему в качества донора магической энергии. Хрийз не успела заслониться, клыки вновь впились в губы, и она с обречённым ужасом осознала, что второго поцелуя не переживёт…

… Где-то далеко-далеко натянулась и зазвенела тонкая струна. Реальность плыла сухим жарким, сверкающим непостоянством. В ней словно протаивало и тут же снова затягивалось пёстрым ледком окно в другой мир, в комнату, где когда-то жила девочка Христина, а теперь мебель там стояла в чехлах и занавешены были зеркала. Чаша с водой на столике, и горят рядом с нею две большие кручёные свечи. Пожилая женщина смотрит в воду и шепчет слова старинного заговора…

– Бабушка!

– Христинка, внученька!

– Ба-абушка-а… Помоги-и…

Мир вспыхнул синим огнём. Хрийз держала раслин в ладони, и тот пылал, роняя живые шипящие искры в туман. Искры сплетались сетью на кошмарном существе, щёлкавшем клыками. Существо рвалось, пытаясь вновь дотянуться до жертвы. Не очень-то это у него получалось.

А затем огонь обратился в лёд, и обжёг совсем уже запредельной болью. Бабушкин голос стих, исчез, пропал. А лёд остался…

Колеблющаяся огненная фигура, две стихии в одной: ярость штормовой волны и запредельная мощь подводного вулкана. Голос, женский, но глубокий, исполненный силы:

– Жива?

А сил не осталось не то, что на ответ, на вдох. Сознание смерклось, краски вокруг выцвели, заклубились вихревым туманом. Господи, какой страшный, жуткий, кошмарный сон, скорей бы проснуться!

Женщина со странным, апельсинового цвета, лицом внезапно возникла совсем рядом. Странная, текучая как вода, живое оранжевое пламя на фоне ледяной синевы. Она взяла в руки раслин Хрийзтемы и оскалилась, показывая мелкие-мелкие, нечеловечески острые зубки.

И вновь коловорот тошнотных красок: мир менялся, стремительно, страшно, необъяснимо. Сжался в комнату, но не до конца, полосы тумана стояли вертикальными столбами. Оранжевый огонь, – женщина по имени Чтагар, – раздвинула туман и села на кровать, рядом с Хрийз, кровать жалобно вскрикнула и прогнулась под её весом.

– Так ты Вязальщица, что ли? – с любопытством спросила Чтагар, подчёркивая последнее слово. – Маленькая, правда, ещё, глупенькая…

– Это сон? – жалобно спросила у неё Хрийз. – Это сон такой, да? Я скоро проснусь?

– Проснёшься, – кивнула Чтагар. – Грани миров проходят через наши сны и сквозь наши души. Мы здесь всесильны… или бессильны… смотря по тому, как поставишь себя, каков запас Силы пронесёшь с собой, во имя чего отправишься в путь.

Хрийз вдруг услышала скрипящий скулящий звук. В углу комнаты стоял ком тумана, опутанный синей сетью. Ком вздрагивал и противно скулил, в нём уже не было ничего человеческого, да и чудовищного, по сути, не было тоже…

– Нырок…

– Он бы выпил тебя, дурёха, – сочувственно произнесла Чтагар. – До дна. А потом выжрал бы душу. Угораздило же тебя…

– Вы… из патруля? – спросила Хрийз. – Или… Ой, – ей страница из подаренной учителем книги чётко высветилась в памяти. – Ваше высочество…

– Оставь, – посоветовала принцесса, вставая.

И мир изменился снова. Туман упал и вытек в окно. Комнату выморозило ледяным холодом, сразу же стало больно дышать. Присутствие Чтагар ещё ощущалось, но в комнате, конечно же, никого не было. Хрийз со стоном села, потёрла виски. Голова раскалывалась, а баралгина в этом мире не знали… Во рту стоял мерзкий привкус крови, губы, судя по ощущениям, вздулись до размеров хорошей картофелины.

Хрийз потянулась к столу, к графинчику с водой. Уронила крышку… Жадно пила. Вот ведь сон, приснится же такая мерзость. Спохватилась, глянула на ладонь, где во сне кипело пламя.

Ладонь почернела и спеклась. Хорош сон, ничего не скажешь! Вспомнилось всё до мельчайшей запятой. Но музыка не воскресла. Хрийз помнила её, но не слышала больше. Рука пугала больше поцелуев полуночной нежити. Какой кошмарный ожог… и пальцы… пальцы не гнутся!

Ударило, пронизало болью до самого затылка.

Хрийз закричала.

Хафиза Малкинична против обыкновения, утратила обычную свою невозмутимую маску. Хрийз смотрела на неё и ёжилась поневоле. Лекарку пробило на негатив знатно. Она осунулась, на переносице собралась горькая складка, и как-то сразу стало видно, что целительница далеко не так юна, как кажется. Сколько же ей на самом деле лет?..

Чтагар обернулась буквально за считанные секунды. Передала пойманного гада по инстанции и вернулась вместе с Хафизой. Хрийз, однако, успела за эти секунды почти совсем рехнуться от боли. Ласковое слово и исцеляющая магия сотворили чудо, боль ушла, но смотреть на спекшуюся руку было выше человеческих сил. Хрийз старалась не смотреть, тихо плача от пережитого ужаса…

– Всё уже, всё, – ворчливо приговаривала Хафиза, обрабатывая ожоги. – Будет тебе… не реви. Всё позади. Ампутация не потребуется, восстановим, будет рука как новенькая…

Хрийз всхлипывала, утиралась и исподтишка разглядывала принцессу Чтагар. Та ходила по комнате, оглядываясь с любопытством ребёнка, угодившего на склад игрушек. Выглядела она совершенно не по-человечески. Хрийз только и твердила себе: хотела посмотреть на загадочных моревичей, любуйся теперь, когда ещё увидеть доведётся.

Если синеволосые жители Третьего мира явно числили среди предков обезьяноподобных приматов, то предки моревичей, сухопутные млекопитающие, вернулись обратно в море. Там, в океанах Первого мира, они эволюционировали в разумных, а в процессе обретения разума снова вышли на сушу. И выглядели эти разумные…

Двуногие, лишённые перьев, ага.

Оранжевая, как кожура апельсина, кожа. Большие глаза, слегка навыкате, плоский и тупой нос вроде африканского, короткий ёжик блёклых полупрозрачных волос, маленькие круглые ушки. Фигура высокая, плотная, заросшая дурными мускулами; облегающий белый костюм-броня не скрывал рельефов… Впрочем, это, скорее всего, из-за профессии и образа жизни, а не расовое… Обычные, не занятые в магическом патруле, девушки моревичей наверняка выглядели тоньше и изящнее. Н-да, и надо ещё учесть, что принцессе сколько-то там сотен лет. Не юница!

– Кто это был? – спросила Хрийз, и тут же поправилась. – Ваше Высочество. Объясните!

– Мальграш Сивурн, сын Палель и Гармаша, внук Ретавань, урождённый Пятого Мира Империи, – объяснила Чтагар. – Упырь.

– Упырь? – изумилась Хрийз, и тут же дёрнулась с воплем: – Ай! Больно-о-у-у-у!

– Не верещи, – угрюмо приказала Хафиза, – дай сюда…

– Долго мы его вели… закончилась дорожка, – с удовлетворением сказала Чтагар, останавливаясь перед столом и внимательно разглядывая остатки несчастной недовязанной сумочки. Нити обгорели, оплавились. Скверно пахли. Придётся выкинуть к чертям собачьим, и начать сначала. Особенно жалко было швабру. Где теперь взять вторую такую же?..

Чтагар провела ладонью над рассыпанными по столу денежными пластинками. Они слабо вспыхнули серым светом и тут же погасли.

– А, ну, понятно, понятно, – пробормотала себе под нос Чтагар.

Ладонь у неё была узкая, с четырьмя длинными пальцами, и со сложенными вместе пальцами напоминала скорее ласту, чем человеческую кисть. Удобно, наверное, рассекать под водой с такими…

Одно дело, смотреть на синекожих на-ви из фильма «Аватар» в кинотеатре. Совсем другое, вживую, собственными глазами, наблюдать нечеловека. Как он разговаривает, двигается, выглядит. Какая строгая, непривычная и совершенная красота в каждом его жесте…

– Что он хотел от меня? – с дрожью в голосе спросила Хрийз, вновь ощущая жар, иссушающий губы. – Зачем пристал?

– Мальграш хотел уйти за пределы Империи, – охотно объяснила моревична. – В какой-нибудь мир, где не так развиты магические искусства. Там ему проще было бы затеряться и существовать… Но портал между мирами открывается либо огромным напряжением силы либо смертью жертвы. Мальграш сожрал бы тебя. Целиком. Вместе с душой и судьбой, до последнего следа в Мировом Зеркале. Иначе ему портал было бы не открыть. Чёрная магическая практика третичей, чтоб им треснуть насквозь до сотого колена, выродкам!

Прозвучало жутко. Хрийз зябко повела плечами: по спине прошёл холодок запоздалого страха. Рука обгорела? Пусть. Хафиза вылечит её. Да если и нет, без руки жить можно. Не так приятно, как хотелось бы, но вполне можно прожить без одной руки. Лишиться же души…

Хафиза бережно натянула на больную руку защитную перчатку из тонкой прозрачной кожицы. Перчатка сразу же подстроилась под цвет кожи. Ни за что не догадаешься, что под нею такие жуткие ожоги.

– Пошевели пальцами.

Хрийз пошевелила. Боли не было, но движение вышло скованным. Как будто руку держали под водой.

– Хорошо…

– Терять ему было уже нечего, – продолжила Чтагар про Мальграша-Нырка. – Он сдвинулся рассудком и вошёл в метаморфоз. Преображение зашло слишком далеко. Мы с тобой, дитя, поймали чудовище. Бешеное, больное чудовище.

– А что же с ним теперь будет? – полюбопытствовала Хрийзтема.

– Казнь, – отрезала Чтагар. – За убийства, и покушение на убийство вне закона навьей правды.

– Мальграш Сивурн, – горько выговорила Хафиза, – сутью своей человеческой пожертвовал ради Сиреневого Берега, имя его на стенах Алой Цитадели вместе с именами других защитников наравне. Вы Грань не удержали, дорогие наши хранители и стражи. А нам пеняете, что мы до сих пор с ума сходим…

Чтагар не нашлась что ответить, отвела взгляд. Упрёк, видно, лёг добавочным грузом на больную совесть. Знать бы ещё, что за этим кроется…

– Вставай, пойдём, – велела целительница Хрийзтеме. – В клинику ко мне поедем, там ещё смотреть буду. Сама встать сможешь? Или помочь тебе?

– Сама, – отозвалась Хрийз, вставая.

ГЛАВА 4

В больницах всегда стоит особенный специфичный запах, его ещё называют «лекарственным». Но, помимо лекарств, в больничном воздухе растворено немало боли, страданий, отчаяния; гремучая смесь, если вдуматься. Именно она и придаёт лечебным заведениям этот терпкий, легко узнаваемый, не слишком-то приятный вкус…

Личный кабинет Хафизы Малкиничны представлял собой небольшую комнатку с двумя окнами и множеством стеклянных шкафчиков. Стекло зеркалило, не позволяя рассмотреть, что находится внутри.

– Ну-ка, присядь.

Хрийз послушно присела на один из стульев. Целительница вынула из ящика стола небольшую хрустальную сферу и посмотрела сквозь неё вначале на свет, льющийся из окна, затем на девушку. Ничего не изменилось, сфера как была прозрачной, так прозрачной и осталось. Но Хафизе что-то очень сильно не понравилось. Она хмурилась, всматривалась, беззвучно шевелила губами. Потом вынесла вердикт:

– Остаёшься у меня. Раны, полученные на Грани, невозможно исцелить магически. Придётся тебе восстанавливаться самостоятельно. Не без моей помощи, но – строго самостоятельно. Пойдём. Провожу в палату…

– И на сколько дней это затянется?

– Не знаю, – пожала плечами Хафиза. – Буду смотреть… Дней на двадцать точно, а там… поглядим.

– А… как же работа? – спросила Хрийз.

– Какая работа? – удивилась Хафиза.

– Ну… если я не буду работать, как я оплачу лечение? – спросила Хрийз.

Плохо дело, поняла она. Пребывание в Службе Уборки растягивается на неопределённый срок. Хоть плачь. До конца дней своих собирать мусор на улицах Сосновой Бухты…

– Чтагар оплатит, – отмахнулась целительница. – Её недосмотр.

В клинике было невыносимо скучно. Хрийз не знала, куда деваться: ей назначили свирепый постельный режим. Первые два дня она благополучно проспала, но на третий взвыла с тоски. Судите сами. Комнатка, кровать, окно. Некому навестить, отвлечь разговором, принести хотя бы книжку. Малкинична зайдёт один раз под вечер, поменяет перчатку на руке, буркнет пару слов и уйдёт. Еда сама из стенки появляется, только попроси. Впрочем, просить можно не более пяти раз в сутки… Всё. Повеситься.

Через несколько дней такой жизни Хрийз поняла, что сходит с ума. Чувствовала она себя хорошо. Вот и нечего, нечего валяться кверху ногами! Она решительно встала. Постояла немного, держась за спинку кровати. Голова слегка кружилась, но именно что слегка. Называть себя лежачей больной не поворачивался язык.

Хрийз подошла к окну, раскрыла его, забралась на широкий подоконник, села, привалившись спиной к стене, обхватила колени руками. Из окна открывался прекрасный вид на город и близкое море, можно было подробно рассмотреть причалы и морской транспорт. Хрийз обратила внимание на вёрткие, хищные кораблики, щетинившиеся дулами пушек и радарами. Без них ни одно судно в сторону горизонта не отправлялось. Как интересно. Военный эскорт? Но кто может напасть на пассажирский лайнер или рыболовецкий караван? Пираты?

Воображение разыгралось. Пираты! Романтический образ джентльменов удачи

И она сама не заметила, как то ли задремала, то ли не задремала, не понять… мир отдалился, подёрнулся туманом, подул в лицо жаркий суховей. Дорожка – тоненький мостик из деревянных дощечек, – провела в хорошо знакомую комнату в общежитии Службы Уборки. Здесь всё осталось так же, как было. Остатки испорченного вязания на столе. Неприбранная постель. Книжка учителя Несмеяна на полу. Хрийз нагнулась и подняла её, бережно расправила страницы. Сунула себе в карман. Что-то было ещё. Что-то тревожило, не давало покоя, теребило за краешек сознания. Ещё немного, ещё чуть-чуть, и поймёшь, увидишь, сообразишь…

Хрийз медленно обошла по периметру комнату. Обернулась к окну, через которое провёл её деревянный мостик. Мостика не было. Окна не было. Чёрная безглазая жуть бесшумно втекала в комнату, расходясь в стороны и заползая за спину. Не просто ночная тьма, в которой есть место свету, звёздам, например, или луне. А чёрное, чёрное, чёрное вещество… или существо… сам ужас собственной персоной… спокойно заполняло собой комнату и сжимало кольцо, всё теснее, всё ближе…

Хрийз завизжала. И поняла, что проваливается и падает. Падает, падает, падает…

Очнулась, не сразу соображая, где она и что с нею случилось. Высоко в синем небе плыли облачка, розоватая пелена сбоку оказалась стеной, а в спину больно упирались какие-то палки… С другой стороны, прямо перед носом, стояла пара женских туфлей.

Синенькие такие туфельки, с чуть загнутыми носами, с крохотным замочком в виде бабочки.

– Как ты посмела встать с постели? – бешено спросила Хафиза, хозяйкой синей обуви оказалась именно она. – Тебе что было велено? Лежать!

Хрийз с трудом села. Посмотрела на окно. Н-да… второй этаж…

– Ты почему полезла на подоконник? – продолжала шипеть целительница. – Что ты там потеряла? Зачем открыла окно? Как ты себе не свернула шею?!

Ни на один вопрос внятного ответа Хрийз дать не сумела. Что-то упёрлось острым углом в живот. Книга! «Древняя история Двуединой Империи» Несмеяна Некрасова. Хрийз зависла. Как?! Как книга из страшного сна оказалась здесь? Или… это был не сон?!

– Хафиза Малкинична, – запинаясь, выговорила девушка. – А вы можете… позвать принцессу Чтагар? Пожалуйста.

Целительница всплеснула руками:

– Санитаров я уже позвала! Сейчас тебя обратно отнесут. И не смей мне больше… А это у тебя ещё что такое? Откуда?

Она протянула руку ладонью вверх. Книга легко порхнула к её пальцам. Магия, однако. Целительница раскрыла книгу, пролистнула несколько страниц, зачем-то понюхала её. Потом посмотрела на Хрийз. Потом снова посмотрела на книгу. Ей очень хочется выразиться нецензурно и по этажам, поняла Хрийзтема. Но она почему-то не может. Стесняется?

Хрийз торопливо начала рассказывать про сон и про тьму, вломившуюся в комнату.

– Пожалуй, ты права, – сказала Хафиза. – Пожалуй, надо нам с тобой поговорить с Чтагар. Но только не сейчас! Берите её, – обратилась она к подошедшим и давно уже ждавшим команды парням в зелёных, универсальных для всех санитаров, костюмах. – И за мной…

Хрийз проснулась в темноте. Сквозь окно втекала в палату тёплая летняя ночь, раскрашенная светом лун и электрическим заревом огней города. У окна на маленьком столике теплился ночничок, и сидели, негромко переговариваясь, двое. Принцесса Чтагар и целительница Хафиза…

Хрийз прикрыла глаза. Сон не хотел отпускать, но и возвращаться полноценным беспамятством не желал тоже. Слова чужого разговора падали, будто капли, на ровную поверхность озера, порождая круги.

– Какой, говоришь, у неё магический психотип? – спрашивала Чтагар.

– Не знаю, – отвечала Хафиза. – Что-то не пойму… Странная она. Ладно бы иномирянка, бывает всякое. Пришлые иногда демонстрируют нетипичные реакции разной степени интересности. Но тут…

– Если вправду Вязальщица, то это редкостная удача, нам повезло.

– Не спешите радоваться раньше времени, Ваше Высочество.

– Что вас смущает?

– Всё! Сам рисунок вхождения личностной матрицы в инфополе мира… Я о подобном даже не читала нигде, не то, что самой видеть! Всё вывернуто шиворот-навыворот, всё не то, не так, всё наперекос. Так не бывает!

– Дыру по Грани латать надо, вот что я скажу. А некому.

– Вы на что намекаете? – ощетинилась Хафиза.

Молчание. Тихий голос, упавший почти до шёпота, но каждое слово всё равно понятно:

– Вы едва не потеряли её… под самым своим носом упустили. Никакой гарантии, что не упустите снова и с куда более серьёзными последствиями. Дыру надо латать, и чем быстрее, тем лучше. Заодно точно узнаем, Вязальщица она или нет.

– Ваше Высочество… – гневно начала Хафиза.

– Тише. Она проснулась.

Хрийз села на постели, опёрлась спиной о спинку.

– О какой дыре вы говорите? – спросила она.

Но она прекрасно знала о какой. О той тьме, что сочилась через окно в её собственную комнату. Магическая драка со съехавшим с катушек упырём нарушила равновесие между внутренней и внешней границами мира, образовалась прореха. И её срочно требовалось залатать.

Тьма колыхалась чернильным озером, горбясь скобками огромных волн. Она больше не вызывала страха, она просто была. Как свет или сумерки. А где-то за нею жило, дышало, ворочалось нечто жаркое и серое. То, чего следовало опасаться по-настоящему.

– Всё просто, – объяснила Чтагар. – Тебе нужно сделать латку. Я подержу, а ты сплети основу.

– Как? – в панике спросила Хрийз.

Этого Чтагар не знала.

– Я много раз видела, как работают Вязальщики. Они делают так, – она неопределённо прищёлкнула пальцами, – и от края возникает нить, которую надо сплести. Ты же делала когда-нибудь обыкновенную штопку?

– Очень давно. На носках. Так у меня иголки нет! – и внезапно пришла идея. – А руками можно?

– Тебе – да.

Хрийз осторожно протянула руку. Прислушалась. Туман взвихрился, прилипая к пальцам. Он словно понимал, что ему хотят помочь. Странное было ощущение. Как будто прикасаешься к живому, страдающему от боли существу, и оно понимает, что ты пришла помочь…

Вспомнились уроки макраме на школьных уроках труда. Учительница любила такие поделки, и учила девчат. А дом остались кашпо, сплетённые благодаря таким урокам. И серая «книжная» сова, в академке и со стопкой книг под лапой. Сова висела напротив овального зеркала, на узкой стене между коридорной дверью и дверью в кухне. Хрийз помнила, как плела её. Полгода убила, между прочим!

Пальцы сами свернули туманную нить и завернули её узелком «фриволите».

– А что это? – полюбопытствовала Хрийз. – Эта… тьма. И то серое, что за нею?

– Покров внешний, – неохотно отозвалась Чтагар. – За ним – Хаос Изначальный, рождающий и поглощающий миры. Ты шевелись, не отвлекайся. Прорвётся в прореху, мало не покажется. У нас здесь и так… проблемы.

Проблема обозначилась в лице давешней хозяйки светящейся сети. Только сети при ней теперь не было. Зато сама она выглядела свирепо и страшно.

– Чтагар! – гневный рык поколебал туман, и он разошёлся волнами, увеличивая тьму.

Хрийз едва поймала выскользнувшую из пальцев нить.

– Не бойся, – бросила ей Чтагар. И обратилась к незваной госте вполне мирно:

– Здравь будь, Ахла Мичрафана.

– Убирайся!

Туман дёргался, обретая самые разные – жуткие! – формы.

– Собираем своё, не посягаем на чужое, – так же мирно отвечала принцесса. – В своём праве.

– А кто это? – не удержавшись, тихонько спросила она у Чтагар.

– Страж Грани… другого мира, – очень неохотно ответила та. – Молчи… не лезь… без тебя тяжело. Делай дело.

– Убирайся!!!

Потом, пытаясь вспомнить увиденное и услышанное, Хрийз так и не сумела сложить полную картину. Словно быстрый поток пронёсся между Чтагар и Ахлой. Поток менял формы, шумел, раскатисто ворчал. Вроде бы он состоял из табуна единорогов с всадниками… или кентавров? Или кого-то ещё, сказочно чудовищного и чудовищно сказочного. Память не удержала яркость красок и ярость чувств.

Но Ахла отступила. Похоже, она не рассчитала собственные силы и поняла, что драка окончится не в её пользу. Кто пришёл на помощь Чтагар? Патрульные? Кто-то ещё? Эти единороги или кентавры или кто… Кто это был, что это было?

Потом Хрийз узнает, что высшие маги – существа соборные. Они словно бы сложены из нескольких различных личностей и тел. И потому могут вести бой на многих уровнях сразу, особенно там, где отсутствуют чёткие измерения и правила – в междумирье, на гранях обитаемых вселенных. Чтобы убить такого мага, необходимо уничтожить все его сущности до единой. Смерть его на конце иглы, а игла в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а заяц в сундуке, а сундук стоит на высоком дубу, а дуб тот царь Кощей пуще глаз своих бережёт… Такова была примерная формула процесса. С поправкой на то, что дуб, сундук, игла и утка – единое целое, которое попробуй ещё разделить для начала…

Хрийз чувствовала бешеную мощь, клокотавшую вокруг. Чтагар и эта Ахла явно ненавидели друг друга. Ненавидели самозабвенно, с упоением, вкусом и глубоким чувством. Но сила в этот раз оказалась на стороне Чтагар. Ахла отступила, утратила спесь, обрела отчётливый человеческий силуэт…

… а как на бабушку похожа, если издалека смотреть…

… Хрийз побоялась озвучить возникшие чувства даже в мыслях.

– Долго возишься, – бросила ей Ахла.

Хрийз вздрогнула, хотела было ответить, но Чтагар отмахнулась ладонью, и слова не родились.

– А ты поучи, как сделать быстрее, – вежливо попросила принцесса.

– Смотри, дитя, – Ахла усмехнулась, и повела рукой, сплетая из тумана нить и узлы на ней, – это делается так…

Она дунула на получившийся элемент плетёнки, и тот поплыл сквозь туман. Чтагар вскинула ладонь, пропустила подарок сквозь пальцы и передала Хрийз. Она взяла.

Узелки приятно охладили разгорячённую ладонь. И развернулись в знание.

– Спасибо, – тихо поблагодарила девушка.

Чтагар и Ахла могут сколько угодно ненавидеть друг друга. Это к делу не относится. Но Хрийз не понравилась лёгкая улыбка, возникшая и мгновенно испарившаяся на лице чужой Стражницы.

Вот чёрт, что же теперь делать? Не использовать полученное нельзя, так действительно пойдёт быстрее. А использовать – беды не вышло бы. Впрочем, можно ведь изменить основу. Узелок-«ягодку» на «листик». «Звёздочку» на «камешек». Туман вплетался в узор, заволакивая собой черноту, моргающую далёкими серыми звёздами изначального хаоса. Всё это воспринималось отвлечённым сном, да, скорее всего, и было сном, ну не глупость ли, плести макраме из тумана…

… а где-то там, далеко-далеко, горели свечи между зеркалами…

… последний «капуцин» кисточкой. Пора!

Хрийз отпустила полотно. И шагнула за него до того, как оно приросло к туманной ткани Грани изнутри.

Здесь всё так же шла дорожка из деревянных мостков, и блестело под скрытым солнцем далёкое море. Вот только лодочки уже не было у причала, и не было упыря. По правую руку вспыхнула сеть. Хрийз смотрела на неё, смотрела, и вдруг начала узнавать узор, который оплёл тогда скалу Парус и вновь разделил слившиеся на мгновение миры. Неужели?..

– Ты!

Ахла оказалась рядом, на расстоянии вытянутой руки. В совершенно бешеном виде. Хрийз в испуге отступила назад, просьба застряла в горле. Нашла к кому обратиться! Это страшное, опасное существо при ближайшем рассмотрении напоминало вовсе не бабушку, а того самого упыря, едва не сожравшего душу. Ой, мамочки! Верните меня обратно, в родную Службу Уборки, бачки мусорные чистить! Я никогда больше, никогда…

Просверк оранжевого огня просёк пространство, швырнул в сторону. Поток с единорогами хлынул волной, обретая формы. Сеть вспыхнула, прокачивая через себя чудовищную мощь запредельной силы…

Хрийз приподняло и шлёпнуло.

Она рывком села, с огромным изумлением осознавая себя не на Грани, а в больничной палате, откуда собственно и уходила вместе с Чтагар.

– Счашем, кичтам севре, дура! – яростно выразилась принцесса, хватая девушку за ворот и встряхивая. – Холера! Крабовидная креветка!

Голова мотнулась от полновесной пощёчины. И от ещё одной. И ещё…

Хрийз таращилась на взбесившуюся Чтагар полными слёз глазами. Щёки горели. Ужас лишал рассудка, летел по спине мерзкими мурашками. Заныла, задёргала болью раненая рука.

– Уймитесь немедленно, Ваше Высочество, – приказала Хафиза.

В её руке, отведённой на уровень виска, вскипел и завертелся, шипя, синий шар ледяного огня.

– Не то я вас… уйму. Не у себя дома. Не на Грани!

Чтагар разжала пальцы, Хрийз тут же шлёпнулась на пол, ноги подкосились. И разрыдалась.

– Не верещи, – тем же тоном приказала Хафиза, присаживаясь рядом с нею. – Дай посмотреть… Дай, не бойся! Что случилось?

Лёгкие прикосновения холодных пальчиков уняли боль, убрали страх.

– Я домой хочу! – выкрикнула Хрийз, всхлипывая. – До-мой! Я с Земли. Я узнала рисунок сети! Я её видела! Это она меня назад не пустила, когда я у Паруса потерялась. Это мой мир, я домой хочу, домой! Отпустите меня, надоели!

Чтагар взялась за лоб извечными жестом «рукалицо»:

– Ахла едва тебя в нить не скрутила и в свою сеть не влила! Сша дарай, лучше, чтоб упырь сожрал, чем это! Нашла кого о Переходе просить. Разум у тебя есть, эй, ты? Или в голове сплошь дерьмо жидкое?!

– Что? – переспросила Хафиза, изменившись в лице.

Чтагар посмотрела ей в глаза. Поделилась памятью о случившемся, поняла Хрийз. Телепатия, круто. То есть, магия.

– Я сейчас, – Хафиза торопливо вышла из палаты.

Чтагар встала у окна. Смотрела на море, молчала. Хрийз давилась слезами, утиралась, никак не могла успокоиться.

– За тебя испугалась, за дурочку, – сказала вдруг моревична другим совсем голосом. – Прости…

– Это вы меня… простите… – выдохнула Хрийз, отирая щёки. – Но мне вдруг так захотелось домой… А вы… может быть, вы поможете мне вернуться?

Спросила, и замерла в отчаянной надежде. А вдруг Чтагар ответит 'да'?

– Не могу, – с искренним сожалением ответила Чтагар. – Я не Проводник, я всего лишь Страж. И ты же сама видела, Ахла не признала тебя. Нет тебе обратной дороги. Живи у нас.

Хрийз снова заплакала. Живи у нас! Легко сказать. Зелёное солнце, Служба Уборки, упыри, маги… В гробу это всё увидеть бы. В белых тапочках.

Дорого бы она отдала за то, чтобы снова пройти знакомой дорожкой от калитки к порогу родного дома, услышать бабушкин голос, скрипичную музыку из её комнаты, снова пересаживать с нею комнатные цветы или сажать морковку, собирать ту же вишню… Зачем, зачем не послушалась родного человека, пошла к этому проклятому Парусу, зачем?!

Но кто же мог знать?

Кто?

Вернулась Хафиза. С белой сумочкой, в которой что-то подозрительно позвякивало. Врачебные какие-то штучки. Орудия пыток под названием «медицинские инструменты». Сразу стало неуютно и страшно. Впрочем, полностью насладиться страхом Хрийз не дали. Лекарка положила ладошки девушке на виски, и та провалилась в мгновенный, глубокий сон без сновидений…

***

На третьи сутки после схватки на Грани была назначена казнь.

Хрийз всё ещё находилась в больнице. Чувствовала себя она неплохо, благодаря искусству Малкиничны. Скоро выпишут, и снова начнутся трудовые будни в Службе Уборки. Где же ещё. Латка на дыре в ткани мира – сама по себе, а мусор на улицах Сосновой Бухты – сам по себе. Котлеты, как говорится, отдельно, мухи отдельно. Несовершеннолетних магии учить запрещено. И не факт ещё, что чужую девчонку без дома, без семьи, кто-то учить возьмётся.

И откровенно говоря, боевой феей или этой… Вязальщицей… становиться совсем не хотелось. Ну её, эту магическую жуть. Как-нибудь без неё обойдёмся.

Хафиза принесла одежду: нечто донельзя официальное. Синее глухое платье плотной ткани, с рядами серебряных пуговиц, синие же туфельки, и синяя сеточка для волос.

– А можно я не пойду? – спросила Хрийз.

Упырь Мальграш был, конечно же, гадом. Но совершенно не хотелось смотреть, как его будут убивать. Придумали тоже, публичные казни!

– Нельзя, – категорично отрезала Хафиза.

Платье пришлось впору, и даже оказалось вполне комфортным. Длинное только, в пол. Волосы пришлось связать в хвост и спрятать под эту… шапочку Не сказать, чтобы красиво вышло, но сойдёт. А вот туфли…

Туфли Хрийз возненавидела сразу. Тесные, жмут, ноги словно в колодки зажали.

– Живее, – нервно поторопила Хафиза. – Время!

Отчего Хрийз не посмела скинуть туфли и взять свои привычные сандалии. Может, вид у целительницы такой был, может, ещё что. Так и пришлось ковылять за нею, угрюмо думать о мерзких волдырях, которые очень скоро вскочат на обеих ступнях, и поспевать.

Изящный автомобиль на воздушной подушке поразил своим совершенством. Ослепительно белая, стремительная машина с двумя 'вентиляторами' турбин в корме. Вот они ревут, наверное… Подойдя ближе, Хрийз увидела еле заметную радужную плёнку огромного пузыря, окружавшего обе турбины сразу. От тоненькой поверхности пузыря тянуло знакомой жутью: магия. Шумогаситель, должно быть, что же ещё. Хрийз догадалась правильно: машина поднялась на экран и пошла по улицам абсолютно бесшумно.

Салон не уступал внешнему дизайну. Кожаные сиденья, большие окна, места хоть в футбол играй. Даже при наличии Чтагар, занявшей собой изрядное пространство. Не мусоровоз, однако.

Хрийз и в родном мире не могла похвастаться каким-то особенным богатством. Да, был определённый достаток. Могли позволить себе икры с маслом больше, чем в минимальной потребительской корзине. Но всё это находилось в пределах так называемого среднего класса. Небожители из списка журнала 'Форбс' по-прежнему оставались в иной реальности, недостижимой, как центр Галактики. Неплохо мечтать о высшем свете с книжечкой об очередной Анжелике в руках, но если внезапно угодить в тот самый высший свет – это после мусоровоза-то! – почувствуешь себя минимум в чужой тарелке.

Мягкое сиденье приняло в себя, обняло, окружило заботливым комфортом. Век бы в нём провести. Ненавистные туфли тут же были с облегчением сброшены. Ноги утонули в пушистом белом ковре, непрактично занявшем весь пол. Как, интересно, этот ковер справляется с зимней слякотью?..

Приехали на удивление быстро. Хрийз поневоле ожидала здания суда, тюремные решётки, конвой с охраной… Нет, под открытым небом. На площади. При толпе, собравшейся едва ли не со всего города.

Ещё в машине Хафиза взяла себя в руки. Преобразилась до неузнаваемости. Выпрямилась, вытянулась, надела на лицо маску каменной невозмутимости. Магическая сила – то, что Хрийз изначально определяла как 'жуть' – исходила от тоненькой фигурки целительницы отчётливой упругой волной.

– Не копайся, – строго выговорила целительница, не оборачиваясь.

Глаза на затылке. И этот командный тон… Хрийз заспешила, плюнула на упорно не пожелавшие надеться туфли, побежала так, босиком. Лето, тепло, как-нибудь… А платье в пол, под ним не особенно видно.

Толпа расступалась перед Малкиничной сама собой, с должным пиететом. Попробовали бы они не расступиться! Хрийз нервно стиснула кулаки. Что-то сейчас будет!

Хафиза вышла в центр площади. Пленник уже был там, стоял – вроде бы без охраны, но с трудом, на пределе зрения, можно было разглядеть мерцающий кокон, заключивший в себя преступника. Клетка. Вот что это было такое. Магическая клетка для магического же существа…

Мальграш выглядел скверно. От прежнего шика осталось, прямо скажем, немного. Синие кудри, некогда роскошные, слиплись и висели сосульками, одежда измялась, а лицо приобрело зеленоватый оттенок лежалого трупа. Странно, что солнечный свет не убивал его, но, может быть, местным упырям на солнце было плевать, кто их знает.

– Мальграш Сивурн, сын Палель и Гармаша, внук Ретавань, урождённый свободный Пятого Мира Двуединой Империи, – ледяным, вымораживающим в ноль голосом заговорила Хафиза. – Вы обвиняетесь в убийствах и в покушении на убийство вне рамок Навьей Правды. Желаете что-либо сказать в своё оправдание?

Мальграш поднял голову. Хрийз невольно отшатнулась – показалось, будто упырь смотрит прямо на неё.

– Ненавижу, – хрипло выдавил из себя наболевшее Мальграш, лицо его исказилось.

И замолчал, уронил голову. Тишина настала такая полная и плотная, что её, казалось, можно было нащупать пальцами.

– Достоин упокоения, – сухо приговорила Хафиза. – Душу – Нижним Мирам без возврата.

Время, замершее на мгновение, вдруг прыгнуло вперёд с ускорением. Словно резко дёрнули за невидимую нить, привязанную к душе, такое это было ощущение, неприятное и страшное. В ушах зашумело, мир поблёк и начал проваливаться. Хрийз взмахнула руками в отчаянной инстинктивной попытке уцепиться хотя бы за что-то… за что угодно, лишь бы не упасть. Вцепилась в руку Чтагар, как потом поняла. И это помешало воительнице, на мгновение, но помешало.

Мальграш нечеловечески быстрым движением вывернулся из «клетки», миг, – и он уже рядом с Хафизой, а дальше… А дальше ничего не было. Хафиза не шевельнулась. Ни жеста, ни слова. Окаменевшее в маске непробиваемого официоза лицо даже не дрогнуло.

Только упырь исчез. Мгновенно, бесследно. Как будто он был проекцией, голограммой. И его выключили.

Время вернулось к обычному своему неспешному шагу.

Толпа выдохнула дружное: «Ах!» И пошли перешёптывания – в полголоса, в треть голоса, переглядывания, нервные смешки, шорохи. Ветер дохнул адреналином и морской солью.

Хафиза вскинула руку, и на площадь вновь упала тишина.

– Хрийзтема, – сказала она, – подойди.

Чтагар легонько подтолкнула в спину. Хрийз подошла – коленки подгибались, ступни жгло: свирепое летнее солнце нагрело камень, которым вымощена была площадь. Ощущения как на раскалённой сковороде. Но Хрийз чувствовала: надо терпеть. Терпеть надо молча.

Кем бы ни была Хафиза Малкинична, но она только что расправилась с Мальграшем, причём расправилась легко, походя, бровью не шевельнув. Как отнестись к человеку такой запредельной силы?!

– За отвагу, за проявленные смелость и мужество, – Хафиза протянула награду: ножны с… с кинжалом, так что ли? – и пояс к ним.

Неожиданный подарочек. И что с ним делать? Но у сильных мира сего подарки принимаешь с благодарностью, и никак иначе. Ещё присказку про дарёного коня неплохо бы при том вспомнить…

Хрийз взяла, толком не понимая, что сказать и что сделать, уже заранее ненавидя себя за готовый сорваться с губ позорный лепет. Но в последний момент толкнуло жаром осознания; Хрийз больше не задумывалась. Она осторожно выдвинула клинок и поцеловала холодную сталь (ну, не глупость ли, видел бы кто там, дома!) И ощутила упругую волну одобрения, исходящую от толпы. Кровь вскипела радостью; Хрийз, сама не того не понимая, всё сделала правильно.

Третий мир Двуединой Империи принял её.

ГЛАВА 5

Наконец-то разрешили выходить из палаты и гулять во внутреннем дворике; разрешение после многодневного постельного режима казалось подарком богов.

В центре дворика располагался большой круглый бассейн, возле бассейна росли аккуратные, – не верилось собственным глазам! – апельсиновые деревья с маленькими, но уже оранжевыми апельсинчиками в густой кроне. Искушение сорвать и распробовать на вкус хотя бы один наткнулось на прозрачную, но совершенно непреодолимую, стену, окружавшую каждое деревце защитным коконом. Правильно. Если каждый будет рвать плоды, что от них в самом скором времени останется?

У бассейна не было бортиков, он вообще был оформлен под дикое озеро: серый гранит, рукотворные скалы с водопадиками и фонтанчиками, островки с цветами. Узкая полоса белого мрамора служила не только красивой границей между зоной бассейна и зоной остального пространства, она каким-то непонятным образом (магия?) генерировала что-то вроде тепловой ловушки. Протяни руку, горячий воздух дохнет жаром, высушивая кожу. Зачем бы? Чтобы те, кто выбирается из бассейна, не нашлёпали неаккуратных луж по дорожкам?

Из бассейна никто не выбирался, он казался пустым, несколько длинных золотистых рыб, снующих вдоль бортика, не в счёт. Рыбы выглядели замечательно: подвижные, быстрые, кистепёрые, с большими выразительными, совершенно не рыбьими, глазами. Когда Хрийз склонилась над водой в первый раз, они собрались вместе и стали в ответ внимательно рассматривать её. От их серьёзных взглядов стало не по себе. Кто его знает, что это за существа такие. Может, тоже разумные. Как моревичи. Или животные-компаньоны вроде земных собак? А может, они вообще лечебные. Как дельфины, допустим. И в бассейне проводится рыботерапия.

В мире, где магия не просто уживалась с техническим прогрессом, но являлась чем-то обыденным, как двигатель внутреннего сгорания или солнечный свет, возможным могло оказаться всё, что угодно.

За бассейном живой лабиринт из коротко остриженных кустов. Простенький, небольшой лабиринтик. Хрийз с удовольствием побродила по нему, добралась до овальной площадки в центре. Здесь располагалась ещё одна искусственная скала, а в ней, в рукодельном гроте, красовалось то, что с натяжкой можно было бы назвать коллективной фотографией. Если оно, конечно, было фотографией.

Объёмная панорама с фигурками людей и моревичей. Фигурки были крупными, около полуметра в высоту, и очень точными. Как на фотографии.

Коллектив госпиталя регионального значения имени дочери княжеской, Сирень Хрийзтемы Браниславны.

Женщины, все как одна в официальных синих платьях, сидели на расставленных полукругом лавочках, мужчины стояли во втором ряду. Над каждой фигуркой вилась ленточка с именем и должностью. В левом верхнем углу панорамы красовался золотой столбик тоненькими буковками официального стиля, имя художника-портретиста, создавшего эту работу. Здебора Цнаёгг. Имя Хрийзтеме ни о чём не говорило. Трудно было даже понять, мужчина это или женщина.

Она нашла Хафизу Малкиничну: целитель общей практики первой категории, магистр второй степени. Во втором ряду, наискосок от неё, стоял знакомый до дрожи тип с ехидной улыбочкой. От надписи над его головой впору было падать в обморок: Мальграш Сивурн, хирург вне категорий, магистр первой степени. Чёрная ленточка через плечо, и у ног две алые, тщательно, со знанием дела и должным чувством, исполненные, розы…

В голове не укладывалось. Существо, едва не сожравшее душу, кому-то, оказывается, было дорого. Кто-то скорбел о нём. Сделал сам или заказал у мастера эти розы, принёс сюда…

– Да, он работал у нас, – сказала Хафиза из-за спины.

Хрийз вздрогнула, она не услышала, как целительница подошла.

– Знаете… – сказала она. – У нас врачей там, дома… на Земле… иногда ругают упырями. Но чтобы реальный упырь был хирургом! Кошмар какой-то, брр!

– Отчего же кошмар? – хмуро поинтересовалась Хафиза. – Из них получаются хорошие врачи… Упырь нейтрализует некротическую энергию, это единственный вид магического существа, который способен работать с таким агрессивным субстратом без сколько-нибудь ощутимого вреда для себя. В каждом поселении обязательно есть свой упырь, а в больших городах, таких, как наша Бухта, не один и даже не десяток, больше.

– А почему… – начала было Хрийз, и замолчала в неуверенности.

– Спрашивай, – сухо позволила Хафиза.

– Почему он в таком случае работал не в морге? Раз упырь.

– Каша у тебя в голове, иномирянка, – поставила целительница безжалостный диагноз. – Подумать немного не пробовала? Говорят, это полезно.

Кровь бросилась в лицо, ладони мгновенно вспотели. Издевается! Вот ведь крыса, а ещё врач.

– Сорок лет назад Грань была прорвана, и началось вторжение в явь нашего мира, – снизошла до объяснений Хафиза. – Третерумк, это наши… соседи. Такая же соборная держава из нескольких миров, как наша. Сиреневый Берег, Острова, Двестиполье, Семиречица, приняли на себя основной удар. Третичи уничтожали всех поголовно, им здесь никто не был нужен. Мы вообще-то едва не потеряли Третий мир окончательно, без права возврата. Слава тем, кто встал против захватчиков и продержался до восстановления порталов с Империей… Мальграш Сивурн до войны учился в Дармицком медицинском центре, практику проходил здесь, в Сосновой Бухте. А потом оказался в партизанском отряде старого Црная, и так получилось, что они остались без упыря; кому-то надо было взять на себя эту ношу. Хотели жребий бросить, Мальграш вызвался сам. Потом, после Половинного мира, вернулся обратно. Хорошие рекомендации, огромный полевой опыт. Между прочим, магхирургию я проходила именно у него. Лучшего учителя я не знала…

Надо же, какие здесь проблемы были когда-то. Война. По спине потянуло зябким холодком. Что-то подсказывало – Половинный мир? Почему половинный? Значит, победа была не полной? – подсказывало, что война может вернуться сюда снова. У чувства была неприятная ясность точного знания.

Внезапно Хафиза вскинула ладонь, прислушиваясь к непонятному шороху в кустах. И тут же резко сказала:

– Юфсаар! Я тебя вижу.

Из кустов высунулась оранжевая рожица девочки-моревичны лет… чёрт, будь это человеческий ребёнок, подумала бы, что десяти-двенадцати. А на самом деле поди знай.

– Хафи-цтана, я ненадолго и немножко! – заканючила малявка. – Я…

– Тебе что было велено? – о, какой знакомый приказной тон! – На воздух не выходить!

– Ну, пожалуйста-а-а-а…

Если егоза думала, что нытьё ей поможет, то она жестоко ошиблась. Хафиза легко извлекла девчонку из кустов, зажала подмышкой, отнесла к озеру и плюхнула в воду, только пятки сверкнули. Сурово. Режим с прижимом, так? Девочка явно находилась здесь на лечении, и прописан ей был морской режим. Золотые рыбы немедленно собрались вокруг неё, утешая.

Целительница отряхнула руки:

– Вот так, – потом обернулась к Хрийзтеме: – Что тебе ещё?

– Я просто… Я вот думаю. Мальграш же был ветеран, уважаемый человек, – тихо сказала Хрийз, ненавидя саму себя за косноязычное мямление. – Хирург, хоть и упырь. Что ему по жизни не хватило? Почему он с ума сошёл?

– Не знаю, – резко, почти криком ответила Хафиза.

Повернулась и пошла прочь, держась вызывающе прямо.

Врёт, отчётливо поняла Хрийз, смотря ей в спину. Знает. Не она ли цветы принесла?

Кто-то подёргал влажной лапкой за рукав. Хрийз обернулась и увидела давешнюю девчонку, выкинутую в озеро.

– Ушла? – спросила она, имея ввиду Хафизу.

– Ага, – отозвалась Хрийз.

– Я – Юфи, – девчонка протянула руку. – А ты?

– Хрийз.

– Привет, Хрийз.

– Привет, Юфи, – стало смешно, но оранжевую ладошку Хрийз пожала со всей серьёзностью.

Девочка вытянула шею:

– Ой, посмотри, это не она?

– Да нет…

– Уфф. Спасибо.

Девочка уселась на одну из лавочек, задрала нос.

– По-моему, ты режим нарушаешь, – осторожно предположила Хрийз. – Нехорошо.

– Я уже здесь тыщу лет, – проинформировала Юфи. – Она меня совсем замучила, воздухом нормально подышать не даёт! А сегодня папа придёт. А я из воды его опять не увижу. Надоело.

– А разве он к тебе не может спуститься? – спросила Хрийз.

Наверняка моревичи могли общаться и под водой. Иначе как бы они выжили в процессе эволюции? Коммуникация – признак разума. Если ты земноводное, то приспосабливайся болтать с себе подобными в обеих средах. Или вымирай.

– Папка у меня сухарь, – пояснила Юфи назидательным тоном, и тут же испуганно прикрыла рот ладошкой: – ой… Береговой, то есть. Как ты. Он не может под воду.

– Ладно, допустим. Но ты ведь болеешь, тебе плохо может стать, – неуверенно сказала Хрийз, за что удостоилась презрительного взгляда в стиле «ты совсем дура?!»

– Ничего уже не болею, это она меня изводит, – Юфи сопроводила взгляд уморительнейшей рожицей, изображавшей Хафизу Малкиничну, и, надо сказать, изображавшей точно, несмотря на видовые различия: – «Юфсаар, тебе что было велено», – тут девочка показала узкий алый язычок, – ой-ой. Тоска.

– Да зачем же врачу тебя изводить?

– Из вредности!

Большой вопрос кто тут кого изводит, подумалось Хрийз. Но девчонка славная. По всему видно, с ней не соскучишься!

– Как же ты в больницу угодила, Юфи?

У неё мгновенно загорелись глаза.

… Двадцать лет назад завершилась война с Третерумком, но местная малышня продолжала с упоением сражаться за свободу Сиреневого Берега, дракой решая, кому быть третичами, а кому – партизанами старого Црная, трепавшими врага по всему восточному побережью Тёплого моря…

Что, не знаешь Пальша Црная? Ой, школьные уроки проспала с пробками в ушах, глупая. Это настоящий герой, имя его вписано в Скрижали Памяти Алой Цитадели навечно… И про Алую Цитадель не слыхала? Даёшь. Выйди к морю и посмотри на закат, сразу увидишь красную скалу, увенчанную каменными зубцами, там крепость третичей была, их военная база, портал из Третьего мира к их основной империи. Их Опора.

Последнее слово Юфи произнесла явно с большой буквы, и поёжилась при этом, как будто вспомнила что-то отменно недоброе. Позже Хрийз поняла, что так оно и было. Алая Цитадель, она же Опора Третерумка, – прегадкое место.

Партизаны Цитадель захватили, портал уничтожили, третичей перерезали всех до единого, сейчас там мемориал. И ещё старый упырь, Канч сТруви, там живёт, прямо в крепости; это его место, оно всегда было его, ещё до всяких третичей.

Да, господин сТруви тоже герой, но не такой известный, как Црнай и его ребята. Те были настоящие головорезы!

В ход пошло всё: камешки, веточки, оброненные кем-то конфетные фантики… Лавочка превратилась в неприступные Чернозёрные скалы, скрывавшие в себе систему карстовых пещер, где прятались партизаны. Христинкины шлёпанцы превратились в корабли третичей. Юфи с горящими глазами рассказывала об Игре, которая отошла от подлинных исторических событий практически сразу же: проклятые «третичи» на старых моторных лодках с огромными, вооружёнными деревянными тяжёлыми пушками кораблях захватили добрую половину отважных защитников, и те маялись теперь в плену, выполняя «каторжные» работы по очистке побережья от выносимого волнами мусора. Пляж был совсем ничейным, диким, в зону ответственности Службы Уборки Сосновой Бухты не входил. Облюбовавшие его ребятишки приглядывали за ним сами.

Недалеко располагался выход из старых полузатопленных катакомб: когда-то здесь добывали камень для строительства города, потом, во время войны, по побережью прошлись ракетами и не единожды… в общем, камень для строительных нужд добывали теперь в другом месте. А этот хитрый лабиринт вполне годился изображать Чернозёрные горы…

Девочек в Игре участвовало немного, но были. И тоже спорили из-за ролей: каждой хотелось сыграть отважную пиратку Белодару или, скажем, Хозяйку Громову… Целителей изображать было скучно, но терпимо, кухарок и прочих поломоек изображали пленники или по жребию, но самые жестокие споры возникали вокруг роли дочери княжеской, Хрийзтемы Браниславны.

Хрийз подумала, что знатную девушку отчего бы не сыграть. И в её мире девчонки этого возраста примеряли короны принцесс, и отчаянно ссорились, кому быть Золушкой на новогоднем утреннике. Но очень скоро выяснилось, что она жестоко ошиблась!

Оказывается, во время партизанской жизни княжна отличилась по полной программе, несмотря на юный возраст. Юфи перечисляла заслуги младшей Браниславны по порядку, смешно разгибая из твёрдо сжатого кулачка пальчики.

Больницу Юфи заработала, когда пыталась повторить шестой подвиг. В реальности княжна вместе с преданными ей партизанами проплыла подземными озёрами изрядное расстояние до Тихой Гавани, где стояли корабли третичей. Эти корабли были сожжены, а партизаны убрались тем же путём, каким пришли. Враг сообразил, откуда явились незваные гости, но догнать и растерзать героев не удалось. Тогда горы подверглись беспощадной бомбардировке, отважную группу закупорило в пещерах безо всякой надежды на спасение; потом их спасли, конечно же, но – сильно потом. Дней через восемнадцать…

Юфи подошла к делу с изрядной изобретательностью. Стащила из школьных запасников подходящий по росту гидрокостюм для сухарей, то есть сухопутных, княжна-то была береговой девушкой, а Юфи нет, это выглядело нечестно. Через старые катакомбы девчонка пробралась к лодкам и залепила в них сташ, который – семь бед один ответ! – загодя стащила из школьного кабинета физики. Не знаешь, что такое сташ? Ну-у-у, темнота-а! Шаровая молния в магнитной ловушке, так понятнее? Хотя это не совсем молния, точнее, совсем не молния, ну да неважно. Важно, что лодки проклятых «третичей» сгорели как миленькие.

Потом Юфи пришлось убегать от разъярённых такой неудачей врагов. Через те же катакомбы. Она заблудилась, угодила в подземный поток, её потащило куда-то в глубину, приложило головой, воткнуло в какую-то расщелину и там заклинило… И то, что для сухопутной девочки стало бы спасением, оказалось смертельной ловушкой для юной моревичны. Земноводному организму пять суток подряд сухого режима на пользу не пошли.

Да, отыскали её лишь на пятые сутки. Всего-то навсего, в самом деле. Подумаешь. И теперь угнетают, как могут. Неизвестно, когда выпустят. А там, между прочим, шведы Кемь взяли! То есть, подлые «третичи» наверняка новые корабли где-то добыли, и кто их теперь сожжёт?!

– С ума сошла? – искренне изумилась Хрийз. – Ты едва не умерла! Не страшно?

– Нет, конечно! – заявила Юфи. – Лето скоро окончится! Победить надо до школы успеть. А как наши победят без меня?!

– Никак, – мрачно сообщила Хафиза Малкинична, возникая рядом словно бы из ничего.

Юфи испуганно взвизгнула и подалась к Хрийз, пытаясь спрятаться у той за спиной. Прятаться, понятно, было бесполезно…

– Прошу и требую специальных мер, – обратилась Хафиза к своему спутнику, очевидно, отцу девочки с той же самой интонацией в голосе, с какой выносила приговор упырю Мальграшу.

– Разрешаю, – хмуро отозвался тот.

Хрийз с изумлением узнала в нём учителя Несмеяна Некрасова.

А девочка ему, видно, приёмная. Как иначе? Совсем другой биологический вид!

Хафиза вытянула из кармашка тонкий ремешок браслета, повязала его Юфи на руку. Хрийз почувствовала упругую волну магии, всколыхнувшую воздух. Тот самый обещанный контроль. Надо думать, Юфи из воды теперь самостоятельно не выберется, браслет не даст. Довольной девчонка не выглядела. Но права качать в присутствии отца не посмела. Хафиза повела её к бассейну. Сняла, сложила аккуратно своё платье, оставшись в телесного цвета гидрокостюме, облегавшем тело как вторая кожа. Надвинула на голову капюшон и нырнула в бассейн. Решила, значит, лично сопроводить строптивую вредину в подводную палату.

Хрийз взяла с лавочки книгу по истории Двуединой Империи, отряхнула её. Чувствовала себя виноватой: в самом деле, знала же, что девочка на лечении, и уши развесила, внимала т.н. историческому ликбезу, вместо того, чтобы вернуть маленькую шкоду в бассейн или хотя бы врачей позвать, ту же Хафизу…

– Как успехи? – поинтересовался учитель, кивая на книгу.

Он не спешил уходить. Хотел дождаться целительницу, послушать, что она скажет о состоянии дочери…

– Спасибо, – смутилась Хрийз, – разбираюсь понемногу… А вы не могли бы…

– Что-то подсказать?

– Да. Здесь есть про последнюю войну с Третерумком? О которой рассказывала Юфи?

– Нет, в книге всего лишь общий курс по Старой истории. Вам надо сходить в городскую библиотеку, госпожа Хрийзтема. Попросить прослушать одну из программ, посвящённых Новому времени. Услуга бесплатна.

Вот так, госпожа и с полным именем. Стоило только пообщаться со съехавшим по фазе упырём…

– Спасибо. Я… обязательно это сделаю.

Она не спросила, где находится городская библиотека и как пройти к ней. Язык в присутствии учителя Несмеяна сделался совсем деревянным. Хрийз удивлялась сама себе: никогда заиканием не страдала, а тут почти начала. С чего бы вдруг?

– Ещё неплохо было бы съездить с экскурсией в Алую Цитадель, – невозмутимо продолжал он. – Сейчас там находится памятный мемориал, и хранятся уникальные записи военных лет. На княжну Браниславну посмотрите, кстати. Вы чем-то похожи…

– Я?! – от изумления всё косноязычие куда-то испарилось. – Как ваша дочь о ней рассказывала, княжна ваша крутая до ужаса, прямо супергерой какой-то. А я…

– А вы, как всем известно, не побоялись со спятившим Сивурном сцепиться, – усмехнулся учитель. – На это тоже храбрость нужна, не находите?

Хрийз зябко обхватила себя за плечи. Буркнула сердито:

– Случайно получилось. Было очень страшно. Очень!

– Княжне Браниславне тоже было страшно, уверен, – мягко выговорил Несмеян. – Такое тогда было время. Я был слишком мал, когда война окончилась подписанием Половинного мира. Но хорошо запомнил парад Победы, здесь, в Сосновой Бухте. Младшую Браниславну именно тогда впервые увидел и запомнил. Вы, конечно, совсем другой человек, вдобавок, вы из другого мира, не входящего в протекторат Империи. Но что-то общее у вас обеих есть. Во внешности, в разговоре… не говоря уже об имени…

В бассейне гулко шлёпнуло, плеснуло. Золотые кистепёрки затеяли игру в догонялки, и одна из них выскочила в воздух, в крутом прыжке пролетела над поверхностью воды изрядное расстояние и нырнула снова, оказавшись за спиной, – простите, за хвостом! – догоняющего. Хрийз затеребила ворот. Влажная жаркая духота не давала дышать в полной мере.

Девушка молчала, не находя слов услышанному, не зная, радоваться такому сравнению или плакать. Меньше всего на свете ей хотелось быть похожей на какого-нибудь известного всем, кроме неё, героя.

Волшебная целительная перчатка скрывала ожоги и не позволяла чувствовать боль. Поэтому когда Хафиза Малкинична аккуратно сняла её, объяснив, что перчатки надо менять в процессе заживления, Хрийз при первом же взгляде на свою руку почувствовала позывы к рвоте.

Чёрная обожжённая кожа взялась багровыми и желтоватыми гранулами, была покрыта склизкой гелеобразной жидкостью, – лекарством? В нос ударил резкий сладковатый запах, от которого замутило ещё больше. Хафиза же разглядывала это безобразие с хладнокровным интересом медика.

– Ткань начала регенерировать, это хорошо, – сообщила целительница. – Но вяло. Слабее, чем ожидалось. Плохо. Вот, посмотри внимательнее, восстановление началось здесь и здесь, всего лишь… Этого мало.

Что, интересно лучше – стошнить, а потом потерять сознание, или наоборот, сначала сознание? Если отключиться раньше, может быть, повезёт и обойдётся без рвоты…

Очнулась на кушетке, в горизонтальном положении. Почувствовала мягкую прохладную губку на лице, – приятное ощущение! – и тут же сообразила, что не повезло и не обошлось. Иначе зачем бы ей вытирали лицо?..

– Как, легче тебе? – участливо спросила целительница.

Хрийз кивнула:

– Да, спасибо… – и попросила жалобно: – не показывайте мне это больше!

– А кому ещё мне это показывать? – искренне удивилась Малкинична. – Ты должна очень хорошо понимать, насколько сильно травмирована на самом деле. Нормальный внешний вид конечности и отсутствие боли могут тебя подвести. Запомни хорошенько, что кожа искусственная, что рука нездорова, что надо её беречь, пока не заживёт.

– Когда же она заживёт?

– Трудно сказать. Наверное, дней семьдесят понадобится, может, больше… С ранами, полученными на Грани, всегда так. Скверно заживают. И долго.

Семьдесят дней! Семь десятков дней. Местных семь десятков, так что умножь семь на восемнадцать! Сто двадцать шесть. Считай, треть года. И радуйся. Треть года просидеть в больнице?!

– Кошмар! – выразила итог своих мыслей Хрийз.

Хафиза чуть пожала плечами.

– Я тебя сегодня выпишу, можешь вернуться к работе, – сказала целительница. – В щадящем режиме, разумеется. На перевязку будешь приходить ко мне лично. Раз в три дня. Не опаздывать и не пропускать.

Хрийз кивала, радуясь, что из больницы выписывают. Сидеть здесь без дела сто двадцать дней! Нет уж, увольте.

Хафиза вернулась к столу, достала из ящичка треугольный плотный лист размером в ладонь, черкнула на нём что-то, отдала пациентке:

– Держи. В Службе своей отдашь. Всё. Свободна, можешь идти.

– Спасибо.

Хафиза только отмахнулась: иди уже, мол, иди.

Хрийз неосознанно поступила очень правильно: вначале отдала больничный и получила расчёт за прошедший период. Очень мало получила, можно сказать, мелкие собачьи слёзы. Правильно. Платят за работу, а не за валяние по больницам. Ну, прореху залатала на Грани, да. За такие подвиги деньгами не платят.

На самом деле за магию расплачиваются только магией. Этого Хрийз тогда ещё не знала, как не знала и того, что магический долг особы императорской крови выше любых денег, что принцесса Чтагар от долга своего отступать не собиралась. Чтагар просто не стала разъяснять очевидные, по её разумению, вещи, а сама Хрийз не спрашивала, потому что не знала, как и о чём надо спрашивать.

Хрийз вернулась к себе комнату. Долго стояла на пороге, пытаясь ощутить подвох. Подвох не ощущался, никак. Как будто не здесь случилось всё то, что случилось… Но Мальграшевы деньги лежали на столе, теперь они были просто деньгами, без заложенных в них маячков. Первый яростный порыв выкинуть их в окошко разбился о насмешливый вопрос внутреннего я: тебе плащ тёплый купить надобно, сама слышала, как стремительно меняется здесь погода под конец лета. Сегодня солнышко и тепло, завтра ветрище и дождище с переходом в мокрый снег. С тем, что получила сегодня, не то, что плащ, до следующей зарплаты дожить бы без особых потерь.

Хрийз прошла к столу. Вытянула из-под подушки кошель, смахнула в него деньги. Удивительно, никто ничего не украл… Впрочем, кражи в этом мире не котировались совершенно, и вовсе не потому, что придут и накажут.

Украдёшь, не будет тебе удачи, в том числе магической. Суеверие держало крепче закона, предписывавшего за мелкие кражи отрубать пальцы или кисти рук, смотря по тому, сколько украдено и который это по счёту случай. Попавшемуся на пятой краже рубили голову, считая, что человека больше уже ничем не исправить, и что патологическому вору место в могиле на ничейной земле между берегом и водой.

Клубки ниток, спицы оказались слабее денег. При первом же прикосновении они осыпались пеплом. Магия выжгла их суть, оставив только внешнюю форму, которой не на чём больше было держаться. И при первом прикосновении всё рассыпалось в прах.

Накатило. Хрийз упала, как была в одежде, на разобранную постель и зарыдала. В голос, до спазмов, и воздуха не хватало. Жалко было незавершённую сумочку, жалко было нитки, инструмент, а больше всего было жалко себя. Одна, никого рядом, домой не вернуться, рука сгорела, упырь едва не сожрал, в боевые феи не позвали, завтра на смену, мусор собирать, и провались оно всё!

Рыдания постепенно затихли, сменившись коротким глубоким сном. После слёз всегда неплохо спится, и мера отчаяния меняется с неподъёмной на просто нелёгкую…

Проснувшись, Хрийз умылась, нашла ведро, тряпку и взялась за уборку. За окном зеленел тихий вечер, разливаясь по комнате неяркими сумерками. Хрийз протёрла широкий подоконник, затем забралась на него с ногами, села, обхватив коленки. Алый месяц, ехидно улыбаясь, вставал над крышами домов.

А вот вам всем, неожиданно подумала Хрийз. Не дождётесь!

И эта бессвязная в общем-то мысль принесла ей странное успокоение.

Млада долго рассматривала подаренный клинок со вниманием истинного знатока. Ей бы кто такой подарил! Она была бы счастлива до посинения. А Хрийз не знала, куда девать подарочек. И совсем приуныла, когда поняла, что придётся носить. Всегда. Везде. Даже в баню и на пляж!

– Рехнулась, что ли?! – откомментировала её возмущение Млада. – Как это, свободная, и ножа не носить?!

– А ты бы с ним и спала, да? – съязвила Хрийз.

– Представь себе – да! – на полном серьёзе подтвердила Млада. – Дармицкая сталь, инициация на хозяина… Не понимаешь? Эх, ты, серость несчастная…

Хрийз отчаянно вымоталась за две смены, вчерашнюю и сегодняшнюю, сказалось больничное безделье. Отвыкла от работы, да. Вымыться бы сейчас. Пойти в столовую, бросить в желудок чего-нибудь съестного. Вернутся, упасть и спать, спать, спать, завтра снова рано вставать. Но в гости внезапно нагрянула Млада, а выгонять подругу не хотелось. Единственный человек в этом проклятом мире, с кем можно поговорить…

– Ну-ка, пошли. Пошли, пошли. Покажу тебе, что такое живой клинок.

Решительно невозможно оказалось спастись от её энтузиазма. Зевая, Хрийз взяла пояс с ножнами, потащилась следом за Младой.

За рядами уборочной техники лежал пустырь, заросший редкой колючкой. На пустыре паслась стая мелких птеродактилей, с треском выщипывая колючку и случайную траву, выросшую здесь по недоразумению. Млада нагнулась, подобрала камень и швырнула в пташек. Те взвились с мерзким карканьем.

– Шьемсы, чтоб их, – буркнула Млада. – Пакостные твари… А, вот, иди сюда.

К забору, огораживающему пустырь от уличных деревьев, кто-то прикрепил широкие деревянные щиты. Щиты выглядели изрядно потрёпанными, должно быть, в них годами швыряли ножи, дротики и прочее колюще-метательное. Млада отмерила шагами расстояние, тряхнула рукой и клинок из ножен на предплечье скользнул в ладонь.

– Гляди, – самодовольно заявила Млада.

Лёгкое движение, почти без замаха и нож полетел. Воткнулся аккурат в центре щита.

– А? – Млада упёрла руку в бок, явно красуясь. – Каково?

– Ну, молодец, – сказала Хрийз. А что тут ещё скажешь.

– Теперь гляди.

Она подняла руку, воздух дрогнул, словно поверхность воды, принявшая камень. Необъяснимое чувство, но будто от того невидимого камня прошла узко направленная волна. От руки к ножу, торчавшему в деревянном щите. Клинок качнулся, выдернулся сам собой и прилетел в подставленную ладонь. Хрийз раскрыла рот. Магия!

– Видала? Давай теперь ты.

Она что, серьёзно? Взять нож, швырнуть его, потом притянуть к себе на расстоянии.

– Давай, что мнёшься.

– Я не умею…

– Да ну, – не поверила Млада.

– Ну да. У нас и ножей-то таких дома не водилось никогда…

– Зря. Ладно, учись. Возьми его в руку… вот так…

Тяжёлая рукоять приятно холодила кожу. Пришлась к ладони на удивление правильно. Как будто так и было надо…

– Бросай.

И был позор. А что же ещё? И снова позор. Опять позор. В очередной раз позор.

– Бестолочь, – в сердцах высказалась Млада. – Учись! Лучшей защиты, чем собственная вооружённая рука, не существует, запомни. Попробуй вернуть его. Ладонь вот так, сосредотачиваешься, отдаёшь приказ…

С магией тоже вышел позор, ещё похлеще, чем с бросками. Вообще не получилось ничего. Млада начала злиться. Она ещё объяснить толком не умела, что именно надо делать. Сосредоточься, но как? Отдать приказ, замечательно, но – как?!

– Ну, ты и ду-у-ура. Как же ты на Грани выжила? Ничего не понимаю!

– Не знаю, – огрызнулась Хрийз, еле сдерживая слёзы от обиды на себя саму же. – Если бы не принцесса Чтагар…

– Сожрали бы тебя, глупую, да и всё, – подхватила Млада. – Ну, давай ещё раз…

– Развели тут упырей всяких в городе, – буркнула Хрийз, пытаясь в очередной раз безрезультатно притянуть к ладони свой нож. – Без них будто нельзя обойтись было, что ли?

– Нельзя, – серьёзно ответила Млада. – Они – Проводники и чистильщики. Без них магическое инфополе города задохнётся в некротической энергии, погибнет. Видела когда-нибудь города с убитой магией?

– Нет…

– А я видела, – ответила Млада. – Мы с ребятами ходили походом через Чернозёрные горы, искали Первоцветный, прежнюю столицу Сиреневого Берега.

– Нашли?

– Нашли, – кивнула Млада. – Лучше бы не находили.... Не нашлось там тогда никого, кто взял бы на себя великий долг, прошёл бы через Обряд и встал бы на навью тропу по Грани, служить живым и Смерти. А потом стало слишком поздно. Мёртвое место. Там даже трава не растёт, а Грань настолько близка, что любой неосторожный чих способен поколебать её. Затянет, всосёт в себя, и поминай, как звали. Неумершие это место ещё дальше обходят, чем живые. А ты говоришь, без упыря обойтись… Никак, подруга. Никак не обойтись.

Хрийз молчала. Она почти увидела, о чём говорила Млада. Сухую пустыню на месте бывшей цветущей долины. Тусклое небо, перемешанный с пылью воздух, ледяной ветер и жар междумирья, выжигающий душу…

В лоб внезапно с силой ударило да так, что искры из глаз полетели. Хрийз охнула, шлёпнулась на задницу прямо там, где стояла. Слёзы брызнули. Дарёный клинок, оказывается, послушался магического приказа, прилетел наконец-то сам. Прямиком в лоб. Хорошо ещё, что рукоятью, а не остриём…

– Ну, вот, можешь ведь, если захочешь, – с удовлетворением прокомментировала Млада, подавая подруге клинок. – Запомни это ощущение, пригодится.

– Да уж не забуду! – злобно высказалась Хрийз, шмыгая носом и бережно ощупывая кончиками пальцев наливающуюся шишку.

Тот ещё будет видок на утренней смене!

Млада привезла с собой пакетик с сухими, скученными листьями тёмно-сиреневого цвета.

– Счейг, – объяснила она, высыпая горстку в высокую кружку. – Готовь кипяток, надо заварить. Как я здесь столько жила без доброй кружки крепкого счейга?

– А это не опасно? – с подозрением спросила Хрийз. – Не вроде той дряни, что ты сгрызла перед тем, как на уборку мусора попасть?

Млада посмотрела на неё, как на умалишенную, а потом расхохоталась:

– Всё забываю, что ты с лун свалилась. Нет, не опасно. Наоборот!

Заваренный счейг оказался великолепен. Тёмно-розовая прозрачная жидкость с горьковатым полынным запахом. Не чай, но похоже. Приятно было греть о бока кружки озябшие ладони, глотать понемногу горячее, брать кубики рафинада, такие же маленькие и белые, как там, дома…

Как всегда при мысли о доме – ком в горле и непрошеная сырость под ресницами. Вморгнуть не нужную слабость, улыбнуться. Жизнь прекрасна, не правда ли? Несмотря ни на что и вопреки всему.

– Всё спросить хочу, – сказала Хрийз. – А ты княжну Браниславну знала?

– Я-то? – удивилась Млада. – Откуда мне… Я родилась уже после войны. А что спрашиваешь?

– Да так… Тут, понимаешь… Мне сказали, будто я похожа…

– Ты?! – Млада расхохоталась до неприличия громко.

На душе вроде бы полегчало, но с другой стороны, поднялась обида. Допустим, не похожа, слава богу, но ржать-то так зачем?

– Прости, подруга. Но ты тюха и рохля, вон, за собственный нож не знаешь, как взяться! А княжна в военное время родилась, при отцовой дружине росла, потом против третичей сражалась. Старого Црная послушать, так она вообще со штырём в голове была, ничего не боялась, к тому же везло ей не по-человечески, из самых страшных передряг живой выходила. Третичи вешались, никак поймать её не могли. Под конец награду обещали уже только за мёртвую.

– Почему же она тогда в коме какой год лежит… – задумчиво произнесла Хрийз.

У неё начала неприятно ныть и покалывать рука, впечатление было, будто отсидела. Потёрла ладонью нездоровое предплечье, стараясь уменьшить противное колотьё. Вроде бы помогло.

– Везение окончилось, – объяснила Млада плачевное состояние Браниславны. – Говорят, отравили княжну-то.

– Кто?

Млада пожала плечами.

– Война закончилась, враги остались. И местные, и имперские, и третичи могли, кто битву у Барьера пережил… Ты день выбери, в Алую Цитадель съезди, там мемориал есть. У школьников домашние дни, так что экскурсий не будет, спокойно записи военного времени посмотришь, с хранителем поговоришь…

Сквозь распахнутое окно неторопливо текли зеленоватые вечерние сумерки. Горько пахло полынью и ночной фиалкой. 'Фью-фьюрифью-фьюуууу', – выводили свою песню местные цикады. Млада как-то показывала одну такую: диковинная бабочка с ажурными коричневато-серыми крыльями, с длинными усами и десятью шипастыми лапками, размером в ладонь. Тварюшки считались полезными, поскольку поедали всяких вредителей вроде мелких червецов и не кусались так больно, как, скажем, осы. А к вечерним песням привыкнуть было вполне можно…

– Я поговорила с нашими, – сказала Млада, размешивая сахар маленькой ложечкой. – Не возражают. Так что, перебирайся-ка ты к нам, на жемчужные плантации. Я в городе три дня буду. Помочь тебе собраться? Скажем, завтра, после крайней твоей смены…

Наконец-то в жизни появился просвет! Проклятая мусороуборка получила шанс на полное забвение. Хрийз хотела сказать об этом, поблагодарить подругу, но в руке вдруг стрельнуло дикой болью. Девушка захлебнулась криком, согнулась пополам, прижимая несчастную конечность к себе. Забыла сегодня придти на перевязку, осознала она причину. Забыла! Боль была – глаза на затылок вылезали.

Боль стихла лишь через вечность. Проморгавшись от слёз, Хрийз обнаружила себя в кабинете Хафизы Малкиничны. Целительница как раз выкинула старую перчатку в мусоросборник, повернулась. И Хрийз поневоле втянула голову в плечи.

– Я на тебя следилку повешу, – яростно выразилась Хафиза. – Как на маленького ребёнка! Будешь принудительно сюда являться, строго по часам. Тебе что было велено?! Перевязку не пропускать!

Хрийз в ужасе подумала о работе в Жемчужном Взморье: потеряет возможность устроиться, как есть, потеряет. Ну, кто там будет ждать, пока выздоровеет рука?

Хафиза упёрла руки в бока, повысила голос:

– Какое ещё Жемчужное Взморье?!!

Мысли прочитала. Хрийз была уверена, что про Жемчужное Взморье вслух не говорила ни слова. Нечестно!

– Это я предложила поехать к нам, на плантации, – сказала Млада из-за спины. – Я не знала, что она настолько травмирована…

Млада. Отвезла в больницу… Понятно.

– К вам вопросов нет, – отмахнулась целительница. – Отпустить её не могу, сами видите. В другой раз.

– Мне можно идти? – спросила Хрийз.

– Куда? – Хафиза подняла бровь, и в кабинете вновь запахло грозой.

– У меня смена завтра…

– У тебя процедуры завтра, – отрезала Малкинична, – и на весь курс ты остаёшься здесь. На восемь дней. А дальше видно будет. Пошли, лично в палату отведу.

Хрийз беспомощно посмотрела на подругу. Млада только руками развела:

– Давай, выздоравливай. Ещё увидимся…

ГЛАВА 6

Лето катилось к закату. На смену вставать приходилось уже в сумерках: начал уменьшаться световой день. Утренний воздух бодрил почти осенней прохладой. По улицам стекал туман, собираясь в белёсое марево над морем. Восходящее солнце поджигало его зеленовато-золотистым свечением, получалось очень красиво.

Хрийз всё же купила себе тёплый плащ, беспокоясь о подступающей осени. Купила сапожки и длинную шерстяную юбку, тёплое бельё. На это ушли все упырёвы деньги; не пожалела о них ни разу. Связала сумочку себе, как и хотела. Взялась за тёплый свитер…

Перевязки больше не пропускала и от того не чувствовала боли, но рука заживала медленно, дико было видеть обожжённую, багровую в жёлтых гранулах кожу, над которой порхали, исцеляя, пальчики Хафизы Малкиничны. Прогресс пока не намечался, по крайней мере, визуальный. Млада обещала, что на жемчужных плантациях будут ждать, сколько понадобится. Хорошо, если так. Хрийз сомневалась, какая в том хозяевам выгода, но надеялась, что всё же возьмут… От бесконечной уборки мусора хотелось лезть с воем на стены.

Через несколько дней послали на другой участок, в район Площади Девяти. Площадь представляла собой большой овальный круг из зелёной зоны. В центре находился барельеф памяти, рассказывающий о том, кто были эти Девять и почему в их честь назвали площадь. Девять скульптур из серого гранита изображали обыкновенных мальчишек и девчонок, трое из них были моревичами, остальные – береговыми. Самый младший выглядел совсем крохой… девочка, береговая, совсем детские кудряшки по плечам…

Имя и даты жизни были выбиты в постаментах под каждой фигурой. Хрийз старательно разбирала официальные надписи. Читала она до сих пор медленно, путаясь в буквах, да ещё не захватила с собой верный вендарик. Кто же знал, что на работе доведётся читать? Фиалка Ветрова… Погибла при штурме Алой Цитадели. По датам получалось, что… в тридцать семь лет? В нормальные земные тридцать семь, а не местный двадцать один. А почему тогда на памятнике вместо взрослой женщины девчонка?!

Хрийз обошла всех. Почти все погибли в боях за Алую Цитадель, один – в мирное время, в море, у Барьерной стены, транспортник наткнулся на магическую мину военных времён, пропущенную в свое время тральщиками. На данный момент в живых оставались всего двое – Ненаш Нагурн и Дахар Тавчог, герои Империи, почётные граждане Сосновой Бухты. Но возраст павших в боях оставался странным: от тридцати до тридцати пяти.

За скульптурами возвышалась гранитная стела в виде книжного разворота, с ровными столбиками текста. Хрийз подошла, стала читать, шевеля от усердия губами. На первых же фразах ощутила всю горечь случившейся с героями жути…

«… Зимы седьмой декахрона второго через Перевал Семи Ветров прошла группа из детей и подростков числом девять. Они были истощены, обморожены и заражены магически усиленным вирусом. Заразу удалось выжечь, но восстановление обещало быть долгим, без существенных гарантий. Жить инвалидами в глубоком тылу? Никто на это не был согласен.

Ребята призвали господина сТруви и потребовали от него инициации. Он отказал им, потому что никто из просящих не достиг ещё возраста свершений. И тогда самый младший из них сказал: 'Даже погребальный костёр не остановит нас. Мы восстанем из пепла безглазой нежитью, пойдём грызть врага железными зубами, и не надо нам нового рождения, лишь бы враг не топтал больше нашу землю'. И остальные поддержали его.

Отчаянное мужество детей произвело впечатление. Канч сТруви дал им посмертное рождение, которого они просили, и Братство Девяти, как они назвали себя сами, превратилось в ветер смерти для третичей, захвативших к тому времени всё побережье, от Сосновой Бухты до острова Светозарного.

Навьими тропами ходили они за душами врагов, и маги третичей ничего не могли сделать с неуловимыми мстителями, берущими жизнь за жизнью у захватчиков, и погибали сами, в тщетной надежде уничтожить угрозу.

А когда пришло время штурмовать Алую Цитадель, проклятое вовеки место, одну из Опор Третерумка в нашем мире, Девятеро откликнулись на призыв и влились в ряды регулярной армии Сопротивления.

Алая Цитадель была смята и уничтожена, но храбрецы пали в битве почти все. Их имена навечно в наших сердцах: Ветрова Фиалка, Драй Ктальш. Нагурн Ненаш, Аркин Славен, Рутов Твёрд, Каменева Злата, Каменев Стоян, Занчови Станч, Тавчог Дахар.

Никто не забыт!

Ничто не забыто!»

Хрийз зябко поёжилась, несмотря на полуденный зной. Понятно теперь, отчего в тридцать семь лет та же Фиалка Ветрова выглядела девочкой. Наверное, возраст, в котором перерождаешься в упыря, остаётся твоей внешностью навсегда…

Вокруг площади стояли недлинные двухэтажные особняки из белого камня, каждый со своей придомовой территорией, ухоженной, с яркими цветами на клумбах, ровными дорожками, небольшими фонтанчиками. Девять улиц (каждая носила имя одного из увековеченных в граните героев ), выходивших на площадь, составляли точно такие же дома. Типовая застройка.

Трамвайные пути выныривали из нижней, идущей от моря, улицы, огибали зелёную зону площади полукругом и уходили вверх, в горную часть города. Опорные столбы контактной сети шли друг за другом как гигантские, раскинувшие руки-кронштейны, великаны. Дорога была прямой, просматривалась очень хорошо: где-то там, далеко-далеко, шёл вагон, казавшийся игрушечным с такого расстояния.

Хрийз рыхлила тяпкой клумбы с рыжими цветами. Служба Уборки по совместительству занималась ещё и озеленением общественных мест; приходилось копаться в земле, осваивая нехитрую науку возделывания культурных растений. Рыхлить, поливать, удобрять, срезать отцветшие бутоны… Помнится, дома с какой неохотой бралась за огородные работы. Воооосемь сооооток, люди, кошмар! Летом надо из моря не вылезать, а не из грядок!

Сейчас эти восемь соток расцеловала бы. За их ну очень скромный относительно городских пространств размер.

С нижней улицы выбрался трамвай. Большой высокий вагон, белый, с узкой красной полосой по бортам, с широкими окнами и красным токоприёмником. Он величественно прошёл мимо, негромко, – так-так, так-так, – простучали по стыкам колёса, мелодично прозвонил, отдавая дань павшим героям, и пошёл дальше, ускоряясь. Хрийз, опершись на тяпку, смотрела вслед.

Тем же днём она приобрела на трамвайной остановке карту маршрутов и книжечку по истории развития трамвайного сообщения в Сосновой Бухте. Появилось чем занять пустующий вечер…

Маршруты различались не номерами, а цветом вагонов; очень удобно, издалека видно, твой вагон идёт или нет. Оплатить проезд можно было либо деньгами (сумма была невелика) или же зарядом магии с раслина, на выбор. Дети до семи лет ездили бесплатно, школьникам полагались льготные проездные. Всего маршрутов было двадцать семь, двенадцать из них пролегало в подводной части города. Логично. Если моревичи амфибии, то что им всё время на суше делать?

В скором времени собирались открыть двадцать восьмой, двадцать девятый и тридцатый, и да, не забываем, что местное тридцать – это нормальное восемнадцать, умноженное на три… Шло обсуждение, какие цвета назначить вагонам новых линий, к карте прилагался билет для голосования. Надо поставить «птичку» напротив одного из сочетания цветов в списке и опустить в специальный кармашек на любой из остановок.

К конечной станции «Горная Поляна», откуда по подвесной дороге можно было попасть в Алую Цитадель, ходило целых четыре маршрута, из разных концов Сосновой Бухты. Удобной оказалась белая линия, проложенная через Площадь Девяти. Почему бы не съездить? Завтрашний день свободен от мусора и от посещения больницы, можно потратить его на долгую прогулку.

Но поездку пришлось отложить.

За больничными приключениями как-то забыла о важной дате: день взятия Алой Цитадели праздновался здесь с размахом. Придут боевые корабли с Островов, и с ними военный правитель островных моревичевй, Стальчик тБови, сам князь Бранислав встретит его на набережной, и будет совместный военный парад, и официалные торжества и фейерверк, всё такое. То есть, опять работы Службе Уборки привалило.

Снова город украсился княжескими штандартами и флагами Островов. В воздухе повисло карнавальное веселье, чем-то схожее с тем, что охватывало прежний Христинкин мир перед Новым годом.

Все свободные деньги ушли на тёплые вещи. К празднику Хрийз оказалась не готова совсем. Ни тебе нового платья, ни новой заколки для отросших волос, ни браслета… Ни мороженого на палочке, если там, конечно, будет мороженое. И одежда будничная, а все наверняка явятся расфуфыренными. Как себя показать в таких условиях?

Но вариант не идти совсем даже не рассматривался. Сидеть, киснуть, плакать, – надоело, хватит. Ничего, будут и другие праздники.

Парад смотрела издалека. Кто же пустит в первые ряды безродную приблуду? Но даже к лучшему. Нашла хорошее место, откуда набережная и площадь при ней видны были как на ладони. Смотрела, не отрываясь, как идут ровными рядами флотские, в белоснежной форме, как гарцует на крупных жеребцах-единорогах княжеская конница, как сам князь и могущественный его союзник, военный правитель Островов, принимают парад. Звучали резкие военные марши, хлопали на ветру многочисленные флаги Сиреневого Берега и Узорчатых Островов.

Юная девочка-моревична подошла к правителям и приняла от них в ладони шар лилового огня. Не девочка, догадалась Хрийз, кто же ребёнку магический огонь доверит! Дахар Тавчог, Одна из Девяти. Она высоко подняла шипящий и плюющийся маленькими молниями шар. С силой грянула его о мостовую площади. До небес взметнулся язык злого фиолетового пламени.

Город накрыла тяжёлая тишина минуты молчания, дань памяти всем, погибшим и не вернувшимся с войны.

Никогда не простим.

Никогда не забудем.

Во всех городах и поселениях Сиреневого Берега, Островов, Двестиполья, Луговины, Небесного Края и Пятиречья стояла сейчас эта тишина, единая для всех людей Третьего Мира Двуединой Империи.

Никто не забыт и ничто не забыто.

Тишина взорвалась громом победных выстрелов: солдаты отдавали воинский салют павшим героям.

Официальная часть праздника завершилась, начались гуляния. Правители испарились с народных глаз по своим великим делам. Ушли и военные, чтобы вернуться через время уже не такими парадно-надутыми и важными. А возле пылающего огня появилась тоненькая фигурка девушки-моревичны со скрипкой в руках.

– Лисчим, – радостно всколыхнулась толпа. – Лис-чим!

Лисчим улыбнулась, вскинула инструмент и над набережной взлетела задорная музыка.

Хрийз никогда не думала, что скрипичную музыку можно слушать, рот открыв, да так, что ноги сами рвутся в пляс. Бабушка любила, но тоска же тоскливая, согласитесь. Здесь тоски не было. Живой огонь гения Лисчим никого не оставлял равнодушным. Скоро затанцевала вся набережная и близлежащие улочки. Военные пользовались закономерным успехом, что княжеские, что флотские. Воздух кипел радостью и неудержимым весельем.

Хрийз не раз ловила на себе незлое любопытство островитян. Это и грело её самолюбие и смущало. Смотрят, значит, не такая уж записная уродина, особенно по сравнению с нарядными девчонками Сосновой Бухты. Смущала собственная дикая нетолерантность: с жабой оранжевой охоты под руку бродить не возникало ни разу. Пусть другие с ними целуются, а она, Хрийз, не будет. Нечего потому что.

А они правда ведь как жабы, с этими их глазами на выкате. Красивые жабы, признаем очевидное. Но жабы. Земноводные. Моревичи. Не люди.

Напрягала собственная свобода. Абсолютная и страшноватая. Никто не будет звонить и требовать срочно вернуться домой. Никто не отругает, если вернёшься слишком поздно или под утро или вообще не вернёшься в ближайшие сутки. Куда хочешь, туда и пойдёшь. Как сама захочешь. С кем захочешь сама. Если, конечно, с тобой кто-то захочет пойти…

Задорная мелодия сменилась другой, тягучей, плавной и чувственной. Медляк. Белый танец. Время поцелуев. И тут же, как по заказу, нарисовался кавалер:

– Потанцуем?

Хрийз в испуге вытаращила глаза, – жаба оранжевая! – замотала головой, шарахнулась в сторону. Бежала так, будто за ней черти гнались, не разбирая дороги. Наткнулась на кого-то, её отпихнули, обругали…

Очнулась у парапета, далеко от всеобщего веселья. Одна.

Солнце клонилось к закату, бросая на волны золотисто-зелёную дорожку. Чёрными громадинами застыли у причалов хищные, ощетинившиеся стволами ракет и пушек, военные корабли. И так стало невыносимо горько, жалко себя, что слёзы сами поехали по щекам.

… И что, спрашивается, недотрогу из себя скорчила? Не урод, флотский боевой маг, ну, моревич, ну, оранжевая жаба – очень симпатичная оранжевая жаба, взглянем правде в глаза, так и что, танцевать – не целовать. Все танцуют. Дура, одним словом. Набитая молью и нафталином. Глас рассудка тонул в слезах и почти физической боли.

В темнеющем небе с грохотом расцвёл фейерверк. И ещё один. И ещё… Огни складывались на несколько мгновений в батальные сцены и рассыпались ворохом ярких искр, бросая на воду горбатые блики. Ветер донёс с площади восторженные вопли гуляющих. А Хрийз вновь ощутила, насколько она лишняя на всеобщем празднике жизни. Нездешняя. Чужая. Совсем не своя.

Руки на парапет. Одно движение, и вода сомкнётся над головой, уже навсегда. Никто не заметит. Была чужая девчонка из другого мира, и не стало её. Одной волной больше, одной меньше. Мир не рухнет, солнце не погаснет и небо не прейдёт…

– С ума сошла?!

Её держали за плечо железной хваткой, трясли и что-то спрашивали ещё. Хрийз не понимала. В мыслях она уже была там, в воде. Медленно опускалась в зелёновато-синих сумерках на дно, и воздух вырывался изо рта последними пузырьками жизни.

И только потом вломилось в сознание: не на дне, а всё ещё на набережной. Потому, что в плечо вцепился своими клещами, по ошибке именуемыми пальцами, один из островных гостей. Жаба оранжевая. Только не оранжевая, а скорее, бурая. От бесконечных морских походов и не сладкой жизни на палубе боевого корабля. Светлые волосы до плеч, светлые беспощадные глаза, усы как у моржа… Да. Это не мальчик, от которого позорно сбежала, это – боевой офицер высокого ранга. Может, даже капитан, чёрт его разберёт, в сумерках. От такого сбежишь!

– … медуза бесхвостая, дура! – закончил он ругаться, и Хрийз поняла, что пропустила немало славных определений в свой адрес.

– Отпустите меня! – пискнула девушка, безуспешно пытаясь вывернуться из цепких пальцев. И вдруг неожиданно даже для себя завизжала ультразвуком: – Отпустите! Отпустите сейчас же!

Военный разжал пальцы. Хрийз не удержалась на ногах, шлёпнулась на землю, сильно ушибла выставленный сдуру локоть. На мгновение перехватило дух: попало, что называется, в косточку, да и рука была та самая, в больничной «перчатке».

– Что с рукой? – резко спросил непрошеный спаситель.

– Да вам-то что?! – с испугу нахамила Хрийз. – Что вы прицепились ко мне!

– Как со старшими разговариваешь, сопля, – моревич грозно шагнул к ней, и Хрийз внезапно осознала, какой он огромный, злющий и страшный.

Она проворно подхватилась на ноги и кинулась бежать. Бежала, как никогда в жизни не бегала ещё. В уши било тяжёлым топотом: за нею гнались, конечно же. Закончилось всё печально: запнулась обо что-то. Проехалась по земле, ободрала щёку, коленки, ладони… Тридцать три раза умерла от мысли, что всё, догнал.

Но никто не стоял над душой, не ругался, не хватал железными пальцами. Никого. Никто не гнался за ней. На пустой ночной улице она была совсем одна. Хрийз осторожно села, шипя от боли. Ссадины горели огнём. Самый противный вид травмы, – ободранная кожа…

Улица оказалась одним из вариантов «санта-барбары». Богатый квартал, в смысле. Особняки, большие придомовые пространства, занятые всякими интересными композициями: фонтанчиками, бассейнами, горками и ансамблями из кустарников-деревьев-цветов. Низенькие фонари вдоль ровных дорожек горели мягким зеленовато-оранжевым огнём. Из-за крыш вышла маленькая алая луна, заливая мир призрачным лиловым сиянием.

Как же теперь отсюда выбираться?

Тёмная тень скользнула справа и бросилась едва ли не в лицо, заливаясь оглушительным лаем. Хрийз с визгом отпрыгнула, едва не упала снова. Собачка, мать её! Громадный чёрный пёс надрывался с той стороны невидимой границы, кидался, хрипел в ярости, капал бешеной пеной с зубищ. Он не мог преодолеть преграду, но дело своё исполнял на славу: сторожил дом, пока хозяева гуляли на празднике.

– Хорошая собачка, – сказала девушка, истерически подхихикивая, – пёсик… миленький… Хорошая собачка!

«Собачка» комплимента не оценила. Кто бы сомневался. На гам и бедлам выскочили другие псы; через пару минут остервенело лаяла вся улица. Хрийз поспешно пошла прочь, стараясь держаться середины улицы. Улицу-то местные нувориши не покупали, она оставалась общественной, потому и псы не могли преодолеть невидимый, явно магического толка барьер, и рельсы, опять же. Здесь ходил трамвай…

Трамвай! Не обращая больше внимания на собачье сумасшествие, Хрийз заспешила по рельсам. Надо найти ближайшую остановку, там будет карта-схема. Трамваи, конечно, уже не ходят, слишком поздно. Но по трамвайным путям можно выйти в свой район…

Остановка обнаружилась через четыре квартала, перед большой площадью с фонтаном и огромным бассейном-прудом. Бассейн подсвечивало изнутри жёлтым и зелёным. Он оказался пуст, ни рыбёшки, ни лягушки, ни жабы оранжевой. Но, судя по глубине, это был один из выходов подводно-подземной части Сосновой Бухты на поверхность.

Хрийз внимательно изучила карту, стараясь запомнить маршрут. Занесло её очень далеко, остановка относилась к зелёной линии. Зелёная делала изрядный крюк прежде, чем пересечься с фиолетовой и красной, по фиолетовой надо было добираться до красной, а уже с красной линии следовало переходить на белую и уже по ней идти вверх, в сторону Площади Девяти. Нормально. Километров десять, не меньше. Как раз добредёшь до родной общаги к утру… а там можно уже не ложиться в постель, сразу идти на смену.

Хрийз пошла вдоль путей, настраиваясь на долгую, нудную, изматывающую дорогу. Ныли ссадины, начало болеть плечо. Расплакалась от слабости, боли, от того, что идти придётся до утра, а потом на смене ползать сонной мухой, от злости на проклятого моревича. Просили его! Не дал утопиться, гад! Впрочем, утопиться ещё не поздно. Девушка аж остановилась. Вернуться назад к тому пруду и…

Не факт, что опять не помешают. И возвращаться лень. И вообще…Топиться что-то расхотелось. Совсем. Нет уж, фигу всем без мака, мы ещё поживём!

На этой оптимистичной мысли Хрийз побрела дальше.

Неожиданный звонок за спиной заставил подпрыгнуть и убраться с путей. Ну да, не пассажирский, служебный. Короткий, с двумя поднятыми токоприёмниками, жёлтый в тонкую чёрную полоску наискось, с мигалкой наверху. Но не уборщик, коллега по профессии, а что-то другое. Ну, невезуха. Утопиться не дали, под колёса попасть – тоже. Придётся жить…

Вагон вдруг остановился, и водитель высунул в окно лохматую голову:

– Эй! Тебе куда? Там рельсы есть?

– Есть… – удивленно ответила Хрийз.

– Пили сюда, – створки дверей приглашающе разошлись.

Хрийз, не долго думая, вскарабкалась по высоким ступенькам в кабину.

– Садись вон там, за вторым пультом. Руками только ничего не трогай… Куда тебе, говоришь?

– Площадь Девяти… – назвала адрес Хрийз. – Но это далеко.

– Ничего. Мне всё равно до утра по городу болтаться…

– Спасибо.

Он только отмахнулся. Не за что, мол.

В кабине царил уютный полумрак. Неярко светились консоли управления, крутилась какая-то схема на боковом… телевизоре? Трёхмерное изображение не было редкостью в прежнем мире, 3D кинотеатры тому порукой, но здесь была совершенно иная трёхмерность. Не оптическая иллюзия, а реальные предметы. Они перестраивались и группировались, создавая целое представление. Как на сцене. Только понять этот театр Хрийз не могла, не хватало знаний.

Рельсы весело бежали навстречу. Периодически водитель что-то говорил типа: «А-сорок-три-десять, зелёный, в норме» или «А-сорок-три-семнадцать, коррекция на понижение, доступ три, зелёный». За спиной при этом что-то тихо щёлкало и стукало, а схема менялась, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

– Интересно, что я делаю? – спросил водитель, не отрываясь от своих приборов.

– Да, – отозвалась Хрийз. – Объясните, пожалуйста. Если это возможно.

– Что такое ток электрический знаешь?

– Ну… это… поток свободных электронов?

– Верно. Только усиленный магически стихией огня. А магия, это штука такая… – он наставительно воздел палец. – Учёт и контроль требует!

Хрийз внимательно слушала. Чтобы не мешать движению служебные накопители ходили по городу обычно по ночам, корректируя и выравнивая напряжение магического поля в контактной сети. Работа непыльная, смеялся водитель, но под утро очень уж спать хочется.

Раньше, в послевоенное безвременье, на накопители охотились всякие несознательные элементы преступного толка: ещё бы, крупный артефакт, целая бочка магической нефти. Сейчас означенные элементы связываться не рискуют: системы защиты с тех времён стали круче и патруль княжеский бдит. А уникум семи пядей во лбу, способный играючи взломать щиты, выбрать энергию, отмахаться от патруля и остаться в живых, найдёт себе занятие интереснее разбоя на трамвайных дорогах города.

Постепенно разговор сошёл на нет. У водителя была своя работа, отвлекать его лишний раз Хрийз стеснялась. Накопитель шёл плавно, слегка покачиваясь, как на большой воде. Стук колёс почти не слышен был в звукоизолированной кабине. Навалилась усталость, потянуло в сон…

– Приехали, – сказал водитель. – Площадь Девяти…

Хрийз рывком подняла голову и поняла, что героические усилия, направленные на то, чтобы не заснуть, оказались напрасными. Она задремала и всю дорогу проспала.

Залитое призрачным лиловым светом алой луны пространство. Площадь Девяти. Она приближалась неспешно и так, будто сам трамвай стоял на месте, а двигалось пространство вокруг него. Хрийз почувствовала, как поневоле шевелятся волосы от ужаса. Там, впереди, разливался чёрным океаном страха уже знакомый кошмар, пережитый однажды в обществе упыря Мальграша.

На площади, перед мемориальным комплексом Девяти героев, стояла маленькая тоненькая фигурка девочки-моревичны. На одном колене, со склонённой головой, сама похожая на застывший серый памятник…

– Дахар, – одними губами выдохнула Хрийз.

Водитель кивнул. Шевельнул рукой, и воздух вспорол мелодичный звонок. Переливчатая тревожная трель… Дахар Тавчог обернулась, подняла руку в приветствии. Накопитель медленно прошёл мимо. Хрийз умирала от ужаса, сердце колотилось как бешеное. Ничего не могла с собой поделать, именно так воспринимала чужую опасную магию, – как страх, как панический ужас, желание бежать с воплями за горизонт и направо, лишь бы подальше от источника угрозы.

– Кажется, мы проехали, – сказал водитель виновато. – Выйдешь здесь? Или… назад сдать?

– Не надо, – отозвалась Хрийз. – Я не…

Хотела сказать «не боюсь», но слово застряло в глотке. Жуть брала при мысли о том, что придётся пройти мимо площади, мимо…

– Не жалей её, – тихо подсказал парень, останавливая вагон. – Жалость унижает…

Выходить из тёплой кабины в прохладную ночь очень не хотелось. Хрийз отвесила себе мысленного пинка, выбралась из-за пульта, спустилась по крутой лесенке.

– Спасибо, что подвёз.

– Не за что!

Трамвай-накопитель закрыл дверь и пошёл дальше. Хрийз проводила его взглядом. Сунула руки подмышки: холодно! Выдох завивался в ночном воздухе белым парком.

Девушка решила обогнуть площадь по дороге вдоль домов. Подальше от мемориала. Но боялась она напрасно: Дахар ушла, распределив цветы из своего букета каждому из Девяти, кроме Ненаша Нагурна. Логично, Нагурн ведь живой, как и она. Если их состояние ещё можно назвать жизнью…

Хрийз не стала задерживаться, поспешила к себе.

Наутро, невыспавшаяся и злая, она, вместе с коллегами, собирала мусор, оставленный на набережной вчерашним празднеством. Болело плечо: на светлой коже во всей красе отпечаталась четырёхпалая клешня вчерашнего спасителя. Синяки получились отменные, с отливом в черноту. Сойдут не скоро. Ну, хоть, кости вроде целы. Иначе не махала бы так бодро граблями.

Солнце ещё не встало, но небо на востоке наливалось зеленоватым золотом. Военные корабли островных моревичей щетинились дулами пушек и обтекателями ракет, огромные, серые, настороженные. Ветер колыхал флаги, выбивал пену с макушек волн, дышал северным холодком. Группу офицеров Хрийз заметила ещё издали, слава богу. Конечно, вчерашний тип был с ними! Девушка поспешно повернулась спиной, стала тщательнее возиться с клумбой, в которую пьяные гуляющие набросали бумажек, цветных лоскутков, пустых коробочек и прочего в том же духе.

Униформа обезличивает не хуже магической вуали, заклинания на невидимость. Работник Службы Уборки – не личность, а винтик в системе наведения порядка. Ещё внимание на него обращать… Островные прошли мимо, разговаривая между собой по-своему. Их звонкая, щёлкающая речь производила странное впечатление. Как будто ручей бежит по перекатам, срывается вниз водопадиками, звенит о камни и летит вперёд, к близкому морю…

Горбиться дальше над идеально вычищенной клумбой смысла не было. Девушка решительным рывком затянула завязки мешка, понесла его к машине. Смотрела себе под ноги, опасаясь поднять голову и тем самым притянуть к себе внимание. Пронесло. Прошли мимо, не оглянулись. И тогда она тихонько перевела дух.

– Что у тебя с плечом? – резко спросила Хафиза.

Хрийз пришла на перевязку, как всегда. Ей не пришло в голову, что от Хафизы ничего не скроешь, даже если постараешься.

– Ничего…

Взгляд целительницы превратился в лазерный резак.

– Показывай.

Пришлось показать. Хафиза провела ладонью над синяками, и, если судить по лицу, сильно испугалась. Позже Хрийз узнает, что любой маг способен по оставленным следам довольно точно определить того, кто эти следы оставил…

– Откуда это у тебя?

– Вчера, на празднике… – неохотно объяснила Хрийз. – Ну… так получилось…

Вспоминать про воду и желание утопиться не хотелось совершенно.

Тут взгляд целительницы и вовсе превратился в атомное пламя.

– Насилие над несовершеннолетней, – медленно выговорила она, – карается смертной казнью через повешение…

Ей хватило упыря Мальграша, поняла Хрийз. Ещё одну казнь знакомого человека она просто не переживёт.

– Не надо никакой казни! Я… я… я… я сама виновата. – И только сейчас вломилось в сознание, о каком именно насилии идёт речь. – Да не было ничего, Хафиза Малкинична! Не было!

– Рассказывай.

Пришлось рассказать. И про праздник, и про внезапное нежелание жить, и про нечаянного спасителя, чтоб ему пусто было.

– Вот значит как, – сказала Хафиза тихим, но страшным по оттенку голосом. – Ты тут с ней возишься, нянчишься, магический ожог восстанавливаешь. А ей, видите ли, моча в голову ударила утопиться!

Хрийз понуро опустила голову.

– И хорошего человека едва до беды не довела. Ум у тебя в черепушке твоей глупой есть? Или один только межушный ганглий?

– Вы с ним знакомы? – не удержалась Хрийз от вопроса. – Кто он такой?

– Много знаешь – плохо спишь, – отрезала Хафиза.

Встряхнула руки, провела ладонями над больным плечом. Хрийз дёрнулась, зашипела от боли.

– Терпи, – безжалостно велела Хафиза.

Синяки налились на мгновение едким жаром, затем начали потихоньку бледнеть, желтеть, сходить на нет. Магия! Жаль, с обожжённой рукой поступить ровно так же было нельзя. Раны, полученные на Грани, одним только магическим вмешательством не исцелить.

А всё же, рассеянно думала Хрийз, вспоминая вчерашнее, кто же он такой…

– Твоя судьба, – отозвалась на её мысли целительница.

– Что – изумилась Хрийз. – Какая ещё судьба?!

– Столица Островов – славный город Стальнчбов, – заговорила Хафиза странным изменённым голосом, глядя в одну точку перед собой. – Стольный град Островов в жерле укрощённого вулкана. Ледяной буран идёт с севера, огненный ураган – с юга, песчаная буря с востока, восставший пепел с запада. Смерть из земли, смерть из неба. Бойся, берег, седьмого вала, бойся, враг, седьмую дочь из древнего рода…

– Хафиза Малкинична, что с вами? – обрела дар речи Хрийз. – Вам плохо?

Целительница, вздрогнула. Взгляд вновь стал осмысленным. Она потёрла ладонями лицо, резко спросила:

– В чём дело?

Кажется, она что-то пропустила, поняла Хрийз.

– У вас обморок был, – пояснила она.

Хафиза посмотрела на свои руки. Криво усмехнулась, отметив, как дрожат пальцы.

– Врач, исцелись-ка сам, – высказалась о себе с отменной иронией. – Я что-то говорила?

– Да. Бред какой-то… Простите!

– Забудь.

Хрийз почувствовала как вместе с этим повелительным «забудь» к ней метнулось нечто неуловимое, но грозное. «Не хочу забывать!» – возмутилась она про себя. И не забыла, а Хафиза Малкинична не удосужилась проверить.

На полноценную экскурсию в Алую Цитадель не доставало денег. Не просто не хватило чуть-чуть, а вообще, в принципе, не хватало. Сумма требовалась небольшая, при других обстоятельствах с ней можно было расстаться без особого сожаления. Но не в этот раз. Надо же ещё было как-то прожить до очередной зарплаты, целых двенадцать дней. Местных двенадцать, то есть, восемнадцать плюс два. Бесплатная столовая при общежитии – это прекрасно, но ужин там подают слишком рано, а впереди долгий вечер; Хрийз привыкла ходить в булочную на соседнюю улицу. И отказаться от горячей кружки счейга с вкусными плюшками на все эти восемнадцать плюс два дней оказалось выше её сил.

Ничего. Будет и на нашей улице праздник. Не всю же жизнь на уборке мусора сидеть. Планы были громадными: каким-то (каким?)образом выучиться, получить профессию (какую?) и начать зарабатывать (как?) больше, чем сейчас. Чтобы на шляпки хватало, и на платья, и на экскурсии по стране и вообще…

Вариант «выйти замуж» и тем закрыть все свои проблемы даже не рассматривался. Замуж, отлично, а за кого? Богатые женихи выбирают богатых невест, бедные женихи тоже, как правило, смотрят в сторону обеспеченных девушек. Танцевать и обжиматься по вечерам одно, жениться – совсем другое. Это Хрийз чётко усвоила ещё там, дома. Пришла как-то заполночь после компанейских посиделок с гитарой, с отчётливым ароматом пива и косоватыми глазками. Готовилась к скандалу, собиралась яростно отстаивать свою самостоятельность, индивидуальность и прочие права бунтующей личности. Но бабушка не сказала ничего. Спокойно отправила мыться, потом напоила чаем с травками и велела ложиться спать…

А утром сказала одну фразу. Всего одну, но она врезалась в память сразу и навсегда: смотри, внученька, гуляют с одними, а женятся на других…

Как всегда при мысли о бабушке защипало в носу. Хрийз сердито выдохнула. Вернётся ли она когда-нибудь в свой мир? Хотелось бы верить. Но будем трезво смотреть на вещи: вернуться не удастся. Никак. Придётся жить и работать здесь, и в будущем, не сейчас, а когда-то там… лет через десять… строить семью с кем-то из местных. Только вот с кем?

…Золушка на балу – замечательная сказка, конечно же. Но Золушка, на минуточку, сама из дворянского рода, только с временными трудностями в виде злобной мачехи и сводных сестёр. Золушке крёстная-фея помогла попасть в королевский дворец на праздник. Какая фея поможет сотруднику Службы Уборки? На примете имелись целых две феи, точнее, могущественные и уважаемые в обществе магини: Хафиза Малкинична и принцесса императорской крови Чтагар тБовчог. Но Хрийз сильно сомневалась, что они сами ходят на балы к холостым принцам. Этих дам представить себе в придворных платьях попросту невозможно, особенно Чтагар. Ждать же, что они вдруг озаботятся свадьбой какого-нибудь неженатого принца с безродной девчонкой-иномирянкой… Смешно.

И потом, если замуж, то исключительно по любви, большой и чистой, а не так… ради денег и состояния. И, конечно же, не за оранжевую жабу! Ну да, моревичи интересные, особенно военные с Островов, но совершенно не в том стиле, в каком надо бы. Так Хрийз рассуждала тогда.

В Алую Цитадель можно было попасть иначе, не с экскурсионной группой, а самостоятельно, причём с минимальными затратами. Для этого надо было проехать на конечную станцию белой трамвайной линии «Горная поляна», а оттуда подняться наверх пешком по дорожке. Хрийз трезво оценила погоду: взяла в сумочку воду в плоских фляжках. Шляпка оставалась мечтой, пришлось связать платок-косыночку из тонкой нити и повязать её на голову. На косыночку ушла половина вчерашнего вечера, получилась она пёстро-весёлая, потому что понадобилось подобрать остатки. Не выкидывать же их. При скромном бюджете быстро учишься пускать в дело каждую ниточку и каждый лоскуток…

Вечера содержали так много пустого времени, что Хрийз реально маялась, придумывая себе занятия, лишь бы не оставаться один на один в узкой постели носом к стенке и ручьями слёз.

С некоторых пор она возненавидела плакать.

…Вагончик резво шёл в гору, отматывая километр за километром. Утро бодро летело к полудню, поэтому народу почти не было, несколько мамочек с малышами не в счёт. Хрийз прошла на заднюю площадку, к большому окну. Стояла, держалась за поручень, смотрела на убегающий вниз город. За спиной звенели вопросами детские голоса. «Так-так, – стучали колёса по стыкам, – так-так».

Вид на Сосновую Бухту открывался великолепный. Между прочим, сразу было видно, что это не Геленджик, несмотря на одинаковые очертания побережья. Ровные радиальные улицы разбегались лучами от набережной, параллельно которой шли улицы полукруглые. Малоэтажные дома, зелень садов, сосновые парки, площади, бегущие к морю речки, спрямленные в ровные каналы. Геометрически, по циркулю и линейке, точная красота.

Позже Хрийз узнает, что старый город был разрушен войной до основания. После победного парада предстояло всё восстанавливать буквально с нуля, поднимать из пепелища. Тогда-то и был принят генеральный план развития города, которого придерживались до сих пор: Сосновая Бухта строилась строго по принятой после победы схеме. В индивидуальных владениях каждый мог делать, – и делал, – что хотел, но общая концепция оставалась неизменной. Облик города представлял собою единое целое в пространстве и времени.

А у причалов и на рейде перед выходом из бухты стояли боевые корабли островных моревичей. С такого расстояния они казались лёгкими игрушечками. Да уж, хороши «игрушечки». Забава милая, с клыками в виде ракет и пушек. Интересно, а подводные лодки у островных есть? Или не додумались, потому что сами могут безо всяких лодок по дну ползать? А вертолёты с истребителями? Вообще в этом мире есть самолёты или их нет? Кажется, ничего летающего в небе не замечалось за всё это время. Но мало ли. Может, над городом бесполётная зона…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.